Жером Каган

Конде Наст. Жизнь, успех и трагедия создателя империи глянца

Jérôme Kagan

CONDÉ NAST. LA FABRIQUE DU CHIC

© Seguier, 2022 Published by arrangement with Lester Literary Agency & Associates

© Наумова И., перевод на русский язык, 2025

© ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Он приехал!

Бульвар Капуцинок никогда не казался ей таким длинным. Что за идея выбрать это свободное платье, давящее всей своей тяжестью на плечи! А теперь вдобавок к ледяному в этот июньский месяц ветру пошел дождь. К счастью, Мадлен никогда не расстается с зонтиком в форме колокола, великолепным двухцветным сокровищем, воплощением элегантности, купленным втридорога в магазине Wilson, самом маленьком, но также самом шикарном специализированном магазине на улице Дюфо. Еще несколько осторожных шагов по мокрому тротуару, и вот она добралась до дома № 2 на улице Эдуарда VII. В просторном холле слышится голос, словно желая затормозить ее бег:

– Здравствуйте, мадемуазель Мадлен.

– Здравствуйте, Жермена. Он приехал?

– Но только восемь часов, вы не подумали об этом!

– Да нет, не месье Ортиз… Я говорю о печатнике!

Нет времени дожидаться ответа. Мадлен пробирается по коридорам и мелкими шажками подходит к офису редакции. До нее уже доносятся отдаленные звуки экзальтированных восклицаний, исходящие от ее коллег. Несмотря на все усилия, предпринятые ею для того, чтобы прийти пораньше, другие явно опередили ее. Полдюжины сотрудников действительно на месте и, стоя иногда даже на цыпочках, окружают кресло месье Жана, шефа редакционной службы, который с подчеркнутой важностью одну за одной переворачивает страницы самого первого французского номера журнала Vogue от 15 июня 1920 г. Восхищенные взгляды, просветленные лица:

– Он великолепен!

– Как прекрасно мы поработали…

– А как выглядит!

– Никогда не видела такой роскошной бумаги…

– По четыре франка за номер, ты же не хотела, чтобы его печатали на промокательной бумаге!

– Вы когда-нибудь видели более роскошную верстку?

– Взгляните на качество печати!

– А какой элегантный шрифт…

– Надеюсь, что это понравится французским читательницам…

– А я думаю, что и рекламодателям, которые оказали нам доверие.

– Я особенно надеюсь на то, что это понравится большому боссу!

* * *

Как объяснили Мадлен, когда она нанималась на работу в редакцию, если на самом деле издательством Condé Nast в Париже руководит месье Филипп Ортиз, настоящим дирижером, который по телеграфу решает как важные вопросы, так и обсуждает самые мелкие детали, остается живущий по другую сторону Атлантики месье Конде Наст. Мадлен, которая никогда не бывала в Нью-Йорке, все-таки достаточно знает английский язык для того, чтобы понять слово «nasty» на языке Шекспира, или, скажем, скорее на языке Марка Твена, которое означает «злобный, неприятный». Так же в первое время она представляла месье Наста – мрачным низкорослым человеком с крючковатым носом и заостренными клыками. А когда Жермена, с влажными от эмоций глазами, сунула ей под нос портрет настоящего Конде Монтроза Наста, ей поневоле пришлось признать, что воображение на самом деле подвело ее… «Большой босс похож на кюре!» – тут же заявила Мадлен. «Кюре в пенсне!» – добавила она, в полном отчаянии стоя перед Жерменой.

И большая фотография, приколотая к стене в кабинете месье Ортиза, отнюдь не противоречила этому первому впечатлению. На ней можно было увидеть мужчину лет пятидесяти – если точнее, то 47 лет, поправляет Жермена, так как он родился в 1873 г. – с прекрасным телосложением – его рост составлял 173 см, – застывшего в напряженной позе и одетого в элегантный темный костюм и идеально подогнанную рубашку. На кончике тонкого, с легкой горбинкой носа – очки в металлической оправе, с которыми издатель, кажется, никогда не расстается. Волосы зачесаны назад, никаких следов бесхарактерности или мелочности на отмеченном благородством и строгостью лице. На сжатых губах – намек очень робкой улыбки. Если только это не выражение легкой неловкости, вроде смущения…

– К чему бы большому боссу «смущаться», как вы говорите, мадемуазель Мадлен? Он богач и миллионер, а его издания известны даже в Тонкине!

– Мне бы очень хотелось узнать об этом…

Утрачено при переводе

В комнате, которую она занимает в глубине квартиры, где проживает ее семья, Мадлен без устали снова и снова перелистывает страницы первого французского выпуска. Издатель Vogue был прав, когда взял в качестве его девиза выражение, повторяющееся под логотипом, – «Самый роскошный и самый элегантный журнал, который только можно себе представить». Хотя Франция не дожидалась Америки, чтобы придумать журналы, предназначенные для женщин (самые первые увидели свет в XVII веке), нужно тем не менее признать, что впервые здесь выпускают для них такой дорогостоящий журнал: 80 франков за 24 номера в год, тогда как годовая подписка на еженедельник Le Petit Écho de la mode обойдется в 14, а за 54 франка вы будете ежедневно получать Le Figaro! Отсюда всего шаг до того, чтобы к женской читательской аудитории начали относиться серьезно. Что касается содержания журнала, то мать Мадлен выражается значительно сдержаннее: «Мое бедное дитя, чтобы понять все это, нужно жить в Америке!»

И правда, как об этом весьма ясно заявляет передовица, открывающая номер от 15 июня 1920 г., «французское издание, по меньшей мере на данный момент, полностью повторяет американский выпуск». Вплоть до того, что обложка, задуманная американской художницей Хелен Драйден, та же, что у нью-йоркского издания. И далее: «Наше единственное притязание состоит в том, чтобы предложить адаптацию, если даже не сказать перевод американской версии Vogue». Это объясняет, почему в рубрике «В мире» на первом плане оказываются миссис Маршалл Филд из Чикаго либо леди Дорин Натчбулл англо-ирландского происхождения. По той же причине в разделе «Интерьеры» восхваляется «дом мистера У. Бакстера» и георгианский стиль Новой Англии. Короче говоря, Vogue, который начинает говорить по-французски, пока еще далек от того, чтобы обратиться к сердцам француженок. Делая ловкий ход, издатель, однако, подчеркивает, что мода создается в Париже и что, следовательно, хотя журнал задуман в Соединенных Штатах Америки, он сумеет пробудить интерес читательниц Старого света.

В 1920 г. никому не пришло бы в голову оспаривать первенство Франции в области моды. А пока никто не доказал обратного, то Мадлен Вионне, сестры Калло или же Поль Пуаре родились не в Америке. Что до злых языков, видимо, желающих вспомнить о том, что Чарльз Фредерик Уорт, отец высокой моды, был родом из Линкольншира, что в Соединенном Королевстве, то французы тут же ответят им: человек, открывший самый первый модный дом на улице Мира, покинул свою страну в возрасте 20 лет и предпочел быть похороненным во Франции! Если туман – лондонский, практическая сметка – американская, то мода в глазах всего мира – французская.

Когда Мадлен зовут к столу, она замечает, что ни на одной из 60 страниц первого номера ни разу не упоминается имя Наста. То, что президент издательского дома не поставил своей подписи под передовицей первого номера, уже любопытно, но то, что на страницах возглавляемого им журнала не фигурируют ни его имя, ни биография, ни фотография, кажется очень странным. Не говорит ли это об отсутствии интереса с его стороны? Если бы Жермена услышала подобные сомнения, она наверняка встала бы на защиту того, в кого втайне влюблена. А пока, с учетом того, что она ощутила, глядя на фотографию мистера Наста в доме на улице Эдуарда VII, Мадлен скорее склоняется к тому, чтобы держать язык за зубами. Ведь понятно, что речь идет лишь о впечатлении, и она очень рассчитывает на встречу с директором парижского бюро Филиппом Ортизом, чтобы все выяснить. И вновь с другого конца коридора ей напоминают о том, что ужин подан. Французская гастрономия важнее моды и Америки…

О том, как важно быть снобом

«Не будем почивать на лаврах», – сразу предупредил месье Жан. В последующие после выхода первого французского номера Vogue дни маленькая команда с улицы Эдуарда VII не знает ни минуты покоя. Нужно контролировать правильное распространение журнала среди торговцев, обслуживать подписчиков (компания располагает небольшим списком первых подписчиков, мгновенно доверившихся проекту), направлять рекламодателям подтверждения о публикации, а также обеспечивать привлечение новых клиентов, то есть вербовать новых читателей, которые останутся верны журналу. Для этого американское предприятие весьма разумно, еще до 1914 г., завязало партнерские связи с французскими издателями. Два раза в месяц Vogue вынуждает Мадлен и ее коллег работать без передышки. Разумеется, материалы готовятся в Нью-Йорке, но нужно обеспечить перевод, проверить графическое оформление и верстку, адаптировать «железную дорогу» (то есть развертку журнала от первой до последней страницы) в зависимости от рекламных площадей, продаваемых во Франции. Короче, как говорит месье Жан, «у нас куча дел».

Мадлен бросает взгляд на программу праздничных мероприятий, намеченных на 14 июля. В следующем номере, который выйдет 1 июля 1920 г., всего две статьи изначально написаны на французском языке. Одна из них, принадлежащая перу Роже Буте де Монвеля, называется «Париж в 1920 г.», в ней автор на нескольких страницах оплакивает деградацию моды и распущенность, вызванную отказом парижан от хороших манер после войны. Он сетует на то, что мужчины прогуливаются в «мягких шляпах и дорожных пальто», тогда как в Лесу (естественно, в Булонском лесу) амазонки, разодетые, как «дрессированные собачки», «садятся в седло по-мужски»! Но хотя журнал желает выглядеть хранителем традиций и хорошего вкуса, он не пренебрегает современностью. Доказательством тому служит статья под смелым названием «Мадам, аэроплан подан!», рассказывающая обо всем, что связано с необыкновенными ощущениями полета… и о нарядах, соответствующих этому новому транспортному средству, которому предрекают скорую победу в конкурентной борьбе с автомобилем.

Мадлен, которой никогда не выпадало счастье подняться над просторами своей страны, с жадностью читает текст, гранки с которым она должна исправить: «Для того чтобы полететь, – узнает она, – нужно надеть специальный плотный и подбитый мехом шведский костюм со шлемом, оснащенным забралом наподобие средневекового». И подумать только, что она инстинктивно выбрала бы легкую фланель, чтобы не расплавиться, как Икар под лучами солнца! Она продолжает читать: «Также, чтобы избежать затруднений и необходимости копаться в многочисленных карманах, для женщины в полете предусмотрен в перчатке кармашек для носового платка». А тем, кто мог бы подумать, что подобного рода статьи обращены к весьма немногочисленной группе богатых людей, Vogue, желая их успокоить, отвечает, что «существуют аэропланы на всякий кошелек, начиная с маленького и очень практичного J.N, который стоит 2 000 долларов, и заканчивая Aigle, стоящего 40 000 долларов». Мадлен гримасничает. Ей известно, что для покупки самой дешевой машины во Франции нужно заплатить сумму, эквивалентную 400 долларов… Несмотря на рубрику «Мода на любой кошелек», Vogue определенно является элитарным изданием.

Такие тексты, как в этом номере, посвященные «шикарным костюмам для пассажирского лайнера» или поездкам «на автомобиле от Серебряного до Лазурного берега», либо статья под названием «Три недели в Марокко» не могут убедить в обратном. Но неважно, накануне сезона отпусков нашему секретарю редакции хочется помечтать, признается она, и очень приятно путешествовать по миру на самолете, в машине или на борту пассажирского судна, даже не вставая со стула.

Но тут ее коллега Сюзанна прерывает ее занятия. Один ювелир только что зарезервировал в текущем номере место на целую страницу, желая расхвалить качество своих колье из искусственного жемчуга! В редакции завязывается спор, в котором пуристы противостоят модернистам. Одни предпочли бы лучше «ходить в лохмотьях», чем носить поддельные драгоценности. Другие полагают, что хорошо сделанная копия лучше, чем вышедшее из моды колье… И снова месье Жан приводит всех к согласию: «Дамы, мы рассчитываем на 56 страниц. При этих условиях и с учетом расходов на печать ни одна реклама не будет лишней. Впрочем, я воспользуюсь ситуацией, чтобы с этого самого момента указать вам, для пользы дела, что один рекламодатель обещает нам врезку для крема Ganesh Cream, обеспечивающего нежный цвет лица, тогда как другой обязуется выкупить страницу для перманентной завивки. Разумеется, никто не заставляет вас приходить в бюро намазанными кремом или делать permanent wave (перманент), как говорят по ту сторону Атлантики, где, как вам известно, мода доводит до исступления…»

Вопреки новому увлечению Соединенными Штатами Америки после окончания первого мирового конфликта, многие сотрудницы сожалеют о том, что все это выглядит «так по-американски»… Слава богу, модели, представленные в Vogue, вполне французские, так же как и большинство художников, сотрудничающих с журналом: фотографией занимается барон Адольф де Мейер (трудно представить, что человек с таким именем, урожденный парижанин, только что получил американское гражданство), иллюстрациями – Роже Буте де Монвель или Поль Ириб, не говоря уже о том, кому Нью-Йорк доверил создание обложки для следующего номера – Жоржу Лепапу! Что касается призыва к доносам, обещающего признательность и вознаграждение для читательниц журнала, не жалеющих своего времени для того, чтобы сообщить редакции о незаконной перепечатке текстов, фотографий или иллюстраций, опубликованных в Vogue, другими периодическими изданиями, то Мадлен считает их противоречащими французской этике. И задается вопросом, подчиняются ли британцы, которые начиная с 1916 г. располагают своей версией Vogue, такому же диктату со стороны Нью-Йорка…

Вторжение Жермены в ее кабинет резко прерывает ее размышления. По правде говоря, ничего необычного: в редакции и дня не проходит без того, чтобы молодая женщина с говорком, типичным для парижского предместья, не сообщила о чьей-то кончине, несчастном случае или угрозе. Жермена, страстно увлеченная прессой вообще и сенсационными рубриками в частности, знает все о текущих событиях и о конкуренции. Вчера она прямо здесь, не без драматического таланта, вещала о смерти великой Режан, единственной драматической актрисы, которая наряду с Дузе могла соперничать с Сарой Бернар. Сегодня утром она передавала последние сплетни по делу Ландрю, которому приписывали не менее 283 невест!

У раздираемой между очарованностью и страхом Жермены, которая с тех пор, как ей исполнилось 25 лет, томится от одиночества, дрожит голос. Момент после полудня кажется еще более серьезным. Жермена в этом уверена: «Мы пропали!» Причина? Вышел в свет новый модный журнал под названием Le Goût du jour с великолепной трафаретной печатью. Первый номер, появившийся 20 июня 1920 г., безусловно, тонкий, но безумно роскошный и многообещающий. Что это за змей такой, этот Франсуа Бернуар, самозваный издатель, позволивший себе бросить тень на ее дорогого Конде Наста?

Империя издательства Condé Nast

Если бы Жермена читала американскую прессу, она знала бы, что сообщению о появлении на французском рынке нового издания, посвященного моде, не по силам поколебать легендарное спокойствие мистера Конде Монтроза Наста. Поскольку, хотя имя ее работодателя почти неизвестно по Франции, в своей стране оно служит символом одного из самых оглушительных успехов нового века.

Трость Наста, его пенсне, пошитые в Лондоне костюмы и шляпы, сделанные на Вандомской площади, мгновенно узнаваемы в самых престижных и роскошных отелях или бутиках Нового Света. Его империя, стоимость которой оценивается в несколько миллионов долларов, непрерывно разрастается, и ни один год не заканчивается без того, чтобы не был заключен новый альянс с партнером, имеющим отношение к прессе, или не было сделано какого-либо приобретения от его имени, обеспечивающего его компанию средствами для продолжения сумасшедшей экспансии. Кажется, что все удается этому сорокасемилетнему мужчине, живущему с женой и детьми в превосходной квартире на Парк-авеню, окруженному заботами служанки-датчанки, кухарки-финки и мажордома-немца.

В 1920 г., когда выходит в свет французская версия журнала Vogue, Наст руководит четырьмя изданиями, занимающими флагманскую позицию на поле американкой прессы: Vogue – женский журнал, посвященный моде, светской жизни и искусству; Vanity Fair, претендующий на звание самого светского журнала для богатых американцев, не говоря уже о состоятельных ньюйоркцах; House & Garden, который рассказывает читателям все об обустройстве сада или декоре дома, позволяющий им «не отстать от жизни»; и наконец, Le Costume royal – издание опять же посвященное моде и предлагающее менее состоятельным домохозяйкам советы и хитрые приемы, позволяющие им выглядеть элегантно за меньшие деньги, а также выкройки для шитья, дающие возможность копировать модели, представленные в Париже.

Имея на руках такие четыре козыря, Наст словно держит в своих руках воспитание, даже развитие всего американского народа. В самые первые годы нового века произошел редкий феномен: в Соединенных Штатах Америки наблюдается внезапный и беспрецедентный по своим масштабам рост числа новых богачей, обязанных своим состоянием нефти и стали. Одним словом, в свет вышли нувориши, которые для того, чтобы заставить признать себя потомками пассажиров Mayflower, вынуждены ускоренным образом перенимать и осваивать манеры приличного общества.

Однако нигде так, как в США, не чтут дух социальной иерархии, даже в Европе, на родине королевских дворов. Поэтому издания Конде Наста пришлись весьма кстати для того, чтобы всеми средствами защищать некую идею приличного американского общества от низкопробного захватчика и его слишком новеньких долларов, в то же время позволяя новоявленным богачам узнавать, как одеться самому или нарядить своего шофера (Vogue), как превратить свой сельский дом в каком-нибудь Хэмптонсе в идеальное место для приема родственников и друзей (House & Garden). Что касается журнала Le Costume royal, то он предназначен для того, чтобы стимулировать покупательскую способность менее обеспеченных, но более многочисленных читательниц, не располагающих средствами для того, чтобы одеваться у великих кутюрье или обращаться к модистке. Итак, круг замкнулся.

Каждый из четырех журналов, выпускаемых Настом, разработан согласно одному и тому же строгому издательскому принципу, следуя крайне требовательным критериям качества, в чем и состояло главное новшество; он издается во всем мире под одним и тем же названием или, что реже, под новым именем, как, например, произошло с Vanity Fair, превратившимся в Лондоне в The Patrician. Такая идея впервые приходит в голову медиамагнату, и также впервые Соединенные Штаты Америки с их недолгой историей благодаря такой дерзости выглядят привлекательно в глазах всего мира.

Короче говоря, в 1920 г. Конде Монтроз Наст – влиятельный, очень богатый и амбициозный мужчина, который, если бы в его стране не был принят сухой закон, мог бы ежедневно поднимать тост за свой блестящий успех, подсчитывая пачки разложенных на его письменном столе банкнот. По крайней мере, так, вероятно, предпочитают думать некоторые из его современников с тех пор, как существует миф о Конде Насте, то есть вот уже на протяжении двадцати лет. Разве не шептались в 1905 г., после выхода романа Эдит Уортон «Обитель радости», что персонаж Саймона Роуздейла, процветающего и хитрого еврея, подлинного архетипа выскочки, привечаемого за его богатство и презираемого за его слишком скромные еврейские корни, был списан с медиамагната?

Журнал Vogue

– Как же так! Ну разумеется, по-французски!

– Жермена, повторяю вам, что название журнала – американское!

– В таком случае, когда я говорю вам, что платья месье Поля Пуаре в моде, я, может быть, говорю по-английски?

– Я этого не сказала, Жермена, я говорю вам, что слово «vogue» в том смысле, как оно использовано в качестве названия нашего журнала, – это слово из американского словаря…

– И что же оно должно обозначать, если оно не из французского языка, а? Мадемуазель Мадлен?

– Послушайте, Жермена, если вы нам не верите, пойдите и спросите у месье Ортиза. Он прекрасно говорит на двух языках… Возможно, у него больше способностей, чем у меня, для того, чтобы убедить вас.

Жермена не заставляет себя просить дважды. Она, увлекая за собой Мадлен вместе с ее папками и перепрыгивая через ступеньки, поднимается по лестнице в личный секретариат директора европейского отделения издательства Condé Nast Филиппа Ортиза. Уступая настойчивости молодой женщины, обеих сотрудниц быстро впускают в кабинет, расположенный в глубине помещения.

Месье Ортиз вежливо и почти весело встает из-за стола и просит девушек сесть и объяснить ему причину их столь неотложного визита. Мадлен находится под сильным впечатлением от этого высокого мужчины (должно быть, он ростом около 185 см) со смуглым лицом, зачесанными назад каштановыми волосами и магнетическим взглядом голубых глаз. К счастью, ее коллега не так смущена и без задержки и лишних подробностей рассказывает о сути их спора. Месье Ортиз поглаживает указательным пальцем правой руки очень тонкие усики, придающие ему аристократический вид, и, как обычно, любезно пускается звонким голосом рассказывать об одиссее, «которая началась по меньшей мере тридцать лет назад, всего через одиннадцать лет после рождения вашего покорного слуги»:

– Журнал, в котором вы работаете, барышни, и которому я обязан удовольствием и счастливым случаем знакомства с мистером Конде Настом, вышел в свет 17 декабря 1892 года. Артуру Болдуину Тернеру, великолепному человеку, с блеском окончившему Принстонский университет, один из лучших в Соединенных Штатах, дабы спастись от скуки, которую наводила на него жизнь, состоявшая главным образом из праздности и развлечений, пришла в голову мысль выпускать в Нью-Йорке небольшой иллюстрированный журнал с помощью команды, которая…

– В которую входил месье Наст, – тоном знатока добавляет Жермена.

– Боюсь, мадемуазель, мистер Наст в это время еще учился в университете… Я продолжаю. Этот небольшой журнал, который должен был выходить еженедельно, был задуман его основателем как издание, весьма достойное того, чтобы удовлетворить большой интерес высшего американского общества к светским развлечениям, моде и хорошим манерам.

– Сегодня сказали бы, что это слегка «снобистский» журнал, не так ли?

– Вы прекрасно охарактеризовали позиционирование этого издания, и я благодарю вас за это. В качестве помощи в этом предприятии мистер Тернер мог рассчитывать на финансовую поддержку самых влиятельных семей Нью-Йорка, весьма щедрых, если речь шла о защите ценностей и обычаев, позволяющих с первого взгляда отличить людей достойного происхождения от выскочек. Несмотря на то что мистер Тернер был страстно увлечен печатью, и в частности типографским делом, он, разумеется, поручил выполнение материальных задач, связанных с жизнью журнала, другим лицам. Именно так он заручился услугами миссис Жозефины Реддинг, сделав ее главным редактором.

– Женщину? – невинно удивляется Жермена.

– Если верить ее имени и портрету, то я думаю, это действительно так! Этой самой миссис Реддинг пришла в голову чудесная мысль о названии, которое будет носить этот журнал и которое он с гордостью продолжает носить: Vogue.

– Значит, это французское слово, – поспешно дополняет его Жермена.

– Английское и французское слово, – поправляет месье Ортиз. – «Vogue», произносимое с закрытым «о», – это слово, используемое англоговорящими людьми для обозначения того, что сейчас в моде, в частности, в выражении «in vogue».

В этот момент Жермена и Мадлен совершенно машинально вытягивают вперед губы, чтобы про себя имитировать великолепный акцент месье Ортиза, который, не останавливаясь, продолжает свои разъяснения:

– Выбирая английское слово французского происхождения, миссис Реддинг гениально ублажила и слух своих соотечественников, подчеркнув при этом преемственность современной моды, унаследованной от Парижа. Итак, барышни, ваше любопытство удовлетворено, и, я полагаю, пришло время вернуться к работе, будучи более осведомленными и подготовленными к тому, чтобы служить интересам нашего прекрасного журнала.

Жермена и Мадлен, словно две мышки, ускользают из кабинета директора, гордые тем, что им уделили особое внимание. Едва начав спускаться по лестнице, Жермена поворачивается к своей коллеге, чтобы тихо обсудить только что закончившийся эпизод:

– Господи, как красив этот мужчина! Как жаль, что он хромает…

– Во всяком случае, он крайне любезен. И не приходится сомневаться в том, что он настоящий оратор!

– Думаю, его родители были дипломатами или кем-то в этом роде… Ну естественно…

– Правда?

– Черт побери, а как еще можно объяснить? Он что, родился во Франции и поехал в Америку, чтобы выучить американский язык?

– Все это не объясняет того, как месье Наст стал руководителем журнала…

– Наверняка его родители тоже были дипломатами, которые покупали дома так же, как мы покупаем пуговицы в универмаге Samaritaine…

Этот разговор, вне всякого сомнения, будет продолжен однажды вечером на бульваре Капуцинок, после 19 часов, на выходе из бюро. Но сейчас Мадлен должна заняться вычиткой статьи, подробно повествующей о путешествии графини Сен-Совер в Марокко, «страну тысячи легенд», из которой наивный читатель узнает, кроме того, что «местные жители скорее враждебно относятся к иностранцам», о том, что где-то на земном шаре существуют деревни, состоящие из «дюжины шалашей, в которых ютятся настолько отсталые люди, что невозможно в это поверить, особенно это относится к женщинам, одетым в белые одежды, но грязным, которые носят на спине детей, завернутых в кусок ткани». И в статье приветствуется «превосходный военный напор генерала Лиоте». Мадлен, как и абсолютное большинство ее современниц, не моргнув глазом перечитывает строки, в которых беспощадный консерватизм прикрывается налетом экзотики…

Колыбель Конде Наста

На самом деле с самого рождения Конде Наст отнюдь не был обречен на благосостояние.

Рожденный 26 марта 1873 г. от матери-католички и отца-протестанта, Наст унаследовал гораздо больше многочисленных и порой противоречивых моральных ценностей, нежели богатства. Его родители, Уильям Наст и Эстер Бенуа, никогда не знавшие того образа жизни, который будет вести он, одно время даже испытывали проблемы с деньгами. Их главная сила, ставшая одновременно источником самых больших неприятностей, исходила от их семей с обеих сторон. Уильям Наст, отец Конде, тащил на своих плечах груз тяжелого морального наследия своего собственного отца, Вильгельма.

Тот, рожденный в Штутгарте в лютеранской вере, обосновался в Соединенных Штатах в 1828 г. с намерением стать учителем немецкого языка. В 1835 г. он присоединяется к Епископальной методистской церкви, бывшей сектантской ветвью протестантизма. Для говорящего на немецком языке населения, обосновавшегося в Америке, Вильгельм Наст собирался стать главным миссионером этой церкви, основанной пятьюдесятью годами ранее. После того как он поселится в Цинциннати, штат Огайо, имя Наста прогремит во всех уголках его новой страны и будет известно в Европе. Он станет создателем и издателем официального органа методистской церкви, публикуемого на немецком языке, – газеты Der Christliche Apologete. За одно поколение клан Наста выковал себе безупречную репутацию, основанную на таких понятиях, как «достоинство», «честь» и «религия».

То есть ничего удивительного, что союз Уильяма с католичкой был воспринят семьей Наста как трагедия, если не сказать как позор. Родители жениха, разрываемые между почитанием религии и страхом скандала, пришли к компромиссу: Вильгельм будет присутствовать на свадьбе, тогда как его супруга останется дома. Но личная переписка деда Конде не оставляет места никаким сомнениям: «Она навсегда останется для нас чужой»[1], – писал он по поводу своей снохи. Dura lex, sed lex (закон суров, но это закон (лат.). По сравнению с семьей Наста родители Эстер Бенуа могли бы сойти за беззаботных счастливчиков. Однако эта уважаемая семья, известная тем, что открыла первый частный банк в городе Сент-Луис, расположенном в те времена в бывшей провинции Луизиана, не отличалась ни праздностью, ни эксцентричностью… О Бенуа говорили, что у них есть деньги, много денег.

Увы, всего за одно поколение сбережения растаяли как снег. Причиной тому были три брака Луи Бенуа, гениального предка-миллионера, подарившего жизнь множеству потомков, несомненно, не столь талантливых в делах, как их отец, которые в конечном итоге стали вести жизнь мелких буржуа. У Эстер Бенуа, матери Конде, было шестеро родных братьев и сестер и не менее девяти сводных братьев и сводных сестер! Именно поэтому, когда Уильям Наст в 1868 г. надел кольцо на палец Эстер, он женился не на миллионерше, как он надеялся, а просто на обеспеченной девушке.

Однако один момент мог бы объединить семью Наст с семьей Бенуа: любовь к Европе и ее традициям. Прожив всего сорок лет на американской земле, члены семьи Наст все еще оставались, строго говоря, германцами. Бенуа же, со своей стороны, беспрестанно щеголяли своими французскими корнями, на зависть другим выставляя напоказ этот драгоценный лоск, заменявший им теперь состояние скончавшегося в 1867 г. Луи Бенуа, разделенное на пятнадцать частей… И им было неважно, что пришлось бы вернуться в начало XVIII века, чтобы найти на их генеалогическом древе предка, родившегося на землях Людовика XV. Как дважды два равняется четырем, или, скорее, one and one is two (один плюс один равняется два (англ.), Бенуа по происхождению считали себя французами и заявляли об этом при каждом удобном случае. Отсюда и весьма необычные имена, которые они предпочитали давать своему потомству на протяжении многих поколений, такие, например, как Сангине либо Конде, демонстративно намекая на фамилии тех, с кем их предки состояли в браке: мадам Мари Катрин Сангине и доктор Огюст Конде (прадед Конде Наста), оба французы, как и положено! Третий ребенок супругов, которыми станут Эстер Бенуа и Уильям Наст, будет носить имя Конде, как и его дядя по материнской линии.

Денег в достатке, еще больше амбиций в плане положения в обществе, много строгости и каплю снобизма – вот в итоге то, что положили феи в колыбель Конде Наста при рождении. Но напрасно там будут искать серебряную ложечку или какой-либо след швейной нитки…

Вечная красота

В это солнечное воскресенье, в свой еженедельный выходной день, находясь у себя комнате, Мадлен, потеряв дар речи, рассматривает рекламную страницу в последнем номере Vogue… «Средство для ухода за лицом Yvoire приводит к мгновенному результату», – обещает журнал. Она садится перед зеркалом, машинально сжимает скулы, надувает губы, хмурит брови и, каждый раз внимательно рассматривая свое лицо двадцатитрехлетней девушки, выискивает первые признаки старения… Глубоко вздохнув, она, в ярости отойдя от зеркала, возвращается к чтению.

Средство эффективно в любом возрасте. Его применяют всего один раз каждые четыре года или пять лет; позднее, когда вы постареете, вы сможете повторять процедуру ежегодно. Благодаря тому, что оно создано на основе хлорида золота, лецитина, полученного из яичного желтка, натурального оксида алюминия, и тому, что продукты, питающие кожу, воссоздают кожу и подкожные ткани, морщины исчезают на следующее утро.

Признайтесь, это заманчиво… Правда, лекарство может привести к разорению: «После получения от вас 100 франков три препарата со всеми пояснениями будут высланы вам немедленно». Работая секретарем редакции и получая 750 франков в месяц, Мадлен считает это серьезной тратой. Тем более что, как и все незамужние девушки ее поколения, несмотря на то что они совершеннолетние, она будет отдавать зарплату родителям до тех пор, пока их не заменит супруг, который начнет распоряжаться ее деньгами вместо них. Разумеется, эта скромная сумма идет на ее обычные личные расходы и на непредвиденные траты, такие как развлечения на досуге, покупка предметов мебели, поездки на поезде и т. д. Но каждая трата требует согласия ее родителей.

А как оправдать настоятельную необходимость этой покупки? Даже если рекламодатель обещает, что эпидермис будет «таким же тонким, как лепесток розы», трудно рассчитывать на понимание и поддержку ее матери, никогда в жизни не пользовавшейся косметическими средствами… А что говорить о том, что ее сверстницы по ту сторону Атлантики обладают правом голоса! Француженкам еще предстоит пройти долгий путь, чтобы обрести независимость.

Но сейчас Мадлен предпочитает не думать об этом: она с нетерпением ожидает будущей недели, когда она будет редактировать номер, посвященный коллекциям одежды сезона осень-зима.

Достопочтенный Уорт

– Это несложно, – объясняла мадам Жанна, самая старшая из сотрудниц редакции, нанимая на работу Мадлен: каждый год со дня основания мира, или, скорее, с тех пор, как Чарльз Фредерик Уорт совершил революцию в высокой моде, во Франции, а значит, во всем мире, существуют два основных временных периода, которые подчеркивают актуальность моды…

– Уорт был британцем, не правда ли? – простодушно спросила тогда Мадлен.

– Но француз душой, малышка! Когда в течение примерно сорока лет держишь бутик на улице Мира, а среди твоих клиенток числится императрица Евгения либо графиня Греффюль, то становишься французом, даже если родился на английской земле! Итак, месье Уорт придумал ритуал, который соблюдается и сегодня и заключается в том, что каждые полгода мода обновляется. До него можно было носить одно платье на протяжении десяти лет, и его шили в зависимости от хорошего или плохого вкуса клиентки, ее состояния и фантазии. Уорт отправил все это на свалку, постановив, что сам будет создавать моду и отныне каждый год будут появляться коллекции осень-зима и весна-лето.

– Он был ловким коммерсантом…

– Но все совсем не так, девушка! Кто говорит о коммерции? Уорт был существом высшего порядка, способным чувствовать дух времени, свободным гением, из того же теста, что Леонардо или Микеланджело… Вдобавок он как волшебник обращался с тканью, божественно ощущал форму и мастерски сочетал цвета…

В тот день мадам Жанна была так воодушевлена, что кровь бросилась ей в лицо. Помолчав минутку и отдышавшись, она вернулась к своему рассказу:

– По обычаю коллекцию осень-зима обнародуют в последнюю неделю июля или в первую неделю августа. Вы запоминаете? Что касается коллекции весна-лето, то придется дождаться последней недели января, даже первой недели февраля. Вам все ясно, мадемуазель? И поймите, когда я говорю «обнародуют», я под этим имею в виду показ для журналистов, которые этого достойны, – в числе которых в первую очередь, разумеется, журналисты журнала Vogue, – а также профессиональных закупщиков и самых важных клиенток.

– А сколько времени требуется Vogue, чтобы подготовить отчет об этих коллекциях?

– Как вы увидите, темп задает американское издание. Примите во внимание, что во французском издании новинкам сезона посвящаются номера за сентябрь и март.

– Как сложно! Меня заранее охватывает дрожь…

– Мода, дитя мое, требует быстроты! Ничто прекрасное в этом мире не делается без усилий, и я желаю, чтобы и вы тоже познали эти чудесные моменты, когда, склонившись над гранками, вы испытаете несказанное удовольствие от того, что держите в своих руках, еще до премьеры, то, что составляет суть сезона… Это такая перспектива, что вам уже завидуют многие женщины в Париже, Лондоне или Нью-Йорке. А в минуты сомнений вспомните об Уорте, посвятившем свою жизнь моде! Но боюсь, что я рискую утомить вас, часами рассказывая вам об этом великом человеке… Я не говорила, что для того, чтобы повысить значимость своего труда, именно он стал ставить подпись на свои творения? Во времена мастеров-портных клиенты нередко отдавали в починку свою одежду или заказывали модели у конкурента изначального создателя, не помня, у кого они приобретали эту одежду… Также ему пришла в голову мысль демонстрировать модели на живых манекенщицах. Таким образом женщины могли представить, как будут смотреться, сидеть на фигуре, вести себя платье, шляпка или же сумка в движении. Всем перечисленным мы обязаны этому художнику, и все великие кутюрье современности, начиная с его собственных сыновей, продолжающих вот уже двадцать пять лет руководить модным домом после его смерти, все они – прямые наследники месье Уорта, если не сказать его должники!

Мода должна быть практичной, или ее не будет

И кто же те, кого в середине 20-х гг. XX века мадам Жанна называет «должниками Уорта»? Мадлен может быть спокойна, их чуть меньше трех десятков, и чтобы запомнить их имена, хватит всего одной недели.

В номере, который готовит Мадлен к выходу 15 сентября 1920 г., она работает над статьей под названием «Последние секреты зимней моды». Автор, американская журналистка, направленная во Францию, предлагает на выбор семь репрезентативных, по мнению редакции и самих дизайнеров, моделей, сшитых для предстоящего сезона по последней моде.

Для каждой модели был приглашен иллюстратор, который делает карандашный рисунок модели анфас или со спины. Рисунок печатается в черно-белом варианте. Пока из-за очень высокой стоимости четырехцветной печати издательство Condé Nast вынуждено приберечь цвет только для обложки журнала. Также редакторы обязаны предоставлять читательницам достаточное количество информации, чтобы те могли представить себе цвета и используемые материалы. Что касается фотографии, совершенно передовой техники, пока еще считающейся неблагородной и не способной передать искусство шитья, ее использование ограничено портретами светских женщин и артистов театра или кинематографа, а также съемками домашних интерьеров. Иногда журнал указывает адрес в Нью-Йорке, где заокеанские клиентки могут купить описываемую модель.

Мадлен, слегка обиженная на свою мать после того, как та отказалась купить платье из белого крепдешина из-за того, что оно слишком высоко открывает щиколотку, наслаждается, читая о том, что мода низводит женщин, умудряющихся считать, что ничего не изменилось после войны, до времен Средневековья:

Современная женщина не хочет носить исторический костюм… она желает иметь удобную одежду, приспособленную к нашему машинному веку, нашей деловитой эпохе. Романтические времена канули в Лету; современная женщина, независимо от ее социального положения, ведет активную жизнь для удовольствия, здоровья или по необходимости. Мы не хотим носить одежду, которая стесняет нас в движении, мешая нам постоянно быть активными; разве не война научила нас любить короткие платья, которые натягивают через голову и которые при необходимости можно надеть без света? Плевать на сложные приспособления, крючки, ленты, пуговицы, все эти тиранические изобретения, добровольными жертвами которых были наши матери…

Одним словом, мода 20-х гг. прошлого века должна быть практичной, или ее не будет! В атмосфере послевоенного времени, отмеченного лишениями и дефицитом, речь уже не идет о том, чтобы наматывать на женщин километры ткани. Поощряется сдержанность, тем более что Франция еще оплакивает своих погибших, число которых составляет 1,7 миллиона.

Затем начинается воображаемое дефиле, поставленное редакцией журнала Vogue. Дом Уорта – что доставит удовольствие мадам Жанне – открывает бал, представляя вечернее платье со шлейфом из крепдешина нежного желтого цвета, с угольно-черными узорами, украшенное каскадом жемчужин, спускающимся с правого плеча, и заканчивающееся концентрическими волнами, собранными на уровне талии. За ним модель дома Dœuillet с gown (то бишь платьем) с симметричным кроем, с драпировкой из белого атласа между двух полос из ярко-синего бархата, напоминающим распустившийся лист. Спина обнажена, а бретельки очень тонкие. Край подола доходит до середины щиколотки. Затем представляют платье из черной саржи, сшитое домом Lanvin, с круговым декольте и длинными рукавами. Справа на странице ему противопоставляется еще одно платье дома Dœuillet под названием «Жинет» из черного бархата, контрастирующего с сукном кораллового цвета, «словно бросающего отблески пламени на эту черноту». Оригинальность модели состоит в том, что она «подойдет парижанке в любое время дня». Чего нельзя сказать о творении модельера Пуаре, показанном после него.

Это «забавное платье», вдохновленное стилем 1840 г., из плотного белого фая в обрамлении черных и белых страусиных перьев, которое больше похоже на сценический костюм, чем на одежду для города, дополнено накидкой, спереди образующей воротничок и окутывающей спину. Пальто дома Jenny из темно-зеленого бархата с застежкой в виде золоченых шаров, а также платье, созданное в доме Premet, простого фасона с набивкой в виде крупного четырехлистного клевера, заключенного в ромбы, окончательно просвещают Мадлен насчет того, во что будут одеты в ближайшие недели элегантные дамы на скачках в Лоншан или Шантийи.

К этому перечню редакция Vogue могла бы добавить такие имена, как Шанель, Калло, Шерюи, Дусе, Бир, Родье, Пакен, Шанталь, Луизбуланже, Лелонг, Марсель Роша, Редферн, Молине, Мирбор, Пату либо Сюзанна Тальбо. Мода стала второй по значимости французской отраслью производства и единственной, которая имеет такое количество женщин, занимающих пост директора предприятия. Все или почти все кутюрье владеют бутиками в квартале, где проживает Мадлен, недалеко от бюро Vogue, отдавая предпочтение Вандомской площади, улицам Мира и Фобур-Сент-Оноре. Однако, согласно последней моде, дизайнеры стараются обосноваться на Елисейских Полях и на площади Звезды, соединяющей два сегмента Елисейских Полей с прилегающими улицами.

Кюре в компании иезуитов

Хотя руководитель журнала Vogue, не являющийся его основателем, предпочел расстаться с весьма завидным положением и начать в возрасте 36 лет издавать периодику для женской аудитории, было бы ошибочно видеть в этом выражение слишком долго подавляемого стремления. В молодости Наст никогда не проявлял ни малейшего интереса к оборкам, тряпкам или моде. Все вспоминают только о том, что он был ухоженным и элегантным юношей, обладавшим безупречным, хотя и несколько строгим гардеробом, ничем не отличаясь в этом от своей семьи. Никакой эксцентричности в нарядах, ни даже мгновенно ощущаемого кокетства, а также никаких следов личных эстетических пристрастий, которые хотя бы на мгновение позволили бы подумать, что однажды он превратится в денди или любителя портных и бутиков, где продается одежда для мужчин. Конде Наст предпочел лишь надеть на себя серый костюм, так же как другие надевают рабочую блузу или спецовку, то есть как социальный и профессиональный атрибут своей среды. Итак, причину, по которой Наст в 1909 г. выкупил журнал Vogue, не стоит связывать с его душевным порывом…

Все началось в университете. В сентябре 1890 г. Конде Наст, которому тогда было 17 лет, появляется в кампусе Джорджтауна, в иезуитском университете для юношей города Вашингтон, основанном в 1789 г. и славящемся превосходным образованием. Преподобный Джеймс А. Дунан, занимавший пост президента университета, навязывает студентам железную дисциплину: запрещено курение табака, строго возбраняется заходить в помещения всем, кто не имеет отношения к учебному заведению, обязательно участие в церковной службе, а письма, отправленные студентам, вскрываются, прежде чем попадают к ним в руки.

Подросток без труда адаптируется к новому образу жизни и ведет себя примерно: его, прилежного, хорошего ученика и хорошего товарища, выбирают в студенческие организации заведения, идет ли речь о спорте, музыке или религиозной жизни. В 1891 г. он записывается в секцию «поэзия», затем, в 1892 г., – на курс «риторика» и, наконец, в 1893 г. – на курс «философия». Из личного интереса и, возможно, из уважения к отцовской ветви семьи, которая на протяжении пятидесяти лет занималась на американской земле изданием газеты Der Christliche Apologete, молодой человек принимает участие в работе над официальным университетским печатным органом – газетой Georgetown College Journal.

Как и во все, за что он берется, Наст привносит в это занятие аккуратность и скрупулезное внимание. Эта деятельность дает ему возможность завязать крепкую дружбу с Робертом Дж. Кольером, студентом, с которым его объединяют моральные ценности и традиции, начиная с почитания религии и семейного интереса к издательскому делу. На самом деле, отцом Роберта является очень влиятельный Питер Фенелон Кольер, ирландец, обосновавшийся в Соединенных Штатах с середины XIX века и заработавший огромное состояние на продаже, а затем издании книг, посвященных католической церкви. Ободренный своими первыми успехами, Питер Кольер позднее развил свою деятельность, публикуя популярные романы, а затем, в 1888 г., создал иллюстрированный журнал, получивший простое название Collier’s Once a Week («Еженедельник Кольера»).

Сходство между двумя молодыми людьми ограничивается этим общим наследием. И если бы в кампусе Джорджтауна не запрещались дурные мысли, не было бы ни малейшего сомнения в том, что нашлись бы недоброжелатели, считавшие, что Роберт Кольер – это более удачная версия Конде Наста. Роберт выше ростом, он увереннее в себе, харизматичнее, красноречивее… а также богаче. Он очаровывает своих товарищей врожденным авторитетом, пылкостью и отвагой, которую доказал в таких видах спорта, как парусный спорт, авиация и поло. А Конде играет на флейте, помогает своим менее одаренным собратьям в учебе, и если, напрягая запястье, несколько раз одерживает красивую победу в теннисе, то это благодаря скорее упорству, чем врожденным способностям. Ему об этом известно, уважение других юношей он заслуживает своим интеллектом и аккуратностью. Он даже был избран казначеем университетской атлетической ассоциации. Это положение позволит ему проявить очевидный талант к маркетингу (так как ассоциация должна заручиться поддержкой определенного количества спонсоров).

Но когда он конкурирует с Робертом за пост редактора университетского журнала, победу одерживает последний. Завидует ли Конде? Во всяком случае, он ничем не показал этого и продолжил активно участвовать в жизни журнала бок о бок со своим товарищем. В июне 1894 г. пути двух молодых людей разошлись, после того как Роберт уехал учиться в Гарвард, а потом в Оксфорд. Они начали переписываться, обещая друг другу скоро увидеться. В семье Наста, как и в семье Кольера, слово не было пустым звуком…

Может быть, в глубине души молодой Конде Наст думал, что конкуренция происходит не столько на уровне детей, сколько на уровне родителей, в частности отцов. С одной стороны, мы видим Питера Кольера, бывшего семинариста, ставшего бизнесменом, периодика и издательство которого известны во всей Калифорнии, вплоть до Восточного побережья. Начав сколачивать свое состояние в Огайо (штата, откуда родом отец Конде…), теперь он из Нью-Йорка надзирает за своей семьей и своей империей, представленной 32 агентствами, рассеянными по всей территории страны. С другой стороны – Уильям Ф. Наст, воспитанный в почитании к методистской религии, но которого его собственная сестра в конце концов прозвала Mr Disappoint (мистер Разочарование). И Конде с большим трудом мог бы нарисовать более объективный портрет главы своей семьи. Он так плохо знает его…

Несколько раз потерпев крах, занимаясь спекуляциями на бирже и в сфере недвижимости, Уильям Наст в 1877 г. и вправду решил отправиться искать счастья в Европу. То есть, когда Конде было 4 года, он оставил свою супругу в одиночестве воспитывать их четверых детей. В конечном итоге его бегство продлится более тринадцати лет, в течение которых Эстер Наст, за неимением средств, придется покинуть Нью-Йорк и вернуться жить к своей матери в Миссури. «Чуть было» не став миллионером, изобретая машину для сушки соломы и остановившись «в двух шагах» от богатства, когда создавал предприятие по производству бумаги из навоза, Уильям Наст в октябре 1890 г. вернулся в Соединенные Штаты и к семье. Конде, младшему из его сыновей, в ту пору было 17 лет. Если добавить к этому, что Уильям умер в 1893 г., когда его сын уже два года как учился в Вашингтоне, мы без труда поймем, что между отцом и сыном не могло существовать никакой близости.

Переживалась ли смерть Уильяма Наста, о которой тактично объявил его друг Роберт Кольер в газете Georgetown College Journal, как травма Конде и его семьей, давно привыкшей жить так, словно он давно покинул этот мир? Ничего нельзя сказать с уверенностью. Во всяком случае, очевидно, что если Конде, достигший двадцатилетнего возраста, испытывал бы необходимость найти образец мужчины, способного вызывать чувство гордости, то у него было бы гораздо больше причин обратить свой взор на отца своего лучшего друга, нежели на собственного родителя, репутация которого, по единодушному мнению семьи Бенуа и семьи Наст, была отвратительной.

Но, несомненно, в его душе подлинным примером, достойным стать для него образцом силы и способности к борьбе, была мать. Разве ей не удалось, наперекор всем ветрам, воспитать своих четверых детей? Разве она не защищала интересы своего клана, сохраняя семейное наследство? Разве она не оставалась с гордо поднятой головой, когда ее осыпали насмешками и сомнительными намеками насчет продолжительного пребывания ее мужа в Лондоне и Париже, столице порока? Эта храбрая мать, жившая в окружении собственной матери и сестер, заслуживала любых наград за то, что столько лет с успехом несла на своих плечах ношу главы семейства! Что, вероятно, оказало глубокое влияние на отношение Конде к женщинам.

Молодая, стройная и красивая

Не имея возможности даже приблизиться к исполнению своих мечтаний, которые ее мать считала «неуместными и скандально дорогостоящими», Мадлен, как и тысячи женщин во Франции и во всем мире, с материнского согласия переключается на варианты, предлагаемые выкройками для шитья. С тех пор как в середине XIX века была модернизована, главным образом американскими промышленниками, изобретенная во Франции швейная машина, с тех пор как стало возможным найти подходящие модели, редко встретишь семью, не владеющую собственной машинкой марки Vigneron или Peugeot во Франции, либо же марки Singer или New Home в Соединенных Штатах. Первая мировая война лишь подстегнула сноровку домохозяек, умеющих с первого взгляда расшифровать выкройку, сшить как платье, так и пальто, ушить юбку в поясе либо укоротить и удлинить подол в зависимости от сезона и моды.

Но нужно обладать явным талантом, чтобы суметь хотя бы подогнать модель под свои размеры. Продают абсолютное большинство выкроек одного размера: 36 (42). Дело в том, что, по мнению женской прессы, распространяющей эти завидные бумажные силуэты, мода создается для молодых, стройных и красивых женщин. Этот тренд, который с развитием средств массовой информации ждет большая популярность, заявил о себе гораздо раньше Безумных двадцатых годов, еще в начале XX века. Мадлен, готовя гранки статьи, которая будет опубликована во французском издании журнала Vogue от 1 февраля 1921 г., запоминает урок:

После «подчеркнутых» корсажей и подбитых корсетов на повестке дня стоит «необходимость быть стройной»! И горе тем, кто ей не подчинится. Для этого, если природа не одарила вас телом юного эфеба, придется его исправить, и совершенно естественно, что становится модным заниматься спортом. Никогда спорт не пользовался такой симпатией, как сейчас, и надо надеяться, что вскоре он проникнет во все классы общества. В этом смысле нам больше не придется завидовать нашим сестрам, живущим по ту сторону Атлантики или по ту сторону Ла-Манша.

Первый мировой конфликт и лишения, которые он породил, слегка замедлили этот поворот. Быть стройной – это здорово! Но берегитесь те, кто захочет выглядеть худой! Их можно довольно быстро перепутать с бедняками. В статье, озаглавленной «Станем стройными, но без эксцессов», вышедшей 15 августа 1920 г., Vogue предупреждает французских читательниц от этой fashion faux pas (модной опрометчивости):

В ресторане в Булонском лесу, в переполненном и не слишком элегантном зале, я замечаю сидящую на несколько рядов впереди меня блондинку, которая машет мне рукой. «Это приветствие относится не ко мне, поскольку я не знаком с этой женщиной». Между тем блондинка, укутанная в великолепные соболя, выходит из своего ряда, пересекает зал, и, когда она приближается ко мне, я замечаю, что это божественная Симона, это чудо великолепия и блеска, которое вот уже несколько лет вызывает наше восхищение.

Возможно ли, чтобы женщина согласилась так подурнеть для того, чтобы не отставать от Моды? Ее лицо с идеальным овалом вытянулось, в результате чего подбородок выглядит выступающим вперед. Под скулами образовались две черные впадины. Мода требует стройности, и некоторые женщины, для которых красота священна, то есть декларирована и абсолютна, не могут устоять перед этой нелепой потребностью принудить себя к худобе.

Мадлен, стоя на цыпочках, разглядывает себя в зеркале на входе в бюро. Соответствует ли ее силуэт идеалу? Она сомневается. Еще не время прекращать пить мексиканский чай доктора Джаваса, составленный из «очищающих кровь и способствующих похудению растений», который она купила в аптеке Globe. Ей так хотелось бы, как графине Мустье, портреты которой печатаются в светских журналах, однажды пройтись в нарядах мадемуазель Шанель, модистки, которая перед войной обосновалась неподалеку отсюда, на улице Камбон. Ее безупречный крой, сглаживающий формы, сегодня является синонимом элегантности и духа времени.

Серьезный молодой человек

После отъезда своего друга Роберта Кольера Конде Наст начал изучать юриспруденцию. Окружающие полагали, что именно адвокатское образование очень подошло бы этому пунктуальному и прилежному юноше. Благодаря стараниям ему без труда удается в период с 22 по 29 мая 1895 г. сдать ряд экзаменов. В том же году, в начале учебного года, все было готово к тому, чтобы снова принять студента Наста в Джорджтауне. Однако в октябре в университетской газете появилось сообщение о том, что ему пришлось отказаться от своих прежних занятий в студенческих организациях (хор, баскетбол…) по причине «поспешного возвращения домой». Чем объяснялась такая перемена в последнюю минуту? Может быть, было решено, что, находясь рядом с родными, юноша смог бы лучше помогать управлению семейными делами?

Тем не менее в октябре 1895 г. Конде Наст остался в штате Миссури, где уже провел лето, и был записан на второй курс факультета юриспруденции в университете Сент-Луиса. Участвовал ли он сам в принятии этого решения или был вынужден подчиниться выбору, который казался ему несправедливым? В любом случае он никогда не противился решению материнского клана, да и противоречить Эстер Бенуа Наст, характер которой был закален годами невзгод, было нелегким делом. Поворот судьбы спас его от этого неверного шага.

Клан Бенуа, который с переменным успехом пытался извлечь доход из того, что осталось от разделенного на пятнадцать частей наследства их богатого предка, вложил кругленькую сумму в местную типографию. Предприятие никогда не было процветающим, но на рубеже 1897 г. появились тревожные признаки краха. Луи, старший сын Наста, уже давно покинул штат Миссури. Во время летних каникул Конде, отличившийся в учебе, естественно, был призван на выручку. Разве он не поправил финансовое положение университетской атлетической ассоциации, когда занимался зубрежкой в Вашингтоне?

Молодой человек начал с того, что обошел всех своих знакомых, чтобы набрать первые заказы, способные в срочном порядке исправить ситуацию и удержать предприятие на плаву. Мало кто отозвался на его просьбы, и главное, что полученные заказы не позволяли планировать будущее на среднесрочную и долгосрочную перспективу. Именно в этот момент он применил стратегию, которая должна была спасти типографию. Сент-Луис, как любой большой город, проводил ежегодную ярмарку, в которой принимали участие мелкие или крупные коммерсанты, различные союзы, не говоря уже о религиозных общинах. Конде Наст составил список всех постоянных или потенциальных участников и направил им заманчивое предложение, приглашая воспользоваться услугами местного предприятия для подготовки печатной продукции к предстоящей ярмарке. Этот план спасения не только избавил типографию от неминуемого банкротства, но обеспечил ее на несколько лет вперед большим количеством клиентов.

Тем же летом 1897 г. Роберт Дж. Кольер, проведя два года в Гарварде и Оксфорде, вернулся в издательскую компанию своего отца и навестил своего старого товарища по университету в штате Миссури. Кольер, наделенный сказочной самоуверенностью, убедил Наста в том, что карьера адвоката не для него и что нужно выгодно использовать его талант к маркетингу, в чем семья Бенуа не могла усомниться. Но не хватало серьезного предложения работы, способного оправдать то, что Конде покидает курс, на который был записан. Неважно! Роберту пришлось всего лишь упросить своего отца, который, как и все, кто был знаком с Конде Настом, знал, чего тот стоит и как серьезно он относится к работе.

Так в 1897 г. двадцатичетырехлетний молодой человек окончательно покидает Миссури и приезжает в Нью-Йорк, столицу американской мечты. Вместо будущей карьеры адвоката он поступает на работу в компанию P. F. Collier & Son с зарплатой 12 долларов в неделю (эквивалент 400 долларов по курсу 2021 г.). Безусловно, он мечтал не о такой зарплате, но молодой человек, сознающий, что не слишком красноречив, возможно, отнюдь не был недоволен тем, что избежал сложной подготовки перед выступлениями в суде. И потом, кто знает, может быть, с помощью своего друга Роберта, о поступках и деяниях которого уже писали в светских газетах Ньюпорта, Ист-Хэмптона и Эйкена, Конде тоже добьется места под солнцем?

Первые шаги в прессе

Выбор Конде Наста окупился в долгосрочной перспективе, и преимущества, приобретенные благодаря первому профессиональному опыту, будут сопутствовать ему в его перевоплощениях. Но этого нужно было дождаться и приложить усилия…

Молодого человека в пенсне наняли для того, чтобы он вместе со своим другом Робертом развивал семейный еженедельник, созданный в апреле 1888 г., под названием Collier’s Once a Week, небольшой журнал, посвященный литературе и новостям. Изданию, не отличавшемуся качественным оформлением и выходившему на 16 страницах в черно-белом варианте, тем не менее удалось добиться тиража в 250 000 экземпляров, что было завидной цифрой для страны, в которой насчитывалось тогда менее 63 миллионов жителей. Журналу, изначально задуманному как печатный орган для продвижения бизнеса, в компании Кольера, получавшей основную прибыль от продажи книг по подписке, не придавали большого значения. До такой степени, что в первые годы он распространялся бесплатно. За довольно скромную сумму в 4 доллара и 80 центов любой подписчик в течение года получал 26 книг из собрания Collier и 52 номера журнала Collier’s Once a Week! В эту же стоимость входил подарок от дома Кольера ценой в 2 доллара и 50 центов…

Питер Ф. Кольер предусмотрел все: крайне небольшие благодаря строительству железной дороги почтовые расходы, наскоро переплетенные книги в мягкой обложке и без иллюстраций, а также – что было гениальной идеей – размещение рекламы на первой и четвертой странице обложки. Если добавить, что вплоть по меньшей мере до 1891 г. понятие авторского права (в частности, для защиты не американских авторов) было очень расплывчатым и воспроизведение английских текстов в книгах или американской периодике часто происходило без согласия или без выплат гонорара подлинному автору, можно понять, почему дело Кольера было настоящим золотым дном.

Одним из первых решений, принятых Робертом Дж. Кольером, взявшим на себя управление журналом, было напечатать цветную обложку, чтобы она эффектно контрастировала с черно-белым наполнением. Чтобы оправдать затраты, он повысил цену на продажу журнала в розницу с 7 до 10 центов за экземпляр. В остальном он доверился Конде Насту, поручив его заботам наращивание оборота, получаемого от рекламы в журнале, сменившем название на просто Collier’s. Методичный и скрупулезный молодой человек начал с того, что внимательно изучил ранее вышедшие номера, чтобы понять сильные и слабые стороны журнала. Он сравнил их с конкурирующими периодическими изданиями и составил точное представление о возможностях рынка. Затем он все обдумал, составил списки и направил письма, много писем:

Я являюсь директором по рекламе журнала Collier’s, однако я не жду, что мы будем вместе вести дела. Большинство промышленников не верят еженедельникам. И трех месяцев опросов мне было довольно для того, чтобы убедительно доказать, что те немногие, кто доверяет еженедельникам, не обратятся к Collier’s. Это факт, который я должен принять и причины которого я не желаю обсуждать здесь. Я просто хочу узнать ваш домашний адрес. Мы на самом деле желаем регулярно доставлять вам журнал Collier’s. В скором времени у нас произойдут некоторые изменения, о которых у вас может не оказаться ни времени, ни желания справиться…

Его прямодушный стиль и полная ясность послания понравились рекламодателям, которые начали интересоваться журналом. Вскоре пришлось расширить площади для рекламы. В то же самое время, пока журнал привлекал все больше и больше коммерсантов, он изменил оформление и стал более профессиональным. Начали печатать оглавление, Collier’s сменил формат и стал толще. Теперь каждую неделю он выходил на красиво сверстанных 24-х полосах с информацией и беллетристикой и распространялся по подписке. Благодаря связям, которые Питер Ф. Кольер сумел завязать с писателями, публикуя с 1875 г. их романы в своем знаменитом собрании произведений, каждую неделю приходили новости и статьи от теперь уже известных авторов, ставших гордостью компании.

Так, в период 1903–1924 гг. журнал опубликовал рассказы Конан Дойля, посвященные расследованиям Шерлока Холмса. Событие кажется тем более невероятным, что в 1893 г. в рассказе «Последнее дело Холмса», двадцать шестом опусе саги, шотландский писатель из семьи ирландских католиков, устав от надоевшего сюжета, поставил финальную точку в этой серии, позволив погибнуть своему герою во время его последней дуэли с его врагом, профессором Мориарти, когда Холмс упал в пропасть у Рейхенбахского водопада. В связи с недовольством читателей и под давлением издателей Конан Дойль в конце концов через восемь лет согласился продолжать серию о Шерлоке Холмсе и сочинил повесть «Собака Баскервилей», действие которой предшествовало предыдущему произведению. Журнал Collier’s сделал сильный ход, предложив писателю сумму в 5 000 долларов за каждое новое приключение Шерлока Холмса, он дал возможность воскресить детектива! Так, в 1903 г., опережая мировую премьеру, на страницах журнала был опубликован рассказ «Пустой дом». Нет, Шерлок Холмс не упал в пропасть у Рейхенбахского водопада, увлекаемый Мориарти! В последний момент ему удалось зацепиться за скалу…

На рубеже века журнал также обзавелся командой художников-иллюстраторов, дело которых состояло в том, чтобы акцентировать тексты, публикуемые в Collier’s, а также придумывать привлекательные обложки, которым цветная печать отныне придавала очень яркий вид. Начиная с 1903 г. для иллюстраций к каждому новому приключению Шерлока Холмса журнал обращался к Фредерику Дорру Стилу. Мгновенно узнаваемые рисунки Стила имели такой успех, что иллюстратор сопровождал Конан Дойля на протяжении всей своей книгоиздательской карьеры в Соединенных Штатах и способствовал созданию образа детектива.

Наст не только пытался привлечь самых лучших иллюстраторов, он стремился по возможности получить исключительное право на публикацию. Восхищение Чарльзом Дана Гибсоном подтолкнуло его заказать у этого художника, родоначальника изображения женского идеала, известного во всей Америке под именем Девушка Гибсона, 100 рисунков для журнала Collier’s с эксклюзивным правом публикации по цене 1 000 долларов за рисунок, что было вдвое дороже, чем обычно предлагали конкуренты.

Все эти шаги были результатом непрерывного диалога между Робертом Дж. Кольером, Конде Настом и редакцией. Самое малое, что можно сказать, так это то, что такой подход полностью себя оправдал. В 1905 г. журнал мог похвастаться тем, что у него было 528 000 подписчиков. Рекламодателей было так много, что на целых пяти страницах, расположенных непосредственно перед главными литературными публикациями, отныне печаталась реклама мыла, дешевой обуви, велосипедов и чудодейственных лекарств от запора, алкоголизма или порочной зависимости от морфия. Имея такой успех, почему бы не продолжить экспериментировать, печатая, как рекомендовал Наст, тематические номера?

В феврале 1904 г. вышел номер Collier’s, посвященный художнику Гибсону. Читатели вырывали его друг у друга из рук, что служило подтверждением тому, что Наст снова не промахнулся. Число специальных номеров множилось, они были посвящены летним отпускам, Рождеству, путешествиям, дому… Такая стратегия возымела колоссальное влияние на прибыль, получаемую от рекламы. Задумывая номер для определенного типа потребителей, Наст мог гарантировать рекламодателям, что их объявления прочтет публика, которую способна заинтересовать их продукция. В этом отношении имело значение не только количество читателей, но также учет их интересов.

Рекламные доходы журнала Collier’s резко выросли. В 1907 г. они превзошли миллион долларов. В 34 года Наст, назначенный коммерческим директором издательской компании, получал зарплату в 40 000 долларов, то есть чуть больше, чем президент Соединенных Штатов Америки…

Однако в этот самый момент Конде Наст вручил клану Кольер заявление об отставке. Ему нужно было стереть след, оставленный отцом.

Удачная партия

– Ты должна уделять ему больше внимания. Бедный молодой человек уже трижды приходил в твое отсутствие и спрашивал о тебе…

– Мне наскучил твой Рене! Он – милый юноша, но, знаешь, мама, я ничего к нему не чувствую. И потом, когда мы с ним и с тетей Маргеритой сидели на террасе Café de la Paix, он держал меня за руку…

– Но, Мадлен, так принято между людьми, которые дороги друг другу!

– Только у него влажные ладони. А для меня влажные ладони…

Молодой человек, о котором идет речь, служит в банке Crédit Lyonnais, мать Мадлен познакомилась с ним благодаря соседке. Нельзя сказать, что он красавец, но положение, занимаемое им в банке, обещает стабильное и завидное будущее, с лихвой компенсирующее его немногословность. Что до тетушки Маргериты, старой девы, провозгласившей себя врачевателем одиноких сердец, то она стала компаньонкой Мадлен с тех пор, как в семье замужество дочери, опасно приближающейся к двадцатичетырехлетнему возрасту, стало предметом для беспокойства № 1, даже важнее, чем возмещение Германией ее долга Франции. О чем Мадлен не сказала своей матери, так это о том, что на Монпарнасе она, благодаря своей сослуживице Сюзанне, познакомилась с более интересным и живым молодым человеком. Юношу зовут Жорж, и он называет себя художником. Они пообещали друг другу скоро встретиться.

В Париже или Нью-Йорке сердечные дела никогда не знали легких путей. Именно так мог бы заявить Конде Наст в самом начале века, когда серьезно занялся поиском супруги.

В 1900 г. Насту исполнилось 27 лет. Это был элегантный молодой человек с приятной внешностью и завидным профессиональным положением в компании Кольера. По совету своего друга Роберта он также начал посещать модные клубы и получил доступ в самые лучшие дома Нью-Йорка и его роскошных пригородов.

В стране, одержимой навязчивой идеей о социальной иерархии, не слишком глубокие по отцовской линии корни Конде оставались самым слабым местом его родословной. К счастью, фамилия Бенуа была хорошо известна в штате Миссури и за его пределами. Но материальное положение его близких родственников со стороны матери не соответствовало той славе, с которой эта фамилия ассоциировалось. Между тем, благодаря его вмешательству, семейные дела со стороны Бенуа в последнее время пошли на поправку, и газеты Сент-Луиса не преминули сообщить о путешествии миссис Наст и двух ее дочерей в Россию. Тем не менее, с точки зрения престижных кварталов Нью-Йорка, все это имело несколько провинциальный вид, наводивший тоску на богачей Вандербильтов или Асторов. Что касается Уильяма Наста, то он умер семью годами раньше, и Конде не нужно было представлять ни своей суженой, ни ее родителям этого экстравагантного отца, неудачливого изобретателя, на счету которого был не один провал.

Близкая дружба с Робертом Дж. Кольером давала ему, делающему первые шаги в свете, некоторое преимущество. Подражая ему, Конде научился вести себя в обществе, а также смягчать порой чуть тягучий акцент жителя Среднего Запада и приводить имена и названия модных мест. И надо признать, что в этой игре молодой человек проявлял настойчивость, если не сказать талант.

Главным, чего ему недоставало и чему его не могли научить ни наблюдательность, ни острый ум, была та естественная уверенность в себе, которую придает молодым людям сочетание хорошего происхождения и богатства. Этот недостаток надменности, иногда принимавший форму неуверенности в себе, в ущерб Насту, безусловно, не ускользал от глаз молодых женщин. С годами Роберт становился все более и более спортивным. И ему было достаточно рассказать, как в Лейквуде, на самом популярном у ньюйоркцев зимнем курорте, во время матча в поло, противоборствуя Джею Гулду – одному из самых богатых людей страны, – он сломал ключицу, как тут же на него обращались восхищенные и любопытные взгляды девушек его возраста. Рядом с ним Конде Наст производил значительно менее выгодное впечатление…

Их глаза встретились

Летом 1899 г. Роберт начал посещать Сару ван Ален, дочь Джеймса ван Алена и Эмили Астор. Семья ван Ален насчитывает среди своих предков немало героев гражданской войны и обладает прекрасным состоянием, заработанным на спекуляциях с недвижимостью. Что до мультимиллионеров Асторов, то сама их фамилия символизировала власть и престиж, которые обеспечивают деньги в Соединенных Штатах. Словом, брак Роберта с прекрасной Сарой предвкушался как важное светское событие.

Мужское честолюбие? Социальные амбиции или соперничество между друзьями? Оказалось, что это сближение стало стимулом для Конде Наста. Он тоже собирался удачно жениться. Он тоже был намерен соединить свое имя с элитой. Разве он не так же одарен, как его товарищ? Некоторые в их окружении всегда рады были подчеркнуть, что без Наста журнал Collier’s никогда не добился бы такого успеха, как теперь. Разве он по меньшей мере не так же красив? Роберт был обаятелен, но отнюдь не походил на актера Дугласа Фэрбенкса…

Тем не менее именно благодаря Роберту на курорте Лейквуд, где тот был завсегдатаем, Наст впервые встретился с Клариссой Кудер. Приехав зимой 1900 г. на этот шикарный курорт в штате Нью-Джерси, куда стекался весь Манхэттен с тех пор, как выяснилось, что температура воздуха там на десять градусов выше, чем в Нью-Йорке, мисс Кудер неоднократно давала повод, чтобы ее имя появилось в светской рубрике сезона.

20 января 1901 г. Нью-Йорк и все Соединенные Штаты Америки, читая газеты, узнали, что дочь покойного всемирно известного нью-йоркского адвоката Чарльза Кудера обручилась с доктором Полом Томасом Кимболлом, выпускником нью-йоркского Колумбийского университета, другом богачей и великих мира сего. В середине февраля репортеры Лейквуда уже предсказывали свадьбу, которая должна была состояться на Пасху… Несмотря на несколько обнадеживающих строк в марте и апреле, сообщающих о любопытном развитии «самого популярного романа сезона», о свадьбе там не было ни слова.

В начале июля 1901 г. пришлось сунуть нос в чужие дела и признать, что страсть угасла. Когда благопристойное американское общество потрясла весть о несостоявшейся свадьбе, Кларисса Кудер, из стыда или с досады, уже сбежала в Париж. Газеты красиво переориентировались, объясняя, что 23-летнюю девушку, «красота и ум» которой известны по обе стороны Атлантики, как и ее сестер, бывших в основном замужем за французскими аристократами, здесь или там ожидает блестящее будущее. Но всех мучил вопрос: что же случилось?

Молодая женщина передумала? Шестнадцать лет разницы в возрасте с этим известным врачом в конце концов испугали ее? А может быть, сам доктор Пол Т. взял свое слово назад? Но в таком случае дело было серьезным и могло стоить ему репутации и карьеры. Лейквуд и три его главных отеля посещали главным образом люди того круга, к которому принадлежала мисс Кудер, и было чего опасаться, так как такая перемена со стороны местного врача могла бы вызвать на этом курорте настоящее цунами. Может быть, доктор Кимболл в конечном счете понял, что то, что он принимал в первые недели своей идиллии с Клариссой за свойственный юности восторг и бьющую через край энергию, скорее свидетельствовало о психологической неустойчивости этой упрямой и независимой девушки…

В любом случае Кларисса Кудер вновь оказалась на рынке невест, и на этот раз и речи не было о том, чтобы упускать свой шанс или демонстрировать нерешительность.

Девушка, собственно говоря, не была красавицей, позднее некоторые будут вспоминать о ее физиономии, похожей на морского конька, или глазах, «как у мертвой рыбы», но тонкая талия, изящные запястья и лодыжки, прямой нос, пухлые губы и удлиненное лицо придавали ей нечто пленительное и поистине аристократичное. Разве она не происходила из французской семьи, о чем напоминала ее фамилия, лаская слух ей подобных? И, в отличие от Бенуа, ей не было нужды возвращаться на два века назад, чтобы отыскать предка на французской земле: ее дед Шарль Кудер появился на свет в Бордо. Более того: во время русской кампании он сражался рядом с Наполеоном Бонапартом, прежде чем стать почетным гвардейцем императора!

Если некоторых удивило, что Кларисса Кудер смогла прельститься Конде Настом, нет никаких сомнений в том, что последний попал под очарование этой забавной дамы, которая говорила за двоих, тратила избыток своей энергии, часто играя в гольф и теннис, занимаясь верховой ездой, вождением автомобиля, имела определенное мнение почти по любому поводу, была абсолютно уверена в себе до такой степени, что не задавала никаких вопросов – прямых или косвенных – и рассуждала о кланах Астор, Вандербильт, Фиш и ван Ренсселер так, словно речь шла о ее дядюшках или тетушках. Какой отрадной, должно быть, казалась робкому молодому человеку, преследуемому призраком отцовского краха и падения с социальной лестницы, перспектива связать свою судьбу с судьбой такой сильной и выдающейся женщины!

26 июля 1902 г., в Ньюпорте, в узком семейном кругу, в доме отца молодой женщины, Роберт Дж. Кольер сочетался браком с Сарой ван Ален. Свидетелем со стороны жениха был некий мистер Ремингтон. Менее чем через месяц, 20 августа, в капелле Девы Марии в церкви святого Патрика в Нью-Йорке, Конде Монтроз Наст, выбравший себе в свидетели Роберта Кольера, повел под венец Жанну Клариссу Кудер. По причине состояния здоровья матери новобрачной на церемонию в конечном итоге были приглашены только самые близкие, что на следующий день не помешало газете New York Times громогласно опубликовать отчет об этом событии:

Платье невесты, достойное принцессы, сшитое целиком из белого кружева, дополнялось поясом из белого атласа «либерти». Рукава в три четверти были обрамлены пышными воланами, а большая белая соломенная шляпа была украшена с левой стороны плюмажем из белых страусиных перьев. В ее руке был букет из папоротника и изящных белых цветов, и букетик белоснежных цветов был приколот к корсажу, с той стороны, где сердце.

Кто хочет, пусть отстает от моды

В редакции журнала Vogue все суетятся, готовя к выпуску номер от 1 марта 1921 г., посвященный новым летним коллекциям. Мнение команды по поводу обложки, которую создал Рейнальдо Луза, разделились. Перуанский художник решил изобразить женщину, лицо и глубоко обнаженная грудь которой распадаются на два цвета: ярко-красный и черный. Кажется, только золотистый корсаж без бретелек способен отвести взгляд читателя, привлеченный томным взглядом модели… Мадлен находит эту композицию слишком схематичной, почти абстрактной. И потом, с некоторого времени она мечтает только о девственной белизне:

– Что до меня, мадам Жанна, то мне на лето хотелось бы костюм цвета слоновой кости! Что-нибудь простенькое, но элегантное. Одновременно скромное и неожиданное… Что-то, что подчеркнуло бы мои достоинства, учитывая при этом мой возраст… А также что-нибудь практичное… Что-то на любой случай…

– Вы производите на меня впечатление придирчивой клиентки. В этом случае будет не лишним посоветовать вам отложить немного денег, а потом пойти к известному кутюрье. Тогда вы будете уверены, что приобретете то, что вы действительно хотите, или получите возможность понять, почему то, о чем вы мечтаете, не соответствует вашим реальным потребностям или вашему типажу…

– Ну так представьте себе, что я ходила к известному кутюрье и не готова к повторению этой попытки!

– Могу ли я узнать, девушка, куда вы забрели?

– На улицу Камбон! К «вашей» Шанель, таланты которой вы мне так часто расхваливаете! Никогда я не испытывала такого унижения!

– И когда вы туда ходили?

– На прошлой неделе. Помните, когда я взяла отгул, чтобы сопровождать свою мать на похороны ее тети. Ну так вот, после обеда я поехала на улицу Камбон и…

– Не хотите ли вы мне сказать, что проникли в салоны одного из самых видных модельеров в Париже в разгар демонстрации новых коллекций?

– Я хотела просто посмотреть!

– Мадлен, именно в этом ваша вина!

– Ох! Успокойтесь, я ничего не видела! Едва я зашла в бутик, как какая-то церберша подошла ко мне и спросила, не пришла ли я забрать заказ. Когда я ответила, что воспользовалась свободным временем, чтобы познакомиться с последней модой, у меня спросили фамилию моей обычной продавщицы…

– Вы поразительно наивны, дитя мое! Вы разговаривали с директрисой салона, обязанность которой заключается как раз в том, чтобы убедиться, что настоящих клиентов принимают со всей обходительностью, которой они заслуживают, и чтобы у любопытствующих, праздношатающихся или у всех тех, кому этот бутик не по средствам, не возникло желания заходить туда. В начале февраля ее высокомерие по отношению к вам представляется вполне заслуженным. Позвольте мне дать вам кое-какие советы, которые будут полезны, если у вас не пропадет желание однажды обратиться к известному кутюрье. Во-первых, никогда не переступайте порог модельера, не убедившись, что у вас достаточно средств! Продавщицы и директрисы салонов – хитрые бестии, они, незаметно для вас, мгновенно смогут оценить, насколько полон ваш кошелек.

– И как, по-вашему, сколько может стоить очень простая белая туника?

– Поймите, если это касается модных бутиков, о новинках которых рассказывают в журнале Vogue, то самая дешевая юбка обойдется вам как минимум в 1 800 франков. Но должна признаться, что при такой цене выбор будет невелик. Добавлю, что ни один модный дом не продает свои вещи по таким ценам.

– Но это равняется моей двухмесячной зарплате!

– И еще… Я сказала бы, что надежнее рассчитывать на сумму в 3 000 франков, если вы хотите решиться на эту авантюру и в полной мере насладиться таким волнующим опытом! Разумеется, мы не говорим о самых утонченных туалетах или меховых манто, цена которых достигает 25 000, 30 000 или 35 000 франков…

– Еще лучше. Бывают ли более благоприятные периоды для покупок в течение года?

– Действительно, я советую вам дождаться распродаж, которые происходят дважды в год, как раз перед демонстрацией новых коллекций. Вы сможете воспользоваться скидкой до 50 % от обычной цены. Там вы найдете модели из прежних коллекций, модели, специально разработанные для заграницы, которые после демонстрации были отосланы обратно в Париж, и иногда платья, не законченные по причине неожиданного отъезда клиентки либо в случае непредвиденных обстоятельств.

– Все это, мадам Жанна, даже на распродаже стоит слишком дорого.

– Такова цена эксклюзивности и элегантности на парижский манер, Мадлен! И ради этого некоторые клиенты готовы потратить целое состояние. Как вы думаете, почему вас прогнали из салона мадемуазель Шанель?

– Судя по моему виду, у меня в кармане недостаточно денег?

– Даже если бы вы были одеты в лохмотья, с вашим красивым личиком вы выглядели бы прекрасно! Нет! Вас вытолкали потому, что вы явились на улицу Камбон во время демонстрации летней коллекции. Первые дни, даже первые недели сезона отведены для модных журналистов, торговцев из Америки или крупных европейских столиц и очень небольшого количества клиенток высокого ранга.

– А почему не для обычных клиенток?

– Дитя мое, разумеется, для того, чтобы защититься от копирования, хотя бы в первое время! Представьте, что изделия двенадцати-пятнадцати великих кутюрье, работающих в Париже, стоят миллионы, так как от фантазии модельера зависит мода в Лондоне, Нью-Йорке, Риме, Лиссабоне или Томбукту. Некоторое время тому назад Поль Пуаре решил ввести один обычай: в первые дни сезона любой, кто присутствует на дефиле, должен взять на себя обязательство еще до того, как увидит что бы то ни было, купить два платья модного дома. Это принуждение было расценено как слишком обременительное и не прижилось. Но оно объясняется очень просто. В сентябре 1913 г. Поль Пуаре в возмущении вернулся из предпринятого им путешествия в Нью-Йорк. Он обнаружил, что 7-я авеню, которую обычно называют fashion district (модный район), наполнена его творениями, на некоторых из которых даже было указано его имя, хотя он взамен не получил ни сантима. Вообразите разочарование таких клиенток, как принцесса Сан Фаустино, выложивших тысячи долларов за платье, которое они считали единственным, когда они, прогуливаясь по Центральному парку, видят на телефонистке такое же платье, купленное почти даром, за несколько баксов…

– В каком-то смысле цены, которые запрашивают в Париже, учитывают потери от контрафактной продукции, сделанной за границей…

– С тех пор все наладилось. В 1914 г., благодаря месье Ортизу и под эгидой американского издания Vogue, был создан синдикат для защиты французской высокой моды. Были подписаны коммерческие соглашения, регулирующие копирование крупными американскими фирмами отдельных оригинальных моделей. Некоторые модельеры для борьбы с контрафактом параллельно развили собственную стратегию. К примеру, Мадлен Вионне придумала не поддающийся подделке ярлык, создав бирку с собственноручной подписью, продублированной отпечатком пальца. Другие же решили использовать такие специфические и узнаваемые ткани, что любая попытка копирования привела бы к порче модели. Но если вернуться к вашему последнему замечанию, то цена, которую запрашивают в Париже, оправдана бесконечной скрупулезностью, с которой создается каждая из моделей. Посмотрите на платья от Ланвен, уникальную форму их пуговиц, качество вуали, изящную вышивку! Ни одна фирма на 7-й авеню, которая за несколько дней, должно быть, шьет сотни копий, не может соперничать с таким искусством и такой роскошью!

– Так почему же месье Ортиз, который жил в Соединенных Штатах и не был модельером, принял участие в создании синдиката французских кутюрье?

– Месье Ортиз действовал по просьбе месье Наста, доверенным лицом которого он тогда уже был, для того чтобы защищать интересы Vogue. Прежде всего было необходимо, чтобы американский журнал по-прежнему имел доступ в салоны парижских кутюрье, несмотря на угрозу, которую представляет публикация на его страницах созданных в Париже моделей. Представьте, что номер, который мы готовим сегодня и который выйдет 1 марта 1921 г., сразу, как только прибудет в Нью-Йорк, изучит вдоль и поперек множество профессионалов. На основе наших рисунков они сделают выкройки для шитья, которые буду размножены и распределены среди тысяч низкооплачиваемых работников, многие из которых – выходцы из восточных стран, чтобы они выполнили заказ в рекордные строки! Кстати, Мадлен, я могу указать вам несколько адресов, где вы сможете, не пересекая океана, недорого заказать вполне приличные наряды у портнихи. Я говорила вам об Эльетте, она живет в доме № 16 на улице Пепиньер и шьет очаровательные платья за 250 франков?

* * *

Последний вопрос останется без ответа. Вот уже несколько минут как мысли Мадлен витают где-то далеко. Ей вдруг кажется, что ее работа приобретает вес, как будто теперь от нее зависит радость миллионов женщин во всем мире, как будто между всеми ними существует какая-то тайная связь. Она чувствует себя одновременно польщенной и тронутой. Придя на работу в журнал Vogue, она независимо от себя самой оказалась в центре системы, выходящей далеко за пределы издательства, Парижа, Франции и даже Европы.

Плоды любви

Первые годы после заключения брака с Клариссой принесли Конде Насту много удовлетворения и успехов. Он процветал, занимая завидное положение в журнале Collier’s, а его зарплата продолжала расти. Его светские связи ширились, и начиная с 1903 г. благодаря своему брачному союзу он входит в священный Social Register (Светский альманах). В 1887 г. этот каталог, американский кузен европейского генеалогического справочника L’Almanach du gotha и французского светского справочника Bottin mondain, впервые поставил себе целью создать перечень уважаемых фамилий респектабельного американского общества, сотрясаемого внезапным появлением неизвестно откуда взявшихся состояний.

По прошествии некоторого времени ему пришлось считаться с теми, кто благодаря своему богатству открыл для себя двери самых старых и престижных домов. В первом издании было перечислено 5000 человек, главным образом из Нью-Йорка и Новой Англии. По мнению некоторых, это было слишком много. Автор нашумевшей статьи в New York Times, опубликованной в феврале 1892 г., считал, что в этом перечне должно значиться всего 400 человек – знаменитых Four Hundred поистине видных ньюйоркцев, исключив из него «всех тех, кто чувствовал бы себя неловко в бальном зале или чье присутствие ставило бы в неловкое положение других». Клариссу эта разборчивость не волновала, ее семья присутствовала в том и другом списке.

Наряду с этими поводами для удовлетворения счастье Наста не было безоблачным… Например, оказалось, что молодая жена не способна и десяти минут усидеть на месте, каждый месяц она желала переделывать интерьер в их квартире, расположенной между Юнион-парком и Вашингтон-парком. Каждый вечер она хотела переставлять мебель и постоянно давала советы своему мужу, как он должен делать карьеру, чтобы стать, в свою очередь, таким же блестящим, как истинный Кудер. А он, у которого не было своего мнения, которое нужно было защищать, разве он сам не был очарован тем, что газеты вежливо называли «живостью» молодой женщины?

Рождение их первенца Кудера 23 июля 1903 г., когда пара проводила свое первое лето в Такседо, одном из самых шикарных элитных поселков Соединенных Штатов, праздновали, как при русском царском дворе. Здесь были и великолепные подарки, и бесконечная череда высокопоставленных посетителей, пришедших поздравить счастливых родителей. Через полтора года, 5 января 1905 г., в Нью-Йорке у них родилась дочь Натика (любопытное имя, данное младенцу опять же по настоянию Клариссы).

Сколько счастья за такой короткий период – а для молодой матери наконец неоспоримая причина запланировать переезд! Конде последовал за своей супругой в дом № 9 на 12-й Восточной улице, неподалеку от их первого жилья (но чуть выше на Манхэттене, что было признаком восхождения по социальной лестнице). В этой более просторной квартире семейству Наст с их многочисленной челядью будет не так тесно. Кларисса и прежде всегда тратила много денег – впрочем, намного больше, чем могли бы позволить реальные доходы ее семьи, – и полагала, что будет и дальше поступать так же. Кроме того, в 27 лет она управляла командой из шести женщин, приехавших из Ирландии, Швеции и Англии, чтобы помочь ей исполнять роль матери и хозяйки дома. Потребовалось постоянное проживание не менее шести человек, чтобы выполнять требования и капризы той, которая после смерти своего отца в 1897 г. предпочла защищать своего дядю по отцовской линии, а не собственную мать в открытом противостоянии за управление наследством патриарха…

Конде Наст, всегда остававшийся прилежным учеником и примерным сыном, с тем же рвением принялся делать все возможное, чтобы поддержать образ жизни, к которому стремилась Кларисса. И ничто не доставляло ему большего удовольствия, чем видеть, как его жена и дети расцветают, не зная нужды, в приятной и комфортабельной обстановке. Возможно, именно по этой причине Наст в 1905 г., несмотря на то что его профессиональное положение было крайне благоприятным, решил разнообразить свою деятельность и принял предложение вложить средства в развитие компании Home Pattern Company.

Предприятие, созданное в Нью-Йорке в сентябре 1904 г., занималось выпуском выкроек, позволявших американкам шить дома недорогую одежду. В эту область, обещавшую большую прибыль, устремились издатели женских журналов. Партнером Home Pattern Company по распространению выкроек стал журнал Ladies’ Home Journal, посвященный моде, тираж которого уже был больше миллиона экземпляров, благодаря чему он стал самым читаемым ежемесячным журналом в стране. Параллельно с этим договором франшизы предприятие продавало выкройки для шитья своими силами, издавая различные каталоги, наиболее популярными из которых были The Quarterly Style Book и The Monthly Style Book.

В обязанности Конде Наста входило привлечение рекламодателей для этих изданий. Необходимо было приложить весь его талант и призвать на помощь весь его опыт, чтобы суметь мотивировать промышленников так, чтобы они поддержали эти каталоги, которые распространялись бесплатно в универмагах и чаще всего в конечном итоге оказывались в мусорной корзине, даже не будучи открытыми.

Один стежок

– Дочка, да перестань ты вертеться!

– Но, мама, ты в третий раз снимаешь с меня мерки! Напоминаю тебе, что вечеринка завтра. Мое платье так и не будет готово вовремя…

Мадлен в отчаянии. Под предлогом «вечеринки, организованной коллегами», она получила разрешение выйти в люди без сопровождения тетушки Маргериты. На самом деле у нее свидание с Жоржем, художником с улицы Деламбра. По этому случаю мать Мадлен уже две недели, выбиваясь из сил, шьет платье, модель которого она выбрала в последнем номере журнала La Mode illustrée. Речь идет о платье из плотной голубой тафты. Однотонная, довольно широкая юбка, подол которой прикрывает щиколотку, собрана в поясе приталенным лифом. Шелковый корсаж сделан из широкой полосы драпированной ткани в форме корсета. Этот корсет соединяется с пришитой под прямым углом полосой, обнимающей плечи, и заканчивается рукавами в виде воланов из присборенной ткани. Декольте обрамляет узкая полоска сложенной вдвое ткани.

По правде говоря, Мадлен совсем не находит эту модель «шикарной», но поскольку совесть ее не чиста, то она, вместо того чтобы порицать вкус своей матери, возлагает вину на швейную машинку:

– Не кажется ли тебе, что пора поменять твою старую Peugeot на одну из моделей марки Singer? В последнем номере Vogue мы опубликовали сногсшибательную рекламу… Я тебе его принесу.

– Американская машинка? Да ты не в своем уме! Никто не переубедит меня в том, что самые лучшие машинки делают во Франции.

– Моя бедная мамочка, ты совсем отстала от жизни… У матери моей сослуживицы Сюзанны есть машинка Singer, и она от нее просто в восторге. Знаешь, во время войны американцы намного опередили Францию…

– Если хочешь, чтобы я дошила твое платье, пойди-ка расскажи об этом своему отцу. Не хочешь?

Мадлен в последний раз бросает взгляд на платье. Безусловно, оно слишком закрытое для выхода в ресторан. Что скажет Жорж?

Кларисса в Париже

Через год после рождения второго ребенка Кларисса не могла усидеть на месте. Женщина с ее достоинствами и ее ранга, полагала она, не создана для того, чтобы нянчиться с детьми. И потом, разве это не означало несправедливого отказа от ее певческого таланта, которому она посвятила в последние годы так много времени? Она убедила себя в том, что ни один другой город в мире, кроме Парижа, не может дать ей возможности раскрыться как лирической певице. Ее муж, по правде говоря, был очень занят развитием своего бизнеса, и, сожалея об этом решении, но не в силах сопротивляться, он в 1906 г. проводил жену и двоих детей в возрасте 1 года и 3 лет в Европу. В целях безопасности троих путешественников, собиравшихся пробыть там неопределенно долгое время, сопровождала няня.

В Париже Кларисса могла рассчитывать на широкую поддержку в первую очередь своих сестер. Леония, которую в семье предпочитали называть Дэзи, в 1887 г. вышла замуж за Франка Гленцера, парижского промышленника эльзасского происхождения, и тоже увлекалась музыкой, да так, что выступала в узком кругу с частными концертами, на которых ей по дружбе ассистировали Форе и Дебюсси. Но, безусловно, самой большой популярностью во Франции пользовалась Клер, старшая из сестер Кудер.

В 1891 г., связав свою судьбу с Шарлем-Огюстом де Шуазель-Бопре, она стала маркизой, а с 1909 г. будет носить титул герцогини. Американская пресса широко освещала эту франко-американскую свадьбу, лишний раз подчеркнувшую популярность союза знатного происхождения с деньгами. Маркиз де Шуазель представлялся в этих статьях то как принц, то как герцог, обладавший бесчисленными замками и предками, прославившими себя в крестовых походах. Между тем реальность была не столь блистательной.

Фамильный замок на севере Франции, о котором писали в газетах, на самом деле представлял собой поместье под названием Буа-ле-У, затерявшееся в деревенской глуши в департаменте Иль-и-Вилен, в десяти километрах к юго-западу от города Фужер, принадлежал на самом деле графу Ла Белинэ, кузену и покровителю маркиза. Что до богатства семьи Шуазель, то его никогда не существовало, и поскольку маркиз увлекался игрой, в конце века у супругов возникли первые трудности с содержанием их небольшой квартиры на улице Байар, неподалеку от Елисейских полей, а также их дополнительной резиденции в Версале. Но ведь главное – не подавать вида, не так ли?

Со стороны своих друзей Кларисса воспользовалась поддержкой герцогини де Ларошфуко, урожденной Мэтти Митчелл, американки, предложившей взять над ней шефство в свете. То есть все было готово к тому, чтобы превратить бегство Клариссы в Город света в сцену для прославления Клариссы Наст, «дочери братьев Кудер из Нью-Йорка», как она любила представляться в детстве.

Кларисса была так занята, выстраивая свою репутацию, что через некоторое время после прибытия во Францию вынуждена была отправить детей вместе с няней назад, к их отцу. Ее участие в концертах, светских вечеринках, поездках на побережье и все то будоражащее, что может предложить парижская жизнь молодой двадцативосьмилетней женщине, плохо сочеталось с положением матери семейства.

Оставшись одна в Париже, она также смогла ближе наблюдать за тем, как развивается увлечение одного первоклассного французского скульптора ее сестрой. В 1904 г., без сомнения, с намерением продать ему один имевшийся у него предмет искусства, за который он надеялся получить хорошую цену, маркиз де Шуазель близко познакомился с Роденом, известным коллекционером античных произведений искусства и живописи. Как всегда, падкая на известность маркиза тут же поспешила воспользоваться ситуацией и завязать дружбу со скульптором, находившемся в ту пору на гребне славы. Убежденная в том, что немолодой мужчина, на двадцать пять лет старше нее, не останется бесчувственным к ее очарованию, она вбила себе в голову, что станет ему абсолютно необходимой, и взяла на себя роль его импресарио, заключавшуюся в том, чтобы приводить в мастерскую на улице Медон богатых друзей, большей частью американцев, думая, что те уйдут, купив что-то на память. Клер, которая – как и ее сестра Кларисса – не имела почти никакого понятия о деньгах, внезапно утроила цены. Ну и что? Разве Роден не был президентом Международного общества скульпторов, художников и граверов?

Ее безумство обернулось таким успехом, что вскоре она похвалялась тем, что благодаря ей ежегодный доход великого человека вырос с 60 000 до 400 000 франков. То, что должно было случиться – и чего зачастую желают, – случилось: когда Кларисса в 1906 г. встретилась со своей сестрой в Париже, та вот-вот должна была стать официальной любовницей скульптора.

Кларисса могла лишь содействовать сестре. Отсутствие состояния у маркиза де Шуазеля в ее глазах было серьезным недостатком, гораздо более порицаемым, чем неверность. И потом, разве он сам не способствовал этому сближению, от которого надеялся получить обращенную в деньги выгоду?

По правде говоря, Клариссу больше беспокоило здоровье ее сестры, чем ее добродетель. Старшая из дочерей Кудер, потерявшая двоих сыновей, умерших в малолетнем возрасте, а затем перенесшая изуродовавшее ее тело кесарево сечение, положившее конец неудачно протекавшей третьей беременности, страдала от затянувшейся депрессии, сопровождавшейся продолжительными болями внизу живота. На алкоголь она смотрела как на лекарство. И поскольку беда никогда не приходит одна, у нее одновременно с этим развилась булимия, из-за чего ей после каждого приема пищи приходилось извиняться перед своими гостями… Кларисса надеялась, что связь ее сестры с Роденом смогла бы вырвать ее из оков неудачного брака и принести спасительную для ее здоровья уравновешенность, ведь, отвечая на ежедневные письма маркизы, которые она подписывала «Твоя женушка», Роден тоже призывал свою любовницу не прикасаться к водке.

1907 г. вполне соответствовал ожиданиям Клариссы: ее сестра расцветала в объятиях Родена и почти уговорила скульптора переехать в парижский отель Biron, расположенный всего в двадцати минутах ходьбы от ее дома. Кларисса же, со своей стороны, упорно занималась пением. Ее учителя, которые оплачивались втридорога, заверяли ее в постоянных успехах и, как обычно, предлагали брать дополнительные уроки. Блестящий артистический сезон в Париже доставлял ее слуху меломана истинное наслаждение, а парижские бутики наконец соответствовали ее критериям роскоши и совершенства.

Единственную тень на эту картину бросал ее муж, которой с другого берега Атлантики без конца спрашивал, когда она вернется, а также сообщал, что намерен оставить свое место в журнале Collier’s… К счастью, Конде стоил больше, чем маркиз де Шуазель, поэтому Кларисса успокоилась, когда он заверил ее, что если уволится, то ради лучшего будущего. Чтобы утихомирить своего мужа и убедить его в том, что она подумывает скоро пуститься в обратный путь, она заказала в доме Луи Виттона огромный дорожный чемодан с инициалами «К. К. Н», что означало «Кларисса Кудер Наст».

И, словно этого было недостаточно, всю зиму посылала ему свои изображения, заказанные принявшему американское гражданство люксембургскому фотографу по имени Эдвард Стайхен, входившему в круг Родена. На этих фотографиях Кларисса больше похожа на Юдифь, изображенную Климтом какими-нибудь шестью годами раньше, чем на Деву Марию, написанную в эпоху Ренессанса. У нее накрашены губы и подведены глаза, что не было принято у светских дам Парижа, на ней надето платье с блестками, глубокое декольте которого подчеркивает грудь. С томным видом она словно подтрунивает над фотографом. На безымянном пальце сверкает огромный бриллиант, напоминающий о том, что она – замужняя женщина…

Получив эти фотографии, Конде Наст отреагировал мгновенно. Он отправил в Париж мисс Ричардс, няню, вместе со своими двумя детьми с поручением убедить его супругу как можно скорее вернуться в семейное гнездышко.

Призрак отца

Чтобы понять реакцию Конде Наста, отправившего мисс Ричардс с поручением если не образумить его супругу, то хотя бы вернуть домой, придется призвать на помощь призрак его отца. Практически храня безмолвие на этот счет, как и по многим другим вопросам, тридцатичетырехлетний примерный служащий журнала Collier’s по-прежнему страдал от того неприглядного образа, в котором Уильям Наст запечатлелся в памяти его семьи. А похождения последнего начались сразу после рождения Конде.

В 1861 г., всего через несколько дней после своего совершеннолетия, Уильям, не проявивший никакого влечения к учебе и с 16 лет начавший работать, благодаря своему нахальству, а также связям своего отца был назначен генеральным консулом США в Штутгарте, родном городе своего отца. Для молодого человека, которому в ту пору был 21 год, и его семьи эта должность, обеспечивавшая ему зарплату в 1 000 долларов в год (а кроме того, кров, пропитание и представительские расходы), была предметом гордости. У почтенного Наста в городе оставалось еще множество знакомых, способных поддержать молодого человека и при необходимости известить родителей о поведении их второго сына, предпочтения которого, порой мало соответствующие предписаниям методистской церкви, вызывали опасения.

Первые годы протекли без особых затруднений. Правда, семью иногда беспокоили письма Уильяма, в которых он рассказывал о своей светской жизни. Молодой человек, не ограничивавший себя в расходах, если дело касалось внешнего вида, хвастался тем, что заказал три костюма в Париже по той простой причине, что считал немецких портных не столь интересными. В семье, где главной добродетелью почитали духовность, бахвальство такого рода было по меньшей мере неудобоваримым. Живя вдали от Огайо, Уильям блаженствовал в мире тщеславия, роскоши и притворства. Все пошло из рук вон плохо, когда Уильям начал посылать сестрам и родителям роскошные подарки: сшитые на заказ перчатки, серебряный портсигар, ювелирные украшения… Одновременно с этими подарками до ушей родителей дошли слухи о денежных суммах, доверенных их сыну для передачи американскими гражданами, которые так и не дошли до настоящего адресата, а также сплетни о страсти Уильяма к игре.

Наконец, в 1864 г. в немецкоязычной прессе разразился скандал в связи с возможной кражей средств… В ужасе семья Наст потребовала немедленного возвращения своего отпрыска в Цинциннати. Уильям подал в суд на газеты за клевету и по причине своего добровольного отъезда не был привлечен к ответственности перед лицом вашингтонской администрации. Этот факт в глазах родителей Уильяма, почтенного Наста и его супруги, останется несмываемым пятном, от которого репутация их семьи на всю жизнь окажется подмоченной.

Уильям Наст не удержится на праведном пути и, несмотря на столь плачевный опыт, упорно продолжит мечтать о славе и богатстве. А поскольку многие его современники богатели, вкладываясь в железные дороги, он, в свою очередь, заинтересовался этой бурно развивающейся отраслью. Одним из самых завидных трофеев его послужного списка станет его назначение на должность президента компании Atchison, Topeka & Santa Fe Railway. К несчастью, Уильям Наст удержится на этом посту всего в течение трех недель. По правде говоря, никто так и не узнал, был ли он освобожден от своих обязанностей или импульсивно, что было ему свойственно, уволился сам.

Через некоторое время в его голове пустила ростки идея о том, что самым надежным решением, способным обеспечить его будущее, будет выгодная женитьба. Уильям, с его усами и бакенбардами, был похож на героя гражданской войны. Он обладал такой выправкой и уверенностью в себе, что, казалось, мог свернуть горы. Случайно – если только это не было ловким маневром – ему на пути встретилась Эстер А. Бенуа, уступившая натиску его обаяния. Уильяму было все равно, что, женившись на католичке, он окончательно разбивал сердце своих родителей. Эстер Бенуа была дочерью миллионера и поэтому располагала личным состоянием, оцениваемым в 200 000 долларов (что равняется 4 миллионам евро по курсу 2021 г.), не считая приданого.

Вскоре после свадьбы, отпразднованной 14 января 1868 г., супружеская пара переехала в Нью-Йорк, где у нее родилось четверо детей. Уильяму, одно время работавшему биржевым маклером, а затем занимавшемуся сделками с недвижимостью, никогда не удавалось содержать семью. Наследство Эстер таяло по мере того, как росла семья. Если в начале их семейной жизни Эстер была слепа от любви, то, с горечью наблюдая за своим банковским счетом, она прозрела: и речи не могло быть о том, что состояние, накопленное знаменитым Луи Огюстом Бенуа, поможет поправить финансовые дела ее никчемного мужа. После рождения Эстеллы в январе 1875 г., то есть спустя восемь лет, проведенных в Нью-Йорке, в квартире в центре Манхэттена, в Бриллиантовом квартале, без постоянного дохода, Уильяму был задан вопрос, что он намерен сделать для того, чтобы избежать краха.

Что это было? Спокойно принятое супругами решение? Бесконечные семейные ссоры? Неожиданное исчезновение даже без мысли оставить адрес? В 1877 г., в возрасте 37 лет, Уильям Наст уехал из Нью-Йорка в Европу. Понимал ли четырехлетний Конде Наст смысл этого отъезда, перевернувшего с ног на голову судьбу его клана? Поскольку эта тема была под полным запретом, маловероятно, что его позднее подробно осведомили об этом эпизоде, продолжительность которого, должно быть, вышла за рамки приемлемой. Версии по поводу отсутствия Уильяма Наста высказываются разные. Газеты в штате Миссури, родном штате Эстер, куда ей пришлось вернуться с четырьмя детьми и тем, что оставалось от 300 000 долларов – то есть, несомненно, очень небольшой суммой денег, – намекали на то, что сбежавший отец семейства тринадцать лет не подавал о себе ни единой весточки, и на то, что его считали мертвым.

Действительно ли Уильям Наст сжег все мосты и не поддерживал связи со своей семьей? В таком случае почему спустя много лет он снова подал признаки жизни? Известно, что 8 сентября 1890 г. сорокадевятилетний Уильям прибыл в порт Нью-Йорка на борту парохода Alaska, пришедшего из Ливерпуля. Примерно через месяц, 12 октября, Эстер Бенуа проехала через всю страну, чтобы встретиться с мужем в Чикаго, где тот нашел приют у родственника. В тот же день вышли сотни статей под заголовками Reconciled at Last («Наконец помирившиеся»), Romantic Reconciliation («Романтическое примирение») и Reunited Now («Теперь снова вместе»), сообщавших, что Уильям и Эстер Наст по обоюдному согласию после тринадцати лет разлуки решили вместе продолжить свою жизнь в Сент-Луисе. Репортеры не забывали добавить, что Уильям Наст вернулся в родную страну не с пустыми руками. Издательская деятельность обеспечила ему более или менее приличное состояние, он владел как бумажной мельницей в Англии, так и самой крупной фабрикой в Европе по производству бумаги, не говоря уже о контроле над предприятием St. Louis Park Mills de Purfleet.

Действительно, вполне возможно, что Уильям Наст был связан с этой фирмой, созданной в 1885 г., успех которой опирался на новую технологию, разработанную и запатентованную им и заключавшуюся в отделении и использовании получаемого из навоза аммиака для производства бумаги. Рассказал ли Уильям Наст жене, что со 2 января 1889 г. предприятие находилось в процессе принудительной ликвидации?

Определенно можно сказать одно: в 1907 г. пребывание его супруги в Европе болезненно напоминало Конде Насту о судьбе своей собственной матери, столкнувшейся сорок лет тому назад с отъездом Уильяма Наста в Старый свет. В 34 года, то есть в том же возрасте, как Эстер Наст в 1877 г., он был единственным оплотом семьи, на плечи которого легли ее содержание и необходимость дать хорошее воспитание детям, оставшимся в Нью-Йорке.

Вслед за своей матерью он связал свою судьбу с легкомысленным, расточительным и капризным созданием. Наконец, так же, как Эстер Наст, он не знал, как долго может продолжаться такая ситуация, стоившая ему насмешек со стороны одних и жалости со стороны других. Поэтому Конде Наст, мало веривший в истории, которые хорошо кончаются, предпочел вмешаться, чтобы спровоцировать возвращение Клариссы. А так как три года совместной жизни доказали, что ему не удастся изменить свою жену, он, вместо того чтобы упираться в этот неосуществимый проект, решил реабилитировать жалкий образ мужчины, оставшийся от Уильяма Наста в памяти его семьи и собственном подсознании. Как верно то, что его отец был недостойным сыном, никчемным бизнесменом, никуда не годным мужем, верно и то, что он, Конде, собирался стать примерным отцом и мужем, а также воплощением успеха.

3 июня 1908 г. Кларисса Наст в сопровождении мисс Ричардс и своих детей, Кудера и Натики, забрав с собой все свое имущество, погрузилась в Шербуре на пароход Adriatic, направлявшийся в Нью-Йорк. Тем временем Конде Наст уволился из журнала Collier’s. Пришло время взяться за дело в полную силу.

Все известно на Монпарнасе

– Ну, рассказывай!

– Нет, Сюзанна, я тебе ничего не скажу. Это личное дело, понимаешь?

– Ты как-то быстро забыла, что это я представила его тебе. И потом, ради женской дружбы ты могла бы быть откровеннее. Может, ты боишься, что я уведу его у тебя? Успокойся, он не в моем вкусе.

– Но дело в том, что в глубине души я не уверена, что нравлюсь ему так же, как он мне, понимаешь?

– Он пожирал тебя глазами?

– До такой степени, что заставил меня покраснеть! Он сказал, что мой наряд похож на настоящее платье принцессы!

– Отвратительное голубое платье, которое сшила твоя мать? О, тогда ты можешь быть уверена, что он смотрел на тебя влюбленными глазами!

– Сюзанна, ты без конца насмехаешься надо мной!

– Извини, Мадлен, я прекращаю. И о чем вы разговаривали в кафе?

– Поскольку он принес мне кое-какие рисунки, сделанные им в последнее время – боюсь, ничего особенного, – я назвала ему имена иллюстраторов, с которыми мы работаем: Шарль Мартен, Бенито, Жорж Лепап, Пьер Бриссо…

– И?

– Это произвело на него впечатление, он сказал, что они, несомненно, лучшие из художников-иллюстраторов своего поколения. По его мнению, все они опередили свою эпоху. Знаешь, мне было приятно это услышать.

– Ладно-ладно. Он пригласил тебя в свою мастерскую?

– В мастерскую? Нет, пора было идти ужинать. Он привел меня в маленькую харчевню на улице Кампань-Премьер, позади кафе La Rotonde на Монпарнасе, где, по-видимому, он постоянный клиент. В крохотном помещении, где с трудом удалось уместить четыре прямоугольных столика с табуретами, нас встретила женщина без определенного возраста, профиль которой был немного похож на Данте.

– Может быть, он стремился быть ближе к тебе…

– В результате нам пришлось вступить в разговор с двумя американцами, которые тоже там ужинали и с которыми мы сидели бок о бок. И знаешь что? Когда Жорж представил меня и сказал, что я работаю в журнале Vogue, они поздравили меня и буквально сказали, что это «лучшее из лучших». В Соединенных Штатах наш журнал известен так же хорошо, как здесь Эйфелева башня, сказали они.

– А они слышали что-нибудь о месье Насте?

– Как ты думаешь, неужели же я не спросила! Они мало что знают о нем, только то, что это влиятельный человек, но они поделились со мной эксклюзивной информацией…

– Говори же, Мадлен!

– Ну так вот, оба эти американца, приехавшие в Париж учиться музыке, знакомы с братом месье Наста.

– Брат? В Париже? Надо же…

– Представляешь, он живет в пятнадцати минутах ходьбы от того места, где мы находимся, на улице Фальгиера! Этот человек очень известен среди живущих в Париже американцев, в частности среди членов Ассоциации в защиту американского искусства. Они добавили, что он всегда пребывает в хорошем настроении, легко доступен и прост в обращении. Судя по всему, его ценят за неподкупность и честность. А знаешь, чем он занимается в жизни?

– Он молодой преподаватель английского языка?

– Ты вообще не о том, Сюзанна, он – пенсионер! Ему за пятьдесят, и он очень давно приехал в Париж учиться музыке. В молодости он был пианистом. Он утверждает, что провел больше времени у нас, чем по ту сторону Атлантики.

– О! Все дело в женщине, не так ли?

– Снова не угадала! Кажется, он живет в одиночестве. Забавно, не так ли?

– Жить в одиночестве? Ой! Да брось ты… Нет ничего хуже, разве что жизнь в браке!

«Небольшой еженедельный журнал»

Атмосфера была далеко не праздничной, когда Кларисса в начале лета 1908 г. привезла в Нью-Йорк свои чемоданы марки Vuitton. Ее музыкальные проекты в Париже не увенчались успехом, как она того желала – за неимением времени, думала она, – а ее муж более, чем когда-либо, был поглощен работой. К чему возвращаться в Соединенные Штаты и проводить каникулы в одиночестве, в обществе детей и няни?

У Конде Наста действительно было много дел. С тех пор как он оставил свой пост в журнале Collier’s, он полностью посвятил себя развитию Home Pattern Company, в которую вложил собственные средства. И снова его маркетинговая стратегия оказалась крайне эффективной. В 1906 г., перед отъездом Клариссы, рекламные доходы Quarterly Style Book, одного из ведущих каталогов, выпускаемых молодой компанией, составляли чуть более 1 000 долларов. В 1908 г. они перевалили за отметку в 100 000 долларов! Что до рекламного оборота компании в целом, то он теперь достигал порядочной суммы в 400 000 долларов. Но Наст не оставлял должность, приносившую ему ежегодное жалованье в 40 000 долларов, и не бросался в рискованные предприятия, похожие на те, что он предпринимал в журнале Collier’s. Он честолюбиво стремился стать хозяином самому себе и применить методику, разработанную им еще в начале его карьеры, в 1897 г., чтобы сколотить состояние. А для этого он разработал план.

В 1905 г. он начал переговоры о выкупе журнала Vogue, небольшого еженедельника, посвященного жизни благопристойного нью-йоркского общества: его занятиям, досугу и моде. Разве журнал с ограниченным тиражом в какие-то 15 000 экземпляров не был идеальной моделью для применения на практике его теорий? Его опыт в Collier’s, имевшем 1 миллион подписчиков, давно убедил его в том, что для достижения коммерческой цели не было ни необходимым, ни разумным увеличивать по своему желанию распространение журнала. Главное – это прежде всего привлечь внимание определенного типа читателей и удержать их через подписку, чтобы затем заманить соответствующих рекламодателей, у которых до сего момента не было другого выбора, кроме как использовать крупные журналы, чтобы добраться до интересующихся их продукцией читателей, пусть даже немногочисленных, что с финансовой точки зрения было неэффективно. Таким образом, то, что придумал Конде Наст, состояло ни много ни мало в концепции «публикации по разделам», на которой до сих пор базируется экономика современных средств массовой информации.

Конде Наст, как хитрый стратег, методично продвигался в своих переговорах с основателем журнала Vogue Артуром Б. Тернером. Поскольку журнал продавался по очень низкой цене (10 центов за экземпляр), что приносило очень небольшой доход, который никто никогда не стремился оптимизировать – настолько вульгарным казалось это дело трем или четырем светским особам, из которых состоял коллектив редакции, – Артуру Тернеру было сложно оценить, сколько реально стоит его предприятие.

Другой позитивный момент для Наста заключался в том, что миссис Жозефина Реддинг (которой мы обязаны названием журнала Vogue), а также мистер Гарри Маквикар, два партнера Тернера с первых дней рискованного приключения Vogue, сошли с корабля на рубеже 1900 г. То есть Тернер остался один у штурвала, лишившись своего бывшего главного редактора и талантливого художника-иллюстратора. Он срочно обратился за помощью к своей свояченице Мари Гаррисон, занявшей в 1901 г. пост главного редактора. Итак, в начале 1905 г. все складывалось как нельзя лучше для заключения быстрой и выгодной сделки. К несчастью для Конде Наста, 13 апреля 1906 г. Тернер, которому было 49 лет, внезапно скончался от пневмонии, оставив Vogue в руках сестры его вдовы миссис Гаррисон и ассистентки по имени Эдна Вулман Чейз. Процесс наследования имущества покойного затормозил выкуп издания, и лишь в конце первого полугодия 1909 г. Конде Наст стал собственником и редактором журнала, которого добивался уже четыре года.

Отпраздновала ли семья это давно желанное приобретение в своей новой квартире на Лексингтон-авеню, куда она переехала по желанию неугомонной Клариссы? Ничего нельзя сказать с уверенностью, так как после каникул, проведенных в Ньюпорте, небольшой гавани на Род-Айленде, излюбленном месте отдыха жителей Бостона и приличного нью-йоркского общества, миссис Наст снова до осени укрылась в Европе. Стараясь создать впечатление дружной семьи, покинутый муж в сентябре 1909 г. опубликовал на страницах журнала, счастливым обладателем которого он стал, фотографию своих детей – Кудера и Натики, – сделанную во время какого-то праздника. Отныне Vogue давал возможность Конде Насту за отсутствием семейной жизни, полностью отвечающей его мечтам, нарисовать ее в своем воображении, иллюстрируя ее на плотной бумаге своего роскошного издания.

Первоначальный вариант журнала Vogue

Чего должны были ожидать читатели Vogue до того, как его выкупил Конде Наст, открывая свой любимый еженедельник? Мадлен и Сюзанна, сидя бок о бок в бюро на улице Эдуарда VII, вот-вот узнают об этом, благоговейно поглаживая обложку американского номера за 1908 г.

– И он позволил тебе, ни слова не говоря, взять его с собой?

– Сюзанна, неужели ты думаешь, что я украла его у месье Ортиза?

– Я интересуюсь, Мадлен, я не хочу неприятностей, вот и все.

– Повторяю тебе, что сегодня утром я зашла к нему в кабинет, чтобы показать ему последние рисунки Жоржа, и у нас завязался разговор…

– А что он сказал тебе по поводу Жоржа?

– О! Ты знаешь месье Ортиза… Это самый галантный мужчина в Париже. Он не спеша просмотрел эскизы и подтвердил мне, что они «очень интересны». С лукавым видом он добавил, продолжая рассматривать рисунки, что в нашей семье «много талантливых людей»… Действительно, я из скромности сказала ему, что Жорж – мой кузен…

– А потом?

– Потом он добавил, что подумает, что можно сделать, и, если представится счастливый случай, он не преминет обратиться к Жоржу за эскизами для моделей следующего сезона. А потом мы принялись обсуждать художников, которые работали в Vogue с самого начала и… Ой, а потом я больше не помню!

– Ладно, Мадлен, я просто тебя поддразнивала. Давай, открывай журнал!

Перед глазами двух сотрудниц Vogue лежит номер с черно-белой иллюстрацией на обложке – это был тщательно выполненный карандашный рисунок, изображающий домашний интерьер в расположенном по центру медальоне. Поэтому было понятно, что номер посвящен меблировке дома. Художник по имени Олден Пирсон окружил медальон растительным орнаментом, состоявшим из перемешанных между собой стеблей и листьев, прерывистые линии которых занимали все пространство страницы, за исключением трех картушей, предназначенных для названия (буквы «О» и «G» в слове «Vogue» переплетались между собой), даты и имени компании. Эстетики в стиле модерн недостаточно для того, чтобы рассеять впечатление строгости, особенно с учетом того, что в те времена многочисленные французские журналы уже выходят с цветными обложками. На вес бумага кажется удивительно легкой. Когда держишь в руках 32 переплетенных страницы, журнал, несмотря на свой формат (33 × 24 см), не производит впечатления тяжелого, а это невыгодно для престижного образа компании.

Журнал открывается оглавлением на странице справа, которое предваряет реклама женских шляпок. Как не удивиться, насчитав не менее 29 выделенных редактором пунктов в этом оглавлении? Сразу же понимаешь, что рубрики слишком короткие. С помощью специальной пометки редактор еще в оглавлении уточняет, что статья сопровождается иллюстрациями. Безусловно, уже в то время иконография была коньком Vogue. Затем следует разворот с полезными адресами. На самом деле речь идет о платной рубрике, открытой для торговцев и оплачиваемой построчно.

Следующая страница начинается с коротких объявлений: это удобное средство привязать сообщество читательниц и принести легкий доход для журнала. За ней идут семь колонок мелким шрифтом, поочередно освещающих моду, светские новости, музыку и искусство – сборная солянка, чтение которой доставляет все что угодно, кроме удовольствия. Наконец, доходит очередь до передовицы, она напечатана на странице слева: полная чушь, на взгляд современной прессы. Неподписанный текст освещает вопрос о том, почему мужчины не ходят в церковь. Сегодняшний читатель, возможно, удивится, узнав, что здесь нет никакой связи с анонсируемой на обложке темой меблировки… Забавно также, что напротив передовицы разместили рисунок, изображающий трех женщин, одетых по последней весенней моде в шелк и вуаль, без всякой корреляции с вопросом, касающимся отношения мужчин к религиозному культу.

Страница, посвященная театральным новинкам, украшена тремя фотографиями актеров: в целом все кратко и связно. Следующая рубрика, также занимающая целую страницу, называется As Seen by Him («Его глазами»). Она написана от первого лица, и в ней, видимо, скомпилирован ряд комментариев (в данном случае касающихся браков и разводов в Соединенных Штатах), навеянных светскими новостями. Речь идет об «основном блюде» журнала – рубрике настолько снобистской, что она способствовала престижу журнала в США.

Только после этого идут страницы, озаглавленные Paris («Париж»), украшенные многочисленными рисунками. Забавно звучит имя редактора раздела моды: Aube de Siècle (Заря века (фр.), не заслуживающий доверия псевдоним, преимущество которого состоит в том, что он одновременно вызывает ассоциации с Францией и аристократией[2]. Эскизы не склонны радовать глаз и довольствуются тем, что как можно точнее передают фасон моделей. Странно, что не упоминаются имена модельеров, создавших эти рисунки…

Остальные полосы номера в основном посвящены внутреннему убранству (с несколькими фотографиями, расположенными внизу) и рубрике под названием The Well Dressed Man («Хорошо одетый мужчина»), напоминающей нам о том, что Vogue не всегда был журналом, предназначенным только для женщин. В итоге от этих страниц остается ощущение непрофессионализма… и веет скукой.

Изучая другие номера первой версии журнала Vogue, мы узнаем, что ему не были чужды поэзия и беллетристика: там регулярно печатались целые отрывки из произведений популярных писателей. Также в журнале с самого начала была рубрика, посвященная животным, уголок моды для небогатых людей и, начиная с февраля 1899 г., система купонов, которые можно было отослать обратно в редакцию вместе с 50 центами, чтобы получить швейную выкройку.

Словом, если структура журнала впоследствии мало изменилась, то стиль и наполнение пережили настоящую революцию благодаря небывалой редакторской требовательности и значительному технологическому прогрессу.

Новая эра

В первые полгода после выкупа журнала Vogue Конде Наст оставался верен своей врожденной осмотрительности и не вводил никаких изменений редакционного порядка. В конце концов, тремя годами раньше, после смерти Артура Б. Тернера, Мари Гаррисон и Эдне Вулман Чейз неизменно удавалось издавать 52 номера журнала. В первую очередь следовало реформировать коммерческий отдел. Публикуя в среднем пять страниц рекламы, предприятие теряло деньги. Конде Наст был решительно настроен переломить эту тенденцию, выгодно используя опыт своей работы в Collier’s и отношения, завязанные им в сфере женской моды в то время, когда он развивал Home Pattern Company.

Следуя неизменному ритму, новый президент компании, приезжая пораньше в офис в доме № 11 на 24-й Восточной улице, закрывался в кабинете с бухгалтерскими книгами и так же незаметно выходил оттуда поздно вечером. Высокомерие? Непрофессионализм? В редакции ходило много слухов о молодом тридцатишестилетнем незнакомце в пенсне, который встал во главе журнала.

Наконец, в середине февраля 1910 г. Конде Наст решил, что знает достаточно для того, чтобы приступить к реорганизации журнала Vogue. Для того чтобы улучшить качество текстов и дать коллективу время для методичного оповещения всех рекламодателей, было решено, что журнал будет выходить два раза в месяц. В то же время Наст повысил цену за экземпляр журнала с 10 до 15 центов, сохранив при этом стоимость годовой подписки в 4 доллара. Покупка номера в газетном киоске, в значительной мере зависящая от случайности, в глазах рекламодателей не представляла большого интереса. Главной была возможность рассчитывать на поддающееся оценке сообщество преданных читателей.

Чтобы сделать журнал привлекательнее, Наст, по примеру Collier’s, решил систематически прибегать к цветной печати. 15 февраля 1909 г. на первой полосе журнала в последний раз появится одинокий мужской образ, в дальнейшем это место будет отдано женщинам. Конечно, рубрика The Well Dressed Man сохранилась, но разве не жены советуют своим мужьям, какую одежду выбрать? В сердце нового издания, выходящего дважды в месяц, появятся полновесные полосы, посвященные женской моде и светским новостям. А количество имевших большой успех швейных выкроек увеличится, и они станут выходить в регулярных приложениях. Предполагалось также поощрять короткие объявления, собранные под рубрикой Sales and Exchanges («Продажа и обмен») для того, чтобы удержать читателей и обеспечить легкий доход. Что касается других рубрик, то они останутся более или менее без изменений, за исключением раздела беллетристики, по мнению Наста, слишком специфического для журнала, нацеленного на приличное общество, и от него в конечном счете отказались.

Эти корректировки редакционного порядка сопровождались переменой адреса редакции. Журнал сменил офис поблизости от садов на Мэдисон-сквер на новенькие помещения в доме № 443 на 4-й авеню. При звуке слова «переезд» в жилах Клариссы закипела кровь: невозможно себе представить, чтобы этот проект состоялся без ее участия.

Так прежние сотрудники журнала Vogue, как и Хейворт Кэмпбелл, нанятый на должность арт-директора, познакомились с миссис Наст, супругой нового шефа. За пятнадцать лет службы Эдна Вулман Чейз никогда не видела такого экстравагантного, а также такого сильно загримированного создания… К ее огромному удивлению, старую мебель, купленную когда-то на скорую руку у нью-йоркских оптовиков, заменили на изящную мебель и безделушки, купленные в лучших мебельных магазинах и бутиках, где продавали предметы интерьера. Эдне как заместителю главного редактора было предложено бледно-желтое бюро с резными синими ножками, высокий и узкий шкаф для хранения вещей и стол со столешницей из серого мрамора. В других кабинетах выстроились рядком стулья и бюро из белого воскового дуба, сочетавшиеся со шторами из серого шелка. Повсюду на стенах висели оригинальные произведения искусства, и были расставлены вазы с ежедневно меняющимися свежими цветами.

Невозможно было мечтать об обстановке более элегантной и как нельзя лучше подходящей к элитарному духу журнала и персонала, взгляды и знания которого по-прежнему говорили о принадлежности к избранному кругу издателей. Но не все инициативы Клариссы быль столь вдохновляющими. И через несколько дней ей дали понять, что проход в служебные помещения в 16:30 служанки, толкающей перед собой тележку с десертом для сотрудников и раздающей чай и пирожные в белых перчатках, уместнее скорее в дегустационном салоне, чем в редакции журнала, каким бы шикарным он ни был. Неважно, Кларисса никогда не страдала от недостатка идей, а превратности судьбы делали ее еще более креативной… или более подавленной.

Не сразу дело делается

Бородатые женщины, которых охотно донимал своими саркастическими насмешками Гаврош, встречаются все реже и реже. Неужели они покинули эту долину слез в поисках лучшего мира? Отнюдь нет, так как большинство из них – крепкие женщины, охочие до того, чтобы задержаться здесь как можно дольше.

Итак, они не умерли и даже не думают об этом. Они просто навсегда избавились от уродовавших их бороды, усов и лишних волосков с помощью новой Американской методики. Вот почему мы их больше почти не видим.

Действительно, известно, что знаменитая Американская методика единственная в мире безболезненно и безопасно разрушает волосок, его корень и луковицу. Впрочем, в поддержку этого утверждения существуют тысячи письменных, поименованных, аутентичных и искренних свидетельств.

Примечание: сообщаем, что скоро состоится новая эксклюзивная продажа 1 000 экземпляров чудодейственного средства. Чтобы воспользоваться им, заинтересованные дамы могут написать в лабораторию в Орлеане (Франция), и им конфиденциально ответят. Приложите марку ценой в 25 сантимов.

– Ты в это веришь?

– Послушай, Сюзанна, если бы мы хотя бы чуть-чуть не верили в мощь Америки, мы бы здесь не работали!

– Я знаю, Мадлен! Но все же это кажется слишком приукрашенным… А ты не хочешь написать им?

– Лучше помоги мне пересчитать.

– Что пересчитать?

– Да рекламные страницы! Месье Ортиз попросил их у меня. Вообще у него был обеспокоенный вид. Не хотелось бы лишать Жермену ее куска хлеба, но, между нами, я думаю, что результаты работы рекламной службы не оправдали ожиданий босса. Я слышала, что английское издание Vogue через год после его создания набирало почти столько же рекламы, сколько оригинальная американская версия.

– Мадлен, но ведь привлекать рекламодателей – не наше дело! Месье Насту и месье Ортиз не остается ничего другого, кроме как жаловаться на агентство Dorland!

– Я насчитала десять.

– Десять страниц рекламы на шестьдесят полос – это не так уж плохо, разве не так?

– Постой, я забыла убрать вкладки компании… Если вычесть полстраницы, посвященные журналу The Children’s Costume Royal, предупреждение о защите авторских прав и рекламу для журнала House & Garden, остается на самом деле девять полос.

– Мадлен, ты заметила, что из девяти рекламных полос номера кутюрье выкупили всего две? В итоге мы печатаем главным образом рекламу мыла, духов и кучи чудодейственных средств, некоторые из которых, если хочешь знать мое мнение, более чем сомнительны…

Париж – это не Нью-Йорк, и наоборот

Год спустя после выхода первого французского номера Vogue доходы от рекламы были действительно далеки от тех, что приносило американское издание. Прежде всего эта проблема была связана с традицией. В 1921 г. во Франции реклама еще не проникла в умы так глубоко, как в Соединенных Штатах в ту же эпоху. Например, французский коммерсант не считал само собой разумеющимся, что реклама может оказать значительное влияние на его оборот.

Однако можно заметить, что в числе упомянутых Мадлен и Сюзанной двух кутюрье, оказавших доверие журналу Vogue, был Жан Пату, который с тех пор, как в 1919 г. вновь открыл свой бутик на улице Сен-Флорентен, пользовался советами Эльзы Максвелл, американки, характеру которой в точности соответствовало ее прозвище – «Голливудская кумушка». Безусловно, вкладываясь в рекламу, Пату ощущал ее влияние. Кроме того, с учетом того, что население Франции составляло менее 40 миллионов жителей (против 108 миллионов в Америке), и рекламных тарифов, установленных по примеру американских, по мнению французских промышленников, инвестиции окупались плохо. То есть не вызывал удивления тот факт, что рекламодателями, публикующими свои объявления во французском издании, часто бывали те, кто, имея филиалы в Лондоне и Нью-Йорке, уже получал прибыль, публикуя свои объявления в американской версии журнала.

Наконец, сложности с привлечением рекламодателей объяснялись одной типично французской, если не сказать парижской особенностью: кутюрье давным-давно поняли, что лучшей рекламой была та, которую делали их клиентки, надевая их творения. Эта система уже доказала свою эффективность и повторялась из года в год. Она состояла в том, что каждый кутюрье выбирал из своей клиентуры двух или трех женщин, отвечавших современным критериям красоты и считавшихся влиятельными в обществе, и бесплатно одевал их. С тех пор, по молчаливому согласию, бренд и счастливая избранница были связаны между собой, и последней было запрещено носить на публике наряды других модельеров. Светские репортеры из изданий Gaulois, Figaro, L’Excelsior, набившие на этом руку, никогда не забывали упомянуть имя кутюрье, одевавшего графиню Жорж де Кастри, замеченную на ипподроме в Лоншан, или мадемуазель Мари Леконт из театра «Комеди франсез», маркизу Жокур, появившуюся среди элегантных дам в опере… Эта система, ни у кого не вызывавшая неудовольствия, преобладала в течение десятилетий. Так зачем ее менять?

К счастью для Конде Наста, в Соединенных Штатах обычаи были совсем другие, и разработанная им в качестве нового президента Vogue маркетинговая стратегия вновь принесла свои плоды даже сверх его ожиданий. В первом полугодии 1910 г. Vogue не только ликвидировал отставание в продажах рекламного пространства, но значительно опередил конкурентов, да так, что заставил признать себя эталонным журналом в сфере утонченности и роскоши.

Можно вообразить, что Кларисса, на свой манер вовлеченная в деятельность мужа – что, по ее мнению, делало отныне возможным, регистрируясь перед посадкой на пароход, указывать профессию «издатель», – радовалась, видя, как удваивается количество подписчиков и утраивается количество проданных в розницу экземпляров журнала. Но Конде Насту самое большое удовлетворение приносило другое. Выходя тиражом всего 30 000 экземпляров, его журнал содержал в себе соответственно на 44, 78 и 138 % больше рекламных вставок, чем три его главных конкурента, чьи издания выходили тиражом 1,3 миллиона, 0,75 миллиона и 0,7 миллиона экземпляров. Эти результаты говорили о многолетнем терпеливом изучении вопроса и со всей очевидностью доказывали правомерность его рассуждений. А если добавить, что тарифы, применяемые журналом Vogue, были в среднем в пять раз выше, чем у широко распространяемых еженедельников той эпохи, вы поймете, что эти удивительные рекламные продажи выражались в виде еще более впечатляющей выручки.

Что касается журнала Harper Bazar[3], позиционировавшего себя так же, как Vogue, и имевшего относительно ограниченный тираж в 140 000 экземпляров, то он с 1867 г. продвигался в области узкоспециализированной рекламы, и количество рекламных вставок в нем было настолько невелико (в четыре раза меньше, чем в Vogue), что в 1910 г. Насту нечего было опасаться с его стороны.

Все обещало светлое будущее, которому, как казалось, не могло помешать ни одно облачко на горизонте.

Мы – женщины

Наступает эпоха феминизма. Отныне ничто не остановит его триумфального шествия. Мало-помалу будет сломлено мужское сопротивление, базирующееся на честолюбии, предрассудках и традиционализме. Празднование пятидесятилетия Лиги за права женщин под почетным председательством месье Реймонда Пуанкаре, восхваляемое красноречивыми словами двух великих адвокатов, Рене Вивиани, Анри-Робера, и отмеченное гордым заявлением мадам Марии Верон, если и свидетельствует о кажущейся паузе в движении, но заслуживает еще большего внимания по причине скорее его моральных последствий, чем материальных результатов.

Со времен Александра Дюма-сына и Жюля Мишле тональность полемики изменилась. Женщина больше не привязана к домашнему очагу; она больше не воспринимается как слабое и безоружное создание. Времена изменились. Трагическое испытание войной укрепило стойкость наших женщин, раскрыло их способности адаптации в сельскохозяйственной, коммерческой, промышленной сферах, оно выдало им патент на гражданственность, не сравнимый ни с одной французской медалью за заслуги.

– Какая утомительная болтовня! Надеюсь, Мадлен, ты не веришь в эти небылицы! Нас хвалят на первой полосе Figaro[4], но фактически нам всегда отводятся примечания внизу страницы. И никто не станет спорить, что шефом Vogue, разумеется, является мужчина, так же как и, впрочем, шефом Figaro.

– Постой, Сюзанна, я пытаюсь дочитать до конца, но краска осталась у тебя на пальцах… Я скорее догадываюсь, чем читаю…

– Кстати, о печати: я узнала, что французское издание наконец будут печатать в Париже! Давно пора! Никогда не понимала, почему эта операция происходит в Лондоне.

– Потому что компания Eyre & Spottiswoode является официальной типографией «Его величества короля Англии», и нужно по меньшей мере обладать таким же титулом, чтобы претендовать на печать журнала Vogue? Если серьезно, то я слышала, что ни один французский печатник не пожелал подчиниться американским требованиям.

– А тем временем из-за перевода оригинальных текстов и печати в Лондоне мы на две недели отстаем от нью-йоркского издания…

* * *

Сюзанна права, и Конде Наст не ошибся: поскольку работа издателя периодики включает в себя такие задачи, как печать, которую вынуждены поручать третьим лицам, крайне важно внедрить систему многоуровневого и строгого контроля для того, чтобы гарантировать идеальное соответствие между спросом и оказанной услугой. Однако всегда все лучше делать самому и в идеале, очевидно, иметь возможность обходиться без субподрядчиков, взяв на себя обеспечение всей производственной цепочки.

Вне всякого сомнения, именно по этой причине в 1921 г. компания Condé Nast Publications Inc. покупает типографию в Гринвиче, штат Коннектикут, в своем роде идеальном рабочем городке, куда Конде Наст всего лишь на обустройство садов вложил около 350 000 долларов (эквивалент 4,5 миллиона евро по курсу 2021 г.). Эта операция по развитию бизнеса позволит не только печатать разные журналы, принадлежащие холдингу на самом передовом оборудовании, но также принимать заказы от других, конкурирующих предприятий – почему бы и нет?

Расти, но не разбухать

В 1910 г. группа компаний Конде Наста все еще применяла стратегию горизонтальной интеграции, то есть она приобретала журналы, близкие к Vogue по характеру их материалов и читательской аудитории и способные повысить популярность холдинга у той же самой публики.

Опираясь на первый успех, который имела новая структура журнала, Конде Наст тут же предпринял политику широкой экспансии. В 1911 г. вместе со своим бывшим коллегой и университетским товарищем Робертом Дж. Кольером он выкупил The Housekeeper, ежемесячный журнал, выходивший в штате Миннесота тиражом 375 000 экземпляров и гордившийся тем, что был самым распространяемым женским журналом на Среднем Западе, в регионе, известном как один из самых богатых в стране. Эта сделка позволила Насту заполучить перечень относительно заинтересованных подписчиков, количество которых превосходило число подписчиков Vogue.

Через несколько месяцев Наст сообщил, что выкупил долю в двух других журналах с ограниченным тиражом: House & Garden и Travel, созданных соответственно в 1901 и 1910 гг. Его идея заключалась в том, чтобы по-прежнему обращаться к целевой аудитории, состоящей из самых богатых американцев, предлагая им публикации, имеющие отношение к досугу и образу жизни. Как эту идею сформулировали в редакции: «То, что Vogue делает для элегантных женщин с хорошим вкусом в плане одежды, шляпок и разного рода женских аксессуаров, House & Garden делает в сфере интерьера, архитектуры и ухода за садом». И можно было бы добавить, что на журнал Travel с тех пор была возложена обязанность удовлетворять потребности тех же читателей в плане путешествий – времяпрепровождении, которое теперь, когда появилась возможность пересечь Атлантику за неделю, а не за две недели, как в XIX веке, быстро набирало популярность у определенной группы населения.

Тем не менее Наст не потерял интереса к журналу, приобретенному им в 1909 г., который значительно увеличился в объеме и регулярно печатался на 100 страницах, хотя раньше насчитывал едва ли 30. Месяц за месяцем он продолжал моделировать его эстетику, приглашая лучших фотографов, художников и печатников, а также его наполнение, обращаясь к самым известным авторам для того, чтобы добиться идеального формата, на котором можно было бы построить доверительные отношения между читателями, редакцией и рекламодателями.

Результатом его долгих размышлений стало то, что Наст выделил место для писем читателей, при этом редакция обязывалась оказывать помощь своим подписчикам. Также в марте 1911 г. он ввел новую рубрику под названием Noblesse oblige («Положение обязывает» (фр.) с целью опубликовать серию статей, рассказывающих, к примеру, о том, как люди из высшего общества помогают беднякам. В них приветствовалась раздача бесплатной еды одной дамой-благотворительницей или открытие одним состоятельным мужчиной художественной и ремесленной мастерской, где работали незрячие. Хотя Конде Наст больше не посещал церковь (за исключением тех случаев, когда в Нью-Йорк приезжала его мать), он был убежден, что богатство приносит выгоду только тем, кто умеет делиться. И впоследствии эта новая рубрика, делавшая упор на том, как важно быть благородным в душе, возможно, позволяла ему не краснея публиковать очень едкие статейки автора рубрики As Seen by Him («Его глазами») об обездоленных, к несчастью, живущих за пределами светского общества или даже за пределами США, если только обе эти беды не сходились вместе!

Также Конде Наст всю свою карьеру боролся за то, чтобы сохранить в журнале рубрику швейных выкроек, тогда как вся редакция полагала, что к читательницам Vogue это спасение от недостатка средств не имело никакого отношения. Наст первым признал, что классовые различия существуют. Впрочем, как мог бы это отрицать тот, кто, выходя из офиса Vogue, тут же отправлялся в самые элитарные клубы Нью-Йорка и посещал только тех, кто принадлежал к высшему обществу? Между тем его не оставляла мысль о том, что вкус важнее богатства. И потом, разве миссис Теодор Рузвельт, жена будущего президента, не сделала ему комплимент по поводу этой рубрики, внушившей ей некоторые идеи по поводу ее гардероба? Безусловно, по тем же причинам он защищал рубрику под названием Smart Fashion for a Limited Budget («Разумная мода для ограниченного бюджета»), как ни странно, заведенную еще его предшественником.

Правда, сохранение разделов, обращенных непосредственно к менее обеспеченным читательницам, было весомым аргументом для того, чтобы стимулировать инвестиции в журнал рекламодателей товаров средней ценовой категории. В целом речь шла об обмене полезными услугами.

Dress and Vanity Fair

После выкупа Vogue в 1909 г., а затем, в 1911 г., доли в журналах House & Garden и Travel лихорадочная страсть Конде Наста к приобретениям достигла своего пика в 1913 г.

В 1906 г., в разгар переговоров с Артуром Б. Тернером, Наст, не обращая на это особого внимания, стал свидетелем запуска почти неизвестной в издательских кругах нью-йоркской компанией McCreadie-Beaks одного журнала, посвященного женской моде, под названием Dress. В условиях расцвета рекламы, развития косметической отрасли и революции в моде рождение нового периодического издания, предназначенного для женщин, не вызывало удивления. Однако скоро появилось множество хвалебных отзывов об этом новом ежемесячном издании: журнал отличался качественно написанными статьями и изящными иллюстрациями, представлением тенденций предварительных просмотров, цветными обложками, выполненными очень известными художниками-иллюстраторами, печатью на плотной бумаге и высокой стоимостью подписки – 5 долларов…

Еще больше беспокоило то, что Dress утверждал, что, в силу своего партнерства с французским журналом Les Modes, он мог в эксклюзивном порядке воспроизводить некоторые оригинальные модели великих парижских кутюрье, таких как Пакен, Бир и Уорт… Следовало немедленно проявить интерес к этому назойливому самозванцу.

Наст убедился в верности своего первоначального впечатления, держа в руках один из первых номеров журнала. Не только макет был удачен, печать элегантна, а иллюстрации великолепны, но рубрики What to Take South («Что взять с собой на юг»), Lingerie («Дамское белье»), Along the River («По реке»), Dress and Stage («Платье и сцена»), Fashionable Watches («Модные часы») либо разворот с иллюстрацией Дриана, посвященный летней моде на Английской набережной в Ницце, свидетельствовали о разумном сочетании умного маркетинга и снобизма. Если, как он надеялся, он успешно выкупил Vogue, ему следовало бы присмотреться к этому ежемесячному журналу, дебют которого по меньшей мере был многообещающим.

К концу 1910 г. журнал Dress не растерял свой успех, и компания McCreadie-Beals заручилась услугами директора по маркетингу Уильяма Хендли, бывшего президента Publicity Company. Опасность становилась все более и более ощутимой.

Четыре года спустя, в мае 1913 г., ликвидные средства холдинга Конде Наста были в прекрасном состоянии, что позволило ему легко и без отсрочек выкупить журнал Dress. Этим намерения директора Vogue не ограничились. Следовало ли немедленно прекратить выпуск этого периодического издания, тень которого становилась слишком стеснительной? Однако это возложило бы на него обязанность возместить расходы подписчикам (число которых достигало 8 714 человек), а главное, пойти на риск и лишить себя перспективных талантов, которые были в коллективе и раскрыть которые можно было только со временем. В лаконичном официальном заявлении для прессы просто сообщили о выкупе журнала Dress и о его переезде в офис Vogue на 4-й авеню, сделав следующее уточнение: «Изменений в составе редакции под руководством миссис Аниты Дамбар Хант в ближайшее время не предусмотрено».

Поворот судьбы подтолкнул Конде Наста к этому решению. В марте того же года его предупредили о ликвидации Beeman Company, небольшой издательской компании, расположенной в Нью-Йорке, которая в июне 1912 г. выкупила известный в театральном мире медиабренд под названием Vanity Fair. Это издание, выходившее с конца XIX века и позиционировавшее себя как журнал, освещающий новости Бродвея, создало себе скандальную репутацию, публикуя фотографии танцовщиц, актрис, акробатов и манекенщиц, занимающихся своим ремеслом и представленных в провоцирующих позах. Верхом неприличия стал целый номер, где на сцену были выведены женщины в панталонах. В преимущественно пуританской стране выпуск журнала Vanity Fair мог оказаться опасным. Каждую неделю его команда без особого успеха пыталась найти баланс между выбором рискованных текстов и парой более или менее обнаженных ног. Нью-йоркский суд несколько раз выносил приговор издателям за «непристойность», как это случилось в июне 1907 г., когда им пришлось отозвать из продажи 22 000 экземпляров журнала и заплатить штраф в 30 долларов. Не из-за скандального ли содержимого Vanity Fair пришлось пройти такой тернистый путь?

В самом деле, название перекупалось несколько раз, а главные редакторы без конца сменяли друг друга. Начиная с 1902 г. Vanity Fair связал свою судьбу с журналом The Standard, главным образом посвященным спорту, так что два издания объединились. Во всяком случае, в марте 1913 г., всего через год после последнего выкупа, журнал снова стал жертвой краха холдинга, занимавшегося его изданием. Конде Наст выкупил не издание, а название с возможностью использовать его по своему разумению на территории США.

Итак, в марте 1913 г. в его распоряжении находились Vanity Fair и Dress, многообещающий в сфере женской моды ежемесячный журнал, созданный другим человеком. Почему бы не соединить их в единое целое? Наст никогда не был творческой личностью, и его решение лишний раз это подтвердило. И вот газеты сообщили, что владелец Vogue приобрел два новых периодических издания и намерен объединить их под названием Dress and Vanity Fair. В заявлении для прессы более или менее ясно уточнялась его цель:

Dress and Vanity Fair будет ориентирован на ту же клиентуру, которую сумел заинтересовать журнал Vogue. Однако что касается издательской политики, то журнал откроет свои страницы для более разнообразных и представляющих общий интерес сюжетов. В нем будут затронуты темы, касающиеся светских новостей, моды, искусства, спорта, театральных новинок, и другие сферы, представляющие не меньший интерес. На данной стадии осмысления концепции журнала беллетристика в ближайшее время печататься не будет, а поэзия будет публиковаться ограниченно или не будет публиковаться совсем.

Когда речь идет о делах, честность не всегда служит хорошим советчиком. В лучшем случае, увидев это заявление, читатели задались вопросом, чем этот журнал – периодичность выпуска которого, как и имя главного редактора, была неизвестна – в сущности, будет отличаться от Vogue? Что касается пуритан, в руки которых «случайно» попадали оригинальные экземпляры Vanity Fair, то они, должно быть, задыхались от возмущения, читая о его произошедшем объединении с холдингом, выпускавшим такой благородный, элегантный и элитарный журнал, как Vogue. Вынужденный объясниться Конде Наст в лаконичном и едва ли не суровом стиле заявил журналистам: «Выкуп журнала Vanity Fair состоялся скорее ради возможностей, связанных с его развитием, чем из-за каких-либо его прежних заслуг». Этим было сказано слишком многое, но в то же время не сказано ничего. Из осторожности в офисе на 4-й авеню попросили Гарварда У. Х. Пауэла-младшего, нанятого в Vogue четыре года тому назад на должность начальника отдела промоушена, лично проследить за тем, чтобы все архивы The Standard & Vanity Fair были уничтожены. Что и было сделано.

В сентябре 1913 г. вышел первый номер журнала Dress and Vanity Fair. Если верить строкам, написанным Конде Настом на первой полосе, то его концепция была очень расплывчатой:

Наше стремление состоит не в том, чтобы издавать популярный журнал, способный собрать большое количество подписчиков. Мы не ожидаем, что журнал Dress and Vanity Fair заинтересует всех, и, честно говоря, мы не станем пытаться заинтересовать всех.

Такое высокомерие, к которому читатели Vogue были привычны и которое им нравилось, еще больше усиливало близкое родство двух изданий. Что до наполнения, то было трудно различить близнецов: первый номер Dress and Vanity Fair, как и Vogue, предлагал страницы, посвященные моде, искусству, музыке, театру, новостям высшего общества из всех уголков планеты… Главным новшеством и отличием было то, что на обложке была представлена фотография, а не рисунок. Но все это было довольно туманно для неискушенного читателя, по праву задававшего себе вопрос, к кому же конкретно обращалось это издание.

Зачем же тогда выпускать такой плохо продуманный формат? Вне всякого сомнения, Конде Наст уступил давлению рекламодателей, многие из которых, доверяя его имени, вложились в этот проект. Не говоря уже о том, что в прошлом журнал Dress заключил годовые контракты с партнерами, которые следовало строго выполнять. И поскольку Наст преуспел в искусстве обращения к рекламодателям, начиная с июня 1913 г. рекламные агентства были буквально завалены почтой, сообщавшей об очень привлекательных тарифах на рекламу и подчеркивавшей оригинальность журнала Dress and Vanity Fair, а также первые коммерческие успехи Dress. Правда, многое еще оставалось сделать для того, чтобы журнал стал читабельным.

Со временем дела пошли из рук вон плохо. Поскольку Dress and Vanity Fair уделял много внимания новостям с Бродвея, Конде Наст решил, что было бы справедливо доверить пост главного редактора драматургу. Так в октябре 1913 г. во главе издания без лишнего шума встал писатель Артур Ли. Наст не подумал о Miss Phoenix («Мисс Феникс»): эта пьеса, автором которой был Ли, провалилась с таким треском, что в ноябре 1913 г. Harris Theatre был вынужден приостановить ее показ всего через неделю после премьеры. В том же месяце многочисленные феминистские лиги США обвинили издание Наста в том, что оно печатает на своих страницах фотографии таких актрис, как Дороти Минто, в неприличных нарядах. Неужели в редакции все еще витал дух прежнего Vanity Fair? Как бы то ни было, по прошествии едва ли нескольких месяцев после выкупа Конде Настом журнала его будущее казалось весьма ненадежным.

Суета сует

– Сюзанна, ты уже задавала себе вопрос, откуда происходит выражение «ярмарка тщеславия»?

– Как ни странно, нет…

– Тем хуже для тебя, но все же я расскажу тебе об этом. Изначально «Ярмарка тщеславия» – это название романа Уильяма Мейкписа Теккерея.

– Американца?

– Нет, британца. Это роман середины XIX века, оригинальное название которого звучит как Vanity Fair («Ярмарка тщеславия»), что на французский было переведено как La Foire aux vanités; сначала он публиковался как роман с продолжением с подзаголовком: «Эскиз английского общества, выполненный ручкой и карандашом», так как месье Теккерей был не только писателем, но и художником. Назвав свой роман «Ярмарка тщеславия», Теккерей признавался читателям в своем намерении сочинить сатирическое произведение об английском обществе своей эпохи.

– Ты собираешься объяснить мне, что Теккерей сделал для англичан то же самое, что Бальзак во Франции, написав «Человеческую комедию»?

– С точки зрения хронологии ты права, Сюзанна, так как Бальзак выбрал название для своих романов в 1840 г., а Теккерей публикует первые главы «Ярмарки тщеславия» в 1846 г. Но хотя Теккерей не мог не знать о произведениях Бальзака, на выбранное им название его натолкнул другой писатель.

– Твоя история – настоящий фельетон…

– В 1675 г. проповедник Джон Баньян, сидя в темнице, куда был заточен за организацию религиозных служб без разрешения Англиканской церкви, пишет книгу, которая через три года будет опубликована под названием The Piligrim’s Progress («Путешествие пилигрима»). Это произведение считается классикой мировой литературы и известно во Франции под названием Le Voyage du pèlerin (в русском переводе – «Путешествие пилигрима в небесную страну»). Баньян в фантастической форме рассказывает о путешествии, в которое пустился его герой Кристиан, покинув свой дом и отправившись в Небесную страну. Скажем, он описывает путь приобщения христианина к вере, начиная от ситуации, когда тот был на грани погибели, и заканчивая вратами рая.

– Хотела бы я знать, дошел ли он до Парижа!

– Лучше и не скажешь. Герой встречает целую толпу персонажей и посещает множество мест, в том числе…

– Париж?

– Нет, Vanity Fair! Ярмарку тщеславия – своеобразный рынок, находящийся в руках Вельзевула, где прохожий может приобрести титул, почести, награды и сделать разного рода покупки, чтобы польстить своему самолюбию! Эта самая ярмарка тщеславия, чтобы ты знала, находится неподалеку от Valley of the Shadow of Death (Долина смертной тени).

– Никогда ничего об этом не слышала.

– Короче, сначала был Баньян, затем, позже, Теккерей. И очень вероятно, что, ссылаясь на него и его критические работы того времени, хорошо известный лондонцам сатирический журнал в 1868 г. выбрал себе в качестве названия Vanity Fair.

– И о чем же рассказывала эта желтая пресса?

– В журнале высмеивали викторианское общество: его политику, нравы и художественные новинки.

– Мадлен, ты невероятно образованна! И ты думаешь, что наш Vanity Fair берет с него пример?

– Ну, этот вопрос следовало бы задать месье Конде Насту.

* * *

Нет никаких сомнений в том, что, принимая название Vanity Fair, Конде Наст попытался подняться до уровня знаменитого британского еженедельника. Позиционирование Dress and Vanity Fair, хотя и неловко определенное в сентябре 1913 г., все-таки было схоже с тем, что было характерно для его английского кузена, заработавшего репутацию на тщательном изучении новостей из области моды, политики, театра, книжных новинок, светской жизни и последних скандалов. Однако невозможно отмахнуться от мысли о том, что ссылка на пуританство Джона Баньяна была весьма по нраву бывшему ученику иезуитов. Впрочем, разве летом 1913 г. Наст, сообщая с помощью рекламных вкладышей о рождении журнала Dress and Vanity Fair, не счел необходимым вынести в начало своей аргументации несколько отрывков из «Путешествия пилигрима в Небесную страну»?

Ниспосланный свыше Кроуниншильд

В конце 1913 г. Конде Наст засомневался, не слишком ли далеко зашли его амбиции в стремлении к экспансии. До сих пор все его инициативы приводили к блестящему успеху: развитие Home Pattern Company, выкуп журнала Vogue, взятие под свой контроль издательских компаний House & Garden и Travel… Его зарплата не только вернулась на уровень 1907 г., года, когда он покинул журнал Collier’s, но уже на четверть превзошла его, достигнув колоссальной суммы в 50 000 долларов в год. Он обеспечил себе положение в обществе, где его считали одним из самых влиятельных людей на Манхэттене, он был членом семи самых элитарных клубов города.

А что касается его личной жизни, даже если его брак начинал дышать на ладан, он был женат на вхожей в лучшие дома Восточного побережья женщине и был отцом двух обожаемых им детей. И благодаря Клариссе он только что переехал в великолепную квартиру неподалеку от Брайант-парка. Действительно, причин быть довольным собой было в достатке. Но что станется с Vanity Fair, его последним приобретением? К счастью, то самое вмешательство судьбы, которое называют случайностью, снова будет благоприятствовать ему.

В одном из модных заведений, которые посещает Наст, если не находится в своем офисе, он встречает Фрэнка Кроуниншильда. Этот элегантный мужчина, полиглот, образованный, остроумный – один из прекрасных образчиков светских людей, которые нарасхват в Нью-Йорке, Париже или Лондоне. Он родился в Париже, его родителями были американцы, выходцы из лучших семей Новой Англии, воспитывался он в Риме, и постепенно в разных странах он завязал дружеские отношения, которые сумел сохранить спустя много лет. Таким образом он был в курсе самых горячих новостей планеты: что забавляет европейские дворы, о чем шепчутся в театральных коридорах, чего нельзя говорить в присутствии такого-то художника с обидчивым нравом и что замышляется в «Овальном кабинете». Всегда пребывая в веселом настроении – воспитанный человек не позволит своим собеседникам заподозрить, чем он обеспокоен, – он в 41 год похож на озорного ребенка, прочитавшего все книги и посетившего все музеи. Поэтому, когда Конде Наст рассказывает ему о сложностях, с которыми он столкнулся со своим новым изданием, Кроуниншильд дает ему всего один совет: избавить журнал от всего, что касается моды, и информировать читателей – в тоне шутливой беседы – о том, о чем говорят за ужином: светские сплетни, искусство, спорт, театр, не забывая о юморе!

Самым большим талантом Наста, исключая его удивительное умение считать, была способность доверять другим то, чего сам он делать не умел. Так, получив обещание удалить слово Dress из названия журнала, Фрэнк Кроуниншильд, вращавшийся уже десять лет в журналистских кругах, стал главным редактором нового Vanity Fair, иллюстрированного журнала, который оставит свой след в душах нескольких поколений американцев.

Тон был задан его первой же редакционной статьей:

Если журнал Vanity Fair в своих редакционных предпочтениях должен подчиняться некоторым принципам, то я назову два главных из них. Первый – это вера в прогресс и надежды, которые дает жизнь в Америке. Второй – это обязанность сообщать об этом прогрессе с восторгом, достоверностью и занимательностью… Не было такого момента в нашей истории, когда чудо и разнообразие американской жизни были бы так насыщены вдохновением, и, несомненно, поэтому повсюду встречаются переполненные смелостью, оригинальностью и талантом молодые мужчины и женщины, заслуживающие того, чтобы вы познакомились с ними. В частности, это как нельзя более справедливо звучит применительно к искусству… Позвольте мне привести пример, показывающий, как в последнее время изменилось американское общество. Я имею в виду то, что в нем все больше и больше растет спрос на удовольствия, счастье, салонные танцы, спорт, прелести сельской жизни, смех и радость в любых ее проявлениях. Отныне журнал Vanity Fair постарается быть таким же радостным, как мы все. Журнал будет публиковать юмористические страницы и выскажет свое мнение о театре, разных видах искусства, литературе, спорте, о беспокойной, возбуждающей и такой интересной жизни нашего времени с решительно оптимистической точки зрения, иными словами, с сатирической точки зрения, весело и смешно…

А что касается читательниц, то мы намерены предложить им нечто такое, что, насколько мы можем судить, никогда не предпринималось ни одним американским журналом. Мы рассчитываем обратиться к их интеллекту. Нам действительно хочется верить, что они в своих лучших проявлениях являются созданиями, способными к умственной деятельности. Мы даже пришли к выводу, что именно они привносят в современную литературу все то, что в ней есть самого оригинального, самого возбуждающего и самого притягательного. Также мы решительно заявляем здесь, что являемся ярыми сторонниками феминизма.

Каким смелым кажется этот текст, напечатанный в журнале, название которого давило на него тяжким грузом; он, словно пилигрим Джона Баньяна, сумел проложить себе путь среди искушений этого мира! Это был подлинный гимн радости, жизни и женщинам. Поверить только, что в начале 1914 г., в эпоху, названную Безумными годами, кто-то в Соединенных Штатах опередил время и уже стал хозяином Манхэттена. И не тот ли дух оптимизма через какие-нибудь десять лет соблазнит французов, когда они откроют для себя джаз, коктейли, фокстрот, голливудские фильмы?

В статье под названием «Америка глазами Франции» Бернар Фаи, профессор литературы и американист, как будто вторит этим словам издалека, говоря об энтузиазме и довоенных высказываниях Фрэнка Кроуниншильда:

Сейчас во Франции наблюдается своеобразная мода на все американское. Мы на самом деле были очень несчастны в последние пять лет. Мы нуждались в счастье, а единственный народ, владеющий им в этот момент бесконечного процветания, – это американцы.

«Робин Гуд» – глупый и скверный фильм, но в нем есть тот самый жизненный пыл, ощущение которого возбуждает нас больше, чем волнующие ароматы весны. Счастье Америки – это отнюдь не счастье триумфа, разбоя, тщеславия или незапятнанной красоты, это простое и непосредственное счастье – своего рода свет, сияющий вокруг этого континента и озаряющий его, и он ослепляет нас, когда нам хочется взглянуть на него. Как это далеко от нашего культа страдания и тревоги! В такой момент, как теперь, когда наша душа устала от самой себя и собственных волнений, зрелище этого счастья, несомненно, кажется нам самым завораживающим выражением красоты и как ничто другое придает нам силы.

Нет никаких сомнений в том, что французских читательниц Vogue тоже соблазнил дух молодости и счастья, которым повеяло с Дальнего Запада.

Праздник моды

Сегодня в конторе на улице Эдуарда VII у всех радостно бьется сердце. Чтобы отпраздновать тридцатилетие Сюзанны, немногочисленные сотрудники редакции решили встретиться с самого утра и устроить импровизированный «показ мод» на манер тех, что парижские модные дома организуют для своей клиентуры дважды в день. По традиции эти дефиле происходят в 10:30 или 11 часов утра и в 14 или 15 часов дня, в зависимости от желания кутюрье. И речи не может быть о том, чтобы редакция Vogue дожидалась 10:30, подражая Пату, Николь Гру, Вионне, Женни или Полю Пуаре: это значило бы попасть в затруднительное положение или вообще навлечь на себя гнев месье Жана, шефа редакционной службы, а главное, пойти на риск и столкнуться с месье Ортизом. Поэтому коллеги Сюзанны назначили ей свидание в 8 часов утра, чтобы показать свой маленький сюрприз, подготовленный под большим секретом.

Пока Мадлен готовится сказать несколько вступительных слов, Сюзанну усаживают на один из стульев, старательно выстроенных в ряд у стены, чтобы освободить место в центре комнаты. Как в салонах лучших модных домов, ей выдают программку, с помощью которой она будет следить за показом моделей фирмы Marcelle & Marcelle, это прозрачный намек на оригинальное название Madleine & Madleine, одного из первых модных брендов, покинувших квартал Оперы и обустроившихся на Елисейских полях. Сюзанна смеется от души, знакомясь с придуманными ее коллегами названиями моделей этой многообещающей весенней коллекции 1921 г.: «Возвращение перса», «Вечерняя молитва», «Фокстрот», Fatale Pamela («Фатальная Памела»), «Ожидание возлюбленного», «Дагомейская роза», Frehcn Pandemonium («Французское столпотворение»), «Смущенная настойчивость», «Я плакала во сне», «Маковая заря», «Дом в огне», «Цветущий эвкалипт», Adouyoudou… Нужно признать, что кутюрье проявляют особое пристрастие к высокопарности и английским заимствованиям.

Можно начинать представление! Бал открывает Элен, величественно шествующая в спортивном костюме, который окрестили «Если бы я знала…». У известных кутюрье очередность показа чаще всего подчиняется обычному течению дня светской женщины: начиная с простенького утреннего наряда и заканчивая вечерним платьем. Чтобы высмеять шляпки, которые с некоторых пор должны прикрывать лоб и доходить до бровей, Элен надела старую соломенную шляпу, натянув ее до ушей. В простыне из грубой ткани, на которой нарисованы буквы греческого алфавита, проделали две небольших дырки для рук и вырезали широкую прямоугольную горловину, обнажающую ключицы: так изобразили тунику без рукавов! Юбка сделана из такой же ткани и отличается той же простотой: заниженная талия, без пышности, но со складками, подчеркнутыми на поясе шнуром, обернутым вокруг поясницы. Большинство манекенщиц в модных домах – это девушки из приличных семей, принятые на работу прежде всего благодаря своей фигуре и элегантности, поэтому Элен одаривает всех любезной улыбкой и вышагивает легкой походкой, словно танцуя менуэт. Сюзанна с удовольствием аплодирует.

Сменяя Элен, на сцену выходит Мадлен в костюме под названием «Роза из вавилонской пустыни осенним утром…». На блошином рынке, если только не в бабушкиных сундуках, она откопала дамский костюм из коричневой ткани, похожий на тот, что модельер Редферн создал в 1885 г. Костюм, состоящий из болеро с рукавами, скрывающими запястья, и пышными буфами в верхней части, в комплекте с юбкой со слегка расширяющимся шлейфом, из-под которой видны только мыски туфель, делает Мадлен похожей на монашку. Чтобы подчеркнуть строгое выражение лица, она надела пенсне. На этот раз комический эффект создает контраст между модой конца XIX века и современными моделями, созданными в 1921 г.

Мадлен, слишком увлеченная тем, что поправляет длинный стебель плюща, которым она украсила свою широкополую соломенную шляпу с низкой тульей, не замечает, что за ее спиной стоит месье Ортиз. Только по обеспокоенному взгляду Сюзанны она понимает, что что-то идет не так…

– Представьте себе, что этот маленький и весьма невинный спектакль, на котором я имел удовольствие присутствовать благодаря вам – и о котором не стоит информировать месье Жана, – напомнил мне об одном столь же бесхитростном, сколь смелом мероприятии. И поскольку у нас с вами есть минутка свободного времени, я расскажу вам об этом эпизоде, от которого мы все вместе помолодеем лет на семь…

Обращаясь к разношерстной аудитории, месье Ортиз начинает рассказывать о событии, сыгравшем существенную роль в истории журнала Vogue и демонстрирующем его способность к адаптации. В августе 1914 г., когда Германия объявила войну Франции, нью-йоркский офис издательства Condé Nast был вдвойне опечален. Этот конфликт не только затрагивал тысячи американцев, более или менее близкие родственники которых жили в Европе, но угрожал всей индустрии моды. Что делать, если трансатлантические перевозки будут приостановлены? Как обеспечить передачу эскизов с одного континента на другой? Как собрать тексты корреспондентов, которые, возможно, решатся остаться в Европе? И главное, что печатать, если конфликт затянется до такой степени, что французские модные дома закроются? Париж играл такую важную роль в швейной отрасли, что невозможно было представить себе, как номер журнала Vogue, а тем более несколько номеров подряд выйдут без ссылок на столицу хорошего вкуса и роскоши.

Эдна Чейз, назначенная в начале 1914 г. главным редактором журнала, решила, что нужно быть готовой к любой случайности. Действуя методично, она составила список самых известных нью-йоркских модельеров, тех, чьи модели, хотя и не имели успеха, сравнимого с творениями Пуаре и Ланвен, пользовались хорошей репутацией у американских клиентов: Турн, Курцман, Franklin Simon & Co., Молли О’Хара, A. Jackel & Co… Затем она пошла к мистеру Генри Бенделю, американцу из штата Луизиана, чей магазин, расположенный на 5-й авеню, был храмом элегантности, а его посетителями были самые видные женщины Манхэттена. Бендель не только привозил из Парижа самые красивые модели, отвечавшие вкусу его клиенток (в 1913 г. он первым стал импортировать в Нью-Йорк модели Шанель), в 1907 г. он создал собственную марку. Эдна Чейз обратилась к нему как к модельеру, и он согласился продемонстрировать несколько своих оригинальных моделей на Fashion Show (модном показе), который Vogue собирался устроить осенью. На самом деле это мероприятие существовало только в фантазиях главного редактора. Но, заручившись участием Бенделя, арбитра хорошего вкуса в Нью-Йорке, она понимала, что вслед за своим собратом и другие кутюрье примут участие в ее проекте.

Идея заключалась в следующем: Vogue организует модный показ в Нью-Йорке в элегантной обстановке. Чтобы не оскорбить чувствительных парижан, журнал позаботится о том, чтобы придать этому событию форму благотворительного мероприятия, прибыль от которого будет способствовать военным усилиям Европы. Чтобы эта инициатива стала заметной, придется обратиться за поддержкой к высшему американскому обществу. Vogue, разумеется, отчитается на своих страницах о благотворительном светском мероприятии. Идея была хитроумной, но Конде Наст, вращавшийся в самых шикарных кругах города, с пессимизмом смотрел на возможность получить поддержку светских дам, жизненно необходимую для успеха этого показа. Американская мода мало интересовала обеспеченных клиенток, и даже если речь шла о благом деле, Наст плохо представлял себе, что супруги Рокфеллера, Гоулда, Фрика или Вандербильта воспылают страстью к творениям своих соотечественников. И потом, по его мнению, было что-то откровенно меркантильное в приглашении самых состоятельных клиенток с целью попросить их купить модели, которые им не нравятся. Поэтому он поставил Эдне Чейз условие. Если ей удастся убедить хотя бы минимальное количество занимающихся благотворительностью дам, тогда он приложит все усилия к тому, чтобы Fashion Show имело успех.

Эдна Чейз моментально договорилась о встрече с миссис Стивенсон Фиш, безусловно, самой влиятельной женщиной своего времени из среды очень богатых американок. Будучи такой же своевольной, как и дальновидной, супруга мистера Фиша давно забыла о старых традициях и вот уже тридцать лет как задавала тон в том, что касалось этикета на приемах (она ввела в моду светский ужин на скорую руку), интерьера (она поручила Стэнфорду Уайту заботу об убранстве своего дома) и моды. И потом, разве она не была в числе тех, кто первыми поддержал Артура Б. Тернера, когда тот в 1892 г. основал журнал Vogue? Вооруженная до зубов и заручившись предварительной поддержкой секретарши той, кого называли «Бабуля» Фиш (ее звали Мэрион), Эдна Чейз, получив ее согласие, выиграла первую битву и в конечном итоге одержала победу в войне. Миссис Фиш действительно взяла все в свои руки и убедила мобилизовать свои силы ради доброго дела миссис Астор, которая, в свою очередь… и т. д. Так что этой идеей заразился весь Манхэттен.

Таким образом, 4, 5 и 6 ноября в нью-йоркском отеле Ritz-Carlton состоялось то, что в светских кругах уже с удовольствием и легким французским акцентом произносили, как Fashon Fête (Праздник моды). Это мероприятие, организованное по инициативе Эдны Чейз в пользу Committee of Merci (Комитета милосердия), оказывавшего во время войны помощь вдовам и сиротам, и при поддержке почти всех членов Светского альманаха, имело большой успех и сегодня считается первым модным показом в истории! Пресса приветствовала этот великодушный коллективный порыв. Светские женщины ради победы в войне ссорились из-за моделей своих соотечественников, в то время как перед ними, за неимением профессиональных манекенщиц, дефилировали наспех обученные ходить «по-парижски» продавщицы из бутиков, принадлежавших тем кутюрье, которые принимали участие в показе.

Следует добавить, что модный показ, на котором демонстрировалось 125 оригинальных моделей, обеспечил редакции Vogue достаточное количество материала, которого хватило на выпуск двух номеров, от 1 и 15 декабря 1914 г. Словом, это был полный успех!

Враг, притаившийся в тени

Месье Ортиз умолчал о том, что хотя Праздник моды 1914 г., по всеобщему мнению, стал триумфом, он, как и следовало ожидать, также стал причиной нападок, подстрекаемых притаившимся в тени врагом, пагубная власть которого усиливалась день ото дня.

24 апреля 1913 г. полковник Джордж Харви, президент медиахолдинга и издательства Harper’s Brothers, сообщил о том, что только что, за «кругленькую сумму», уступил мистеру Джорджу фон Утасси свой ведущий журнал Harper’s Bazar. Он уточнил, что ему неизвестно, действует ли покупатель от своего собственного имени или выступает в роли посредника. На самом деле все были осведомлены о том, что мистер фон Утасси стоял во главе Motor и Cosmopolitan, двух журналов, издаваемым медиамагнатом Уильямом Рэндольфом Херстом, холдинг которого был на подъеме после выкупа в 1895 г. газеты New York Morning Journal.

В то время журнал Harper’s Bazar позиционировал себя как ежемесячное издание, посвященное элегантной женской одежде и аксессуарам, а его аудиторией были богатые или по крайней мере очень состоятельные читательницы. На рубеже XX века журнал делал акцент на европейской моде и высшем обществе. Издатели приложили немало усилий, добавив к оформлению бывшего еженедельника цвет и красивые фотографии (главным образом портреты светских людей). Журнал, тираж которого составлял 110 000 экземпляров, а объем – в среднем 56 страниц (против 84 страниц журнала Vogue), занимал промежуточное положение (публикация беллетристики привлекала менее обеспеченных читателей) и на первый взгляд не представлял существенной угрозы для компании Конде Наста.

Доказательством чему служит тот факт, что тремя годами раньше, в 1910 г., Vogue на 292 % опережал своего старшего брата по количеству проданных рекламных полос. Однако с Уильямом Херстом шутки были плохи, он не был человеком, который легко согласился бы на вторые роли. Уильям Рэндольф Херст, сын сенатора и мультимиллионера, родившийся в штате Миссури (где он наверняка пересекался с семьей Бенуа), был на десять лет старше Конде Наста и уже исколесил весь свет, заработав репутацию безжалостного дельца, готового на все ради успеха. Поэтому Конде Наста охватило беспокойство, когда новость о том, что за выкупом Harper’s Bazar на самом деле скрывается фигура всемогущего и грозного Херста, подтвердилась. Будущее только упрочило его опасения.

В начале 1915 г., то есть через полтора года после возобновления выпуска Harper’s Bazar, один парижский кутюрье предупредил месье Ортиза о том, что среди его коллег ходят письма, адресованные Херстом всему сообществу. В этих письмах сообщалось о том, что к концу 1914 г. журнал Vogue решил отказаться от французской моды и полностью посвятить себя американской моде. Отныне модельеров Франции будет поддерживать журнал Harper’s Bazar. Чтобы придать достоверности этой атаке, были перепечатаны тщательно отобранные отрывки статей Vogue из декабрьских номеров 1914 г.:

В этом номере Vogue мы отводим целых 15 страниц Празднику моды. Прочитав этот репортаж и восхитившись фотографиями, читатель убедится в том, что Нью-Йорк окончательно заполнил образовавшуюся брешь и модельеры и шляпники с 5-й авеню оказались на высоте положения, которое они заняли, пока Париж ведет войну.

Большего и не требовалось для того, чтобы восстановить против себя все еще работающие парижские модные дома… Херст объявил войну интересам Конде Наста. Возможно, впрочем, что первой атакой было то, что в 1914 г. на работу в Harper’s Bazar был нанят Харфорд Пауэл-младший, прослуживший пять лет в отделе рекламы журнала Vogue. В любом случае эксклюзивный десятилетний контракт, подписанный в 1915 г. между Херстом и Эрте, иллюстратором из La Gazette du Bon Ton, бесспорно, был первым ударом, нанесенным Насту. За ним должны были последовать и другие.

Чтобы повернуть эту тенденцию вспять, на помощь были призваны все мастерство Филиппа Ортиза, его врожденная дипломатичность, знание обеих стран и ораторский талант. Он обошел всех французских кутюрье одного за другим и подтвердил им поддержку и абсолютную лояльность Vogue. Выступая в качестве друга, он выслушал их, понял и успокоил.

В Нью-Йорке умножили знаки внимания к парижской моде, а тон журнальных статей стал более ангажированным и франкофильским. Редакция постоянно нахваливала замечательную работу неизвестных или мгновенно получавших признание высшего общества женщин-модельеров во время войны, которую вела Франция против сил Тройственного союза. Конде Наст стал президентом фонда в поддержку французских кутюрье, помогать работе которого он призывал американских читательниц в колонках своего еженедельника.

Прежде всего в ноябре 1915 г., в годовщину первого благотворительного мероприятия в отеле Ritz-Carlton, был организован Paris Fashion Fête (Парижский праздник моды), во время которого, благодаря непрерывным поездкам Филиппа Ортиза из Нью-Йорка в Бордо и обратно, сумели представить 80 оригинальных моделей, созданных в Париже Уортом, Пуаре, Пакен, Калло, Дусе, Женни, Шерюи и Ланвен. После этого мероприятия, прошедшего с меньшим успехом, чем праздник в ноябре 1914 г., триумфальное возвращение во Францию незаменимого Ортиза с чеком на 100 000 золотых франков для ассоциации, помогающей овдовевшим во время войны женщинам и сиротам, ознаменовало конец вражды между Vogue и высокой французской модой.

Все в убежище!

Не успела Мадлен усесться за свой рабочий стол, как к ней заходит ее коллега Жермена, которая буквально светится от радости.

– Жермена, мне кажется, вас что-то развеселило сегодня?

– Важная новость, мадемуазель Мадлен, очень важная новость! Представьте себе, вчера в коридоре на втором этаже я невольно услышала кое-что…

– Вы хотите сказать, стоя под дверью месье Ортиза?

– Короче, я узнала, что главный босс собирается в апреле приехать в Париж! Я уже целый год этого дожидаюсь!

– Ну что же, теперь у всех нас появилась причина изучить азы английского языка, если мы хотим обменяться с ним любезностями. Месье Ортиз говорил мне, что босс не знает ни слова по-французски…

– Подумать только, ведь это я буду встречать его первой в приемной!

– Жермена, в обмен на ваше замечательное сообщение я должна поделиться с вами кое-чем, о чем мне по секрету рассказала молодая американка, которая приезжала писать статью о новых коллекциях… Когда я задавала ей вопросы о месье Насте, она предупредила меня о некоторых его привычках.

– О его привычках?

– Да. Якобы в нью-йоркских кабинетах шепчутся о том, что наш босс – большой любитель молодых женщин… И что он нанимает персонал в соответствии со своими довольно оригинальными критериями. Вы понимаете?

– Она уточнила, предпочитает ли он брюнеток или блондинок?

– Жермена, я хочу сказать вам, что нужно будет соблюдать дистанцию и категорически отказываться от беседы с глазу на глаз…

Фальшивая нота и неверный шаг

Действительно, Конде Наст неравнодушен к очарованию красивых молодых женщин. Люди из его ближнего круга часто подшучивают над его пристрастием к стажеркам с изящной фигурой, девушкам из приличных нью-йоркских семей. В ответ на эти упреки он отвечает, что, занимаясь их дочерями, он оказывает услугу друзьям из Ньюпорта или членам клубов, которые он посещает.

Эдна Чейз, занявшая место главного редактора в 1914 г. после ухода Мари Харрисон, которой приходилось находить занятия всем этим девушкам, примирилась с этим несмотря на то, что новенькие чаще всего не имели никакой квалификации. В любом случае к найму стажерок предъявляются не такие строгие требования, как к найму сотрудников. Существует очень четкое различие между постоянным персоналом, нанятым за его профессиональные качества и преданность, и бесконечным потоком молодых женщин, глаза которых загораются при одной мысли о том, что они проведут неделю в офисе Vogue, самом элегантном из журналов, и которые, сами того не зная, станут посланницами журнала в городе.

Что же до верности Наста по отношению к своей жене и наоборот, то в светских кругах Манхэттена ни для кого не было тайной, что уже несколько лет супруги живут раздельно. В марте 1922 г. слухи об этом даже перепечатает американский таблоид The Tatler. Брак не устоял перед капризами, перед приступами гнева и перед все более и более непредсказуемым поведением Клариссы, как и перед неспособностью Конде вырваться из тисков своей профессиональной деятельности. Огромного материального достатка, которым наслаждалось семейство Наст, оказалось недостаточно для того, чтобы приглушить глубокую эмоциональную нестабильность Клариссы, ставшую причиной того, что за семнадцать лет совместной жизни супруги шесть раз подряд переезжали на новую квартиру. То же самое можно сказать о безудержных амбициях Конде, в плотном графике которого каждая минута работала на его профессиональный успех либо на продвижение по социальной лестнице.

Особенно много испытаний выпало на долю обоих супругов в 1915 г. В самом деле, Кларисса никак не могла решиться, вопреки все более и более вялым настояниям своих нью-йоркских преподавателей, отказаться от занятий пением. Убежденная в том, что ей уготована карьера, где она так же, как ее муж, могла бы отличиться, осенью она добилась возможности выступить в Бостоне на профессиональной сцене. Затея изначально была провальной. Бостонская публика славилась своей разборчивостью. Более того, она должна была выступать на одной сцене с тридцатисемилетним итальянским баритоном Паскуале Амато (своим ровесником), имевшим международное признание, благодаря которому в 1908 г. он был приглашен в нью-йоркскую Метрополитен-оперу. Наконец, программа, выбранная той, которая отныне представлялась как «Кларисса Кудер», была слишком претенциозной: три песни на немецком языке, пять – на французском и еще три – на английском!

В воскресенье, 28 ноября 1915 г., в 15 часов, глядя в партер, где сидели лучшие представители высшего общества, пришедшие посмотреть на триумф или провал одной из самых видных женщин Нью-Йорка, Кларисса Кудер с бьющимся сердцем вышла на авансцену Symphony Hall с сольным концертом, который должен был длиться около часа. После концерта она заметила, что ее итальянский коллега сорвал больше аплодисментов, чем она, но могло ли быть иначе, если она только что дебютировала как певица сопрано? Надежды рухнули на следующий день, когда вышла довольно ехидная статья в газете Le Boston Globe, само название которой уже задавало тон: «Первое выступление миссис Кудер. Исполнение песен и арий мистером Амато вызвало обычный восторг». Не нужно быть ясновидящим, чтобы оценить легкую предубежденность журналиста по отношению к певице. Следующие строки, к несчастью, лишь подтверждают это впечатление:

Мадам Кудер уже выступала в узком кругу, но нам стало известно, что вчера она впервые приняла участие в публичном концерте. Она исполнила три серии песен на немецком, французском и английском языках. При исполнении первой серии песен ощущалась ее нервозность. Уже спокойнее певица исполнила песни на французском языке, некоторые из которых, например «Время сирени» композитора Шоссона и «Пленившись розой, соловей» Римского-Корсакова, прозвучали с обнадеживающей красотой.

Что касается песен на английском языке, сочиненных Хоупом Темплом и Мэри Тернер Солтер, не говоря уже о вездесущей Good-by композитора Тости, то при их исполнении ее голос окреп и звучал без фальши. А если говорить о явной неравномерности ее голоса, когда она брала ноты среднего и низкого регистра, и слабости высоких нот, трудно сказать, объяснялось ли это обстоятельствами либо это ее постоянное состояние. Не удивительно, что мадам Кудер чувствовала себя совершенно комфортно, исполняя песни на французском языке. Что касается двух других языков, то английским она владеет великолепно.

Нет никаких сомнений, что в салоне исполнительница нашла бы ту интимную атмосферу, которая позволила бы оценить ее оригинальное, нежное и возвышенное исполнение, которое даже принесло бы ей определенный успех.

Кларисса, должно быть, задыхалась от злости, читая эти строки. Однако смертельный удар еще не было нанесен:

Среди зрителей, несомненно, было немало тех, у кого вызывало удивление или отвлекало платье, надетое на мадам Кудер. Как правило, вопрос об одежде не встает, когда речь идет о пении. В елизаветинскую эпоху женщины были не столь откровенны, и никто не ожидал, что кринолин будет прозрачным или просвечивающим.

Помощь мистера Эпштейна, сидевшего за фортепиано, была очаровательной и бесценной, пусть даже порой слегка настойчивой.

Последняя колкость, покушавшаяся на ее благопристойность, стала фатальной для Клариссы, которая так и не оправилась от этого удара. Никогда больше она не выйдет петь на сцену. К несчастью, этот провал продолжил серию ее начинаний, которые ни к чему не приводили. В 1910 г. она занялась интерьером офиса своего мужа. В 1914 г. она также попыталась пробиться в художественную среду, придумав декорации к новой пьесе Оуэна Джонсона «Саламандра», которая осенью шла на Бродвее. Как и многие ее подруги, она увлекалась благотворительностью, помогая заключенным, вдовам и обездоленным… Но она, без устали повторявшая, что благодаря фамилии Кудер ее муж добился успеха в свете и был внесен в Светский альманах, теперь боролась за то, чтобы ее собственная жизнь не свелась к положению супруги знаменитого издателя журнала Vogue. Между тем в 1917 г. в произведении Эмили Бербанк под названием Woman as Decoration («Женщина как украшение») был представлен лестный, хотя и двусмысленный портрет Клариссы:

Миссис Конде Наст, артистка и покровительница искусств, известна тем, что, осознавая свой тип красоты, она умеет подбирать к нему наряды. Тем, что знаменитые журналы Vogue и Vanity Fair стали для американских женщин зеркалами и хрустальными шарами моды, мы в огромной степени обязаны ее живому интересу и активному участию…

Что, если не считать ее красоты, осталось бы Клариссе без изданий ее мужа?

Неизвестно, как Конде Наст пережил самую последнюю неудачу той, которой он так восхищался. Обеспокоило ли того, кто так заботился о приличиях, это публичное оскорбление? Не преследовал ли его призрак отца, когда он засыпал рядом с Клариссой? Во всяком случае, существовало более чем достаточно явных причин, оправдывавших тот факт, что супруги расстались. В 1919 г. Кларисса собрала чемоданы и вместе с детьми, которым было тогда 14 и 16 лет, переехала в квартиру, расположенную в доме № 1000 на Парк-авеню, в получасе ходьбы от квартиры своего мужа в доме № 470. Злые языки обвиняли Наста в связи с Грейс Мур, молодой певицей с Бродвея, которой было 23 года (то есть она была на двадцать лет моложе Клариссы). В конце 20-х годов она сделала блестящую карьеру как… певица сопрано и стала известна во всем мире.

Американец в Париже

– Мадемуазель Мадлен! Он здесь! Он в приемной!

– Жорж в приемной? Но я же запретила ему…

– Какой Жорж? Да нет! Повторяю вам, что он здесь! Месье Хм-Хм.

На секунду замерев в нерешительности, которая кажется Жермене вечностью, Мадлен наконец понимает, что ранним мартовским утром 1921 г. из Нью-Йорка в бюро на улице Эдуарда VII прибыл мистер Конде Наст, ее работодатель.

– Ох! Он здесь… А что же он делает в 8:10 в приемной?

– Именно об этом я и спрашиваю себя. Я как можно любезнее, объясняясь жестами, предложила ему разместиться в кабинете месье Ортиза, но он, впрочем, весьма галантно и просто отказался. Улыбаясь, он дал мне понять, что предпочитает подождать у входа.

– Любопытно…

– А теперь я не знаю, что мне делать. Он сидит справа от стойки и может видеть все, что я делаю.

– А что же вы делаете, Жермена?

– Я? Я собиралась прочитать рассказ в газете о новой драме, случившейся в Сен-Дени, на бульваре Виктора Гюго. Там мужчина был ранен ножом… И умер от раны. Какие времена! Как вы думаете, должна ли я предложить кофе месье Насту?

– На самом деле, это было бы очень учтиво с вашей стороны.

– Но в связи с тем, что вы мне говорили, не «рискую» ли я?

– Как он вел себя с вами до этой минуты? Не показался ли вам его взгляд слишком настойчивым?

– Ни секунды! Он погружен в чтение своих бумаг. И потом, не хотелось бы спорить с вами, но сразу же чувствуется, что это человек из высшего общества. Он с тростью, в сером костюме… выглядит очень строго, можно подумать, что он банкир. А какие прекрасные манеры! Едва заметив меня в приемной, он церемонно представился. Нет, ничего не могу сказать. Вообще, у него приятная внешность. Он довольно высокий, с проседью в волосах, с открытым лицом и чуть-чуть скованной походкой. Если только это впечатление не создается из-за его жесткого воротничка.

– Ладно, возвращайтесь туда, Жермена, так, чтобы вас не в чем было упрекнуть. Предложите ему кофе, но, главное, никакого физического контакта! А при малейшей тревоге вспомните, что я неподалеку.

С гордо поднятой головой и глядя прямо перед собой, Жермена возвращается в приемную с решимостью солдата, которого отправляют на фронт.

Пусть сотрудники Vogue успокоятся: стеснительность их американского босса почти равносильна их волнению… Не говоря о том, что у него такая насыщенная рабочая программа, что он не сможет ежедневно приходить на улицу Эдуарда VII.

Поскольку французское издание пока еще представляет собой перевод американской версии, Конде Наст во время своего пребывания в Париже в первую очередь намерен получить доступ в бухгалтерию парижского филиала и понять, почему чудо, произошедшее в Америке и Англии, медлит проявить себя в столице моды. Как он не устает повторять своим сотрудникам: «Без полной, точной и быстрой передачи данных даже гений не смог бы руководить предприятием. Но с полной, точной и быстрой передачей данных любой человек, наделенный здравым умом, может с этим справиться». Поэтому уже около года сотрудники парижского издания Vogue стараются угодить рабочим требованиям месье Наста. В девятый рабочий день каждого месяца они составляют и предоставляют балансовый отчет, подсчитывая убытки и прибыль компании за предыдущий месяц. Через две недели от них ожидают подробный анализ достигнутых результатов и их сравнение с прогнозами. Непредвиденные обстоятельства во внимание не принимаются, установленный порядок не допускает никакой отсрочки. Той же самой заботой об эффективности Конде Наст руководствуется в своей жизни – от пробуждения до отхода ко сну. Поэтому неудивительно, что хозяин Vogue решил остановиться в отеле на улице Эдуарда VII, вычислив с часами в руках, что заведение находится всего в шести минутах ходьбы от его офиса. Таким образом в его распоряжении будет больше времени.

Хотя связи с общественностью – не его конек, у него предусмотрено множество обедов и ужинов, которые оставляют мало времени. Сообщество американских эмигрантов в Париже, предупрежденное о его приезде сообщениями в англоязычной прессе, не преминет устроить в его честь несколько вечеринок. С ним снова попытаются встретиться французские инвесторы, чтобы предложить ему выкупить его предприятие или приобрести долю в нем. Должны напомнить о себе банкиры, предлагая ему инвестиции, обещающие невероятные дивиденды. И это не считая его собственных проектов развития в Старом Свете, которым он также должен уделить время.

Тем не менее ему придется выделить минутку, чтобы наведаться на Вандомскую площадь, в бутик Жело, где он имеет обыкновение покупать шляпы. И было бы замечательно, если бы он откопал что-нибудь для Натики и Кудера. Хотя им теперь 16 и 18 лет и они отлично знакомы с французской столицей, Конде Наст никогда не забывает о них во время своих разъездов. К огромному счастью, ему не нравятся ни музеи – он ничего не понимает в созданной сто лет назад живописи или скульптуре, – ни концерты, ни опера. Что касается театра, то отсутствие интереса к нему он объясняет незнанием языка. Когда он приедет в Лондон, он не сможет воспользоваться этим предлогом. Ведь ему ежегодно приходится посещать редакцию Brogue (британский Vogue), как насмешливо прозвали в нью-йоркском офисе британское издание Vogue. Знают ли французы, что по той же модели и с шутливым намеком на их репутацию любителей лягушек журнал, издаваемый в Париже, называют Frogue (лягушка) или попросту Frog (лягушатник)?

Кстати, один первых своих визитов в Париж Конде Наст совершит ради Люсьена Фогеля, в офис его издательства в доме № 11 на улице Сен-Флорентен (в двенадцати минутах ходьбы от его отеля и всего в восьми от редакции на улице Эдуарда VII). Наст очень ценит этого невысокого человека с круглыми выпуклыми глазами, щеки и двойной подбородок которого утопают в накрахмаленном накладном воротничке. Как справедливо заметила Эдна Вулман Чейз, он похож на «лягушку, наряженную, как денди».

Фогель, или дух новизны

В 1914 г. во время собраний, предшествовавших созданию Синдиката высокой французской моды под патронажем журнала Vogue, Филипп Ортиз представил Наста Люсьену Фогелю. Страстно увлеченный искусством и издательским делом Фогель – эстет, так же, как и босс Vogue, полагающий, что в любой сфере деятельности следует стремиться к совершенству и красоте. Еще одна их общая черта: происхождение. Если Наст – внук жителя Штутгарта, то Фогель – сын немецкого художника-иллюстратора, обосновавшегося во Франции и некогда работавшего в издательском доме Hachette. Хотя у них разные судьбы и направления деятельности: один – глава фирмы, другой – издательства, но на заре века случай привел их обоих в женскую прессу.

В юности, выучившись архитектуре в Школе изящных искусств, Фогель занимался версткой в ежемесячном иллюстрированном журнале La Vie heureuse. За год до покупки Настом журнала Vogue Фогель становится главным редактором очень красивого журнала Art et Décoration, получавшего доходы только от подписки. Но не приходится сомневаться в том, что Конде Наста привлекли два роскошных журнала, посвященных моде, которые Фогель выпустил в свет в 1912 г.

Сначала, в октябре 1912 г., выходит отличающийся несравненной элегантностью ежемесячный журнал Jardin des modes nouvelles, концепция которого в предисловии к первому выпуску изложена не кем иным, как знаменитым поэтом и писателем Анри де Ренье:

Девушки и молодые женщины будут в курсе основных направлений и изюминок моды, они будут осведомлены о ее самых изысканных нюансах.

И журнал Jardin des modes nouvelles станет для них надежным и осмотрительным проводником не только в выборе туалетов, но и во всем, что касается убранства дома. Об элегантности женщины говорят не только ее платья и драгоценности, но и дом, где она живет, мебель, которой она окружает себя, бытовые предметы, которыми она пользуется. О ней говорит некое влияние, распространяемое ею вокруг себя, гармония, исходящая от ее личности и отражающаяся в ее словах и мыслях. Чтобы помочь ей решить эту деликатную и приятную задачу, каждый номер этого журнала будет содержат раздел, посвященный литературе и искусству. Читательница найдет в нем анализ новой книги, нашумевшей картины, модной пьесы, а также перечень всех интересных новинок индустрии комфорта.

Конде Наст слово в слово согласен с этой философией с тех пор, как в 1909 г. купил журнал Vogue. Что касается макета журнала Jardin des modes nouvelles, что тут можно сказать? Он настолько изыскан, что кажется, будто он на пятнадцать лет опередил свое время. Люсьен Фогель не сделал ни единой уступки, следуя высшему критерию красоты, что отражается на каждой странице Jardin, даже если ему пришлось стать вдвое изощреннее в техническом плане.

В центре обложки, выполненной в технике трафаретной акварели, сделано отверстие, через которое видна иллюстрация, напечатанная на следующей странице. Так на первой странице журнала опубликуют свои работы художники Хавьер Госе, Жорж Лепап, Люсьен-Виктор Гиран де Севола, Луи Икар, Каро-Дельвай, Морис Мильер. Статьи тоже дополнены плашками с яркими акварельными иллюстрациями. В эпоху, когда техника копирования не всегда отличалась совершенством, замечательно выполненные фотографии используются очень грамотно, сопровождая отдельные страницы, на которых представлены примеры модных аксессуаров, требующие в отображении такой точности, с которой не всегда может соперничать рисунок. Словом, Le Jardin des modes nouvelles – это тот журнал о моде, о котором мечтает Наст. Впрочем, Люсьен Фогель – тот еще ловкач. Он подписал коммерческое соглашение с универмагом Trois Quartiers, что на бульваре Мадлен. К каждому номеру Jardin, продаваемому по 1,25 франка за штуку, прилагается купон ценой в 1 франк на покупку (на сумму не менее 2 франков) в этом же храме элегантности и новизны. Однако креативность Люсьена Фогеля в текущем 1912 г. не ограничилась этим мастерским ходом.

В ноябре он выпускает журнал La Gazette du bon ton. Никогда, на взгляд Конде Наста, искусство и печать не сочетались столь умело. «В то время, когда мода стала искусством и впитала в себя все другие виды искусства, необходимо, чтобы журнал о моде сам был произведением искусства», – заявлял Люсьен Фогель в рекламе, опубликованной в журнале Art et Décorations.

Вдобавок издательская концепция была весьма оригинальной. Журнал, ставящий перед собой цель через призму моды обучать прежде всего хорошему вкусу, намерен публиковать в каждом из своих шикарных номеров с ограниченным тиражом два вида иллюстраций, так описанных журналистом Анри Биду на первой странице первого номера журнала:

На первых страницах будут представлены эскизы нарядов, придуманных художниками: La Gazette обращается с этой просьбой к Баксту, Барбье, Бернару Буте де Монвелю, Бриссо, Брунеллески, Карлеглю, Каро-Дельвайю, Абелю Февру, Госе, Ирибу, А. де ла Гандара, Лепапу, Магжи, Ш. Мартену, А. Марти, Такуа, к такому знаменитому художнику, как Морис Буте де Монвель. Эти замечательные художники смоделируют силуэты, которые станут настоящими гениальными творениями всех сезонов и всех времен. На других же акварелях будут представлены модели, придуманные и созданные кутюрье, но эти акварели будут принадлежать руке тех же художников. Они станут портретами этих туалетов в интерпретации художников. Таким образом сплотится союз, так необходимый всем тем, кто обрамляет женскую красоту цветом и тканью.

Результат превосходит все, что существует в сфере печати произведений искусства. La Gazette du bon ton представляет собой выпуск, напечатанный изумительным шрифтом под названием Cochins на плотной вержированной бумаге. Тексты, собранные главным редактором Марселем Астрюком – журналистом и ровесником Фогеля, – подписаны уже известными авторами, такими как Кокто, Жерар Бауэр, Анри де Ренье или Альбер Фламан. Это свободные размышления об искусстве, моде и творчестве в широком смысле слова. Статьи сопровождаются многочисленными вставками с яркими иллюстрациями, выполненными в технике трафарета. Среди художников, приглашенных Фогелем, – кое-кто из его старых товарищей по Школе изящных искусств. Во всяком случае, все они принадлежат к молодому поколению и проникнуты духом новизны, веющим над Парижем. Для идеальной гармонии рисунки с рекламой выполнены в стиле журнала. Благодаря коммерческому партнерству с модными домами Бира, Шерюи, Дейе, Дусе, Ланвен, Пакена, Поля Пуаре, Редферна и Уорта, каждый выпуск включает в себя вкладки, представляющие собой сборник последних творений парижских кутюрье, также выполненных в цвете техникой трафарета. Люсьену Фогелю всего 26 лет, когда выходит первый номер журнала, основателем и директором которого он является, и его журнал мгновенно оценили эстеты и библиофилы.

Конде Наст говорит себе, что, объединив техническую компетенцию Фогеля и свой собственный талант к маркетингу, вместе они могут совершить революцию в женской прессе по обе стороны Атлантики. И это как нельзя кстати, поскольку если Наст стремится завоевать царицу моды – столицу Франции, то Фогель мечтает экспортировать свои навыки за границу (между прочим, в 1913 г. он в лице Пауля Кассирера находит в Берлине издателя для своего журнала).

Осуществление его проектов задержит война. Люсьен Фогель, в 1908 г. освобожденный от воинской службы, летом 1914 г. вступает в ряды добровольцев. С часа на час ожидая мобилизации, он прерывает выпуск журналов Jardin des modes nouvelles и La Gazette du bon ton. В любом случае многие из спонсоров моды, такие как Пуаре, Жак и Жан Уорты, а также Дейе, призваны под ружье. Наконец, 28 сентября 1918 г. он прибывает в Марракеш, где квартирует 6-й морокканский колониальный пехотный полк. Между тем, желая послужить интересам французской моды, защищаемой Синдикатом высокой французской моды, членом которого он является с момента его создания 20 июня 1914 г., Фогель начинает издавать два других модных журнала: Le Style parisien (июль 1915 г. – февраль 1916 г.) и Les Élégances parisiennes (1916–1924 гг.). А также в точности через 316 дней после объявления войны в печать отправлено его первое совместное с Настом творение.

Речь идет о специальном выпуске журнала La Gazette du bon ton от 15 июня 1915 г., который будет распространяться во Франции согласно заведенному порядку, а в Соединенных Штатах – издателем Vogue под названием The 1915 Mode as Shown by Paris. Наконец было положено начало партнерству, сопровождавшемуся привлечением капитала Наста.

L’illustration des modes

Весной 1921 г. Конде Наст в качестве почитателя и партнера наносит визит Люсьену Фогелю. В доме Фогеля издание журналов – это не только занятие, которому отдаются всей душой, это еще и семейное дело. Ведь в 1908 г. Люсьен женился на Ивонне де Брюнофф, так называемой Козетте. Это страстно увлеченная книгами дочь издателя Мориса де Брюнофф (также родившегося в Германии) и сестра Мишеля де Брюнофф, в ту пору – секретаря редакции журнала Art et Décoration, главным редактором которого служит Люсьен. Все они живут одной семьей, ценят друг друга и часто работают сообща.

В феврале 1920 г. возобновился выпуск журнала La Gazette du bon ton, благодаря заключенному до войны соглашению регулярно сопровождаемого американской версией под названием La gazette du bon genre. Если не считать названия, отличающегося от парижской версии журнала, ведь издание Le Bon Ton выходит в Соединенных Штатах с 1851 г., изменений было привнесено немного. Только реклама была обновлена и написана на английском языке. Что до авторских текстов, то они остаются на языке Мольера. То есть журнал адресован скорее книголюбам, чем поклонникам моды.

Члены семьи Фогель с гордостью показывают своему американскому другу, на чьем языке хорошо изъясняется Козетта, тогда как Люсьен только понимает его, оглавление, подготовленное ими для июньского номера. Они уже получили тексты от Тристана Бернара, Эмиля Анрио, Эжена Марсана, Жерара Бауэра и Жильбера Шарля. Кокто также пообещал им две страницы о молодом поэте по имени Реймон Радиге, который в свои 18 лет кажется настоящим талантом. Что касается иллюстраций, то они снова обещают быть поистине чудесными. Шарль Мартен, Жорж Лепап, Жан Гюго, а также Пьер Бриссо вновь согласились сотрудничать с La Gazette.

Конде Наст восхищен как никогда. Он мечтает о том, чтобы те же художники работали в его журналах. С согласия Люсьена Фогеля Vogue заказывает Жоржу Лепапу обложку для номера, который выйдет 15 октября 1916 г. Но Наст хотел бы пойти дальше и создать что-то интересное вместе с Люсьеном и его женой Козеттой. Супруги Фогель соглашаются принять участие в жизни французского издания Vogue и привлечь на службу в журнал свою команду художников. Козетта также могла бы собственноручно заказывать статьи для Vogue, а Люсьен – играть роль художественного консультанта. Супруги Фогель, со своей стороны, хотели бы, чтобы Конде Наст стал партнером в их самом последнем издательском начинании…

В самом деле, пара не страдает от недостатка идей и энергии. 21 октября 1920 г. увидел свет первый номер их новорожденного журнала: L’Illustration des modes. Объединившись со знаменитым журналом L’Illustration, самым популярным иллюстрированным периодическим изданием среди франкофонов, они стали мыслить масштабно. Воспользовавшись тем, что у руля еженедельника встал Луи Баше, отец которого владел журналом с начала XX века, они предложили ему издавать приложение, посвященное моде. С момента своего основания в 1843 г. еженедельник был первопроходцем в печати изображений и, в частности, фотографий. Его обычные номера выходили тиражом в 50 000 экземпляров. Конде Наст поддается искушению, но, будучи человеком осторожным и осмотрительным, он просит время на размышление. Не будет ли это означать, что он отдаляется от сути своего ремесла – специализированного издания? И потом, на данный момент французский рынок не принес ему счастья. После изучения ясно одно: Vogue в его нынешнем формате не встретил поддержки рекламодателей. И хотя количество подписчиков постоянно растет, доходы от рекламы безнадежно стагнируют.

Промедление издателя Vogue отнюдь не убавляет плещущего через край энтузиазма супругов Фогель. И как только Конде Наст, проведя месяц в Лондоне, вернется в Париж, он будет радостно встречен своими друзьями. Вместе они задуют свечу в честь первого дня рождения французского издания Vogue. Так как Конде Наст должен покинуть Францию 25 мая 1921 г., процесс был несколько ускорен. Днем рождения этого франко-американского союза стало 19 мая. И кто же лучше, чем газета Comœdia, основанная и издаваемая Морисом де Брюнофф, могла бы на следующий день представить отчет о маленьком торжестве?

По случаю пребывания в Париже своего американского издателя месье Конде Наста La gazette du bon ton в четверг вечером устроила торжество в узком кругу в доме известного кутюрье, на котором присутствовали сотрудники и друзья журнала. Во время ужина гости слушали цыганскую музыку и песни, затем торжество продолжилось в саду, куда, чтобы развлечься и потанцевать, переместилась сотня гостей – представители мира моды, литературы и искусства, среди которых были госпожа Жанна Ланвен, госпожа Рамон-Фернандес, господин Жак Уорт с супругой, господа Анри Дювернуа, Люсьен Фогель, Ван Донген, Поль Пуаре, господин Жан-Шарль Уорт с супругой, господа Дейе, Уолтер Берри, Яковлефф, Филипп Ортиз, Пьер Бриссо, Эд. Муссье, Франсис Карко, Жорж Лепап, Родье, Андре Манти, Рауль Дюфи и др.

– Сотня гостей! Сюзанна, разве можно это назвать «торжество в узком кругу»?

– Forget it (забудь об этом (англ.), моя бедная Мадлен! Ты же знаешь, что мы из другого круга…

Черные шелковые чулки и белые перчатки

– Она изводит меня!

– Ох и не говори, Мадлен… Меня она выводит из себя. Всегда хочет кучу всего одновременно. Я больше так не могу! А ее манера говорить «Конде то» да «Конде се», как будто она жена босса…

– Сюзанна, а ты слышала, как она просит нас не сутулиться? У меня такое впечатление, будто я снова в школе!

– Да ты пропустила самое ужасное. Вчера, придя в бюро, она чуть было не задохнулась, увидев мои открытые туфли…

Так Мадлен и Сюзанна жалуются на Эдну Чейз, главного редактора американского издания Vogue. Они недавно познакомились с ней во время одной из ее поездок в Европу. Эдна Чейз, правящая, как королева, американским, британским и французским изданиями Vogue, обладает железным характером, иногда нарушающим душевное спокойствие сотрудников издательства Condé Nast.

* * *

В офисе, в доме № 19 на 44-й Западной улице, куда был собран персонал журналов Vogue, House & Garden, Vanity Fair, сотрудников миссис Чейз можно узнать моментально. Почему? Потому что главный редактор обладает обостренным чувством приличия, которого, по ее мнению, требует мода. Также она требует от представительниц прекрасного пола носить черные шелковые чулки, белые перчатки и, само собой разумеется, шляпку в любое время года. И никогда, ни в коем случае не носить открытых туфель, которые она ненавидит.

Эти требования не ограничиваются внешним видом и предполагают благопристойность в поведении и даже в личной жизни сотрудников. Сотрудница Vogue не может позволить себе грубости, небрежности или орфографических ошибок. Ее также не должны видеть в дурной компании. По тем же причинам было бы непристойным проживать в слишком бедном квартале. В коридорах редакции ходят слухи о том, что как-то раз одна секретарша чуть было не покончила с собой, пытаясь броситься под поезд метро. Поскольку попытка не удалась, она через некоторое время вернулась на работу, но коллеги разболтали о том, что с ней случилось. И как вы думаете, что произошло? Эдна Чейз подошла к ней. Чтобы утешить ее? Нет, чтобы преподать ей урок: «У нас в Vogue никто не бросается под поезд метро. Если хотят покончить с собой, принимают снотворное!»

Говорят также, что редакционные собрания напоминают настоящие битвы, после них редакторы выходят измученными, с взлохмаченными волосами, придавленными грузом приказаний. Эдна Чейз настолько требовательна к качеству выполняемой работы, что способна десять раз подряд переделывать развертку журнала, до тех пор, пока не будет найдена идеальная комбинация. И неважно, что журнал через четыре дня должен быть отправлен в печать. Дни станут длиннее, а ночи короче, вот и все. И не надейтесь укрыться от ее орлиного взора! Она видит все: неровные поля, недостающую запятую, слегка крапчатую бумагу, в то время как она просто требует совершенства.

Ее девиз? ЯСНОСТЬ выражения: «Если я не понимаю вашего текста, то как это сделают читательницы?» ЧЕСТНОСТЬ: «Я отказываюсь демонстрировать в журнале товары, качество которых сама считаю неудовлетворительным». ИЗДАТЕЛЬСКАЯ НЕЗАВИСИМОСТЬ: «Редакционная служба должна держаться подальше от требований кутюрье и как можно дальше от требований рекламного отдела».

При этом миссис Чейз всегда остается спокойной и справедливой, и если вы придерживаетесь предписанной ею линии поведения, то даже можете надеяться на ободрение и признательность. Чувство юмора? Нет, как она сама признается, у нее оно практически отсутствует.

Чтобы понять, кто же такая эта невысокая женщина с птичьей походкой, пронизывающим взглядом и преждевременно поседевшими волосами, нужно вернуться в ее юность, в те времена, когда она была еще Эдной Вулман Аллоуэй и жила в деревушке в Нью-Джерси. Так же как Конде Насту не было от рождения предназначено стать медиамагнатом, так и Эдна не могла представить себе, что однажды будет работать в области моды. Поскольку ее родители очень быстро развелись, ее мать решила начать свою жизнь заново в Нью-Йорке, и Эдна была оставлена на попечение бабушки и дедушки. Это была супружеская пара квакеров[5], которая, проработав долгое время в штате Индиана, обосновалась на восточном побережье. Девочка воспитывалась в духе уважения моральных ценностей, свойственных этой религиозной общине, известной главным образом своей трезвостью и трудолюбием: простота, равенство и правда. Дедушка носит костюм и традиционную широкополую черную шляпу. То есть в семье не ценят и не одобряют безделушки, воланы, оборки и прочие украшательства… В 1895 г., в возрасте 18 лет, Эдна переезжает к матери и отчиму в Нью-Йорк, но очень скоро молодая женщина начинает мечтать о независимости. Ей нужно найти работу. Ей предлагают помощь – ее могут устроить в Vogue, небольшой светский журнал, офис которого расположен на 4-й авеню. В конце концов, любая работа хороша! Эдна поступает стажером в почтовую службу. Она расстанется с Vogue только спустя пятьдесят семь лет…

Она энергична, сообразительна, заинтересована в работе, трудолюбива, отличается завидной честностью и наделена бесспорным чутьем к моде. Вскоре достоинства Эдны не остаются без внимания команды Артура Б. Тернера. Ей поручают все больше и больше ответственных заданий, спрашивают ее мнение по поводу выбора моделей и верстки. С течением времени Эдна завязывает дружбу с Мари Харрисон, свояченицей мистера Тернера, занимающей должность главного редактора после ухода Жозефины Реддинг. Их абсолютная вовлеченность в работу при необходимости компенсирует нехватку определенных знаний. Это придает журналу некоторую непосредственность, которую пресыщенные читатели ассоциируют с приятной свежестью.

После смерти основателя Vogue Эдна вместе с миссис Харрисон крутится как белка в колесе, продолжая руководить журналом. Им удается удержать журнал на плаву вплоть до его покупки в 1909 г. Конде Настом. И новый владелец, обладающий обостренным чувством справедливости, подтверждает обязанности Эдны, уже четырнадцать лет являющейся образцовой сотрудницей, а затем, в феврале 1914 г., после ухода миссис Харрисон, назначает ее главным редактором журнала. Ни одно из этих решений не давалось легко. В отличие от двух предыдущих главных редакторов, привлеченных к работе из окружения Артура Б. Тернера, Эдна, ставшая миссис Вулман Чейз после того, как в 1902 г. вышла замуж за Фрэнсиса Дейна Чейза, с которым она разведется, не принадлежит к среде happy few (горстки счастливчиков). В 1914 г. Наст мог бы с успехом найти сотрудника за пределами коллектива журнала, а не положиться на служащую, начавшую свою карьеру в почтовой службе. Наконец, в ту эпоху передать женщине бразды правления журналом, призванным стать одним их самых популярных в истории, было не так просто и свидетельствовало об особой черте характера Наста, с раннего детства привыкшего доверять женщинам.

Внучка квакеров и внук немецких методистов, неловко чувствующий себя в обществе, оба уверенные в том, что человек реализуется исключительно в работе, решившие взять реванш над прошлым (разве они не были брошены своими отцами?), мгновенно находят взаимопонимание. Более того, почти патологическая требовательность Чейз совершенно созвучна навязчивой страсти Наста все контролировать. Они испытывали друг к другу безграничное доверие и уважение, и Наст не принимал ни одного решения без консультаций с Эдной.

Мастер фотографии

– Теперь все, конец!

– Конец чего, Жермена?

– О! Конец Vogue, компании и нашей карьере… Да, говорю тебе, все кончено для всех нас… Ну, я хочу сказать: для всех, как женщин, так и мужчин. Извините, месье Жан, я вас не видела.

– Но что еще за несчастье с нами случилось?

– Вы смеетесь, мадемуазель Мадлен, но вы увидите! Может быть, уже в следующий раз, если мадам Эдна Шефф (Жермена коверкает фамилию Чейз) приедет в Париж, то для того, чтобы вас уволить. Вот…

– Сжальтесь, Жермена, не томите нас еще больше и скажите, что происходит!

– Происходит то, мадемуазель Сюзанна, что великий, грандиозный, несравненный барон де Мейер только что откланялся и ушел.

– И правда, мы остались без гроша, – делает вывод Сюзанна.

– Достаточно будет заменить его, – предлагает месье Жан.

– Заменить Адольфа Мейера? – звучит хор возмущенных голосов остальных сотрудников.

* * *

В Нью-Йорке Конде Наст и Эдна Чейз встревожены не меньше Жермены, узнав, что любимый фотограф желает покинуть их, тот, вместе с которым они с 1914 г. работают над каждым номером, тот, кто облагородил модную фотографию. Снимки барона Адольфа де Мейера, передавая хрупкий и романтический образ женщины первого десятилетия XX века, стали неотделимы не только от духа журнала Vogue, но и от духа Vanity Fair. Все читатели узнают его подернутые дымкой фотографии, его пристрастие к вуалям, изысканные световые эффекты в виде ореолов и аристократичность, которую он умело придает самым обычным лицам. Ньюйоркцы считают его Ван Дейком фотографии и готовы драться за то, чтобы попасть в его объектив. Каждый день у двери студии издательства Condé Nast ожидают три или четыре бродвейских звезды, кучка манекенщиц в самых красивых туалетах и множество светских дам, желающих быть увековеченными экстравагантным художником. Не говоря уже о том, что этот человек, вместе со своей супругой Ольгой, стал выдающейся личностью для всего Манхэттена!

Когда в 1915 г. они начали заниматься интерьером, некоторые из самых уважаемых светских дам, например миссис Жорж Вандербильт и миссис Огден Л. Миллс, воспользовались их талантом. А тем, у кого не было средств на то, чтобы этот странный барон, родившийся в Париже от отца-немца и матери-шотландки, заново декорировал целую комнату в квартире, бутик под названием Gayne House предлагал на выбор впечатляющую гамму разноцветных, в отличие от его черно-белых фотографий, подушечек. Почему «Гейн»? Это имя Мейер выбрал для себя после того, как астролог обозначил этими буквами созвездие, освещавшее в день рождения его колыбель. По той же причине Адольф де Мейер просит, чтобы представители американской администрации прекратили обращаться к его жене как к Ольге и были бы любезны называть ее Махрой, включая перемену ее имени в паспорте.

Сначала Конде Наст и Эдна Чейз думали и надеялись, что барон де Мейер притворяется, что хочет уйти, чтобы ему снова повысили зарплату, которая, впрочем, и так была огромной. В самом деле, ни для кого не было секретом, что супруги Мейер вели фантастическую жизнь: проживая то в Лондоне, то в Нью-Йорке, то в Венеции, они часто бывали в Париже. Ведь Адольф был настолько же талантлив, насколько ужасной была репутация супружеской пары по словам тех, кто когда-либо имел несчастье пересекаться с ними. Адольфа и Ольгу, или, скорее, Гейна и Махру, благодаря их мировой известности, обхаживают во всех столицах, а также побаиваются из-за их скандальности. К длинному списку их недостатков следует добавить зависть и жадность. Чтобы обеспечивать себе все более высокий доход, они готовы рискнуть и пуститься в сомнительные авантюры, например стать управляющими кабаре на Бродвее или открыть модный бутик на имя барона. Но на этот раз угрозы барона в адрес Наста и Чейз вполне серьезны. Штатный фотограф журналов Vogue и Vanity Fair готов принять заманчивое предложение конкурента и врага Наста, Уильяма Рэндольфа Херста, владельца журнала Harper’s Bazar…

Конде Наст тем более оскорблен, что с самого начала абсолютно доверял Мейеру. Когда он предложил ему работу на эксклюзивных условиях, назначив впечатляющую зарплату в 100 долларов в неделю, Мейер был всего лишь светским фотографом, не известным широкой публике. По правде говоря, именно Наст дал ему возможность стать профессионалом, и именно Наст познакомил его – поручая делать фотографии для журналов холдинга – со светскими дамами, которые станут его лучшими клиентками. Наконец, Наст всегда продвигал на страницах своих журналов все начинания этой экстравагантной супружеской пары, какими бы рискованными они ни были. А когда кто-нибудь осуждал отживший свое, старомодный стиль фотографий де Мейера за то, что он не меняется на протяжении многих лет, хозяин Vogue всегда вставал на его защиту, отвечая, что красота вечна, а барон де Мейер – великий художник, способный на инновации. Разве не он первым осмелился сделать модную фотографию на пленэре, решив создать в 1920 г. портрет дочери Жанны Ланвен в саду у ее дома, в коммуне Везине?

Поэтому в начале 1922 г. отъезд барона де Мейера становится для Конде Наста тяжелым испытанием: он лишает журналы Vogue и Vanity Fair талантливого фотографа, стиль которого неотделим от холдинга, он играет на руку конкурентам и, кроме того, в личном плане равносилен предательству. В 1937 г., много времени спустя после того, как Херст уволит барона де Мейера, последний, публично покаявшись, попытается снова устроиться на работу в Vogue. Но Наст решительно откажется подписать с ним даже пустячный контракт. Есть люди, которые держат слово, но Гейн де Мейер, видимо, не из их числа. А Конде Наст – да.

Новое начинание

14 января 1922 г. Козетта Фогель, настроенная решительнее, чем когда-либо, сходит на берег в Нью-Йорке. Она проделала путь из Парижа, чтобы убедить Конде Наста выкупить модное приложение к журналу L’Illustration, основанное ею в 1920 г. вместе с ее мужем Люсьеном.

Приехав в начале года в офис Конде Наста, Козетта Фогель сжимает под мышкой тринадцать первых экземпляров L’Illustration des modes, великолепного ежемесячного издания, которое они с мужем задумали в партнерстве с художником Марселем Баше и его племянником Луи, владельцем L’Illustration. Это, несомненно, ее главный аргумент: журнал абсолютно во всем соответствует критериям требовательности, которыми руководствуется Люсьен Фогель с тех пор, как еще до войны занялся роскошными изданиями. Это в своем роде образцовое издание: цветная обложка, качественные тексты, элегантные иллюстрации, смелое использование фотографий в репортажах о светской жизни… Есть все, чтобы привести к успеху это периодическое издание объемом, в зависимости от месяца, от 48 до 72 полос. Все или почти все…

Несмотря на интерес к журналу, рекламодатели обходят его стороной, а приложение требует намного больше расходов, чем приносит прибыли, до такой степени, что в данный момент совокупный дефицит компании достигает 2 миллионов франков. Между тем Луи Баше, очень увлеченный этим проектом, готов уступить право на использование названия журнала бесплатно, если будет возобновлен контракт, связывающий его с Фогелем, а публикация продлится хотя бы три месяца. Разве это не заманчиво?

Конде Наст уже полтора года как издает Vogue во Франции, и даже если приложение L’Illustration des modes адресовано менее состоятельной клиентуре, опыт подсказывает ему, что владение двумя журналами с близкой по духу читательской аудиторией – дело деликатное, требующее особой ловкости. В Париже целый легион модных журналов, не считая тех, что специализируются кто на прическах, кто на шляпках… Не станет ли слишком амбициозным желание отхватить себе львиную долю рынка, уже перенасыщенного конкуренцией? Наконец, Насту кажется, что у него хватает забот на следующие сто лет: найти кого-то взамен барона де Мейера, чтобы поставить его во главе фотостудии, устранить последствия от ухода Хелен Драйден, разработавшей столько обложек Vogue начиная с 1910 г., обеспечить перевод на испанский язык кубинского издания Vogue, лучше контролировать редакционный коллектив английского издания и заставить принять The Patrician – английскую версию Vanity Fair, которая никак не найдет своего читателя в Лондоне…

С другой стороны Атлантики возможный выкуп представляется Фогелю счастливой возможностью изменить позиционирование журнала, превратив его в издание, предназначенное для самой широкой публики, – такую цель до сих пор холдинг перед собой не ставил. Наст, возможно, поддастся искушению. Зато Эдна Чейз выступит против очередного проекта приобретения, который еще больше увеличит ее ответственность. Кроме того, разве месяц тому назад они не договорились о том, чтобы возложить на плечи Козетты Фогель больше обязанностей, связанных с французским изданием Vogue? Лучше оставить L’Illustration красиво умирать своей смертью и развивать в Париже Vogue, как он того заслуживает. Эта разница мнений станет причиной одного из редких споров между Конде и Эдной.

Чтобы доказать, что ей не занимать энергии и что она способна вести новый проект, при этом не оставляя без внимания Vogue, Козетта Фогель устраивает форменное представление, о котором Наст и Чейз будут вспоминать до конца своих дней. Целых две недели она вынуждает их жить в адском ритме: обильные ужины, выходы в свет и культурные мероприятия, бесконечные споры и отход ко сну за полночь. Конде и Эдна, едва проснувшись и с трудом подняв веки, не верят своим глазам, когда она в 8 часов утра энергично врывается в офис редакции. Неужели это та же женщина, которую они отвезли в отель всего шесть часов назад! Но больше всего достается, разумеется, Конде Насту. Целыми днями обе женщины изводят его, попавшего в тиски жестокой схватки, завязавшейся между Козеттой и Эдной. Одна, обладая несравненной силой убеждения, настоятельно призывает его выкупить приложение. Другая, едва сдерживая ярость, вбивает ему в голову, что с четырьмя изданиями – Vogue, Vogue Pattern Book, House and Garden и Vanity Fair – у них и без того хватает дел…

В конце концов честолюбие директора Vogue берет верх. Согласно конфиденциальному договору, Наст выкупает L’Illustrations des modes у его владельца, продолжая, как и договаривались, финансировать три следующие номера без указания имени американского издателя, и в апреле 1922 г. начинает выпускать журнал со смешанным названием L’Illustration des modes ou Le Jardin des modes, которому суждено с августа 1922 г. называться Le Jardin des modes. Между тем Эдна не ошибалась: этот журнал, которому обещали прекрасное будущее, потребует много времени и сил. Также в решении этой проблемы нелишним окажется участие Мишеля де Брюнофф, брата Козетты.

«Мое глубочайшее почтение»

– Ну я же тебе говорила!

– Все равно, Сюзанна, писать об этом публично в то время, как ты женат! У меня нет слов! Я это называю признанием в любви.

– В сущности, что меня удивляет, так это то, что он выбрал эту старую сорокашестилетнюю каргу… Ой! Да я поняла, Мадлен! Он собирается жениться на ней! Мадам Чейз – не просто его любовница, она – его будущая жена! Законную жену – в утиль!

– Я думаю о бедной мадам Наст… Она разбита горем… Свернулась комочком в постели под ворохом одеял, чтобы избежать публичного стыда!

– Знаешь, тебе нужно получше следить за своим Жоржем, если не хочешь, чтобы с тобой произошло то же самое!

– О! Но это совсем другое дело: мы с Жоржем еще не женаты, и я не спешу принять его предложение. Его живопись, может быть, современна, но, в сущности, он похож на своего отца и деда: он мечтает видеть меня у плиты и воспитывающей наших будущих детей.

* * *

Весь этот переполох вызвала передовая статья от 1 января 1923 г., которую написал Конде Наст в связи с тридцатилетием журнала Vogue:

Мое глубочайшее почтение человеку, который, как никто другой, следил за каждым этапом истории журнала Vogue: его главному редактору Эдне Вулман Чейз. Думаю, немного найдется женщин с более женственным характером и вкусом, и, однако же, немного найдется мужчин, привносящих в решение коммерческих вопросов более изощренную проницательность, более широкое видение и более ясные мысли, чем женщина, которая с таким усердием на протяжении всех этих лет занималась публикациями журнала Vogue…

Мало кто отдает себе отчет в том, каким диапазоном талантов должен обладать главный редактор. Речь идет не только о литературных или журналистских навыках или о хорошем вкусе, необходимом для выбора рисунков и фотографий. Должность главного редактора требует, чтобы были задействованы все эти качества, к чему следует добавить организаторские способности, практическое знание рекламы и безупречный такт в управлении персоналом. Я убежден, что в мадам Чейз сочетаются все эти редкие и на первый взгляд противоречивые достоинства. И благодаря мастерству, проявляемому ею во всех этих специфических областях, мы смогли разработать журнал, который дважды в месяц выходит на четырех континентах и на трех разных языках.

Речь здесь шла скорее не об отказе от Клариссы Наст, а о восхитительной честности со стороны Конде, а также о безусловном уважении. Многим ли руководителям предприятий хватило бы смелости публично признать, что своим успехом в делах они обязаны какому-то сотруднику? И, безусловно, еще меньше тех, кто в январе 1923 г. сделал бы это по отношению к своей сотруднице! А какой это был успех! Как напоминал Наст в передовой статье – одной из редких в истории журнала, подписанных его рукой, – в период между 1909 и 1923 гг. количество читателей выросло с 14 000 до 150 000 человек, а оборот от рекламы увеличился со 100 000 долларов до 2 миллионов долларов. Если отвлечься от цифр, то Vogue превратился в эталонный журнал для элегантных дам всей планеты.

Впрочем, в продолжении статьи много внимания было уделено художникам-иллюстраторам, начиная с мисс Хелен Драйден и мистера Джорджа Планка, и редакторам, например миссис Байрон Олджер и мисс Мэрион Тейлор – ведущим рубрики «Выкройки» и «Увиденное в бутике». А также директорам заграничных филиалов – мистеру Уильяму Вуду, руководителю английского филиала, и месье Филиппу Ортизу, руководителю европейского филиала. Не был забыт и мистер Хейворт Кэмпбелл, арт-директор всех изданий на протяжении более чем десяти лет.

На самом деле, если передовица Конде Наста и содержит в себе признание в любви, то оно адресовано не единственной женщине, а женщинам вообще:

Многие могли бы позавидовать тому, что нам выпал шанс обращаться к читательской аудитории, состоящей из 150 000 таких утонченных, таких умеющих слушать и обладающих таким живым умом женщин. Чтобы быть достойными вас, наш долг не поучать вас, а подняться на более высокий уровень вместе с вами и благодаря вам. Ничего из того, что мы можем сказать, не останется не понятым вами. Ничего из того, что мы можем напечатать, не покажется вам слишком новаторским.

Если этой прекрасной статьей Конде Наст, называющий себя в первых строках «робким мужчиной», осмеливается по праву воздать должное Эдне Чейз, рискуя вызвать ревность или пробудить возможные подозрения, то только оттого, что он, как настоящий джентльмен, точно знает, как чисты ее чувства. Стоит добавить, заканчивая эту главу, что в ноябре 1921 г. та, которую в журнале продолжают называть Эдной Вулман Чейз, согласилась выйти замуж за мистера Ричарда Т. Ньютона, инженера-автомобилиста, родом из Англии, с которым она обрела истинную любовь.

Луи против Конде

– Ты уверена, Сюзанна?

– Ну я же говорю тебе, Мадлен, что его имени там нет!

– Но это невероятно! Его должны были предупредить по телеграфу. Ты можешь объяснить, почему человек, который раз или два в год пересекает Атлантику, чтобы проконтролировать работу журналов, не сел на первое же стоящее у пристани пассажирское судно, чтобы присутствовать на похоронах своего брата?

– Ну что же, прочитай сама, если ты мне веришь!

Мадлен хватает газету Chicago Tribune от 14 апреля 1923 г. и, даже не пытаясь скрыть свой французский акцент, начинает читать вслух:

American Art Colony at L. B. Nast’s Funeral

Funeral services for Louis B. Nast, the American artist, were held yesterday at the church of Notre Dame des Champs. The deceased’s mother and sister were present at the ceremony. About a hundred members of the American art colony of Paris also attended. Among them were Mr. G. Parsons, Mr. C. N. Sneider, Mr. Frank Arinington, Mr. Richard Miller, Mr. Robert Hostatter, Mr. Lionel Walden, Mr. H. O. Tanner,

Mr. O. Gaenslen, Miss Mary Mc Pherson, Mr. Jack Siebert, Mrs. Ellis Wood and Mr. Charles Thorndyke. The body is being held in the crypt of the church pending burial arrangements[6].

– Ну надо же! Однако ты права. И, между прочим, ни единого слова о том, что заокеанский брат поблагодарил тех, кто пришел выразить свои соболезнования. Обидно, не правда ли?

* * *

Удивительно, но, возможно, объяснимо… В одном Мадлен права: поскольку брат Конде Наста скончался 8 апреля, практически он мог бы сесть на пароход, который привез бы его в Гавр 15 апреля. В такой ситуации достаточно было бы отложить похороны на несколько дней, чтобы дать возможность издателю журнала Vogue отдать последний долг Луи Б. Насту. Правда, чего наша служащая с улицы Эдуарда VII не знает, так это того, что присутствие миссис Бенуа и ее дочери Эстер на похоронах состоялось благодаря тому, что они давно собирались в Париж и по печальному совпадению их прибытие на французскую землю совпало со смертью Луи Наста. Можно также заметить Мадлен и Сюзанне, что Эстелла, вторая сестра Конде Наста, жившая во Флориде, тоже не поехала на похороны.

Листая англоязычные газеты, продаваемые в Париже, Мадлен могла бы узнать, что Луи Б. Наст решил приехать во Францию в 1896 г., чтобы изучать музыку. Очаровнный этой страной, он проживает здесь постоянно с 1898 г. Судя по адресу его квартиры на улице Клиши, он ведет скромный образ жизни. Было ли это личным предпочтением или необходимостью? Каждые два или три года он пересекает океан, чтобы навестить свою семью в штате Миссури и на несколько дней отправиться в Нью-Йорк. В 1914 г. война застает его во французской столице. В сентябре того же года он возвращается в США и живет на Манхэттене до января 1920 г., во всяком случае, какое-то время, после чего подает прошение о получении паспорта с целью вернуться во Францию по причине плохого здоровья: Луи Б. Наст утверждает, что ему необходимо продолжить лечение в Мартиньи-ле-Бэн, небольшом бальнеологическом курорте в департаменте Вогезы, куда приезжают больные подагрой и ревматизмом.

И действительно, после возвращения в 1920 г. – тогда он живет на Монпарнасе, в рабочем квартале, облюбованном художниками, – в прессе появляются сообщения о его частых поездках из столицы в горы или в теплую Ниццу… Луи Б. Наст был госпитализирован в клинику Ассоциации диаконисс, чтобы подлечить желудок – по заверению его друзей, – и скончался там 8 апреля 1923 г., в 19 часов в связи с остановкой сердца.

Итак, чему верить? Кому верить? Газетам или семейной легенде? В самом деле, клан Наст мало-помалу превратит Луи Б. Наста, уже после его кончины, в двойника его отца, неблагодарного человека, безвозвратно покинувшего семью, чтобы наслаждаться парижской жизнью. Грубияна, якобы сжегшего за собой все мосты и порвавшего все связи с родственниками, не принимавшего ни сантима от своего богатого брата, отказывавшегося даже встречаться с ним в Париже… По правде сказать, в судьбах Луи и Уильяма Наста много общего, начиная с их решения жить в Европе. Кроме того, оба они рано умерли, в 54 и 53 года соответственно. Луи, в отличие от матери – верующей католички, – как и его отец, продолжит поддерживать методистскую церковь (о чем свидетельствует пожертвование 50 франков в июне 1921 г.). При этом редкие фотографии той эпохи не позволяют судить о физическом сходстве братьев. Можно сказать лишь то, что Луи был выше и полнее своего брата Конде.

Событие, которое, если верить семейным преданиям, могло бы объяснить ссору между братьями, произошло, вероятно, в 1891 г. Вот как будут рассказывать об этом эпизоде в 50-х годах прошлого века… У покинутой своим мужем Эстер А. Наст не было возможности отправить своих детей учиться в университет. В то время единственной из методистского клана, кто посещал брошенную супругу-католичку, была Франческа Наст, по прозвищу Фанни, сестра непутевого отца и мужа. Фанни, вышедшая замуж за Уильяма Алекса Гэмбла, одного из сыновей сооснователя фирмы Procter & Gamble, располагала значительным состоянием. Эта информация не вызывает сомнений, принимая во внимание тот факт, что с 1860 г. Procter & Gamble считалась удивительно процветающей фирмой, а вдовец Гэмбл умер как раз в 1891 г., оставив своим пятерым детям огромное состояние. Фанни тогда предложила оплатить учебу одного из детей Эстер и Уильяма Наста.

Почему одного, когда она могла бы легко поддержать всех братьев и сестер? Мы этого не знаем. Фанни Гэмбл, как рассказывает предание, якобы интуитивно обошла своим вниманием трех дочерей своего брата. Однако это о чем-то говорило. Не стоит забывать, что Фанни стала самой первой женщиной, которая получила диплом университета Германа Уоллеса де Бериа, что в штате Огайо. Нам также известно, что семья Наст ожидала, что выбор падет на Луи как на старшего сына, а не на Конде. Опять же по семейной легенде, в тот день, когда ниспосланная провидением благодетельница пришла, чтобы изменить судьбу одного из своих племянников, она якобы заметила что-то странное в саду у дома: одна половина сада находилась в идеальном порядке, вторая же, напротив, выдавала большую небрежность. Она спросила у матери детей, чем это объясняется, и та объяснила, что прибранной частью сада занимался Конде, а о другой должен был позаботиться Луи. «Ох, – вздохнула тетушка, – в таком случае я решительно предпочту поддержать учебу Конде». Якобы с досады Луи покинул Соединенные Штаты и больше никогда не общался со своими родственниками…

Очевидно, что этот рассказ больше похож на притчу, которую рассказывают внукам, чем на достоверную историю. В 1891 г. Конде было ровно 18 лет, идеальный возраст для поступления в университет, а его брату – 23. Этого реального аргумента было бы достаточно, чтобы оправдать выбор доброй крестной матери, если он имел место. Но интересно задаться вопросом, почему семья Наст придумала эту историю спустя совсем немного времени после смерти издателя Vogue и Vanity Fair?

Она очень четко дает понять, что в жизни встречаются два сорта людей: те, кто чувствует ответственность и соблюдает правила клана и кому уготован рай, и те, кто не подчиняется закону и попадает в ад. Следует также отметить, что женщины избавлены от риска сбиться с пути, так как они сразу отнесены к лагерю праведниц. Как, должно быть, трудно жилось тому, кто родился мальчиком в этой матриархальной семье, у которой было так много причин жаловаться на мужчин! А еще эта история исподволь говорит о том, что, в сущности, Конде не был предназначен судьбой – даже предопределен, согласно смыслу, который придают ей протестанты, – к успеху и что именно Луи должен был бы стать всесильным, богатым и вызывающим восхищение. Не стоит, возможно, дальше искать причину смущения, которое почувствовала Мадлен, разглядывая фотографию своего американского босса.

Конде Наст, сроднившийся с мыслью о том, что незаконно добился успеха, всю жизнь будет страдать от синдрома самозванца. Поэтому становится понятнее его потребность вопреки скромной и застенчивой натуре демонстрировать на страницах журналов своих детей, жену и квартиру, как будто бы он хотел убедить себя, что все происходящее с ним – правда. Ведь пресса не раз сталкивала его семью с реальностью. Именно газеты распространили слухи о разразившемся скандале с растратами его отца в то время, когда тот был консулом в Штутгарте. И опять же, не пресса ли сообщила о возвращении этого самого отца после тринадцати лет отсутствия? Если пресса была зеркалом реальности, то Конде Наст хотел иметь возможность оказаться по другую сторону. Разглядывая свое отражение на плотных бумажных страницах Vogue и Vanity Fair, он в конце концов, возможно, смог бы поверить в то, что его жизнь – не сон.

Шанко и Доди

Конде Наст не пересек океан, чтобы присутствовать на похоронах брата, но через полгода, 5 июня 1923 г., прибыл в Париж, чтобы получить орден Почетного легиона в знак признательности за поддержку, которую он оказывал французской культуре, промышленности и искусству. Этой наградой были увенчаны годы долгой и хитроумной дипломатической политики, начавшейся еще до Первой мировой войны, смысл которой полностью определяет разница между выражением «обогащаться вместе с французской модой» и выражением «обогащаться за счет французской моды». Чтобы добиться своих целей, Наст заранее обеспечил себе тылы.

В 1917 г. он финансировал обширное турне, во время которого Филипп Ортиз, уже представлявший издательство Наста в Париже, в течение четырех месяцев на конференциях объяснял тысячам гражданских и военных, почему Соединенные Штаты медлили с вступлением в конфликт на стороне Антанты. А также чего могли ожидать французы в качестве помощи от «неисчерпаемого богатства» своих заокеанских кузенов и, наконец, какие крепкие связи могли бы родиться из союза Франции и Америки, как только будет искоренена угроза тевтонской оккупации. Это турне, надолго задержавшееся в Париже, в районе от квартала Менильмонтан до Большого дворца, в конце концов привело Ортиза в провинцию, в департамент Экс-ан-Прованс. Повсюду его воодушевление и заразительный энтузиазм встречали аплодисментами. Как ни смешно, Ортиз видел причину промедления Соединенных Штатов с приходом на помощь Франции в том, что на американской земле проживало «16 миллионов немцев по рождению или происхождению». Причислял ли он и Наста к врагам справедливого дела?

После окончания войны и возобновления в полном объеме работы модных ателье Ортиз играл ключевую роль, обхаживая французских модельеров и уверяя их в том, что их модели будут защищены от контрафакта и промышленного шпионажа. В тот июньский день 1923 г., когда имя Наста превозносилось во французской прессе, он мог поблагодарить своего посланника в Европе за проделанную работу.

Конде Наст продлил свое пребывание в Европе до конца лета. Теперь, когда французское издание Vogue регулярно выходило раз в месяц, количество рекламных полос, в соответствии с его предсказаниями, значительно увеличилось. Выпуская 12 номеров в год вместо 24, как в Соединенных Штатах, Наст как никогда рассчитывал на то, что супруги Фогель, вовлеченные в работу редакции журнала, будут отбирать статьи, способные заинтересовать главным образом парижан. После выкупа Jardin des modes прошло больше года, и Люсьен и Козетта уже доказали, что оба они способны заниматься тем и другим журналами и, главное, что два издания могли сосуществовать, не нанося вреда друг другу. Успокоенный последними бухгалтерскими отчетами, Наст смог посвятить себя проблемам, с которыми он столкнулся по другую строну Ла-Манша. А их хватало…

Начиная с 1916 г., когда было создано английское издание Vogue, во главе журнала в качестве главного редактора стояла Элспет Шанкоммюналь. Она не обладала особыми редакторскими талантами, но команда Наста подумала, что ее страсть к моде, как и ее многочисленные связи в лондонских интеллектуальных кругах, будут полезны для того, чтобы Brogue занял свое место на поле британской прессы. Хотя у нее была французская фамилия – в Париже она вышла замуж за художника-кубиста Жозефа Шанкоммюналя, убитого в 1914 г. на фронте, – Шанко, как называла ее Вирджиния Вульф, была элегантной британкой, отличавшейся редкой красотой. Проведя детство в Шотландии, она обучалась игре на скрипке в Англии, прежде чем записалась на курс скульптуры в Париже. Когда в 1916 г. ее нанимали в редакцию английского издания Vogue, близнеца того, что выходило в Нью-Йорке, расчет был главным образом на то, что она будет адаптировать страницы, посвященные светской жизни, отбирая самые представительные фигуры высшего лондонского общества. Наделенная сильным характером, Элспет Шанкоммюналь не ограничилась этой обязанностью. Она поменяла местами рубрики, сделав акцент на моде, предоставила слово своим друзьям из «Группы Блумсбери»[7] и отклонила статьи, которые сочла чересчур американскими.

Рекламодатели, набранные лондонским филиалом американского агентства Dorland, скоро перестали узнавать проект, к которому их привлекли. Доходы от рекламы начали неумолимо падать. Также британские читательницы, подписавшиеся на журнал из интереса к американской культуре, в ту пору очень модной, были смущены британским вариантом оригинального журнала, порождавшего у них так много мечтаний. Кроме того, они были потрясены авангардными высказываниями и мнениями, которые защищал журнал на своих страницах. Наконец, в конце 1922 г. Элспет Шанкоммюналь подала в отставку, решив обосноваться в Париже в качестве знаменитого кутюрье, которым она и стала три года спустя. Возможно, на перемену в жизни Шанко мотивировала встреча с американской издательницей Джейн Хип, которая станет ее подругой.

Когда Наст в 1923 г. пересек Ла-Манш, чтобы обновить команду, журнал временно возглавляла молодая женщина по имени Рут Андерсон, а между тем в Нью-Йорке, благодаря заботам Эдны Чейз, была подготовлена новая сотрудница, Дороти «Доди» Тодд, англичанка по рождению. Из-за спада популярности тираж Brogue упал с 15 000 до 9 000 экземпляров, и за истекший год фирма потеряла 25 000 фунтов (эквивалент 1,8 миллиона евро по курсу 2021 г.). Все лето Наст пытался найти какие-то решения, чтобы исправить положение. Он изучал цифры, спорил с бухгалтерами и долго консультировался с агентством Dorland. Он потратил много часов на то, чтобы объяснить Гарри Йоксаллу, новому коммерческому директору, свои методы работы и стратегию. Казалось, что молодой человек, которому было всего 27 лет, все понимает из уроков, данных ему американским боссом, так что у последнего в конце концов появилась искра надежды.

Во время пребывания Наста в Лондоне, так же как в Париже и Нью-Йорке, ему приходилось часто бывать на официальных приемах и получать приглашения дружеского порядка. Выходы в свет, вдобавок к усталости от путешествия и забот, вызванных ситуацией с Brogue, привели Наста на грань истощения. Ослабевший, он простудился, заболел и подхватил пневмонию. Положение было серьезное. Разве та же болезнь, причем в том же возрасте, не унесла бывшего владельца Vogue Артура Б. Тернера за несколько дней в могилу? Кларисса, получив предупреждение, в сопровождении Натики и Кудера пересекла океан и осталась у постели мужа. Но час еще не пробил. Наст выздоровел, и все вздохнули с облегчением, избавившись от страха. Все ли? Не совсем. По другую сторону Атлантики начали потирать руки его враги…

Все средства хороши

– Ах! Вот и вы, Жермена! Вы все-таки могли бы нас предупредить!

– Простите, месье Жан, но о чем я должна была вас предупредить? Я пришла вовремя…

– О! Не притворяйтесь такой наивной! Вы ведете список всех раздавленных кошек в столице и ни слова не говорите о том, что босс прикрывает лавочку в Лондоне!

– Боже мой! Но я не знала об этом! Вы хотите сказать, что перестанут выпускать английское издание Vogue?

– Оно перепродано! Ликвидировано! Чик-чик, все кончено! Все начинается с Англии, а скоро очередь дойдет до нас.

– Но я ничего не видела! Откуда у вас такие новости?

– Об этом пишут в прессе, Жермена. Посмотрите сами:

Конде Наст, издатель и владелец журнала Vogue, отказался от попытки наладить работу Vogue в Лондоне и продал английскую версию журнала издательскому дому Hutchinson and Company… В связи с этим любопытно отметить, что не все попытки основать английские варианты американских журналов были бесплодными. Английское издание журнала Good Housekeeping, принадлежащее Уильяму Рэндольфу Херсту и выпускаемое им, всего за два года превратилось в любимый женский журнал англичанок, уступая, возможно, только журналу Nash’s Magazine, также находящемуся во владении Херста.

– Скажите-ка, месье Жан, где появилось это срочное сообщение?

– В газете New York American[8].

– А кому, по-вашему, принадлежит эта газета?

* * *

Жермена совершенно права, задавая этот вопрос. В тот же день сообщение о продаже Brogue было распространено в выпусках Boston Adviser, Chicago American, New Journal и других периодических изданий, общей чертой которых было то, что все они принадлежали Уильяму Рэндольфу Херсту. Хотя Наст действительно пал духом, оценив финансовое положение лондонского филиала, он не обращался ни к одному потенциальному покупателю – ни к Хатчинсону, ни к кому-либо другому. Наняв Гарри Йоксалла на должность коммерческого директора, а Дороти Тодд, подготовленную в головном офисе, – в качестве главного редактора, он, как ему казалось, вернул журнал в нужное русло. Не первый раз Херст распускал лживые слухи насчет своего врага. С 1914 г., когда было положено начало их соперничеству, нападки, которые не всегда оставались без ответа, случались все чаще и чаще.

После писем, разосланных журналом Harper’s Bazar в начале войны, утверждавших, что Vogue отказывается от парижских кутюрье, отдавая отныне предпочтение американским модельерам, после переманивая Харфорда У. Х. Пауэлла-мл., внезапно оставившего отдел рекламы Vogue и переметнувшегося в лагерь Херста, Наст одержал великолепную победу, поймав в свои сети Джорджа фон Утасси, генерального директора Hearts Corporation, который лично способствовал приобретению Bazar. В 1915 г. появилось сообщение о том, что Дж. фон Утасси присоединился к Конде Насту и отныне будет принимать участие в развитии Vogue, Vanity Fair и Costume royal, недавно выкупленного у Мориса Арана. Впрочем, идиллия продлилась недолго. В 1917 г. фон Утасси записался в добровольцы и был отправлен в Европу на укрепление армии Красного Креста. После войны судьба привела его в журнал Life.

На этот стратегический захват Херст ответил в 1922 г., уведя барона де Мейера. Несомненно, в бешенстве от того, что эстетика Стайхена, который заменил де Мейера, в конечном счете оказалась более созвучной эпохе, Херст захлебывался от ярости. Развязанная им в 1923 г. клеветническая кампания означала эскалацию войны между двумя американскими магнатами. Наст это прекрасно осознавал.

Когда Конде Насту сообщили о нанесенном его врагом ударе, он, сохраняя спокойствие, немедленно организовал оборону. Новый выпад не мог остаться безнаказанным. Библейская заповедь «око за око», которой до сих пор подчинялись оба медиамагната, привела лишь к столь же ребяческому, сколь и бесплодному всплеску активности. Пришло время поменять стратегию. В номере от 20 сентября 1923 г. журнала Printers’ Ink, самом читаемом американскими издателями еженедельнике, Наст зарезервировал целую полосу. В колонке слева он воспроизвел клеветнический текст Херста. В колонке справа было напечатано сдержанное опровержение за его собственноручной подписью:

Небылица, напечатанная ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО в газетах, принадлежащих Херсту, и распространенная по всей стране, не имеет под собой абсолютно никаких оснований. Я не продал и не намерен продавать кому бы то ни было английское издание журнала Vogue.

Всем была известна отвратительная репутация Херста. Некоторые даже бросали ему обвинение в том, что его руки испачканы кровью. Во всяком случае, в небольшом издательском мирке это дело вызвало много шума. И в номере от 8 октября 1923 г. журнал Time набрался смелости передать эту новость под заголовком The Lie Direct («Наглая ложь»). До сих пор Наст отвечал ударом на удар. Однако все это было лишь разминкой по сравнению с испытаниями, ожидавшими его впереди.

Капитан

– Сюзанна, я не говорю, что он плохой человек… Я просто говорю, что, по моему мнению, он мало чего добьется, вот и все…

– Но, Мадлен, открой же, наконец, глаза… Стайхен – очень талантливый фотограф! У него не просто совершенная техника: четкие линии, контрастное изображение, выверенное освещение, но он понял, кто такие современные женщины. Посмотри на эту манекенщицу! Она выглядит естественно, у нее искренний взгляд, он даже поймал ее улыбку! Такова современная женщина! И потом, она не похожа на святую Терезу в огне экстаза…

– Что ты хочешь, я думаю, что в душе я – романтик. Мне больше нравились фотографии барона де Мейера. На них женщины казались более хрупкими, более таинственными и менее реальными. А откуда взялся твой фотограф?

– Месье Жан сказал, что он родом из Люксембурга, но, прежде чем получить американское гражданство, долго жил в Париже.

– Да, как все сложно…

* * *

Хотя не все в редакции на улице Эдуарда VII уверены в таланте того, кто в начале 1923 г. сменил барона де Мейера на посту руководителя фотостудии журналов Vogue и Vanity Fair, не приходится сомневаться в том, что этот выбор был навязан им из Нью-Йорка.

Как сюжет слишком большого пазла, складывающийся из отдельных фрагментов, часто проявляется лишь тогда, когда смотришь на него издали, так и судьба расставила на пути Конде Наста череду вех, которые должны были привести его к Стайхену.

Сначала были портреты Клариссы, сделанные в 1907 г. в Париже. Как не вспомнить то первое бегство от домашнего очага, как забыть первое осложнение в их семейной жизни? И уже в те годы – какое владение техникой фотографии! Какая чувственность! Никогда после Саломеи женщина не казалась столь опасно желанной!

Потом, если вспомнить, через несколько лет Конде Наст снова столкнулся с именем Стайхена в журнале Art et Décoration, которым в ту пору руководил не кто иной, как Фогель. Последний, всегда умевший смотреть в будущее, предложил Эдварду Стайхену проиллюстрировать статью под названием «Искусство платья», которую он намеревался опубликовать в апрельском номере журнала за 1911 г. Привлекая этого молодого тридцатидвухлетнего мужчину, Фогель приглашал не художника, приехавшего в Париж совершенствовать свою технику, а смелого фотографа, который в начале века в Нью-Йорке объединился с Альфредом Стиглицем под знаменем движения «Фотосецессион», желая возвести фотографию в ранг серьезного искусства.

Тогда, в ателье Поля, Пуаре Стайхен сделал серию снимков женщин, одетых в платья величайшего французского кутюрье. Было в этих образах нечто такое, что не могло не удивить Конде Наста: они не только создавали у зрителя впечатление движения, но, благодаря мастерскому искусству портрета, игре теней, использованию светотени и отказу от слишком четкой фокусировки, одновременно напоминали искусство Рембрандта – в частности, в том, как был изображен бархат, – и импрессионистическую картину Уистлера. До такой степени, что узкий круг эстетов, видевших эти снимки, очень скоро стал считать их лучшими из когда-либо созданных модных фотографий.

Как только ему представилась возможность, Наст заказал Стайхену новые фотографии своей супруги и дочери. Снимки были такими удачными, что Наст, склонный превращать свою реальную жизнь в мечту, продаваемую его журналами, опубликовал портрет Натики в августовском номере журнала Vanity Fair за 1917 г. под названием Portrait of a Child («Портрет ребенка»).

Четыре с половиной года Наст ничего или почти ничего не слышал об этом художнике с немецкой фамилией. Продолжает ли он заниматься фотографией? Живет ли он в Европе или в Соединенных Штатах? Его след затерялся, но воспоминание о нем осталось. И вот в январе 1923 г. его имя появляется в журнале Vanity Fair, в статье, вышедшей из-под пера Фрэнка Кроуниншильда, которую тот посвятил «американским мастерам фотографического портрета». Друг Конде Наста, обладавший восхитительным чутьем, был сражен первыми же увиденными им работами Стайхена и без колебаний, со свойственной ему решительностью назвал молодого человека «величайшим портретистом из ныне живущих фотографов», выделив его из списка тех, кто получил премию за свои работы, насчитывавшего всего десять человек. Невольно приходит мысль о том, что Кроуни, как его повсюду называли, рад был свести счеты с бароном де Мейером – получившим американское гражданство, так же как Стайхен, – ровно через год после ухода де Мейера к конкурентам. Честь барона, однако, отстаивал Херст, который начинал масштабную кампанию в прессе всякий раз, когда имя бывшего фотографа изданий Наста связывалось с журналом Harper’s Bazar.

В любом случае восхищение Кроуниншильда Стайхеном не вызывало сомнений, но он даже не задумывался о возможном сотрудничестве, потому что, как он писал в своей статье, фотограф, насколько было ему известно, «променял фотоаппарат на краски». Дело так ничем и не кончилось бы, если бы судьба не пожелала, чтобы главное заинтересованное лицо не вернулось в Соединенные Штаты через три недели после публикации статьи, о которой оно было осведомлено. Стайхен, который не меньше, чем почести, любил точность, написал письмо главному редактору Vanity Fair, чтобы поблагодарить его за комплименты и известить о том, что, вопреки тому, что было написано, он продолжает заниматься фотографией и даже решил отложить в сторону мольберт и кисти.

Очень скоро Наст с Кроуниншильдом устроили обед. Два друга не знали о том, что мужчина, который должен был предстать перед ними, зарекомендовал себя как герой во время войны. Записавшись в 1917 г. в ряды добровольцев в стране, которая приняла его, Стайхен был призван в американскую авиацию в качестве фотографа. Все быстро отметили его профессионализм и храбрость. В 1919 г. он закончил войну, награжденный многочисленными медалями и в чине старшего офицера, благодаря чему, вдобавок к его очень высокому росту и очень суровому выражению лица, его до конца дней можно было бы заслуженно называть «капитан Стайхен».

Нелегко было убедить сорокачетырехлетнего мужчину, прослужившего два года на фронте, стать штатным фотографом издательства Condé Nast. Ему объяснили, что его роль будет заключаться в том, чтобы фотографировать для журналов Vogue и Vanity Fair главным образом светских женщин и знаменитостей из мира театра, искусства и литературы, а также делать модные снимки для Vogue. На что Стайхен возразил, что ненавидит моду… В таком случае всегда есть возможность печатать фотографии без указания его имени, предложил Фрэнк Кроуниншильд. Но Стайхен воспротивился мысли о том, что какой-либо снимок будет опубликован безымянным. Когда, желая скорее добиться своей цели, Конде Наст спросил его, каковы будут его требования, он не ожидал услышать из уст бывшего солдата сногсшибательную сумму в 35 000 долларов в год! В те времена средняя зарплата в Соединенных Штатах составляла менее 1 500 долларов! Конде Наст позволил себе заметить, что никогда не платил таких денег фотографу. На что Стайхен не нашел ничего лучше, чем ответить, что он не какой-то там фотограф, а «величайший портретист из ныне живущих фотографов…». И в конце концов Конде Наст согласился.

Так с 1923 г. по 1938 г. Эдвард Стайхен создавал для издательства Condé Nast самые прекрасные фотографии из тех, что только можно себе представить. Он снимал звезд своего времени, таких как Глория Свенсон или Марлен Дитрих, и величайших манекенщиц, таких как Мэрион Морхаус, ставшую для него музой. Сюзанна не ошибалась, образы Стайхена были созвучны его эпохе и передавали то представление, которое женщины хотели иметь о себе, или впечатление, которое они хотели производить. «Любая женщина на фотографии Мейера была похожа на манекен. Вы же каждый манекен делаете похожим на женщину», – сказал ему однажды очарованный Конде Наст.

По мере того как Стайхен обретал уверенность, отстраняясь от влияния своих собратьев, его стиль до такой степени обновил жанры портрета и модной фотографии, что внезапно от окруженных сиянием образов барона де Мейера повеяло нафталином. Херст и здесь проявил чутье. Через пять лет после того, как он переманил самого известного светского фотографа, он уволил его без лишних объяснений.

Головокружение от роскоши и золоченых зеркал

Если «торжество в узком кругу», устроенное в 1921 г. четой Фогель в честь их американского босса, собрало сотню гостей, приемы «в кругу своих», которые давал Конде Наст в своей новой квартире в доме № 1040 на Парк-авеню, обычно собирали в два раза больше.

В 1923 г. Наст был достаточно богат для того, чтобы сблизиться с архитектурной фирмой Delano & Aldrich, готовившейся приступить к строительству нового роскошного жилого дома на углу Парк-авеню и 86-й улицы. Был ли он действительно покорен проектом фасада, где ар-деко интересно сочетался с георгианским стилем? Более правдоподобным кажется, что он руководствовался другими критериями, например расположением в элитном Верхнем Ист-Сайде, обещанием тщательной отделки и гибкостью архитекторов. Действительно, Наст попросит их объединить три смежные квартиры на последних этажах в одну, создав один из самых первых пентхаусов Нью-Йорка.

Эта двухэтажная квартира, символ успеха ее владельца, будет состоять из трех десятков комнат и парить над городом, а из окон с западной стороны будет открываться восхитительный вид на Центральный парк. Кроме личных покоев, шести спален, библиотеки, столовой, кухни, а также помещений для прислуги, квартира на верхнем этаже будет располагать дополнительным пространством площадью 470 квадратных метров, предназначенным для приемов, в том числе огромным бальным залом, переходящим в крытую галерею. Тем, кто полагал, что Кларисса подталкивает своего мужа подниматься все выше на Манхэттене и выбирать все более роскошные интерьеры, Наст отвечал, что честолюбие и экстравагантность свойственны также и мужчинам.

Когда есть средства на покупку такой квартиры, никто не занимается интерьером лично. Тем более когда совсем не разбираешься в том, что стильно, а что нет. Конде Наст, верный самому себе и своей легендарной осмотрительности, просто обратился к той, кого тогда признавали лучшим декоратором в Соединенных Штатах и даже в мире. Что за жюри присвоило ей это звание? Самые богатые клиенты на Манхэттене. Были ли они в состоянии судить ее? Никто не задавался этим вопросом. Речь идет об Элси де Вульф, имени которой – подразумевавшем одновременно ее достойное нью-йоркское происхождение, образование, полученное в Старом Свете, представление королеве Виктории и тысячу других отличительных признаков – было достаточно для того, чтобы все снобы планеты потеряли голову. Будучи изворотливой, она сумела добиться того, что благопристойное американское общество не возмущала ее прежняя карьера актрисы. Она провернула ловкий трюк, декорировав дом № 49 на Ирвинг-плейс, где проживала вместе со своей подругой Элизабет Марбери – литературным агентом Оскара Уайльда в США, – подтолкнувшей ее заняться ремеслом дизайнера интерьеров.

Американцы настолько устали от тяжелых гобеленов, груды безделушек и коллекций фарфора, мебели из темного дерева, которые на протяжении поколений были типичны для их интерьера, что с радостью принимали любовь Элси де Вульф к свету, светлым тонам, зеркалам, незагроможденным окнам и пристрастие к французской мебели конца XVIII века. Благодаря своему другу Стэнфорду Уайту, архитектору миссис Стайвесант Фиш и многих других, она добилась права декорировать свое последнее достижение: Colony Club на Парк-авеню, первый женский клуб в Нью-Йорке. Заказы, которых становилось все больше, превратили ее в богатую и знаменитую женщину, которая жила то на Манхэттене, то в Версале, либо на вилле в Тоскане, бывшей резиденции герцога Немурского, которую она купила и обустроила.

Выбирая Элси де Вульф, Конде Наст еще раз подчеркивал свою связь с Францией. Именно в этой двухэтажной квартире в Верхнем Ист-Сайде, разъехавшись с Клариссой, будет жить издатель начиная с января 1925 г. Эта квартира станет для него не просто домом, она станет местом для приемов и предметом хвастовства, а также декорациями, в которых будет сфотографировано множество моделей для журналов Vogue и Vanity Fair и где примерно дважды в месяц будут устраиваться роскошные вечеринки для влиятельных и видных американцев, а также состоятельных людей со всего света. После переезда в дом № 1040 на Парк-авеню мечта Наста становилась реальностью, и наоборот: его жизнь слилась со страницами его журналов, вызывая головокружение от роскоши и золоченых зеркал.

С кроуни жить веселее

– Я уже в который раз подхожу к кабинету месье Ортиза, но он по-прежнему беседует с Фрэнком Кроуниншильдом. Вот уже два часа, как они заперлись в кабинете! А через дверь слышится только хохот… А тем временем его дожидается моя папка с бумагами на подпись, и я не могу двигаться дальше, чтобы выполнить просьбу миссис Чейз. Я так и вижу ее выражение лица, когда она вернется и заметит, что ничего не сделано.

– Ты просто скажешь, что месье Ортиз занят, вот и все. Ты не виновата, Сюзанна, если у месье Кроуниншильда есть чувство юмора, а у нее нет.

– Видела бы ты, Мадлен, лицо миссис Чейз вчера, когда она застала его на четвертом этаже выписывающим ногами кренделя перед кучкой веселящихся сотрудников! Можно подумать, скорбящая Дева Мария.

– Проклятый месье Кроуниншильд! Во всяком случае, нельзя сказать, что причина его хорошего настроения в алкоголе. Мне сказали, что он не выпивает ни стаканчика в полдень. Ты не находишь, что это странно для человека, родившегося в Париже?

– Спиши это на счет его американских родителей! Ты же знаешь, с какой осторожностью эти люди относятся к бутылке.

– А кроме этого, каков он? Знаешь, я почти не пересекалась с ним.

– О! Это самый изысканный мужчина, которого я когда-либо встречала. Элегантный в одежде, с утонченными манерами, предупредительный, галантный, внимательный. Мне было очень легко разговаривать с ним, он казался таким увлеченным тем, что я говорила, что я на секунду вообразила, будто я – Мистингет[9]. А пока я рассказывала ему о Vogue, он держал меня под локоток. Я казалась себе самым важным человеком в мире. Правда, я думаю, что мода наводит на него ужасную скуку и он считает наш журнал решительно нудным. Впрочем, он сказал мне, что уже несколько лет борется за то, чтобы из журнала Vanity Fair убрали рубрику The Well-Dressed Man («Хорошо одетый мужчина»). По его мнению, светский мужчина умеет одеваться и не нуждается в советах.

– На вид он привлекателен, не так ли?

– У него озорные и всегда смеющиеся карие глаза. С седыми усами и шевелюрой он похож на посла. Во всяком случае, для пятидесятилетнего мужчины он и вправду очарователен.

– Пятьдесят? Нет, ты убавила ему пяток лет.

– Но откуда ты знаешь его возраст?

– О! Месье Ортиз попросил меня разобрать кучу бумаг, касающихся устава компании. Там все подробно написано. Дата, место рождения, адрес, стаж работы в компании, семейное положение… Кстати, странно, представляешь, месье Кроуниншильд и месье Наст живут по одному адресу.

– По одному адресу, Мадлен? Ты уверена?

– Ну я же говорю тебе.

* * *

Вот уже шесть лет Конде Наст и Фрэнк Кроуниншильд жили под одной крышей, сначала в доме № 470 на Парк-авеню, затем, с января 1925 г., в двухэтажной квартире в доме № 1040 на той же улице. Следует учитывать, что последняя квартира из тридцати комнат была довольно просторной и не предполагала ежеминутного тесного соседства. Каждый день они вместе обедали, вместе работали, вместе ужинали, вместе выходили в свет и возвращались, не считая того, что они вместе играли в гольф и бридж. Разве Фрэнк не был идеальным товарищем? Он всегда был веселым, предупредительным, воспитанным, образованным… Разве не был он для Наста лучшим проводником в высшее нью-йоркское общество, где его знали и ценили все? Он разбудил в Насте интерес к современному искусству, коллекция которого находилась в его личном владении, он давал ему советы по чтению, оказывал влияние на его манеру поведения.

А следует признать, что в плане воспитания Фрэнк Кроуниншильд мог бы дать урок Роберту Кольеру, первому наставнику Наста по его приезде в Нью-Йорк. При воспоминании о последнем Наст мрачнел. Его старый университетский товарищ, свидетель на его свадьбе с Клариссой, а также тот, с которым он учился своему ремеслу, внезапно скончался в 1918 г. Его подвело сердце. Наст не знал, что больше всего поразило его в этой трагедии: внезапная смерть сорокадвухлетнего мужчины, скончавшегося во время обеда, или то, что в 1918 г. Кольер разорился дотла. Две тысячи долларов и убыточное предприятие – вот все, что Роберт оставил своей вдове. Как ненадежна жизнь и как переменчива удача! Лучше наслаждаться ею, пока есть возможность.

Великий Гэтсби

В 1922 г., то есть через год после переезда Фрэнка в его квартиру, Конде Наст начал устраивать у себя светские приемы, соответствующие по масштабам его состоянию. Но именно начиная с января 1925 г. в его новом пентхаусе на Парк-авеню эти вечеринки, которые станут неотделимыми от его имени так же, как и его успех в издательском деле, если не больше, поистине достигнут высшей точки.

Двухэтажная квартира в доме № 1040 на Парк-авеню была куплена, оборудована и декорирована для того, чтобы служить обрамлением для такого рода празднеств. Начиная с холла на первом этаже здания и заканчивая террасой на крыше, куда доставлял отдельный лифт, все было задумано для того, чтобы создать в этом месте обстановку неприкрытой роскоши и исключительности. На гостей, какими бы пресыщенными они ни были, производили впечатление размеры бального зала, качество редкой мебели XVIII века, купленной втридорога Элси де Вульф во Франции, коромандельские ширмы, подлинные гобелены, вид на Манхэттен… Даже туалеты, размер которых граничил с излишеством, несли на себе отпечаток богатства. Подумать только, унитазы были спрятаны под трон из древней древесины, в то время как на крышки были положены старинные гобелены. Вершиной роскоши был музыкальный механизм, который включался при прикосновении к рулону туалетной бумаги…

Каждая безделушка, каждое произведение искусства, каждая деталь в этой квартире громко и во весь голос кричали не о вкусе хозяина – так как это скорее был не его вкус, а вкус декоратора, – а о потрясающем триумфе человека, приехавшего в Нью-Йорк каких-то двадцать лет назад и взобравшегося на самую вершину иерархической лестницы. Но почему Наст, так неловко чувствующий себя в обществе, заставил себя дважды в месяц собирать у себя дома по 200 человек? Разумеется, эти сборища – великолепие которых на следующий день описывалось в прессе – льстили его самолюбию, позволяя держаться на почтительном расстоянии от призрака своего неудачливого отца, но при этом они наводили на него ужас. Но если они не доставляли ему удовольствия, тогда в чем же было дело?

Как осмотрительный бизнесмен Наст всегда был убежден в том, что чем больше тратишь, тем больше получаешь. И действительно, часто очень дорого оплачивая услуги величайших художников, самых лучших фотографов, самых популярных авторов, он превратил Vogue, House & Garden и Vanity Fair в превосходные журналы, приносящие ему каждый год миллионы долларов. Поэтому он считал, что эти дорогостоящие приемы, на которых вино лилось рекой – особенно во времена сухого закона – и где часто играли несколько оркестров, были полезным средством, способствующим продвижению его имени, его империи и его изданий, и при этом производили впечатление на читателей и рекламодателей.

На приемах Наста, как и во время профессиональных встреч, ничто не было отдано на откуп случайности, все было скрупулезно продумано и подготовлено. В этой области хозяин Vogue тоже был первопроходцем:

К 1922 г. у меня скопилось немного денег, и я решил устроить вечеринку. Я подумал: «Боже мой, я не могу этого сделать, мои друзья слишком отличаются друг от друга. Я не могу оставить в стороне Джорджа Гершвина, я не могу отстранить миссис Вандербильт, но также не могу пригласить их вместе». Однако я это сделал… И, к моему огромному удивлению, все были очарованы.

И действительно, он осмелился сделать то, что никто или почти никто не делал тогда до него: разрушить перегородки, разделяющие отдельные социальные группы, и перемешать людей, не обращая внимания на их происхождение, заслуги и богатство. Что приведет к тому, что Конде Наста будут считать родоначальником идеи Café society (модной публики); до этого оставался всего один шаг, который многие комментаторы сделают уже после его смерти в 1942 г.

Вот какой ритуал соблюдался в 20-е годы прошлого века при организации вечеринки на Парк-авеню. На вечеринку приглашали гостей согласно трем спискам: А – светские люди, B – видные деятели искусства (художники, рисовальщики, фотографы, кутюрье, декораторы) и С – звезды (актеры театра и кино, певцы, танцовщики, модели). Но, как любил повторять Наст по поводу своих журналов: чтобы коктейль удался, хороших ингредиентов недостаточно, нужно уметь смешивать их в точных пропорциях. Кроме того, не было и речи о случайном выборе 70 человек из списка А, 70 – из списка В и того же количества из списка С. Наст был намного изощреннее.

Каждое имя сопровождалось информацией, с которой от случая к случаю нужно было считаться: семейное положение, интересы, подтвержденная близость с другими гостями или, наоборот, явная несовместимость. Мастерство заключалось в том, чтобы перемешать отдельные группы, причем так, чтобы никто не чувствовал себя оттесненным другими или, напротив, не занимал главенствующей позиции. Например, было немыслимо приглашать только женатых людей. Необходимо было пригласить несколько холостяков, находящихся в состоянии поиска, чтобы добавить немного остроты в отношения между супругами. Также невозможно было пригласить законных супругов и в то же время любовницу мужа! Эти тщательные расчеты долго не давали Конде уснуть.

А что думал об этом Фрэнк, который сам чувствовал себя как рыба в воде в любом обществе? Когда Наст устраивал у себя вечеринку, он в качестве исключения покидал свой рабочий кабинет в 16 часов, чтобы убедиться в том, что все соответствует его вкусу – цветы, столы, буфеты, музыканты, расстановка стульев. И требовалось несколько часов, чтобы со свойственной ему маниакальной скрупулезностью проверить все мелочи, которые, на его взгляд, были очень важны и от которых зависел успех вечеринки.

Когда появлялись первые приглашенные, напряжение хозяина достигало высшей точки. Нужно было быть приветливым, спонтанным, непринужденным, остроумным, легким, внимательным без навязчивости… все это были трудности, с которыми Фрэнк Кроуниншильд справлялся как прирожденный мастер и которые были для Наста пыткой. Поэтому, как только гостей набиралось достаточно много и наступал момент приятного общего веселья, он скрывался в дальней комнате в глубине зала, откуда с беспокойством или недоверием наблюдал за этой толпой, где супруги Астор прохаживались рядом со Скоттом и Зельдой Фитцджеральд и актрисой Талулой Бэнкхэд. Разве это была его жизнь?

В глубине души он оставался робким маленьким мальчиком из Миссури с простыми запросами. После пятидесяти ничто так не приводило его в восторг, как ярмарочные веселья или фруктовый лед. Конде Наст понимал, что мечта, которая у него на глазах воплотилась в жизнь, на самом деле была не его мечтой. Как примерный сын, он когда-то хотел доказать своей матери, что не все мужчины – неудачники, хотел одну за одной исправить ошибки своего отца. Но не сбился ли он с пути, демонстрируя свое могущество?

Стоя в стороне от гостей, он, словно герой романа «Великий Гэтсби», все равно оставался чужаком на этом празднике жизни[10]. Некоторые гости даже не знали, как выглядит хозяин дома. Ощущал ли Наст из-за этого досаду? Облегчение? Забавляло ли это его? Несомненно, в такие моменты ему хотелось бы резко погасить волшебную лампу и перенестись в Сент-Луис, в те времена, когда его мать Эстер отвечала на его вопросы и задавала их, занималась домашним хозяйством и принимала решения вместо него.

Вместо этого ему приходилось дожидаться, пока все гости разъедутся, чтобы он, измученный, наконец мог удалиться в свои покои. Но на этом его заботы еще не заканчивались. В ближайшие дни нужно было проанализировать цифры. Ведь Наст требовал ясности и оперативности не только от своей бухгалтерии, после каждой вечеринки он требовал ясного и подробного отчета от своих служащих с точным указанием процентов полученных ответов на приглашения, присутствовавших гостей, в целом и по каждому списку, количества выпитых бутылок, съеденных пирожных, килограммов поглощенной черной икры, полученных благодарственных писем…

Также после каждого приема составлялось досье, тщательно просматриваемое боссом Vogue и дополненное комментариями с целью оптимизации расходов на следующую вечеринку. Кроме выводов, которые он делал, Наст всегда отмечал причины, способные объяснить успех или неуспех мероприятия: погода – посредственная или хорошая, одежда, подходящая для светской вечеринки, присутствие очень популярной личности… И только подумать, что другие называли это празднеством!

Кармел Уайт, или Восходящая звезда

– Нет! Quick and dirty?!

– Да говорю же я вам, мадемуазель Мадлен! Он стоял там, а эта его девица примерно здесь. Он посмотрел на нее странным взглядом и сказал очень отчетливо: «Let’s have a quick and dirty» (буквально – давайте сделаем это быстро и грязно (англ.).

– Жермена, а вы уверены в том, что это означает?

– О! Никакой двусмысленности. Чтобы не шокировать вас, я предпочитаю не играть в переводчицу… И они вместе отправились на бульвар Капуцинок, она была в своем шикарном элегантном платье, а он – в сером костюме. Думаю, они скрылись в одном из предназначенных для этой цели заведений… Если только не предпочли черный ход… Поди узнай!

– То, что вы говорите, Жермена, сбивает меня с толку… Признаюсь, я не знаю, что и подумать…

– Ох! Не удивляйтесь. Боссу надоела эта старая карга мадам Чейз, вот и все. А эта помоложе и посвежее. Men will be men (мужчина всегда остается мужчиной (англ.), как говорят в Америке. Что тут поделать? Бедная мадам Чейз… В несчастье она кажется мне более симпатичной.

– Интересно, знает ли месье Кроуниншильд об этой новой дружбе?

– Месье Фрэнк? А ему-то что до этого?

– О! Вы такая невинная, Жермена… Такая невинная…

* * *

Девушку, которую описывает Жермена своим коллегам, зовут Кармел Уайт. В 1921 г., с согласия Конде Наста, Эдна Чейз наняла ее на работу в качестве редактора статей о моде. С тех пор, благодаря своей вовлеченности в работу, безошибочному взгляду, умеющему оценить модель, и владению французским языком, она стала незаменимой для журнала.

Молодая женщина с хрипловатым голосом, бесстрастными глазами и вздернутым носом родилась в 1887 г. в Ирландии. А после того, как ее мать в Нью-Йорке вторично вышла замуж за американца Эдварда ван Пелта Дугласа, она в 1906 г. стала гражданкой Соединенных Штатов. Эта информация приобретает особую важность, поскольку на следующий день после начала Первой мировой войны Вашингтон впервые в истории установил квоты, чтобы притормозить иммиграцию. За четыре года количество мигрантов, принятых под звездный стяг, уменьшилось в шесть раз – с 900 000 человек в 1920 г. до 150 000 в 1924 г. Итак, Кармел Уайт еще в юности повезло обзавестись паспортом, уважаемым на всей планете, что позволило ей проживать за границей – одно время она была пансионеркой лицея при монастыре Сестер Девы Марии в Брюсселе.

В 1918–1919 гг. она участвовала в работе американского Красного Креста, а также, с тех пор как она начала работать на модный бутик своей матери, она регулярно пересекала океан, чтобы следить за элегантными парижскими новинками и закупать наряды, которых страстно желали дамы с Манхэттена. После бесплодной попытки отличиться в живописи и рисунке Кармел, наконец, нехотя согласилась помогать Анне Уайт в ее магазине на 57-й авеню. Если ее интерес к моде пробуждался по мере смены времен года, то роль продавщицы ей была совершенно не по вкусу. И когда подруга, ведущая рубрику «Мода» в New York Times, будучи прикованной к постели из-за лихорадки, попросила ее поехать в Париж вместо нее, чтобы написать репортаж, Кармел приняла вызов. Она так хорошо справилась с этой задачей, что в благодарность за свой отчет получила рекомендательное письмо в журнал Vogue.

С тех пор под руководством Эдны Чейз она продолжала учиться и совершенствоваться в профессии редактора. Как и Чейз, она заинтересованна, трудолюбива и решительна, благодаря чему становится лучшей ученицей главного редактора журнала Vogue, той, на кого возлагают большие надежды в будущем. Зато сказать, что эти женщины стали друзьями, было бы преувеличением. Прежде всего потому, что нужно соблюдать субординацию, а также потому, что, по мнению Эдны, Кармел, хотя и ведет себя очень профессионально, порой не проявляет всей необходимой для ее ремесла пунктуальности. Эдна пока не уверена, говорит ли это о нехватке практики или же, что беспокоит ее гораздо больше, является признаком слегка мечтательной натуры. Во всяком случае, они относятся друг к другу с уважением и, как кажется коллегам, ценят друг друга.

Других сотрудников с приходом новенькой забавляло физическое сходство между двумя женщинами. Те же преждевременно поседевшие короткие завитые волосы, тот же вздернутый нос, одинаковый рост, 163 см, и нечто непреклонное в манере держаться, что вынуждало соблюдать дистанцию. Что их отличает и, может быть, разделяет, так это возраст… Кармел Уайт ровно на десять лет моложе Эдны Чейз. Сотрудникам этого довольно, чтобы увидеть в Кармел более современную версию Эдны… Мнение, что последняя, работающая в журнале с 1895 г., по-прежнему так же активна, мало кто разделяет… Сравнение не ограничивается одной лишь профессиональной сферой. Те, кто замечал, что миссис Чейз и мистер Наст напоминают немолодую супружескую пару, естественно, думали, что благодаря своей свежести и живости мисс Уайт вполне годится на роль молодой любовницы… Короче говоря, в Нью-Йорке, как и в Париже, наблюдают, истолковывают, сомневаются в том, какие отношения складываются между этими тремя людьми, оживляющимися при звуке слов «работа», «пунктуальность» и «совершенство».

Что до выражения «Let’s have a quick and dirty», то Жермена и Мадлен будут, несомненно, разочарованы, узнав, что так Конде Наст говорит о том, чтобы перекусить на скорую руку в ближайшем кафе. В доверительной обстановке хозяин Vogue и вправду осмеливается признать, что изысканному столу предпочитает забегаловку. Так закусывает король мировой моды!

Уход Клариссы

29 мая 1925 г. в безоблачном небе Парижа слышится удар грома: из газет все узнают, что Кларисса Наст, известная супруга не менее известного издателя недавно подала на развод после двадцати трех лет брака. Кроме Мадлен и Сюзанны, давным-давно понимавших, что развод неизбежен, остальная часть планеты тех, кто принадлежит к beautiful people (бомонду), поражена. Всем было известно, что их союз непрочен, все давно знали, что они разъехались, но что было совершенно возмутительно, так это то, что Конде Наст, родившийся в семье, для которой религия значила так много, будет поставлен в безвыходное положение этой постыдной процедурой, порицаемой Церковью.

И разве они не были замечены вместе в Париже 28 марта текущего года на вечеринке, которую устраивал кутюрье Люсьен Лелонг в своем салоне на улице Матиньон? Разве они не танцевали среди самых элегантных людей под звуки двух восхитительных оркестров? Разве они не смеялись от всей души, наблюдая в тот вечер сценку под названием «Суд моды», где два адвоката с удовольствием опровергали друг друга, споря о парижской моде? И вот теперь Конде Наст оказывается на скамье подсудимых. Кларисса это знает, она не боится за свое будущее: ее муж уже обязался выплачивать ей достойную ренту, которая позволит ей и впредь жить в роскоши, не отказываясь ни от одной из своих привычек и ни от одной поездки за границу. А чтобы предусмотреть любую случайность, он открыл на ее имя пенсионный фонд, гарантирующий его супруге годовой доход в 10 000 долларов. Если дело не в деньгах, то зачем тогда разводиться?

Может быть, это вопрос независимости? Конде уже давно не в состоянии воздействовать ни на решения Клариссы, ни на ее желание вмешиваться в его дела. Да имел ли он когда-нибудь какое-либо влияние на нее? Он, например, не уверен, что очень рад видеть, как его жена в текущем 1925 г. согласилась под своим именем сфотографироваться для рекламы, расхваливающей преимущества крема марки Pond’s… Притом что реклама с довольно смешным названием «Миссис Конде Наст – о первостепенной важности быть красивой» – неуклюже настаивает на том, что миссис Наст является супругой «издателя журналов Vogue, Vanity Fair и House Garden »…

В первые годы их брака Конде всегда представляли как мужа Клариссы Кудер, и вот спустя многие годы больше никто как будто и не желает вспоминать, что под именем его супруги скрывается женщина с хорошим происхождением, свободная, предприимчивая, наделенная собственной индивидуальностью. Призывая женщин посредством своих журналов самостоятельно распоряжаться своей судьбой, постигать правила общественной жизни, Конде, разумеется, должен был ожидать, что его жена вырвется на свободу. А что касается миссис Эстер Наст и ее вероятного недовольства, то достаточно будет сказать, что она всегда сможет похвастаться тем, что ее брак с Уильямом Настом продлился на два года больше, чем брак ее сына! Дети? Им 20 лет и 22 года… Кудер учится в Гарварде и готовит себя к военной карьере, что до очаровательной Натики, то она записана в частную школу в Нью-Йорке… Они оправятся от этого.

Настоящая причина требования развестись кроется в том, что в жизни Клариссы случилось знакомство, причем из тех, что могут закончиться браком. Щеголя, который на тринадцать лет моложе Конде Наста, зовут Хосе Виктор Оньятавия-младший. Он выпускник Гарварда, работает маклером на Манхэттене, выходец из очень приличной нью-йоркской семьи, сделавшей состояние на Кубе. И, в отличие от Конде Наста, на момент помолвки числится в Светском альманахе!

В апреле 1926 г. Кларисса станет миссис Оньятавия. Будет ли она счастливее рядом с новым супругом? Можно только заметить, что она продолжит заниматься пением. Она больше никогда не выйдет на сцену – разве что во время конференций по искусству одеваться, – но в декабре 1931 г. запишет два отрывка для компании звукозаписи Victor: «Колыбельную», музыка для которой была написана Габриэлем Форе, а слова – Сюлли Прюдомом, и «Грезы», пятая песнь из цикла «Песни на стихи Матильды Везендонк» Рихарда Вагнера… Слава осталась только в мечтах, но мечты тем и превосходят реальность, что однажды утром не вонзают вам кинжал в спину с помощью прессы!

Лондон под дождем

– Лондон, Эдна!

– Да, Мишель, Лондон. Почему бы и нет?

– Только не Лондон, Эдна! Это невозможно…

– О, разумеется, это не Париж, но вы увидите, это сказочный город…

– Бог ты мой, Эдна, а англичане! А еда! И потом, у меня же семья. Мои дети еще учатся в школе! Моя жена не может их оставить и бросить дом. Что я буду делать без них?

– Мишель, это всего лишь временная договоренность, и потом, это не так уж далеко. У вас всегда будет возможность написать им.

– Написать? Это не одно и то же! Мне нужно видеть их. А что станет с Jardin?

– Там остаются Козетта и Люсьен. И потом, вы сможете наведываться сюда.

– Вы хотите сказать «пересекать Ла-Манш»?

* * *

Этот разговор между Эдной Чейз и Мишелем де Брюнофф, пересказанный позднее главным заинтересованным лицом, то есть Эдной, состоялся в середине 1926 г. Почему возникла срочная необходимость так мучить главного редактора журнала Jardin des modes и посылать его на другую строну Ла-Манша – наказание, которое, если верить его искреннему огорчению, было равно для него ссылке в Сибирь? Дело в том, что Дороти Тодд, главному редактору Brogue, недавно было вежливо отказано в должности.

Если говорить точнее, Конде Наст решил, что спустя месяцы, даже годы дурного управления пришло время положить этому конец и заменить свободный электрон, упорно отказывающийся подчиняться рекомендациям издательского дома. А так как он ненавидел конфликты и должен был прибыть в Европу 9 июня текущего года, то в середине мая телеграммой приказал Гарри Йоксаллу заняться этим неприятным делом. Стоит ли говорить, что 26-летний коммерческий директор, к тому же побаивавшийся взрывного характера мисс Тодд, которая была на 17 лет старше его, не совсем понял, почему ему выпала столь неблагодарная роль. Но к этой просьбе своего работодателя он отнесся так же, как к предыдущим, – уважительно и старательно.

Реакция вышеуказанного главного редактора на сообщение об увольнении была соразмерна опасениям Йоксалла, а «ее душераздирающий крик, когда он раздался, пронесся через стратосферу и был слышен от Лондона до Нью-Йорка». Мисс Тодд обладала многочисленными достоинствами, адресной книжкой, от зависти к которой побледнел бы Уинстон Черчилль, однако для того, чтобы быть хорошим главным редактором Vogue, ей не хватало главного – любви к моде.

С тех пор как она встала у руля, она привела журнал к более интеллектуальным берегам и завела читательниц в новые края, где первое место отдавалось искусству и литературе. Ее царством был авангард, а ее друзьями – члены элитарной «Группы Блумсбери». Ничто не казалось слишком смелым ее читательницам. Она печатала материалы о Вирджинии Вульф, Гертруде Стайн и Олдосе Хаксли, если не самих авторов. Целые страницы были посвящены литературе, в то время как критик Клайв Белл либо теоретик искусства Уиндем Льюис знакомили читательниц с такими художниками, как Юджин Маккоун, известными лишь узкому кругу посвященных.

Вы говорите по-немецки?

– Как вы думаете, в Германии есть элегантные женщины?

– В Германии! О, эта страна никогда не славилась утонченностью. Им скорее нравится колбаса, короткие кожаные штаны и компания.

– Да, я знаю, но не думаете ли вы, что немцы интересуются модой? Потому что, видите ли, в немецком языке нет слова для обозначения «кутюрье», в смысле «великий кутюрье». Странно, не правда ли?

– Вас это удивляет? Что, по-вашему, они стали бы делать с этим словом? Вы знаете немецких кутюрье?

* * *

Говорят, что разговор подобного содержания состоялся в 1927 г. в нью-йоркском офисе издательства Condé Nast, когда встал вопрос о том, станет ли в свою очередь Берлин, после Лондона и Парижа, местом, где будет выходить немецкое издание Vogue. Преобладали три противоположных точки зрения, причем все три объяснялись полным незнанием ситуации в стране.

С одной стороны, совершив несколько поездок на землю предков, вице-президент холдинга Льюис Вюрцбург по личным мотивам мечтал увидеть, как Германия, совершенно очарованная в то время Соединенными Штатами, примет такой проект. С другой стороны, Эдна Вулман Чейз, упорно не поощрявшая экспансионистскую политику холдинга, сразу наложила вето на эту затею: новый камень мог пошатнуть все здание. Наконец, Конде Наст, ободренный предыдущим успехом и подстегиваемый конкуренцией, ликовал в душе, предвкушая, как новое издание расширит его империю на Восток, от Швейцарии до Венгрии, не говоря уже о Чехословакии и Австрии… Он также не забывал о том, что его почтенный дед-методист родился на немецкой земле и что позднее его отец оставил печальное воспоминание о себе в консульстве Штутгарта. Разве создание немецкой версии журнала Vogue, на котором будет написано его имя, не послужило бы средством для того, чтобы уничтожить это плохое впечатление? В одном была согласна троица, принимавшая решение в Нью-Йорке: они не были уверены, можно ли, затевая эту авантюру, доверять тевтонскому вкусу…

Наконец, летом 1927 г. ставка была сделана. Были установлены партнерские отношения с издателем журнала Elegant Welt, и член его совета директоров, Ганс Леонард Хаммербахер, был выбран на пост управляющего филиалом Vogue Verlag. Были взяты в аренду помещения на бульваре Курфюрстендамм, а рекламному агентству Dorland, также имевшему свой филиал в Германии, было поручено найти рекламодателей. Чтобы обеспечить успех дела, Dorland согласилось даже доверить немецкому филиалу Vogue члена своей парижской команды по имени Мехмед Фехми Ага, дипломированного специалиста в области экономики, искусства и языков. Очень скоро герру Хаммербахеру организовали срочную стажировку в Нью-Йорке.

Итак, 15 ноября 1927 г. молодой 34-летний немец явился в новенький офис в Грейбар-билдинг, где с апреля издательство Condé Nast занимало девятнадцатый этаж. В этом исполинском здании из камня и стали, которое недавно закончили возводить на Лексингтон-авеню, Хаммербахеру предстояло изучить основы методики Наста – Чейз для того, чтобы применить ее в Берлине. Но все пошло не совсем так, как было задумано.

Из своего визита в материнскую компанию Хаммербахер вынес главным образом то, что он работает на богатый, очень богатый холдинг. Разве лично Конде Наст не похвалялся тем, что чистый доход его холдинга за первое полугодие 1927 г., за вычетом налогов, составлял 657 400 долларов, тогда как эта цифра за тот же период 1926 г. равнялась 477 592 долларам? Разве он не подчеркивал, что число читателей Vogue выросло с 17 000 в 1909 г. до 139 000 накануне 1928 г. и что журнал Vanity Fair после пятнадцати лет своего существования выходил ежемесячным тиражом 85 000 экземпляров? По обычаю, принятому в холдинге, постарались сделать так, чтобы поездка генерального директора немецкого издания протекала в идеальных условиях. Он приплыл на борту пакетбота Île-de-France, самого роскошного из пассажирских судов того времени, проживал в красивом отеле на Манхэттене, посещал лучшие рестораны города, постоянно разъезжал на такси… Возможно, все это слегка вскружило ему голову.

Вернувшись в Берлин, Хаммербахер очень скоро забыл предостерегающие советы и уроки по ограничению затрат своего босса и принялся без счета тратить деньги на интерьер своего офиса. Он не жалел средств, ведь впереди его ждал неслыханный успех. Команда была давно набрана, но выход первого номера немецкой версии Vogue задерживался. В Нью-Йорке уже готовили новую организованную кампанию в прессе, сообщавшую о последнем расширении журнала Vogue:

Немецкая версия журнала Vogue – это четвертое отдельное национальное издание Vogue. Американское издание журнала стартовало в Нью-Йорке тридцать пять лет тому назад… Британское издание стали выпускать в Лондоне двенадцать лет тому назад, а французское начало выходить в Париже восемь лет тому назад.

Создавая эти иностранные издания, Vogue совершил то, чего не смог совершить ни один журнал в истории моды или издательского дела.

В то время как другие журналы или газеты смогли наладить распространение в заграничные страны через ограниченный экспорт, Vogue стал первым периодическим изданием в истории, заявляющим о себе не как экспортируемый журнал, а как местное периодическое издание, публикуемое на трех разных языках и в четырех весьма удаленных друг от друга странах. Таким образом, Vogue стал живой силой во всех цивилизованных уголках мира.

Бесспорно, можно сказать, что успех какого-либо предприятия в любой стране подразумевает большие заслуги. Но когда этот успех повторяется во всем цивилизованном мире, мы сталкиваемся с очевидным фактом, говорящем о том, что за фасадом данного предприятия скрываются не просто удивительные, а универсальные ресурсы и достоинства.

Но не были ли эти триумфальные ноты несколько преждевременными?

Наконец, в начале апреля 1928 г. первый номер немецкого издания Vogue вышел в свет, и благодаря беспрецедентной рекламной шумихе тираж разошелся за двое суток. Правда, цифры по-прежнему уходили в минус… Конде Наст приехал в Берлин и побледнел, узнав о расходах за последние месяцы, а также о том, что никакая рабочая методика не дает надежды на лучшее будущее. Но этого предостережения было недостаточно. В конечном счете Льюис Вюрцбург, возглавлявший появление этого проекта, явился, в свою очередь, к постели больного. Он уволил Хаммербахера, сделал так, что журнал стал выходить не два раза, а раз в месяц, перевел из Нью-Йорка несколько сотрудников для усиления немецкой команды… Напрасно. Было уже слишком поздно. Следующий год оказался фатальным для немецкого издания. В декабре 1929 г. Конде Наст из чувства самосохранения предпочел положить конец этой авантюре.

Это короткое берлинское приключение обошлось холдингу в сумму 300 000 долларов. К нему следовало добавить моральный ущерб, нанесенный издательству, которое, несмотря на отличные результаты, начинало подсчитывать скелеты в шкафу: гаванское издание Vogue прекратило свое существование в 1923 г., аргентинское отдало богу душу в 1926 г., просуществовав два года… Сотрудники со стажем еще помнили о том, что The Patrician, английский вариант Vanity Fair, испустило дух в 20-е годы, а также о том, что после приобретения доли в компании, издававшей журнал Travel в 1911 г., Наст оставил эту затею уже в 1915 г. Ничего тревожного, с учетом невероятных барышей, которые приносило предприятие, но все это оставляло ощущение незаконченности…

И, если хорошенько подумать, стоит задаться вопросом, можно ли было избежать последнего провала, если бы Конде Наст и его команда лучше знали обстановку в Германии, стране политически нестабильной, сломленной бременем долга, навязанного Версальским договором, и до такой степени слабой, что многие из ее отраслей промышленности до сих пор не работали. Действительно ли они верили, что немецкие рекламодатели массово начнут скупать полосы Vogue? Во всяком случае, еще не пришло время для того, чтобы имя семьи Наст, словно символ успеха, вознеслось над бывшим королевством Пруссия. И хотя самолюбие главного заинтересованного лица, Конде Наста, было ущемлено, в душе он как никогда был настроен на победу.

Этот загадочный Филипп Ортиз

В начале 1928 г. сотрудники бюро на улице Эдуарда VII пребывали в полном унынии. Причина? Филипп Ортиз, директор европейского отдела издательства Condé Nast, сообщил о своем уходе.

– Как он может так поступить с нами?

– Знаете, месье Жан, вот уже двенадцать лет он работает на месье Наста… Может быть, он просто устал? Вы же знаете его, это деятельный человек…

– Деятельный, решительный, и с какими связями! В его уходе я вижу невосполнимую потерю для нашей команды и для журнала. Его знают и ценят все кутюрье, у него самая полная адресная книжка, какую только можно представить себе, и это относится как к литературным и художественным кругам Франции, так и к американским эмигрантам…

– Меня интересует, не стала ли причиной его разочарования все более возрастающая роль супругов Фогель в жизни журнала.

– Ты правда так думаешь, Сюзанна?

– Когда три года назад перестали выпускать La Gazette du bon ton, месье и мадам Фогель начали уделять много времени жизни Vogue. Помнишь интервью Люсьена Фогеля в газете Les Nouvelles littéraires, вышедшее два или три года назад?

– Да, конечно, это было в мае 1925 г., как раз перед сообщением о разводе месье Наста.

– Ну так вот, в этой беседе с Жоржем Шаренсолем месье Фогель намекнул на то, что это он стоял у истоков французского издания Vogue…

– Верно, я припоминаю. Я с некоторым удивлением прочитал эту статью вместе со своей женой. Впрочем, через две недели Люсьен Фогель опубликовал поправку, указав, что главную роль в этом начинании сыграл Филипп Ортиз, управляющий, уполномоченный издательским домом Condé Nast. Это было довольно похоже на раскаяние… Так вы думаете, что наш директор страдал от некой конкуренции или по меньшей мере от неясности относительно роли каждого из них?

– По-видимому, месье Ортизу больше, чем кому-либо другому, свойственно стремление к свободе…

* * *

В самом деле, в семье Ортиз свобода – не пустой звук, напротив, это самая горячая и самая болезненная тема из всех, и здесь мы касаемся одного из самых охраняемых секретов в истории французского издания Vogue. Чтобы оценить его значимость, нам придется вернуться в 21 мая 1894 г. Как директор издательства Наста в Париже мог забыть об этом? Ему тогда было 12 лет.

В тот день окружной полицейский комиссар Юрсатти в сопровождении нескольких человек является в дом № 10 на улице Понселе, в 17-м округе Парижа. Он взбирается по ступенькам лестницы, ведущей на второй этаж. Дойдя до лестничной площадки, он стучит в дверь, которая находится перед ним. Остальное отражено в рапорте, составленном офицером уголовного розыска:

Нам открывает 12-летний юноша: это брат Ортиза.

– Мы хотели бы поговорить с вашей матушкой, – говорим мы ему.

– Ее здесь нет, – отвечает он.

– Когда мы сможем ее увидеть?

– Я не знаю. Она уехала вчера утром (это заявление противоречит тому, что сказала консьержка [которая уверяет, что видела ее в то же утро неподалеку от дома]), ее не будет весь день, и завтра она сюда не вернется. Приходите послезавтра утром, может быть, она уже вернется. Что до меня, то, как вы видите, я собираю чемодан и скоро собираюсь уезжать.

– Не могли бы вы сообщить нам, где сейчас находится ваша мать?

– Это невозможно. Я сам этого не знаю. Должно быть, она у друзей, так как вернется сюда только через два дня, по крайней мере, так она мне сказала, уходя.

Ложь маленького Филиппа не поможет избежать ареста его брата Леона и матери Эвы, произошедшего несколько часов спустя. Их обвиняют в тяжком преступлении. В Леоне Ортизе, больше известном под прозвищем Милашка, признали анархиста-нелегала, замешанного в многочисленных грабежах и подозреваемого в том, что он сыграл определенную роль в покушении, состоявшемся в кафе Terminus на вокзале Сен-Лазар, где 12 августа 1894 г. взорвалась бомба, в результате чего несколько человек было ранено и один скончался. Что касается мадам Эвы Широки, в супружестве Ортиз, то ее обвиняют в том, что она приютила своего сына, скрыв его присутствие от сил правопорядка, и стала сообщницей анархиста. Так как некоторое время тому назад она бросила работу и продолжает жить скромно, но не меняя своих привычек, то ее подозревают в том, что она воспользовалась ворованными деньгами.

В августе 1894 г. во время громкого Процесса тридцати, где перед судом предстали 26 человек, обвиненных в анархистской деятельности, главный обвиняемый, Леон Ортиз, был приговорен к пятнадцати годам каторжных работ. Пресса с удовольствием передавала реплики этого благородного грабителя, описывая его как «очень заботящегося о своей внешности и даже педантичного человека, который, несмотря на чистоту его французского произношения, намеренно подчеркивал свой английский акцент»… После короткого пребывания в тюрьме Сен-Лазар мадам Ортиз была окончательно выпущена на свободу.

В декабре 1894 г. она присутствует на гражданской церемонии заключения брака своего сына Леона и его любовницы, которую обвиняют в том, что это она привила своему любовнику и будущему супругу вкус к чрезмерным тратам и роскоши. Через несколько дней он был отправлен на каторгу в Кайенну (во Французской Гвиане). Поскольку никто не хотел нанимать на работу мать анархиста, Эва Широки вместе с юным Филиппом решила попытать удачу в США. 29 июня 1895 г. их пароход вошел в порт Нью-Йорка.

Итак, директор, направленный издательским домом Condé Nast в Европу, родился не в посольской семье или семье рантье. И если он действительно посещал самые красивые кварталы Парижа, то только потому, что его мать, кухарка, родившаяся в Австро-Венгрии, работала в богатых домах. Что касается его отца, который был камердинером, то это был своего рода мексиканский мистер Разочарование: он был на десять лет моложе Эвы Широки и сбежал через некоторое время после свадьбы, состоявшейся в 1880 г., оставив жену выпутываться в одиночестве. Женившись в первый раз в Соединенных Штатах, Филипп Ортиз, получивший американское гражданство, продолжит жить с матерью, женщиной, которую полиция описывала как «представительную, даже суровую».

Что касается Леона Ортиза, то его в конечном счете в 1901 г. выпустили на свободу за хорошее поведение. И к кому же он приехал 16 сентября 1901 г.? К своему брату и матери, жившим в доме № 224 на 18-й Западной улице в Нью-Йорке… Был ли он по-прежнему сторонником «одиночного захвата»? Это неизвестно. Во всяком случае, нет никаких сомнений в том, что этот Арсен Люпен, выучившийся на «инженера-химика», 22 ноября 1923 г. рискнул подать прошение о предоставлении ему гражданства, где честью клялся в том, что он «не анархист и не многоженец». Знала ли его новая супруга Элис Дю Пон о том, что где-то в Париже живет еще одна мадам Леон Ортиз, в девичестве Туанетта Казаль, портниха, обшивавшая дам полусвета, с которой Леон так и не развелся?

Вероятно, хозяин Vogue, отличавшийся крайней щепетильностью, отказался бы от продолжения знакомства, узнав, что перед ним брат Милашки. Тем не менее с первой же встречи с Ортизом в 1916 г. в Нью-Йорке за обедом, организованном для решения разногласий финансового порядка, Наст распознал в этом элегантном мужчине сына сильной, волевой и мужественной женщины. В тот же день он нанял его на работу. Поскольку собственная семейная история Наста была довольно беспорядочной, он решил создать для себя семью единомышленников из тех, кто был близок ему по духу, собирая вокруг себя людей, которые, независимо от наружности, были похожи на него самого. Ортиз принадлежал к их числу.

Наст немного утешился после ухода своего директора, узнав, что тот остается работать в сфере моды. В феврале 1928 г. модные дома Doucet и Dœuillet объединились в один. Филипп Ортиз стал партнером Жоржа Дейе по управлению новой фирмой. Ортиз, убежденный в том, что с прессой нужно работать разумно, сделал все для того, чтобы отношения между журналом Vogue и новой компанией Dœuillet-Doucet были идеальными. Правда, бюро Vogue по-прежнему нуждалось в руководителе.

На Елисейских Полях

В мае 1928 г. Vogue покидает квартал, где живет Мадлен, и переезжает в дом № 65 на Елисейских Полях, на полпути от улицы Монтеня до Триумфальной арки. Причин для этой передислокации на запад Парижа было несколько.

Действительно, в начале 20-х годов кутюрье начали оккупировать самую красивую улицу мира. Но главное, после 1920 г. команда журнала разрослась, и ей требовалось больше пространства. Новые помещения оправдают все ожидания и позволят отвести целый этаж под великолепную фотостудию, которой будет завидовать даже Нью-Йорк. Именно в этих новых декорациях 60-летний Альберт Ли, работавший на Наста с 1913 г., будет позднее назначен рекламным директором заграничных изданий, заменив Филиппа Ортиза. Его достижения? В 1921 г. он перевел печать французского издания Vogue из Лондона в Париж. Но коллеги также вспоминали о том, что он вроде бы более или менее успешно в течение четырех месяцев был главным редактором журнала Dress and Vanity Fair до того, как эти функции были возложены на Фрэнка Кроуниншильда.

Единственное, что можно сказать об Альберте Ли, – это то, что он отличался чрезмерной скромностью. До такой степени, что на должность главного редактора журнала по приказу из Нью-Йорка был поспешно назначен молодой Мейн Руссо Бохер (будущий модельер Мейнбохер). Этот американец родом из Чикаго жил в Париже начиная с 1917 г. В 1923 г. его рисунки для журнала Harper’s Bazar привлекли внимание команды Vogue, которая позднее наняла его в качестве редактора отдела моды. Конде Наст обожает его ни на что не похожий талант. Впрочем, когда-то одаренным рисовальщиком Бохером владела только одна мечта: стать признанным лирическим певцом. Именно этим он упорно занимается в первые годы своего пребывания во Франции. К несчастью, после ряда неудачных прослушиваний Бохеру приходится убедить себя, что пением он сможет заниматься разве что на досуге. Он ничего не смыслит в моде, ну и что! Он научится, отвечает Наст. Разве барон де Мейер был профессиональным фотографом до того, как стал работать для Vogue? Разве Стайхен не был художником до того, как отличиться за объективом? А Гарри Йоксалл в 27 лет неожиданно был назначен коммерческим директором лондонского офиса Vogue! А как же Кармел Уайт, или, скорее, Сноу после замужества в 1926 г.? Ведь она неожиданно заняла кресло главного редактора американского издания Vogue, потому что в ней разглядели безошибочное чутье к моде!

Конде Наст всю жизнь любит окружать себя сотрудниками, чье образование или карьера отнюдь не предполагали той должности, которую он им предлагал. Может быть, так он хотел разделить с ними не покидавшее его чувство самозванца, захватившего чужое место? В любом случае его стратегия оправдала себя, так как сотрудники издательства Condé Nast славились своей удивительной вовлеченностью в работу и трудоспособностью.

Для переезда в дом № 65 на Елисейских Полях есть еще одна причина. По тому же адресу располагается агентство Dorland, рекламная сеть, привлеченная холдингом. А, как известно, без рекламы не обойтись! Это соседство окажется очень своевременным, так как позволит международному агентству, созданному в середине XIX века в США, и журналам Vogue и Le Jardin des modes действовать сообща.

Нет никого главнее фотографа

– Как хорошо мы здесь устроились! Знаешь, Сюзанна, мне очень нравилось бюро на улице Эдуарда VII, но я считаю, что, переехав на Елисейские Поля, мы выиграли в комфорте и престиже! Не говоря уже о том, что помещения очень просторные, так что редко можно встретить нового директора.

– И потом, это все-таки удобнее, что мы находимся в двух шагах от десятка самых известных модных домов: Chantal, Jenny, Louiseboulanger, Callot Sœurs, Lanvin, Lelong, Vionnet, Drecoll…

– Сюзанна, ты забываешь Poiret на площади Звезды…

– Верно, я все время забываю о нем… Ты знаешь, что его последние коллекции все меньше и меньше нравятся публике? Говорят даже, что он почти разорен.

– Разорен? Продажа картин три года назад принесла ему 700 000 франков. Однако ты права, я думаю, что женщины больше не хотят носить старомодные вещи, как будто вынутые из театральных сундуков!

– Кстати, ты видела последние фотографии, сделанные бароном? Прекрасные виды на пленэре! Манекенщицы похожи на греческие статуи! Лишь бы у нас его не увели!

– Возможно, он и талантлив, но какой характер! Мне рассказали, что на прошлой неделе он пришел на последний этаж с перекошенным ртом, ничего не говоря, взглянул на манекенщицу, которая ждала его целых полчаса, а затем, повернувшись к возглавляющей студию мадам Диле, сердито спросил: «Вы хотите, чтобы я это фотографировал?» Он сделал три снимка и вышел, хлопнув дверью…

Бароном в таком грозном расположении духа был не Адольф де Мейер, отныне считавшийся в издательском доме персоной нон грата, а Жорж (Георгий) Гойнинген-Гюне. Он родился в России, в Санкт-Петербурге, и приехал в Париж в начале 20-х годов после пребывания в Лондоне. Он интересуется искусством и посещает на Монпарнасе академию де ла Гранд-Шомьер и художественную школу, основанную итальянским скульптором Коларосси. Однако его первые эскизы покупают неохотно, и он кое-как зарабатывает себе на жизнь, работая статистом на съемках фильмов в парижском пригороде. Его козырь? У него есть смокинг. Так сын барона Федора Федоровича фон Гойнингена-Гюне, российского подданного немецкого происхождения, и дочери американского посла в России в середине 20-х годов прошлого века снялся в нескольких французских фильмах. Поскольку он проводит много времени, дожидаясь за кулисами, то наблюдает за тем, как на съемочной площадке суетящиеся вокруг операторы и фотографы ставят осветительные приборы для подсветки декораций и актеров, и абсолютно этим зачарован.

Наконец, в это же самое время журнал Harper’s Bazar настойчиво просит его подготовить иллюстрации. Но на этот раз, в 1926 г., его перехватывает команда Конде Наста и предлагает сотрудничество с журналом Vogue. Наряду с разнообразными заданиями, которые ему доверяют, ему поручают подготовить и выполнить фоновые декорации для фотостудии. Именно там он пересекается с Мэном Рэем, который регулярно работает для модного журнала, на страницах которого его светские портреты и экспериментаторские художественные работы находят достойное место. Но после того как де Мейер переметнулся к конкурентам, на его место прочат американца Артура О’Нила. Гойнинген-Гюне часто помогает ему в работе. Однажды утром, когда манекенщица, ассистент по свету и дежурный фотолаборант уже на месте, О’Нил не появляется. Гойнинген-Гюне предупреждает редакцию, которая, поскольку все готово, предлагает ему самому сделать снимки. Результат настолько убедителен, что фотографии будут опубликованы в журнале. И так в 26 лет, после скоротечного обучения, он становится главным фотографом парижского бюро Vogue. Что не помешает его снимкам пересечь Атлантику и регулярно появляться на страницах журнала Vanity Fair или американского издания Vogue.

Одна из его самых знаменитых фотографий была сделана в 1930 г. Он должен был иллюстрировать новую линейку купальников модного дома Isod. На фотографии – мужчина и женщина в купальных костюмах, сидящие на краю чего-то вроде трамплина, оба они смотрят вдаль. Гойнинген-Гюне до такой степени владеет искусством освещения, что читатели Vogue, разглядывая июльский номер журнала за 1930 г., и на секунду не могут себе представить, что фотография сделана на террасе, на Елисейских Полях, на фоне шума клаксонов, а линия горизонта на самом деле соответствует верхней линии внешнего парапета…

Светлая голова

– Что ты смотришь, Мадлен?

– Ой, да ничего…

– Не говори так, я видела, как ты спрятала журнал под мышкой… Покажи! О! Ты неисправима.

Нравиться… вот мечта всех женщин!

Самая элегантная и самая красивая женщина перестает быть соблазнительной, если не следит за потоотделением. Оно отрицательно сказывается на ее естественном очаровании и портит наряды. Самое эффективное и самое приятное средство от пота – это туалетная вода ODO-RO-NO, которой давно пользуются более трех миллионов человек. Достаточно употреблять эту воду дважды в неделю, чтобы ваши подмышки всегда оставались сухими, а вы сами испытывали приятные ощущения, которые дарит идеальная чистота[11].

– И что? Разве ненормально, что женщина ухаживает за собой?

– Да, но мне бы также хотелось, чтобы ты заметила, что наши журналы сменили тему для разговоров, а наша реклама изменяется по мере того, как меняется наша читательская аудитория. Послушай-ка:

Месье Артюр Жиро, декан юридического факультета университета Пуатье, публикует 7-е издание книги, весьма полезной для всех женщин, у которых, возможно, есть необходимость ознакомиться со своими правами: «Эта брошюра, пишет автор в предисловии, первое издание которой вышло в 1910 г., изначально предназначалась ученицам лицеев и коллежей для девушек. Как показала практика, она представляет более широкий интерес. У всех женщин, как уже заявлял об этом Фенелон, автор романа «Приключения Телемака», писатель и богослов, есть потребность в освоении некоторых базовых понятий юриспруденции. Если их не удосужились научить этому в юности, то позднее, став супругами или матерями, они будут очень заинтересованы в том, чтобы овладеть этими знаниями самостоятельно».

Стоит ли добавлять, что многие мужчины, так же как и женщины, могли бы извлечь пользу из этой брошюры?[12]

– Видишь, Мадлен, эта последняя, на вид безобидная фраза, от нее веет новым духом! Конечно, на той же странице ты по-прежнему найдешь рекламу терапии радиоактивным каучуком доктора Монтея, но подумай, всего десять лет назад женский журнал ни за что не решился бы рекламировать на своих страницах книгу по юриспруденции.

Царь Мидас

Чистая прибыль холдинга Condé Nast росла темпами, достойными самых восхитительных success stories (историй успеха (англ.): 150 000 долларов в 1923 г., 407 000 в 1924 г., 760 000 в 1925 г., 959 000 в 1926 г. и 1,2 миллиона долларов в 1927 г.! Благодаря триумвирату, состоявшему из Коде Наста, Чейз и Кроуниншильда, номера журналов, для выпуска которых применялись самые передовые технологии, существовавшие в области издательского дела и печати, становились все объемнее, вызывали интерес все большего количества читателей и содержали все больше рекламных полос.

Журнал House & Garden, не отставая от остальных, значительно увеличил свой объем (один лишь апрельский номер за 1926 г. насчитывал 204 страницы), а также доходы от рекламы. Он занимал второе место после Vogue. И хотя Кроуниншильд категорически отвергал все маркетинговые соображения, журнал Vanity Fair пользовался таким уважением у просвещенной публики, что рекламодателям не оставалось ничего другого, кроме как печататься там. Впрочем, и его показатели были далеко не постыдными. В 1927 г. этот ежемесячный журнал опубликовал 569 рекламных полос, в среднем по 47 полос на номер, сегодня о такой цифре можно только мечтать. Что касается типографии в Гринвиче, то она была главным источником прибыли. На волнах экономического роста, расцвета косметической промышленности и революции в женской моде предприятия Конде Наста купались в океане долларов, спокойствие которого, как казалось, никогда не могло нарушить ни одно подводное течение.

Не удивительно, что в таких условиях финансовые акулы обращались к боссу Vogue с предложением своих услуг. До сих пор контрольным пакетом акций компании владел в основном Конде Наст, незначительные доли принадлежали его бывшей жене Клариссе, вице-президенту Лью Вюрцбургу, Эдне Чейз и Кроуниншильду. В марте 1927 г., по советам одного друга-банкира, Наст принял серьезное решение и согласился выйти на биржу. С помощью компаний Goldman Sachs и Shearson, Hammill он конвертировал в акции значительную долю капитала своей компании, которые в мае того же года были выставлены на продажу по цене 28,5 доллара за акцию. Из 320 000, имевшихся на рынке, Наст выкупил 201 000 акций. То есть в качестве мажоритарного акционера он сохранял контроль над своей империей, и, по мнению банкиров, ему оставалось лишь дожидаться того момента, когда цена акций на рынке взлетит и он спокойно получит свои дивиденды. И в самом деле, все произошло именно так.

В конце 1928 г. цена акции компании Condé Nast достигала 53 долларов. Из-за чрезмерной робости Наст всегда доверял экспертам. Поэтому всего через девять месяцев он одним махом смел свои последние резервы в ожидании теперь уже значительного роста цены акций компании. А так как Наст был великодушен, то убедил Эдну и Фрэнка последовать своему примеру и инвестировать свои сбережения в покупку акций. Эдна после того, как Кармел Сноу будет готова занять пост главного редактора, могла бы уйти на пенсию, имея приличные деньги. Что касается Фрэнка, большого любителя искусства, то он благодаря бирже мог бы пополнить свою коллекцию произведениями современной живописи.

Наст не остановился на достигнутом. Поскольку этот шаг доказал свою эффективность, он сделал заем в 4 миллиона долларов в Equitable Trust Company, обязуясь возместить его за 4 года. Деньги предназначались для финансирования работ по запланированной модернизации типографии в Гринвиче, штат Коннектикут. Остаток позволил бы ему сделать крупные вложения в компанию Goldman Sachs Trading Corporation (GSTC), недавно созданное объединение, обещавшее, по мнению банкиров, сказочную прибыль. И здесь тоже в первое время расчеты как будто оказались верными: стоимость акции GSTC невероятным образом пошла вверх, затем поднялась еще выше. По документам за один год 2 миллиона долларов, вложенных Настом на бирже, превратились в 3. Вечно боязливая Эдна Чейз намекнула ему, что, возможно, пора перепродать акции, возместить из этих двух миллионов часть займа и вложить оставшийся миллион в обеспеченные облигации, предлагаемые государством и муниципалитетами. Мило улыбнувшись, Наст заявил своей соратнице: «Эдна, вы не понимаете. И я сам мало что в этом понимаю, но, моя дорогая, я слушаю советы экспертов, самых лучших экспертов! Банкиры знают, что делают».

Почему этот уже безумно богатый человек, холдинг которого ежегодно получал чистую прибыль более 1 миллиона долларов (13 миллионов евро по курсу 2021 г.), нуждался во все большем количестве денег? Ответ заключался в нескольких буквах, точнее, в двух словах – Сэндс-Пойнт. В этом райском уголке для миллионеров, расположенном на острове Лонг-Айленд, где Уильям Херст недавно купил дом у маяка, Наст в 1927 г. приобрел красивое поместье. Чтобы обустроить владение по своему вкусу, он тратил не считая. Несколько раз переделывали бассейн, перепроектировали сады, перемещали клумбы, установили дренажную систему, модернизировали теннисные корты… Общая стоимость работ достигала примерно 750 000 тогдашних долларов (около 10 миллионов евро по курсу 2021 г.).

Вилла на побережье, до которой от Манхэттена можно было доехать на автомобиле за час, не уступала двухэтажной квартире на Парк-авеню. Наст принимал там друзей, коллег и клиентов. В 1928 г. на великолепные вечеринки, регулярно проводившиеся в Сэндс-Пойнте, съезжалось 350 гостей. Не стоит уточнять, что Наст уделял организации своих вечеринок, считавшихся роскошной витриной его журналов, такое же маниакальное внимание, как приемам, которые он давал на Манхэттене. Вскоре он нанял специальный персонал, занимавшийся исключительно обновлением знаменитых списков, на основе которых устраивались эти светские мероприятия, о которых писали все газеты, ослепленные их невероятной роскошью.

Снова влюблен

– Что за выражение лица, Жермена! Праздники не удались?

– Даже сказать вам мне могу, что происходит, мадемуазель Сюзанна, я просто потрясена!

– До такой степени?

– Видимо, вы не читаете газет!

– Я бегло просматриваю их по утрам. Неужели я что-то пропустила?

– Так слушайте, об этом пишет парижское издание Chicago Tribune… По крайней мере, мои уроки английского позволили мне раньше других узнать новость о моем несчастье. Надеюсь, вы удобно сидите:

НЬЮ-ЙОРК, 25 декабря 1928 г., специальное сообщение. Вчера стало известно, что мистер Конде Наст, издатель журнала Vogue, женится на миссис Лесли Фостер, дочери миссис Джордж Волни Фостер из Лейк-Фореста, что находится в штате Иллинойс.

– Так вот оно что!

– Вот именно. И послушайте, мадемуазель Сюзанна, это еще не все: «Мистеру Насту 54 года, мисс Лесли Фостер – 27 лет. Для издателя это будет второй брак».

– Двадцать семь лет! Но она вдвое моложе него!

– Мадемуазель Мадлен предостерегала меня. Но я словно ослепла и ничего не желала видеть. И подумать только, что я защищала этого сатира, называя его джентльменом!

* * *

Новость, распространившись от Парижа до Лондона, не говоря уже о 5-й авеню, произвела эффект взорвавшейся бомбы. Те, кому не было известно имя Наста, так же как Жермена, были шокированы разницей в возрасте супругов. Многих обуревали тревожные воспоминания об альянсах похотливых стариков, влюблявшихся в юных девственниц. Последние были столь же невинны, как и нетерпеливы, дожидаясь возможности стать вдовами, чтобы наконец наслаждаться жизнью. Что касается тех, кто знал обоих супругов, то они тоже были неприятно поражены. Во-первых, им было известно, что газета Chicago Tribune сообщила не совсем верные данные о возрасте. Конде Насту на самом деле было 55 лет, но в данном случае разница в 1 год не имела большого значения. Зато ошибка в возрасте Лесли плохо скрывала неприличие этого союза. На самом деле 19 июня 1928 г. девушка отпраздновала свой двадцать первый день рождения, то есть она была на два года моложе Натики!

В том, что неопытная девушка оказалась очарованной мужчиной, годящимся ей в отцы (который, кстати, был на четыре года моложе Наста), не было ничего необычного. Зато абсолютно неожиданным было то, что такой разумный и рассудительный человек, как Конде Наст, может поддаться подобному искушению!

Так что же произошло? Неужели нажитое богатство вскружило ему голову? Неужели желание рисковать распространилось на его личную жизнь? Не превратился ли он в бездушное животное, убежденное в том, что деньгами можно восполнить или компенсировать те тридцать четыре года, что отделяли его от Лесли? Может быть, он не захотел отставать от своего врага Уильяма Рэндольфа Херста, оставившего в середине 20-х годов свою супругу ради Мэрион Дэвис, молодой голливудской красавицы моложе его ровно на тридцать четыре весны? Семья Наст, в последнюю минуту уведомленная об этом решении, не узнавала того осторожного и умеренного Конде, которого она помнила. Все было так неожиданно…

Семейство Фостер, обитатели побережья Нассау, второго самого богатого графства в штате Нью-Йорк, познакомилось с Конде Настом в первые годы его брака с Клариссой и позднее время от времени пересекалось с ним в роскошных заведениях Лонг-Айленда. В 1927 г. они встретились с Настом по чистой случайности и представили ему свою единственную дочь, перед очарованием которой, впрочем, робкий хозяин Vogue в самом деле не устоял. Через некоторое время в дело вмешалась судьба, когда Лесли отправили в Нью-Йорк, где ее наняли на работу, там она участвовала в издании каталога одного модного бутика, расположенного на 7-й авеню. Что удивительно, сразу после приезда девушки на Манхэттен они с Настом начали встречаться!

Нужно сказать, что Лесли была неординарной личностью. В отличие от всех девушек из приличных семей, сменявших друг друга в редакции Vogue, она, несмотря на деньги и завидное положение своих родителей, казалось, сохранила такую искренность и простоту, которые придавали каждому мгновению, проведенному в ее компании, ту прелесть и свежесть, которые, как думал Наст, исчезли навсегда. Ее мать умерла в 1908 г., всего через несколько месяцев после ее рождения, поэтому в первые годы своей жизни Лесли безраздельно царила в разбитом сердце своего отца до тех пор, пока он наконец не женился во второй раз. Не в этом ли кроется причина ее жизнелюбия? Оно окрашивало самые обыденные повседневные дела в цвета радости, превращало их в игру и очарование. Она была рождена для счастья так же, как другие рождаются с голубыми глазами, ей было забавно наблюдать за тем, как Конде Наст вязнет в своих комплексах, церемониях и тревогах. А видя их вместе, невозможно было сказать, кто кого учил жизни.

Рядом с ней Наст снова становился подростком. Правда, когда он возвращался вечером домой в свою двухэтажную квартиру на Парк-авеню, в каждом зеркале он видел отражение стареющего мужчины. Покупка в тайне от всех книги Ф. А. Хорнибрука The Culture of the Abdomen («Культура питания») не вернула ему фигуру молодого человека, как и часы, проведенные на полях для игры в гольф. Конде Наст был приговорен хранить в тайне свою связь с феей Лесли. Он, который встречался с ней только в тех местах, где их не могли узнать, он, который удерживал ее в своего рода параллельной реальности, куда не допускались его друзья и знакомые, иногда спрашивал себя, существует ли на самом деле та, которая перевернула с ног на голову его жизнь. Но в начале 1928 г. его мечта осуществилась.

Кармел Сноу, которая в соответствии со своими обязанностями усердно посещала fashion district (модный квартал) Манхэттена, естественно, познакомилась с Лесли через компанию на 7-й авеню, которая наняла ее на работу. Ей понравилась эта трепетная девушка, и они быстро подружились. Да так, что главный редактор американского издания Vogue предложила Лесли Фостер, недавно прибывшей со Среднего Запада, работать вместе с ней. Принимая ее предложение, Лесли не могла не знать, что на рабочем месте она будет пересекаться с Настом. Необдуманно? Рискованно? Дурная шутка со стороны незрелой девицы? Наст попытался разубедить ее, но в течение 8 месяцев Лесли была сотрудницей издательства Condé Nast и работала вместе с Кармел Сноу под наблюдением Эдны Чейз. Последней, знавшей Наста на протяжении девятнадцати лет, не понадобилось много времени для того, чтобы заметить необычные штрихи в его поведении… Впрочем, нельзя сказать с уверенностью, что она была одинока в своей проницательности. Эдна, как за молоком на плите, принялась наблюдать за двумя голубками, продолжавшими общаться в нерабочее время.

В 55 лет Наст был таким же неловким и нерешительным, как юнец. Должен ли он? Не должен ли он? Пламенные признания сменялись периодами спокойствия, когда верх брал разум. Сама же Лесли переходила от эйфории к паническому страху, который охватывал ее при мысли о том, чтобы сообщить своим родственникам об идиллии с медиамагнатом. Летом 1928 г. Конде должен был уехать в Европу, в частности для того, чтобы привести в порядок берлинские дела. Оставшись в одиночестве, вдали от любимого, Лесли осознала абсурдность своей связи с Настом и написала ему длинное письмо, чтобы положить конец этой авантюре. Тот в приступе паники телеграфировал ей, предлагая выйти за него замуж. И 28 августа, когда он вернулся в Нью-Йорк, Лесли, прислушиваясь только к своему сердцу, приняла самое безумное из его предложений…

Если Фрэнк Кроуниншильд, будучи осторожным человеком, воздержался от высказываний об этом романическом союзе, с Эдной все было иначе. Разве для того она почти два десятилетия следила без устали за предприятиями своего босса, чтобы вдруг был нанесен такой урон его репутации! С тех пор как Наст познакомился с Лесли, он уже не был прежним. В апреле он стал мажоритарным акционером компании Park Lexington Building, входившей в Park Lexington Corporation – фирму, владевшую выставочным залом Гранд Сентрал Палас, где ежегодно проводились художественные салоны и ярмарки. И когда Эдна решилась спросить его, было ли благоразумным приобретать этот холдинг, стоимость которого оценивалась в 9,6 миллиона долларов, Наст шутливым тоном ответил, что не может быть уверен в необходимости этой покупки, а пока они с Фрэнком могут играть в гольф на крыше выставочного зала… Так же не консультируясь с ней, он решил выкупить журнал The American Golfer. Возможно ли, чтобы Эдна была единственной, кто в 1928 г. сохранил здравый смысл?

В сентябре, вернувшись из отпуска, она, взяв Лесли за руку, повела ее в Cosmopolitan Club, чтобы серьезно поговорить с ней как женщина с женщиной. Она всеми возможными способами, какие только можно себе представить, пыталась объяснить ей, почему той следует отказаться от этого брака. Но Лесли была настроена решительно и, гордая тем, что недавно достигла совершеннолетия, не пожелала выслушивать советы энергичной пятидесятилетней женщины. В то же время Наст, о щедрости которого ходили легенды среди приближенных к нему сотрудников, подарил Эдне огромную сумму на обустройство ее загородного дома.

Дорогая Эдна!

Факт № 1: я – очень богатый человек.

Факт № 2: ваша преданность, ваша вовлеченность в работу и ваш необычайный ум в огромной мере способствовали реализации факта № 1.

Факт № 3: собрав огромное состояние, в преклонном возрасте я испытываю некоторые трудности, не зная, как потратить свои деньги.

Факт № 4: я нашел средство потратить эти деньги так, чтобы доставить себе величайшее удовольствие и слегка отомстить за свою плешивость, испытания и терзания, которые мне пришлось пережить на пути к успеху.

Факт № 5: я отложил 100 000 долларов и хочу, чтобы вы использовали их для украшения вышивкой дома, который вы хотите построить на Лонг-Айленде.

Имея на руках такую сумму (равную 1,3 миллиона евро по курсу 2021 г.), Эдна действительно могла купить разнообразные салфеточки, а заодно и дом, способный вместить всю ее семью. Что и было сделано.

Вопреки всеобщему мнению, 28 декабря 1928 г. Конде Наст женился на Лесли Фостер в Эйкене, в Южной Каролине, где предпочитали проводить зиму самые богатые американцы и где у родителей девушки был дом. Приглашены были только близкие родственники, а из сотрудников Наста на церемонии присутствовал один лишь Фрэнк. Набрался ли Наст смелости пригласить Эдну? Также, не осмелившись встретиться со взглядом собственной дочери, он предупредил Натику, подсунув ей под дверь короткую записку с сообщением. По иронии судьбы, за три недели до свадьбы Наста с Лесли его сын Кудер, которому было 25 лет, также сочетался законным браком со своей ровесницей, так что четверо новобрачных сообща отправились в медовый месяц в Нассау, город, в котором год тому назад встретились Конде и Лесли. Позднее последние должны были соединиться на Палм-Бич с Натикой, чтобы немного отдохнуть вместе. И уже вырисовывались контуры странного семейства, состоявшего из богатого патриарха в окружении двух неугомонных девушек, одной из которых был 21 год, а другой – 23 года…

Дом № 50 на авеню Монтеня

– Так вот, я, мадемуазель, нахожу, что вы ужасные ретрограды. Никто не принуждал эту малышку выходить замуж за человека старше себя. И потом, она узнала об этом не в день свадьбы, как бывало в стародавние времена. Кроме того, если я правильно понимаю, она из состоятельной семьи, хотя и не дочь миллиардера.

– Я согласна с вами, мадам Жанна. Ее отец занимает пост вице-президента нефтяной компании и считается важной фигурой в Чикаго.

– Вот видите, Сюзанна! Это означает, что мистер Наст и его супруга из одного круга. Значит, он не «купил» ее, как вы как будто намекаете, чтобы помочь ей выйти из затруднительной ситуации. И потом, я могу предложить вам обратный пример: известно ли вам, что в апреле 1923 г. сорокашестилетняя Мадлен Вионне, несчастная в первом браке, вышла замуж за молодого русского, которому на тот момент было 29 лет. Здесь я тоже не видела ничего шокирующего!

– Правда? Она вышла замуж за юношу, который годился ей в сыновья?

– Могу вас уверить, Мадлен, что прибытие в Нью-Йорк в феврале 1924 г. месье и мадам Нечволодофф, в то время как Соединенные Штаты готовились к приему великой Мадлен Вионне, наделало много шума в Америке!

– Я все равно думаю, что это противоестественно и только порочный человек способен на такое!

– Порочная? Мадам Вионне? Скажете тоже! Сегодня же днем я отведу вас в дом № 50 на улице Монтеня! Вы узнаете, заслуживает ли уважения великая Вионне! И считайте это приказом.

Мадлен и Сюзанна, слегка пристыженные и слегка возбужденные от мысли о том, что проникнут в храм парижской моды, после полудня вместе с мадам Жанной выходят из бюро Vogue. Не проходит и десяти минут, как они подходят к бутику модельера, расположенному неподалеку от пересечения Елисейских Полей с авеню Монтеня.

Визит начинается у дверей дома:

– Посмотрите, какое красивое здание, как элегантен классический фасад. В этот особняк, бывшее жилище графа де Ларибуазьер, женщина, с гением которой вы скоро познакомитесь, переехала в 1923 г. после того, как открыла свой первый бутик в 1912 г. Следуйте за мной, и, главное, ни слова больше.

Как только наш проводник входит в бутик, ее узнает мадам Поль, «ее продавщица», и приглашает подождать в салоне вместе с «этими барышнями». Сюзанна и Мадлен, удивленные сдержанным декором помещений, проходят по холлу, робко ступая по толстым коврам, рисунок на которых приводит их к удобным креслам-гондолам с изогнутой спинкой, переходящей в подлокотники. Салон производит неизгладимое впечатление, но при этом не подавляет, создавая ощущение одновременно благородства и цельности. Мадам Жанна продолжает пояснения:

– Пока мы ждем, барышни, посмотрите, как великолепны эти серые салоны. Вы увидите, что у Мадлен Вионне красота не имеет ничего общего с крикливой роскошью. И неудивительно, что у нее можно заметить мебель современных дизайнеров: Жана-Мишеля Франка, Адольфа Шано или Жака Дюнанда… Здесь все уравновешенно, оттенки, четкость… Почувствуйте архитектурную гармонию… Например, эти стеклянные двери по эскизу декоратора интерьеров Лалика, ощутите этот мягкий свет и элегантность фресок Жоржа де Фера, рассказывающих нам в хронологическом порядке о модной одиссее салона Вионне. Мало-помалу перед вами раскроется неуловимый мир. И вы заметите, что ткани, которые казались вам серыми, на самом деле сотканы из сопоставления тонких черных и белых линий…

– Вы правы!

– О мадам Вионне сказано все или почти все – о том, как она придумала косой крой, о ее умении драпировать ткани, о вдохновении, черпаемом ею в самых классических в истории искусства формах, о ее так называемых математических изысканиях с целью найти универсальную формулу гармонии, о странной податливости ее тканей… Однако знайте, что за обликом этой великой художницы, одевавшей самых красивых женщин нашего времени, начиная с танцовщицы Лианы де Пужи, принцессы де Фосиньи-Люсенж и заканчивая графиней Сфорца, скрывается сильная женщина, как и подобные ей, преданная своему делу. Если вы посетите ателье, расположенные позади особняка, вы с удивлением увидите, в каких исключительных условиях работают 850 работниц, которые спешат сюда каждый день. Мадлен Вионне открыла здесь для них гимназию, медицинский кабинет, стоматологический кабинет и небольшую частную больницу. Когда портниха беременеет, вплоть до рождения ребенка заботу о ее здоровье полностью берет на себя медицинский персонал модного дома. Словом, Мадлен Вионне делает все, что в ее власти, для того чтобы жизнь ее сотрудниц была по возможности комфортабельной и достойной.

– Что-то мне подсказывает, что если мадам Вионне так заботится о судьбе своих работниц, значит, она не всегда была богатой и знаменитой…

– Вы правы, Сюзанна! До того как стать лучшей портнихой в ателье сестер Калло, а потом у Дусе, мадам Вионне начинала с самых низов, она была девочкой на побегушках, собирала с пола булавки!

– Мы сможем ее увидеть после демонстрации коллекций?

– О! Это удивительно скромная женщина, к ней сложно подойти даже самым лучшим клиенткам. Мадлен Вионне полностью отдается творчеству и считает, что ее роль прекращается в тот момент, когда модель закончена. Возможно, в случае особой важности она может присутствовать на примерке, чтобы высказать свое мнение о цветовой гамме или о выборе ткани, но линейка ее одежды настолько проработана, настольно структурирована, что не подвергается существенным изменениям. Кроме того, ее присутствие здесь не обязательно. Запомните, либо вам подходит силуэт Мадлен Вионне, либо нет.

– Мне бы очень хотелось увидеть ее за работой.

– Говорят, ее мастерская похожа на нее: простая, современная и скромная, с почти голыми стенами. Представьте себе, она работает с манекеном ростом шестьдесят сантиметров, долгими часами располагая на нем аккуратно вырезанные лоскутки муслина. Она скалывает ткань, кроит, подгоняет, снова кроит, перекладывает до тех пор, пока структура платья не станет, по ее мнению, идеально уравновешенной. Затем приходит очередь портнихи, которая перенесет разработанную модель на холстину, на этот раз в полный рост. Все это, разумеется, передается мадам Вионне, которая затем выбирает ткани. И только после этого начинается пошив.

– Вы сказали «на холстину»?

– Да, это, если хотите, пробная модель из дешевого материала, которую готовят, прежде чем взяться за более дорогую ткань! Знаете ли, дитя мое, если однажды вы откроете дверь одного из бутиков от кутюр с целью пополнить свой гардероб, вам предложат создать портновский манекен по вашим меркам. Позже это позволит вам заказывать все, что вы пожелаете, из Довилля, Биарица или Сен-Морица, не выезжая для подгонки и переделки… Наконец, если вы полностью доверитесь директору ателье… Но молчок, я вижу, как приближается первая манекенщица. Чудо!

Склонность к риску

Если бы у кого-нибудь спросили, в чем заключается самое разительное отличие между сегодняшней нью-йоркской компанией и той, какой она была несколько лет тому назад, ответ мог бы быть таким: «склонностью к риску». Серьезные вызовы, огромные ставки, самые смелые сделки витают в воздухе, провоцируемые, естественно, безостановочным процветанием и подстрекаемые сумасбродным и авантюрным характером американского народа… Скорость нарастает повсюду, и повсюду утверждается любовь к скорости. Эту склонность к риску прекрасно иллюстрирует ошеломительный взлет на бирже. Там, где два года назад насчитывалось десять биржевых спекулянтов, теперь их двадцать. Там, где инвесторы покупали облигации, теперь они скупают акции. Там, где широкая публика покупала дешевые автомобили, теперь она покупает люксовые автомобили. Риск реет в воздухе, проникая во все слои и все классы общества.

В этой статье, написанной в 1929 г. для журнала Vogue, Фрэнк Кроуниншильд, который, впрочем, совсем не разбирался в финансах, все верно подметил. Гонка за прибылью стала в Соединенных Штатах спортом № 1. Парикмахеры, цветочники, матери семейств, пенсионеры – все они имели свой портфель акций и свои соображения по поводу того, как будут расти цены на акции. Коллективную мечту подпитывал тот факт, что за ночь можно было сделать состояние. Раньше утверждали, что лишь богачи могут выгодно вести дела. Благодаря Уолл-стрит Америка, страна, где человек делает себя сам, собиралась доказать, что любой, у кого есть хотя бы капля интуиции или возможность воспользоваться добрыми советами, может обогатиться, ничего не производя!

В январе 1929 г. одна акция компании Condé Nast стоила 86 долларов, то есть в три раза дороже, чем в момент ее выпуска на рынок в марте 1927 г. Почему бы другим не воспользоваться этой манной небесной? Итак, в начале года сотрудникам издательства Condé Nast предложили тоже стать акционерами холдинга, на который они работали, причем по очень выгодной цене. А малооплачиваемым работникам издательский дом предлагал кредит: ежемесячно из зарплат вычитали определенную сумму на возмещение стоимости пакета акций. Единственное условие заключалось в том, что для того, чтобы сотрудники могли воспользоваться этими дешевыми акциями, они не имели права продать их раньше 7 декабря 1931 г. Из примерно 900 сотрудников 345 согласились пойти на риск и подписались на 3 458 акций. Конде Наст был счастлив поделиться прибылью от своего предприятия с теми, кому он был так обязан. И, с другой стороны, такое участие было средством обеспечить себя сотрудниками по крайней мере на три ближайших года.

Еще никогда журналы, выпускаемые холдингом Конде Наста, не были такими красивыми. Vogue с января 1929 г. предлагал своим 150 000 подписчиков шесть цветных полос, что было невиданной по тем временам роскошью. Выхода Vanity Fair отныне ежемесячно ожидало 85 000 читателей, респектабельное американское общество читало его с таким наслаждением, с каким прежде не читало ни один другой журнал. Номера House & Garden, каждый объемом более 200 страниц, требовали от технических служб все больше усилий, чтобы укрепить переплет того, что теперь походило на иллюстрированные книжки в квадратной обложке. Le Jardin des modes, имевший в 1926 г. 100 000 подписчиков, выиграл пари, сумев примирить качество издания и массовое распространение.

Что касается The American Golfer, последнего приобретения холдинга, предназначенного для 4 миллионов игроков в гольф в США, то Конде Наст предрекал ему «обеспеченное и процветающее будущее». И правда, первые номера, подготовленные по методике Наста и Чейз, уже соблазнили рекламодателей.

Что до личной жизни, то Наст был безумно влюблен в юную Лесли. И даже если он выглядел смешно рядом со своей новой супругой, которую везде сопровождала Натика – поскольку они жили втроем, путешествовали втроем, вместе проводили отпуск, – между ними, казалось, установилось равновесие, которое давало свои плоды. Наст буквально ликовал от того, что может дать волю своей легендарной щедрости, и только искал предлога, чтобы побаловать двух своих любимых женщин.

В социальном плане 5 октября 1929 г. он достиг вершины, организовав вечеринку для лорда Биркенхеда и Уинстона Черчилля, прибывших с визитом в Нью-Йорк. Эта вечеринка увенчала его триумф: теперь Наст был не просто невероятно богатым человеком, он стал одним из тех, с чьим успехом считались на международной арене. Для чествования двух британцев он собрал у себя за столом представителей мира литературы и искусства, а также самых именитых членов нью-йоркского общества: мистера Томаса Ламонта, президента Дж. П. Моргана, банкира Чарльза Х. Сейбина, Джеймса У. Джерарда – бывшего американского посла в Берлине, Герберта Баярда Своупа – брата президента General Electric Company, а еще Кермита Рузвельта, сына бывшего президента Теодора Рузвельта.

Пресса вцепилась в это мероприятие, тем более что ни один из двух англичан не сделал публичного заявления во время своего пребывания в США, целью которого, как можно было прочитать в газетах, было «изучить на месте движущие силы американского процветания», чтобы составить рекомендации для английских предприятий. Гости Наста были, возможно, в тот вечер удивлены, увидев за столом Артура Брисбена, друга и незаменимого сотрудника Уильяма Херста, главного редактора New York Evening Journal. На самом деле, никто не знал, что, несомненно, благодаря вмешательству Миллисент Херст, бывшей жены Херста и подруги Конде Наста, оба медиамагната зарыли топор войны и заключили джентльменское соглашение больше не охотиться за сотрудниками друг друга. Разве все не шло к лучшему в этом лучшем из миров?

Конец партии

Трудно представить себе изумление, охватившее Конде Наста утром в четверг 24 октября 1929 г., когда он увидел, что падает цена акций на бирже. В полдень индекс Доу Джонса, главного биржевого показателя, уже потерял 22 % от своего значения. Это было только начало. Банкир Томас Ламонт, тот самый, что сидел за столом во время приема, устроенного в честь Черчилля, хотел казаться обнадеживающим. Во время пресс-конференции он с олимпийским спокойствием прокомментировал события последних часов:

Вследствие технической проблемы на биржевых рынках паническая реакция привела к понижению стоимости акций, и мы собрались вместе с директорами нескольких финансовых институций для того, чтобы обсудить эту ситуацию. Мы пришли к заключению, что ни одно из учреждений не оказалось в сложной ситуации, и отчеты, полученные от маклеров, указывают, что маржа сохраняется на удовлетворительном уровне и что все, вероятно, будет развиваться в благоприятном направлении.

До вечера среды 29 октября страна затаив дыхание следила за бездарной мыльной оперой, сотканной из надежд, неожиданных поворотов и смирения. Сначала показалось, что вмешательство правительства способно обуздать кризис. Однако курс акций продолжал падать с каждым часом.

Утром в среду 30 октября Конде Наст уже не был уверен ни в чем. Неужели он навсегда разорился? Сможет ли он выкарабкаться? Неужели он – полный идиот? Одно было очевидно: цена акции компании Condé Nast Publications Inc. за несколько дней упала с 60 до 40 долларов, то есть это была небывалая потеря на четверть стоимости. Что касается акций Goldman Sachs Trading Corporation (GSTC), на покупку которых он занял 2 миллиона долларов, выброшенных на рынок в декабре 1928 г. по цене 104 доллара за штуку, то на следующий день после обвала их цена упала со 121 доллара до 40,94 доллара. На смену изумлению первых дней пришел горький привкус сожалений. Если бы только Наст послушал советы мудрой Эдны, если бы – как она предлагала ему – он перепродал свои акции GSTC и досрочно выплатил свой заем… Эта мысль преследовала его еще и потому, что Ива Пацевич[13], молодой человек с Уолл-стрит, с которым Наст долго беседовал в последние дни своего медового месяца, проведенного им с Лесли в Палм-Бич, настоятельно призывал его продать свои акции в январе 1929 г. По словам этого русского эмигранта, было очевидно, что рынок рухнет. Курс акций рос гораздо быстрее, чем прибыль предприятий.

Крах, казалось, был неизбежен, и единственным вопросом, на который нужно было знать ответ, был вопрос «когда это случится?». Наст, ослепленный перспективой рекордной прибыли, остался глух к разумным советам. Как и миллионы американцев, подстрекаемый жадностью, он потерял все на ярмарке тщеславия. Для бывшего ученика иезуитов этот призыв к порядку был столь же жестоким, сколь и мучительным.

Несмотря на постигшее его несчастье, Насту посчастливилось сохранить свое ремесло, он принялся работать еще больше, чтобы вновь подняться к вершине. Он должен был сражаться ради своей молодой жены, беременной на седьмом месяце, и ради Фрэнка, которого он увлек за собой в пропасть, а также ради своих сотрудников и в первую очередь тех 345 человек, которые десять месяцев тому назад подписались на акции компании Condé Nast. За несколько дней сбережения Эдны растаяли, как снег под солнцем, и из 100 000 долларов, которые босс подарил ей в декабре 1928 г., она сумела спасти лишь четверть. Прощай, пенсия в 52 года, прощай, проект строительства дома ее мечты на Лонг-Айленде, а также прощай, путешествие вокруг света вместе с мужем… Вина Наста перед ней была так велика, что он рассказал об этом Клариссе, своей бывшей жене. Та позвонила Эдне и предложила в случае необходимости выступить за нее поручителем перед банком. Что касается Фрэнка, то оба чувствовали себя настолько неловко, что после «черного четверга» не смели и слова молвить друг другу…

На людях Наст, возможно, скорее из деликатности, чем из убежденности, старался с оптимизмом смотреть в будущее, надеясь на улучшение ситуации. Но мысли в его голове кружились, как в настоящем водовороте, где холодный поток сталкивался с горячим, как писала об этом Эдна в марте 1930 г.:

Кажется, что большинство умных людей с Уолл-стрит думают, что кризис не будет слишком жестоким, имея в виду масштаб краха на бирже, и не затянется слишком надолго. Они предрекают улучшение деловых отношений через полгода. Может быть, это верно, но я задаюсь вопросом, понимает ли кто-нибудь хоть что-то в том, что должно произойти. Если эти эксперты обладают способностью предсказать то, что случится в следующем году, то та же самая способность должна была бы позволить им предвидеть крах; между тем даже такие организации, как J. P. Morgan & Company, не знали, что нас ожидает. Безусловно, я не располагаю достаточными сведениями для того, чтобы у меня сложилось собственное мнение, и я не верю в прозорливость этих умных людей, но поскольку я в принципе оптимистка, то думаю, что мы выпутаемся из этой ситуации достаточно удачно.

Порой история жестоко обманывает наши ожидания.

Последствия кризиса

Несмотря на моментальное снижение доходов медиахолдинга от рекламы по сравнению с предыдущим годом (–5 % в январе и –12 % в феврале), первые месяцы 1930 г. дали Насту повод для неудержимого оптимизма. Акции компании Condé Nast Publications Inc. даже подросли в цене и в конце марта обменивались по 57 долларов за штуку, то есть на 11 пунктов выше, чем в конце октября 1929 г.! Если бы хозяин Vogue был более суеверным, то приписал бы это чудо не менее удивительному рождению 16 января 1930 г. малышки Лесли-младшей. Глядя, как у этого прелестного создания просыпается интерес к миру, сложно было усомниться в способности жизни к преодолению самых тяжелых испытаний. Одним из них, еще до обвала Уолл-стрит, стала для Наста смерть его матери Эстер, пришедшаяся на этот annus horriblis (несчастный год (лат.). Старушка угасла 1 июля 1929 г., в возрасте 84 лет, в доме своего сына, в окружении толпы прислуги и сиделок. Примирилась ли она с мужским полом, прежде чем испустить дух? С ее уходом Конде Наст потерял самое дорогое его сердцу существо и лишился главного мотива для движения вперед.

Между тем множество проблем, требующих срочного решения, отвлекали его от этих экзистенциальных вопросов. В Нью-Йорке нужно было кем-то заменить ушедшего Чарльза Б. Кирклэнда, в течение одиннадцати лет возглавлявшего отдел рекламы и решившего в этот поворотный момент уйти на пенсию. В Париже довольно внезапно, после полутора лет службы, пришлось заменить Мейна Руссо Бохера, молодого американца, назначенного в апреле 1928 г. главным редактором. В доказательство того, что Париж мало интересовала международная обстановка, Бохер всего через несколько недель после краха на Уолл-стрит попросил своего работодателя о существенном повышении зарплаты. На этот раз Наст и Чейз даже не пытались разузнать причину и ответили решительным отказом.

Наст и его команда сумели превратить эту неприятность в удачный поворот событий. И в декабре 1929 г. читатели французского издания журнала Vogue узнали, что отныне журналом руководит Мишель де Брюнофф, брат Козетты Фогель, как и прежде, с помощью Жанны Рамон Фернандес, редактора светской хроники. Для Нью-Йорка расширение власти супругов Фогель и их клана над изданиями Наста в Париже означало комфорт в работе и душевное спокойствие. С 1922 г. Мишель де Брюнофф трудился вместе со своим зятем и сестрой в редакции журнала Jardin des modes. Он также достойно – хотя и на свой манер – временно исполнял обязанности уволенной Дороти Тодд. То есть все позволяло надеяться, что этот столь же жизнерадостный, сколь и компетентный мужчина преуспеет на новой должности. Кроме того, Люсьен и Козетта Фогель всегда были поблизости и всегда вели себя как идеальные советчики. Несомненно, Наст, маниакально предпочитавший нанимать людей со стороны, был доволен тем, что снова пошел против судьбы, назначив главой самого престижного журнала человека, который в молодости готовил себя к карьере комического актера.

Из осторожности Наст положил конец своему проекту развивать английскую версию журнала House & Garden. Рынок был слишком нестабилен для того, чтобы позволить себе запустить новое периодическое издание. По мнению Эдны, лучше было сосредоточиться на том, что уже работало, обхаживать рекламодателей и дорожить подписчиками.

Эдна никогда не отличалась большой гибкостью в руководстве своим коллективом, но кризис осени 1929 г. укрепил мотивы, которыми она оправдывала свою строгость. Как внучка квакера она интуитивно не доверяла деньгам, которые достаются слишком легко. Разве она не предостерегала своего босса от преклонения перед золотым тельцом? Разве он не был тем, кто обычно умел принимать правильные решения вопреки всем и всему? Но не надо понимать ее превратно: в профессиональной сфере она всегда выступала на его стороне, неизменно восхищаясь им. Но поскольку он разочаровал ее как глава фирмы, Эдна завела дурную привычку иногда обходиться без его мнения. Она чуть хуже скрывала свое нетерпение, видя, как он колеблется, выбирая обложку или принимая решение, а главное, она все чаще и чаще смотрела на сотрудников с выражением бескомпромиссной требовательности на лице. Кармел Сноу, назначенная в 1929 г. главным редактором американского издания Vogue, ощутила это на себе, как и все остальные члены команды. Едва вернувшись из поездки в Европу, Эдна сунула нос в журнал, делая небольшие поправки то там, то сям, и, признав, что работа была выполнена качественно, в конечном итоге пожалела, что не сделала ее сама.

Наст объяснил чрезмерное усердие Эдны потребностью в независимости и подумал, что ему лучше постараться быть незаметным. Эдна, со своей стороны, в душе упрекала своего работодателя в отсутствии и нежелании руководить фирмой… Также нельзя исключить, что Эдна приревновала Наста, когда тот решил назначить своим личным помощником Иву Пацевича. Обнаружив, что молодой человек обладает редкими способностями к работе с цифрами и обостренным чувством ответственности, Наст решил обучить его с тайной надеждой позднее переложить на него часть своих обязанностей. Минуты, проведенные им с Пацевичем, были для Эдны равносильны часам, которые она больше не проводила со своим дорогим Конде. В 53 года Эдне уже не хватало терпения…

К счастью, отношения между Настом и Кроуниншильдом наладились. Молчание, разделявшее их после краха на Уолл-стрит, было прервано в тот день, когда Фрэнк, весьма пристыженный, разглядывая свои безукоризненно начищенные туфли, признался Насту, что, не справляясь ни у кого, в тот момент, когда акции были на пике своей цены, он продал весь пакет, которым обладал в Vogue Company. Стыдясь того, что разбогател, когда столько его коллег разорилось, Кроуни испугался, что Наст затаит на него обиду из-за его удачи. Наст, как правило, был слишком великодушен и слишком привязан к своему другу, в частности, для того, чтобы питать подобные чувства даже на грани краха. Их союз стал еще теснее. Материальные затруднения, которые переживал медиахолдинг, были слишком серьезны для того, чтобы к ним примешивалась напряженность в отношениях между людьми.

Старательный доктор Ага

– Послушай-ка, Сюзанна… Вот босс будет доволен:

Для тех, кто интересуется, или тех, кому нравится читать Vogue, шикарный журнал, выпускаемый издательством Condé Nast, его презентация не осталась незамеченной. Вот несколько разрозненных страниц этого журнала моды, оформление которого поистине достойно роскошной книги. Здесь монотонность страницы нарушается черной решеткой, там привлекает и радует взгляд оригинальный шрифт, или, наоборот, крайне строгий шрифт сопутствует описанию стильной модели, отличающейся классической чистотой линий. Короче говоря, существует весьма характерный стиль Vogue, ненавязчивая утонченность которого сопровождает, подавая их, последние творения великих парижских кутюрье или произведения искусства, о которых рассказывает журнал.

– И где это напечатано?

– В журнале Arts et Métiers graphiques…[14] Тебе что, не нравится?

– Надо сказать, что с приходом доктора Ага журнал изменился!

* * *

Пусть авантюра с выпуском Vogue в Германии оказалась полным коммерческим провалом, зато благодаря ей произошла решающая для развития медиахолдинга встреча. Заходя в берлинский офис Vogue, Конде Наст долго наблюдал за Мехмедом Фехми Ага, талантливым и разносторонним молодым человеком, переброшенным из парижского агентства Dorland. Его художественное чутье и удивительные познания в области верстки, шрифтов и фотографии мгновенно внушили Насту уважение и даже привели в немое восхищение. Одного-единственного разговора с этим молодым турком, эмигрировавшим из России, хватило для того, чтобы убедить Наста в том, что ему самому скорее было чему у него поучиться, а не учить. Поскольку в его присутствии в Германии больше не было необходимости, не заинтересует ли его должность в Нью-Йорке, в американском холдинге? «Почему бы и нет», – ответил Ага, еще не отказавшийся от мечты стать художником.

Вот так 23 марта 1929 г. тридцатитрехлетний Мехмед Ф. Ага вместе со своей тридцатишестилетней женой Клодин прибыл в порт Нью-Йорка на борту пакетбота Rochambeau. Доктор Ага не просто станет арт-директором издательства Condé Nast, он оставит холдинг только в 1943 г., после смерти его президента. А тем временем он совершит революцию в презентации своих журналов.

Мехмед Ага, или скорее доктор Ага – имея докторскую степень в научной области, он вынес из своего пребывания в Германии привычку добавлять к своей фамилии звание доктора, – естественно, повел себя как преемник Хейворта Кэмпбелла, который развивал издательство Condé Nast с момента покупки журнала Vogue и покинул холдинг в мае 1927 г.

Находясь под влиянием одновременно функционализма художественной школы Баухауса и строгости конструктивизма, этот блестящий, образованный и воспитанный молодой человек привнес в издания Конде Наста новую, авангардную эстетику современности. Конец бесполезным орнаментам, бордюрам, поперечным линиям и виньеткам! Едва прибыв в Нью-Йорк, он взялся за обновление макета Vogue. Он начал с того, что оставил больше свободного пространства на полосах: теперь текст обрамляли широкие белые поля. Он отказался от курсива, а старые шрифты заменил на шрифт без засечек, с ровными линиями и прямыми углами. Асимметрично расположенные фотографии печатались без рамок. Иногда они занимали всю страницу или размещались внакладку на двух полосах. Особое внимание уделялось качеству фотографии. Чтобы добиться большей точности, Ага лично вмешивался в технику печати. Также он постарался сделать так, чтобы работающие на Vogue фотографы, такие как Эдвард Стайхен или Эдвард Уэстон, имели оборудование, отвечающее новым требованиям холдинга.

После нескольких месяцев упорной работы журнал стал напоминать маленькую жемчужину в стиле ар-деко. Конде Наст, уже много лет жаждавший таких перемен, был очарован. А читательницы обожали журнал. Аналогичная работа, увенчавшаяся тем же успехом, позднее была проведена в журналах Vanity Fair и House & Garden.

Индекс Доу Джонса

В самом начале 1931 г., то есть спустя год и два месяца после обвала на Уолл-стрит, Конде Наст мог с гордостью поделиться со своим коллективом первыми приблизительными результатами, достигнутыми холдингом. В катастрофической обстановке совокупный доход различных объектов его империи от продаж на 31 декабря 1930 г. составил 10 224 260 долларов, из них 1 023 194 доллара чистой прибыли. При уменьшении на 255 000 долларов по сравнению с 1929 г., то есть при снижении на 25 %, эти показатели всем казались вполне приличными. Наст радовался тому, что не потерял веры в свою счастливую звезду. Да, он был прав, сохраняя зарплату своего персонала, а также собственное вознаграждение и делая значительные вложения. 20 декабря 1929 г., то есть через несколько недель после шока, потрясшего биржу, Наст, по совету друзей и банкиров, объявил новый сбор средств, обеспеченных залогом, на сумму в 2 миллиона долларов, чтобы продолжить оборудовать типографию в Гринвиче и обеспечить выдачу средств в июле 1930 г. по первым облигациям, выпущенным семью годами раньше, в 1923 г. Проведение сделки было поручено компании Goldman Sachs & Co.

Верный своему девизу «Больше тратить, чтобы больше зарабатывать», Наст был убежден, что, обеспечивая свои журналы средствами, позволяющими им совершенствовать оформление и качество, он делает инвестиции в будущее. Его расчет мог бы оказаться точным, если бы потребители и рекламодатели сами не пострадали от кризиса. Но в условиях безудержной безработицы, повлиявшей на спад покупательской способности, страха перед завтрашним днем и разорения крупных американских промышленников, объем рекламных полос, несколько уменьшившийся в 1930 г. (– 16 %), в 1931 г. буквально сошел на нет.

Опасность подкрадывалась исподтишка… Сообщение о снижении показателей первого квартала (снижение прибыли в 2,4 раза по сравнению с предыдущим годом) было воспринято Настом и его командой с изумлением, но философски. Все винили политику президента Герберта Гувера и его правительства, международную обстановку и даже недостаточную креативность европейской моды, на которую возлагали ответственность за упавшую привлекательность ведущего журнала холдинга и изданий, печатавших выкройки. Но все с нетерпением ожидали, что гроза пройдет.

Сводные данные по первому полугодию не только подкрепили наметившуюся тенденцию, но показали, что падение ускоряется. За первые шесть месяцев работы прибыль холдинга уменьшилась в 2,5 раза по сравнению с 1930 г. (менее прибыльным, чем 1929 г.). При таких условиях строительство нового здания цеха гальванотипии, необходимого для улучшения качества печати, не переставало удивлять как акционеров, так и банкиров. Что касается сотрудников, которым в конечном счете урезали годовую зарплату на 10 %, то на их понимание рассчитывать не приходилось. Эдна же оставалась безмятежной: можно было доверять Насту, который умел заглядывать в будущее.

А пока команда Vogue, подчинявшаяся Кармел Сноу, удваивала усилия, чтобы соблюдать сроки, делать страницы журнала еще более привлекательными и красочными и ублажать читательниц. В редакции Vanity Fair по-прежнему думали, что все это не слишком серьезно. В коридорах звучали легкомысленные шутки, в то время как на несколько метров дальше, в кабинете миссис Чейз, можно было услышать, как муха пролетит. И когда в июне 1931 г. бывшая королева мюзик-холла и хозяйка ночного клуба Белл Ливингстон подала в суд на Vanity Fair за то, что в мае статья о ней была напечатана в рубрике «Достойная забвения», Фрэнк Кроуниншильд поздравил себя и своих сотрудников с тем, что журнал, дух которого так хорошо воплощала собой Дороти Паркер до ее увольнения в 1920 г., еще сохранил свою дерзость. Оценили ли эту шутку финансовые партнеры холдинга, узнав, что Белл Ливингстон требовала возмещение ущерба, нанесенного ее имиджу, оценивая его в огромную сумму в 500 000 долларов? Трудно сказать.

Наступила осень, которая не принесла ничего, кроме того, что позволяли предполагать показатели первого полугодия: рекламодатели массово отказывались вкладываться в журналы. При бизнес-модели, на 80 % базирующейся на продаже рекламного пространства, последствия для делового оборота компании были драматичными, а если говорить о рентабельности продаж, то непоправимыми. Потом пришла зима – суровее, чем обычно. В конечном счете компания Condé Nast Publications Inc. получила за 1931 г. чистую прибыль в размере 370 459 долларов, что было в четыре раза меньше, чем в 1928 г.

Нужно было признать очевидное: прошло то благословенное время, когда Vogue, Vanity Fair и House & Garden могли позволить себе роскошь выбирать рекламодателей, достойных фигурировать на их страницах. С 6 миллионов долларов в 1929 г. доход от рекламы снизился до 5 миллионов в 1930 г., а затем, в 1931 г., до 3,5 миллиона. Даже в самом ужасном кошмарном сне Конде Наст не мог представить себе, что в 1932 г. эта цифра опустится до 2,3 миллиона долларов. Но падение прибыли фирмы, сопровождавшееся снижением в тех же пропорциях стоимости акций холдинга, было ерундой по сравнению с тем, что ожидало Наста в конце года.

В 1927 г., когда холдинг демонстрировал прекрасные успехи, компания Vogue Co. (контролируемая Настом) взяла в Chase National Bank заем на 4 миллиона долларов, который должна была вернуть за четыре года. Банковская гарантия обеспечивалась фондом Blue Ridge. Однако 31 декабря 1931 г. было констатировано, что компания Vogue пропустила платеж: она не возместила в предусмотренный срок основной заем и проценты в 800 000 долларов. Такая финансовая несостоятельность повлекла за собой выполнение гарантийного условия, предусмотренного контрактом: фонд Blue Ridge выплатил Chase National Bank сумму, которую задолжала компания Condé Nast Publications Inc. и взамен стал владельцем 160 000 акций из принадлежавших Насту 201 200, которые его компания предоставила в качестве залога. Так как в 1927 г. на рынке было размещено 320 000 акций, то из-за просрочки платежа компанией Vogue фонд Blue Ridge стал мажоритарным акционером медиахолдинга. 2 января 1932 г. изменения, касавшиеся пакетов акций, были задокументированы. В новогоднюю ночь Наст потерял контроль над своей империей.

Что касается фонда Blue Ridge, то его подобная ситуация отнюдь не устраивала. Акции холдинга, котировавшиеся по 30 долларов за штуку во время подписания контракта, теперь стоили всего 10 долларов. То есть 160 000 акций, причитавшихся ему по праву, представляли собой сумму в 1,6 миллиона долларов. Blue Ridge заключил с Настом индивидуальное соглашение: хозяин Vogue сможет выкупить свои 160 000 акций в обмен на сумму в 4,8 миллиона долларов. Но где найти такую сумму? По прихоти судьбы после обвала биржи фонд Blue Ridge попал под контроль компании Goldman Sachs & Co.

Таким образом, советчики и друзья Наста, например Харрисон Уильямс, постоянные гости на вечеринках, организуемых в двухэтажной квартире в доме № 1040 на Парк-авеню, оказались акционерами медиахолдинга. Мог ли Наст рассчитывать на их помощь, чтобы набраться сил и возобновить игру?

Все налаживается… но плохо

Американцы думали, что так или иначе пережили грозу, но самое худшее было еще впереди. В 1932 г. началась настоящая Великая депрессия. Уровень безработицы активного населения повысился с 8 % в 1930 г. до примерно 25 % в конце года. Что касается национального промышленного производства, то оно снова упало, достигнув 50 % от уровня 1929 г. Издательский дом Condé Nast не избежал катаклизма.

С января 1932 г. сомнения финансовых партнеров по поводу того, как Наст ведет дела, сменились полнейшим непониманием. Его обязали снизить требования к качеству: выбор менее дорогостоящей бумаги для изданий холдинга мог стать главным средством экономии, так же как сокращение цветных страниц внутри журнала или снижение вознаграждения художников-иллюстраторов и фотографов. Наст не только не слушал этих советов, принимавших, однако, все чаще и чаще форму предписаний, он шел против ветра, стоя на носу своего корабля, и продолжал совершенствовать высокое качество своих журналов.

1 июля 1932 г. читатели по обе стороны Атлантики впервые смогли увидеть на обложке Vogue цветную фотографию. Такой довольно-таки недешевый подвиг не повторится до августа 1933 г. Это решение издателя было не просто демонстрацией технологии, оно воспринималось как акт сопротивления: нет, кризис не должен отразиться на качестве, нет, подписчики не должны расплачиваться за рецессию. Наст был преисполнен гордости, Эдна аплодировала, а доктор Ага ликовал. Что касается Стайхена, автора снимка, ему справедливо казалось, что он вошел в историю.

Впрочем, радость испытывали не все. Сотрудники, которым второй год подряд снижали зарплату на 10 %, скрипели зубами. А что говорить о банкирах? Растерянные, они не знали, что и думать: типичная безответственность? Потопление судна стариком, смирившимся со своей гибелью? Преждевременный маразм? Руководство Goldman Sachs & Co. не верило своим глазам, сравнивая эти расходы с жалкими показателями холдинга: всего 132 000 долларов прибыли в первом квартале 1932 г., 21 000 долларов во втором… И впервые после создания своей компании Конде Наст показал убытки в период с июля по сентябрь.

Наказание не заставило себя ждать. Сначала в дирекцию холдинга в помощь Насту срочно ввели людей, поддерживающих идеи акционеров. Главное же, что ему нашли замену… Так однажды вечером к Эдне конфиденциально обратились финансовые партнеры холдинга. Ее опыт как сотрудницы с самым большим стажем работы был бесценен, и ее репутация сильной женщины, способной принимать решения, была неоспорима. Что она думает о том, чтобы взять на себя больше ответственности? Разумеется, новой должности будет сопутствовать значительное повышение оклада. Предложение банкиров привело Эдну в небывалый гнев: она не только категорически отказалась хотя бы секунду подумать о сделанном ей предложении, она заявила, что ее босс как никто обладает способностью провести свой корабль среди рифов. И добавила, что, если бы банкиры ограничились решением банковских проблем, а издатели – издательских, возможно, у всех был бы шанс надеяться на лучшие времена.

Хотя совет директоров компании Goldman Sachs & Co. по закону был вправе это сделать, он считал, что свалить Конде Монтроза Наста будет сложно. Издатель на протяжении десятилетий устанавливал с кутюрье, фотографами, иллюстраторами и редакторами личные связи, которые, благодаря его абсолютной честности, были очень прочными и не имели цены. То же самое доверие связывало его с поставщиками. Многие стали его кредиторами, и повсюду ему предоставляли льготные условия для оплаты. В случае отставки босса Vogue следовало ожидать ответных действий или, по крайней мере, последствий. Зато со стороны биржи риск паники был минимален. В самом начале 1932 г. акция компании Condé Nast продавалась по 5 долларов, в лучшие времена она стоила 93 доллара. Сложно было упасть еще ниже.

Фонд Blue Ridge и Goldman Sachs Co. были согласны в одном: для принятия решения не нужно дожидаться момента, когда цена акций поднимется. То есть Наст знал, что его дни в собственной компании сочтены, поэтому большую часть своего времени он посвящал тому, что искал инвесторов, чтобы получить новые займы для выкупа акций у Blue Ridge. Имея за 1932 г. дефицит в 64 000 долларов, было немыслимо заинтересовать в своей судьбе новый банк.

Тогда Наст обратился к своим поставщикам, в том числе к своему бумажному фабриканту. Не согласился бы тот одолжить ему 500 000 долларов? Теперь, когда Наст не был единоличным хозяином, он не мог, чтобы обеспечить займы, предоставить в качестве залога свою фирму. Поэтому он предложил в качестве гарантии личное имущество. Но обстановка была настолько неблагоприятной, что его имение в Сэндс-Пойнте, купленное в 1927 г. за несколько миллионов долларов, в обустройство которого он вложил еще около 750 000 долларов, оценивалось экспертами рынка всего в 600 000 долларов. Что до двухэтажной квартиры на Парк-авеню, то хозяин Vogue отказывался избавиться от нее по той простой и понятной причине, что, считая необходимым по-прежнему развлекать читателей, акционеров и поставщиков, он продолжал устраивать роскошные вечеринки, куда приглашал друзей и банкиров, которым задолжал миллионы.

Пройдя путь от разочарования до катастрофы, Наст больше не знал, к кому обратиться и кому доверять. Харрисон Уильямс, которого он считал своим союзником в стане врагов, старательно избегал обсуждать с ним с глазу на глаз его поражение. Другие отстранились от него или отреклись от дружбы с ним. Наст, возможно, слегка наивный, был изумлен и разбит. Для него честь была главной добродетелью, и он плохо понимал, почему другие думают иначе. Разве после краха на бирже он, как настоящий джентльмен, не выкупил по цене выше рыночной акции у своих 345 сотрудников, согласившихся инвестировать в медиахолдинг в январе 1929 г.? Этот поступок, который все расценили как великодушный, казался ему столь же очевидным, как и крайне необходимым.

Тем не менее Наст не мог уснуть. Его ночи были так же коротки, как длинны его дни. И, оставаясь в одиночестве, без близких ему людей, он, должно быть, признавался себе, что с большой тревогой смотрит в будущее. Что станет с его империей? И что сказала бы его мать, если бы увидела его в таком положении, совершенно разгромленным?

Ни дружбы, ни уважения

– Боже мой, мадемуазель Мадлен, если бы вы только видели его вчера…

– Жермена, вы думаете, что он болен? Я не спрашиваю, озабочен ли он, я отлично знаю, что все идет не так, как ему хотелось бы…

– Ох, не думаю, что когда болеют, то прикладываются к бутылке, разве не так?

– Что же, кажется, когда Гарри Йоксалл прибыл вчера из Лондона, он нашел месье Наста в его гостиничном номере совершенно пьяным. До такой степени, что ему пришлось укладывать босса в кровать.

– Месье Наста? Пьяного?

– Секретарша месье де Брюнофф все утро готовила главному боссу американское зелье, оно называется «Алка-Зельцер». Кажется, оно излечивает от всего.

– Мне это ни о чем не говорит… Возможно, его привели в такое состояние бухгалтерские отчеты.

– О нет, я так не думаю. Вчера вечером он их еще не видел.

– Тогда, должно быть, он получил печальное известие из Соединенных Штатов, касающееся его дома или семьи…

* * *

К огромному счастью, в октябре 1932 г. семья Конде Наста и, в частности, Лесли, младшая из его дочерей, родившаяся 16 января 1930 г. в браке с его новой супругой, чувствовала себя прекрасно. Впрочем, это была единственная хорошая новость в конце года.

Несмотря на попытки стабилизировать рынок, цена акций Condé Nast Inc. продолжала падать. Их единичная стоимость снизилась до 3 долларов, то есть стала в 31 раз меньше максимального уровня… Между тем не этот кошмар стал причиной потрясения, которое пережил Конде Наст в Париже. Причину нужно было искать в телеграмме, полученной Эдной Чейз через несколько часов после его приезда во Францию. Верная Эдна, сама находясь в стрессовом состоянии, сообщала ему из Нью-Йорка о том, что Кармел Сноу, их Кармел, та, кого они обучили, та, кого они всем сердцем приняли в свою семью, та, кого они сопровождали как на карьерном поприще, так и в личной жизни, решила уйти в отставку. Но самое невероятное было впереди: их чудесная сотрудница покидала Vogue, чтобы пойти на службу не к кому иному, как к Рэндольфу Херсту в его журнал Harper’s Bazaar!

Информация была настолько поразительной, что Насту пришлось перечитать сообщение добрый десяток раз, чтобы осознать эту новость. За последние одиннадцать лет между Кармел Сноу и Конде Настом возникла очень крепкая связь. Они вместе моделировали новое лицо журнала, вместе расширяли медиахолдинг, вместе боролись с невзгодами, когда наступил кризис. С 1931 г. Сноу была свидетелем успехов издательского дома, побед, одержанных над конкурентами, огорчений своего работодателя. Наст вел себя по отношению к ней с необычайной щедростью и признательностью. Учитывая эти исключительные моменты взаимопонимания и соучастия, Наст верил, что нашел в ней искреннего друга.

Наст изумлялся еще больше, перебирая в уме события последних дней. В субботу, 15 октября 1931 г., Кармел родила дочь, которой дали имя Бриджит. Близость между главным редактором американского издания Vogue и ее работодателем была такова, что тот, готовясь к отплытию в Европу, позволил себе навестить ее в больнице на следующий день после родов. Перед отъездом на несколько недель ему очень хотелось обнять новорожденную и счастливую мать. Как обычно, общение Наста и Сноу было очень сердечными, почти нежными. Наст настоял на том, чтобы его сотрудница отдыхала и в первую очередь думала о своем здоровье. Он повторял ей, что ситуация в офисе находится под контролем и Эдна вместе со всей командой занимаются журналом. В голове Наста все еще звучали слова Кармел, которые в свете полученной телеграммы казались странными: «Если бы вам пришлось меня уволить сегодня, я сама вернулась бы на следующий день, до того я люблю свою работу!» Как это возможно, чтобы тот же человек, что произнес эти слова всего несколько дней назад, сообщал о своем уходе? Однако именно так и произошло.

В понедельник, 18 октября, Эдна Чейз получила послание от Кармел Сноу, в котором та просила ее как можно скорее приехать в больницу. Беспокоясь о здоровье матери и новорожденной, Эдна, бросив все дела, устремилась к постели Сноу. То, что она услышала, ошеломило ее.

Ни для кого не было тайной, что Том, брат Кармел, в 1929 г. был нанят на работу Херстом. Несмотря на то что всем эта ситуация казалась довольно неуместной, уверенность в честности Кармел Сноу была такой, что любая утечка информации могла показаться невероятной, не говоря уже о возможности дезертирства. Однако Ричард Берлин, коллега Тома, директор журналов, выпускаемых Hearst Corporation, недавно предложил Кармел Сноу стать редактором раздела моды в журнале Harper’s Bazaar. Главное заинтересованное лицо увидела в этом «счастливую возможность, а также вызов».

Журнал по своему содержанию и оформлению тогда очень отставал от изданий холдинга Наста. И когда Эдна, дав волю гневу, спросила ее, какую зарплату ей предлагают – подразумевая, что, даже находясь в полном финансовом упадке, Наст, возможно, мог бы быть наравне со своим конкурентом, – Кармел ответила, что ей предложили ту же зарплату, которую она получала в Vogue. В итоге она уходила на ту же зарплату, на менее значимую должность (с поста главного редактора она уходила на должность редактора раздела моды) и собиралась работать с менее профессиональной командой. Эдна умоляла ее взять время на размышление и по крайней мере дождаться возвращения Наста в Соединенные Штаты. Но Кармел была непреклонна: она приняла решение, и ничто не могло заставить ее изменить его.

Насту казалось, что он катится в пропасть. Его протеже уходила в тот момент, когда дела шли из рук вон плохо. Ей даже не хватило смелости встретиться с ним лицом к лицу и сообщить о своем уходе. Кроме того, чтобы объяснить необъяснимое, она рассыпалась перед своими коллегами в бесстыдной лжи. То она, зная о сложной финансовой ситуации в холдинге, заявляла, что хотела избавить своего работодателя и друга от выплаты ей огромной зарплаты, чтобы облегчить его бремя. То она обвиняла Эдну в том, что та хотела снять с нее ответственность за американское издание и назначить кого-то другого. На самом деле все было гораздо проще: устав от скрытой конкуренции с Эдной, она приняла предложение, чтобы больше с ней не сталкиваться. В ее глазах такая перспектива стоила компромисса.

Горе навалилось на Наста с такой силой, что он решил забыться с помощью алкоголя. Кармел Сноу, как она и сообщала, перешла в холдинг Херста и увела за собой секретаршу, а также талантливую Френсис Макфадден, директора издания. Вскоре Сноу, которая оправдывала свой уход тем, что, став редактором раздела моды, она сможет больше времени уделять своей разросшейся семье, на самом деле была назначена на пост главного редактора Harper’s Bazaar. В зону ее ответственности входил поиск фотографов, авторов и персонала редакции.

Между Настом и Сноу не возникло ни одной стычки из-за этого предательства. И все-таки, вернувшись в Нью-Йорк, хозяин Vogue нашел в себе силы написать ей письмо:

Посмей вы поступать так, как вы поступили со мной, в финансовых кругах, ни одна фирма, достойная репутации Уолл-стрит, не согласилась бы нанять вас на работу.

Надеюсь, что «цена», которую вам обещали, будет достаточной для того, чтобы компенсировать потерю престижа и чести. Вы потеряли не только мое доверие и мое уважение, но уважение сотрудников нашего издательского дома… В ответ на последний абзац вашей телеграммы, которую мне переслали в Париж, я должен сказать вам: «Нет, вы не можете рассчитывать ни на мою дружбу, ни на мое уважение».

До самой своей смерти Наст отказывался встречаться с ней и не говорил ей ни слова, когда обстоятельства сталкивали их вместе. И настоятельно просил своих сотрудников поступать так же. В довершение всех бед, предательство Кармел Сноу застало его в такой момент, когда из-за личных неурядиц он чувствовал себя крайне уязвимым.

Вот уже год, как его отношения с женой Лесли изменились. Операция на простате, проведенная под самым большим секретом в феврале 1931 г., ослабила его физически и морально. Ни на секунду не забывая о трудностях своего холдинга, Наст, приходя домой, становился лишь тенью самого себя. Изможденный и снедаемый сомнениями, он был неспособен расслабиться или в полной мере насладиться жизнерадостностью своей молодой жены и щебетанием малышки Лесли. В глубине души он стыдился того потрепанного образа, который он видел в зеркале. Он больше не был королем Нью-Йорка, перед которым расстилали красную дорожку. Ему казалось, что за короткое время он стал достойным наследником своего отца. Смотрясь в зеркало, Наст видел мужчину под шестьдесят, затравленного в финансовом плане, озлобленного от невзгод и страдающего от того, что подает руку жизнерадостной девушке на тридцать четыре года моложе его. Ему пришлось отказать ей в поездке в их поместье в Сэндс-Пойнте, в северной части Лонг-Айленда, по той простой причине, что среди его друзей не нашлось ни одного человека, который смог бы одолжить ему несколько тысяч долларов…

В довершение всего Лесли увлеклась Реджинальдом Бенсоном, элегантным сорокалетним английским банкиром, с которым она познакомилась в Европе и путешествовала с ним до Нью-Йорка в октябре 1931 г. Наст, словно отец, наблюдающий за первыми увлечениями своего ребенка, поощрял близость этих двоих, предлагая им вместе прогуляться по городу, пока он в очередной раз просматривает свои бухгалтерские отчеты. Наконец то, чего он желал, произошло: Лесли призналась ему, что влюблена в Бенсона. В порыве великодушия Наст убедил ее, что ее новое счастье сделает счастливым и его. В строжайшей тайне после того, как английский претендент съездил в Чикаго, чтобы встретиться с родителями Лесли, Наст организовал развод.

28 ноября 1932 г., то есть едва ли не через месяц после телеграммы, сообщавшей ему об уходе Кармел, Лесли в Лондоне вышла замуж за Рекса Бенсона. Конечно, он желал этого отъезда и способствовал ему, но как не ощутить боль от краха его брака всего четыре года спустя после свадьбы в Эйкене, которая тогда наполнила его надеждой? Когда же закончится эта буря, натиск которой он переносил уже три года?

Светлое пятно в океане грязи

В конце 1931 г. команда Vanity Fair, состоящая в основном из главного редактора Фрэнка Кроуниншильда, его двадцативосьмилетней заместительницы Клэр Бут Брокау и также двадцативосьмилетнего директора по рекламе Дональда Фримана, принялась искать новые таланты, чтобы обновить и укрепить свои ряды. Появляется молодая женщина по имени Хелен С. Норден.

Брюнетка со смуглой кожей, с искрящимися глазами и хорошо подвешенным языком мгновенно обольщает Фрэнка и всю компанию. Как обычно, организуется беседа с президентом холдинга: даже на пике кризиса Наст настаивает на том, чтобы участвовать в приеме персонала на работу и знать в лицо каждого из своих служащих. Встреча, которая длится недолго по причине занятости Наста, больше похожа на исключительно любезный протокольный обмен мнениями, чем на собеседование при найме на работу. От этого она не менее приятна и проходит почти в дружеской атмосфере. Наст не располагает временем для более серьезного разговора, но чувствует: что-то должно произойти. Что крайне удивительно для человека, неловко чувствующего себя в обществе и особенно с женщинами, хозяин Vogue, всего несколько дней назад вновь ставший холостяком, заканчивает встречу следующими словами: «Даже если вы не получите должности в Vanity Fair, может быть, мы могли бы однажды продолжить эту беседу за ужином?» Хелен С. Норден разом получила должность, ужин и многое другое.

Эта встреча стала лишним подтверждением замечательной интуиции босса Vogue в плане человеческих отношений. За несколько минут он распознал в этой молодой брюнетке, внешность которой соответствовала типу сильной женщины, который был ему так по сердцу, возможную родственную душу. Новенькой же понадобилось около полугода для того, чтобы заметить, что между ними действительно существует некая связь.

Можно было бы возразить, что трудно было не влюбиться в Норден, ум, фигура, возраст которой – она была ровесницей его бывшей жены Лесли – очаровали бы даже более пресыщенного мужчину. Но в Насте не было ничего ни от хищника, ни от дона жуана. И если каждый вечер после развода его по-прежнему видели в обществе очень красивых молодых женщин, то делал он это так же, как устраивал приемы в своей двухэтажной квартире на Парк-авеню, скорее для того, чтобы его видели в приятной компании, а не ради собственного удовольствия. Неспособный сделать первый шаг, Наст предпочитал скорее упустить свой шанс, чем показаться смешным. Часто случалось, что он предлагал девушкам из приличных семей, по-прежнему сменяющим друг друга на стажировке в офисе редакции или получившим временную работу, сопровождать его вечером на концерт, в оперу или в кино.

В редакции все привыкли к этим приглашениям, которые многое говорили о социальной изоляции босса Vogue. Когда секретарю дирекции, уже получившей отказ от двух новеньких под предлогом ужина у матери, удавалось уговорить третью, то нередко слышали, как последняя говорит, вздыхая: «Сегодня вечером я снова буду умирать от скуки». Понятно, что финансовые проблемы Наста не способствовали ни его самореализации, ни умению развлекаться.

По прошествии нескольких месяцев Хелен С. Норден увидела, что за напускной угрюмостью этого человека, его сдержанностью и маниакальной преданностью своей работе скрывается простосердечный, милый, честный и терпимый мужчина. Его положение могло бы превратить его в претенциозного и тщеславного человека, манипулятора, но душе Наста это было совершенно чуждо. Наконец, в августе 1932 г. новая сотрудница Vanity Fair приняла приглашение, которое Наст сделал ей девять месяцев назад, во время их первой беседы.

Наст не ошибся: у него с Хелен много общего. Во-первых, оба они недавно покончили с прежними отношениями, которые надломили их: Наст недавно развелся во второй раз, и рана еще кровоточила. Хелен Норден 24 декабря 1931 г., то есть всего через несколько дней после ее прихода в журнал Vanity Fair, вернула свою девичью фамилию и снова стала мисс Хелен С. Браун. Она развелась с молодым английским актером немецкого происхождения, жившим в Гринвич-Виллидж, вместе с которым они вели богемную жизнь, приведшую их на грань банкротства. В июне 1931 г., узнав, что она беременна, молодая женщина неохотно согласилась выйти замуж за Хайнца, но потом решила сделать аборт, после чего предпочла развестись.

Неужели Наст, принимая ее в первый раз в своем огромном кабинете в Грейбар-билдинг, мгновенно понял, что в детстве этой энергичной молодой женщине тоже пришлось страдать из-за неудачливого отца? Хелен, родившаяся в 1907 г. в штате Нью-Йорк, была воспитана бабушкой. Почему? Мистер Браун носился по всей стране, пытаясь заработать денег и прокормить семью. К несчастью, у этого внука методистов было больше замыслов, чем способности воплотить их в жизнь. Одно время он был страховым агентом, потом страховым брокером, изобрел средство от комаров, был даже основателем и издателем еженедельника под названием St. Lawrence Bulletin, где печатал исторические анекдоты. Мать Хелен, женщина независимая, недолго раздумывая, решила начать свою жизнь заново и уехала в Нью-Йорк. Что касается мистера Брауна, то он до самой смерти продолжал гоняться за удачей и занимать деньги у всех подряд… Это прошлое странным образом оказалось созвучным детству и отрочеству Наста.

Несмотря на то что их разделяли тридцать четыре года, Наст и Хелен понимали друг друга: оба помятые жизнью, они ценили простые радости, например погреться на солнышке и побездельничать или потанцевать под звездным небом под звуки оркестра. Вскоре молодая женщина узнала, что, несмотря на операцию на простате, которую Наст перенес в феврале 1931 г., он не отказался от сексуальной жизни. Позднее она признавалась, что именно контраст между публичным образом этого воспитанного человека и его сексуальной ненасытностью, которую тот проявлял наедине с ней, стал главной побудительной причиной ее влечения к нему и укрепил их согласие. Поскольку, они абсолютно расходились в политических (Хелен Браун вела знакомства с крайне левыми и коммунистами) и даже издательских вопросах (в 1935 г. она оставит свой пост в Vanity Fair), их связь продлилась до середины 30-х годов и, несомненно, стала для Наста источником радости, если не счастья в это мрачное время.

Лорд Кэмроуз

– Слушай, Мадлен!

– Да, Сюзанна?

– Что ты думаешь об этой новой причуде богатых или влиятельных мужчин, особенно в англосаксонских странах, жениться на красотках из мира театра и кино?

– Думаю, что нет ничего нового под солнцем. Уже в прошлом веке французские буржуа брали в содержанки танцовщиц или актрис, и никого это не волновало.

– Да, но ты забываешь, что это были женатые мужчины. Девицы, которых они любили за красоту или молодость, были их любовницами, не более того. И горе тому, кто рискнул бы заключить брачный союз за пределами той среды, в которой родился! Он мгновенно исключался из своего круга. Кстати, напоминаю тебе, что еще не так давно брак наших обнищавших аристократов с богатыми американскими наследницами в высшем свете считался крайне вульгарным и наказывался изгнанием из общества.

– Но к чему ты ведешь?

– По правде говоря, меня мучает вопрос, является ли то, что современные женщины благодаря своей красоте добиваются положения в обществе или брака, для которых они не были предназначены ни происхождением, ни судьбой, знаком признания нашего превосходства над мужчинами или, наоборот, признаком новой эксплуатации.

– Ну вот, ты опять села на своего любимого конька. Не рассчитывай на меня, я не буду с тобой спорить сегодня. Мне нужно быстро перечитать гранки статьи о кинематографической версии пьесы «Дама от “Максима”», снятой режиссером Анри Жансоном.

– Надо же, забавно!

– И почему же?

– Мадлен, ты же знаешь, что в фарсе Фейдо речь идет именно о социальных условностях, соблюдения которых требует буржуазный брачный союз! Ты как будто отказываешься думать о проблемах, которые случайно встречаются на твоем пути! Когда же, наконец, у тебя откроются глаза?

* * *

По иронии судьбы в тот момент, когда Лондон лишил Конде Наста любви его второй жены, из хаоса внезапно возникла протянутая из той же Англии рука, чтобы спасти его от банкротства.

Предпринимая отчаянные попытки заинтересовать какого-нибудь финансиста в своей судьбе – чему, к великому сожалению Эдны Чейз, ее босс теперь посвящал все свое время, – Наст наконец сумел привлечь одного британского банкира по имени Лео д’Эрланже. Молодой человек, выпускник Итона, происходящий из французской семьи деловых людей, в конце XIX века получивших английское гражданство, влюбился в Эдвину Прю – американскую красавицу, выросшую на ранчо в штате Нью-Мексико. 9 января 1930 г. они зарегистрировали свой брак в мэрии.

Порой случайность играет нам на руку, ведь Наст пересекался с Эдвиной Прю задолго до того, как та стала баронессой д’Эрланже. В 1923 г. она семнадцатилетней девушкой пришла в офис Vogue в поисках работы. Наст не смог устоять перед ее очарованием и попросил Клэр Бут Люс нанять мисс Прю младшим редактором в редакцию журнала Vanity Fair. Справилась ли она с этой работой? Неизвестно. Но через год, в 1924 г., когда Vogue организовал конкурс на место манекенщицы для модного дома Jean Patou в Париже, Эдвина Прю была среди многочисленных кандидаток. Высокая, стройная, со стрижкой каре, с лиловыми глазами, в которых искрилась молодость Нового Света, она сумела взволновать жюри, в составе которого в первую очередь находился ее работодатель, отдавший за нее свой голос. Итак, молодая женщина, которую пресса описывала как самую типичную из американских flappers[15], продолжила свой путь в Париже, где ее красивое личико вскружило не одну голову.

Прослужив год манекенщицей, мисс Прю вернулась на Манхэттен с намерением начать карьеру танцовщицы. Наст не забыл ее, он встретился с ней, сначала посылал ей цветы, потом корзины с фруктами и овощами, когда ей трудно было сводить концы с концами. Скоро цветы и фрукты сменились на драгоценности… Не стоит даже говорить, что многие видели в этих подарках доказательство связи между медиамагнатом и той, которая выступала на сцене под именем Эдвина Сент-Клер.

Все же после 1929 г., когда до нее дошли слухи о тяжелом положении Наста, молодая женщина написала ему очень теплое письмо, в котором предлагала теперь, когда брак с Лео д’Эрланже сделал ее богатой женщиной, вернуть бывшему благодетелю дорогие подарки, которыми он осыпал ее во времена своего расцвета. Наст как джентльмен решительно отказался. Но Эдвина была настроена решительно. Она предложила своему мужу в рамках его банковских интересов поинтересоваться положением издательства Condé Nast. Информация и гарантии были получены, и, наконец, в Лондоне состоялась встреча Лео д’Эрланже с боссом Vogue. Хотя поддержка миссис д’Эрланже и сыграла решающую роль, ее было недостаточно для того, чтобы убедить бизнесмена. Но Наст сумел опереться на свою великолепную репутацию главы фирмы, а также на постоянно растущие показатели лондонского филиала. Под руководством Гарри Йоксалла журнал Brogue продолжал привлекать рекламодателей и потихоньку отгрызать доли рынка. Глядя из Англии, можно было подумать, что холдинг пышет здоровьем. Итак, Лео д’Эрланже согласился обратиться с просьбой к Уильяму Берри.

Этот англичанин, в 1929 г. получивший титул барона Кэмроуза, был почти ровесником Наста. Так же как и тот, он сделал состояние на издательском бизнесе. В 50 лет он стоял во главе холдинга, издававшего около 70 журналов, много книг и владевшего типографиями и даже бумажными фабриками. Несмотря на свое богатство, лорда Кэмроуза по-прежнему страстно увлекало его первое ремесло журналиста, кроме того, его тронул жизненный путь и неудачи Наста. Он предложил то, на что не соглашался ни один банк: подумать над выгодным для обеих сторон решением. Наконец, после нескольких месяцев переговоров, проходивших в самом большом секрете, в январе 1934 г. был подписан контракт.

Лорд Кэмроуз предоставил Насту заем, позволявший ему выкупить доли фонда Blue Ridge и, таким образом, положить конец давящей опеке. Хотя лорд Кэмроуз втайне стал мажоритарным акционером американского медиахолдинга, он обязался никогда не вмешиваться в дела своего собрата и должника и не разглашать результатов их переговоров. Ровно одно собрание по итогам года, организованное в атмосфере самой строгой конфиденциальности, позволит ему быть информированным о достигнутых результатах. Как истинный джентльмен, Кэмроуз предложил Насту 40 000 акций. Одно из условий контракта также предусматривало возможность для босса Vogue впоследствии выкупить еще 40 000 акций по подлежащей определению ставке. Наконец, холдинг Наста получил в свое распоряжение 300 000 долларов наличных средств.

Последствия этого глотка воздуха не заставили себя ждать, и в конце первого квартала 1934 г., впервые с сентября 1932 г., медиахолдинг показал положительный баланс: 36 214 долларов прибыли по сравнению с потерей около 70 000 долларов за тот же период в 1933 г. Возможно ли, чтобы этот первый проблеск надежды предвещал свет в конце туннеля?

Казалось, удача снова улыбается Конде Насту. И этим просветом он в огромной мере был обязан поддержке женщины. Наконец, пришла добрая весть, касавшаяся Лесли-младшей, которую стоило отпраздновать. Отныне его четырехлетняя дочь будет жить вместе с ним в Нью-Йорке, вдали от своей молодой матери.

Коко

– Жермена сказала мне, что Лелонг звонил вчера семь раз.

– И чего же он еще хотел?

– Больше места в журнале, как и все остальные! Он утверждает, что сейчас Vogue работает только на Скиапарелли и Молине… Как обычно, он угрожает, что больше не будет публиковать у нас свою рекламу.

– Если бы мы уступали всем его требованиям, Мадлен, нам пришлось бы выпускать номера объемом не менее 200 страниц.

– Даже Мейнбохер, который, между прочим, четыре года назад возглавлял журнал, стал абсолютно глух к голосу разума с тех пор, как открыл собственный модный дом. Невозможно поверить, что он забыл, как работал с нами. Он сказал мадам Соланж д’Айен, что, если она хочет оказаться достойной своей новой должности редактора раздела моды журнала Vogue, ей следовало бы научиться отделять зерна от плевел.

– Что это значит?

– Что мы должны попросту отказаться писать о Скиапарелли, эксцентричность которой оскорбляет его любовь к сдержанности и классической элегантности.

– Не знаю, как месье де Брюнофф до сих пор не потерял голову, ублажая эго дизайнеров-нарциссов.

– А ты знаешь последнюю новость? Шанель снова показала себя… Я отлично знаю, что ты ею восхищаешься, и даже когда она ведет себя вызывающе, ты объясняешь это тем, что она, уж не знаю по какому праву, мстит тирании мужчин. Но хочу тебе заметить, что мадемуазель Шанель давит на своем пути как конкурентов, так и конкуренток, и что в ней нет никакого духа солидарности ни по отношению к людям ее профессии, ни по отношению к женщинам. Достаточно послушать гадости, которые она сочиняет обо всех, кого считает своими соперницами.

– Ладно, но в чем ты упрекаешь ее на этот раз?

– Помнишь, как недавно мы с ней как будто пришли к согласию. Она обещала месье де Брюнофф, что Vogue сможет увидеть всю ее новую коллекцию на предварительном показе. Как мы и договаривались, команда приехала на улицу Камбон, набросала эскизы некоторых моделей и сделала несколько снимков. Но когда мадемуазель Шанель увидела сделанную нами подборку, у нее начался приступ ярости, которого так боятся ее сотрудницы и служащие. Она хотела все уничтожить под предлогом, что выбранные месье де Брюнофф и мадам д’Айен модели не создают верного представления о «духе коллекции». Пришлось как можно скорее возвращаться на улицу Камбон и на этот раз рисовать и фотографировать выбранные ею модели.

– Ну так все закончилось хорошо… И потом, нормально, что художник принимает близко к сердцу то, что связано с его ремеслом, разве нет?

– Постой! Это еще не все. Она сделала все возможное, чтобы увидеть макет тех страниц, которые посвятил ей Vogue. И опять ее ничего не устраивало! Она потребовала, чтобы журнал отводил всю страницу одной модели, и не больше! И она даже запретила, чтобы рядом с ее платьями, на странице напротив, размещались творения ее конкурентов или тексты с упоминанием имени соперника… Согласись, если бы все кутюрье вели себя так же, как она, нам пришлось бы просто закрыть журнал! Месье де Брюнофф был так раздражен, что даже лишился чувства юмора. Он выглядел точно так, как в тот день, когда мадам Чейз потребовала от него, чтобы он составил чистый и читабельный вариант развертки журнала за две недели до отправки в печать. Он был похож на большого обиженного ребенка, сжимающего в зубах трубку!

В самом деле, миссия Мишеля де Брюнофф была деликатной. Ему нужно было угождать издательским требованиям материнской компании в США – что требует организованности, которая ему совсем не свойственна, – и нянчиться с обидчивыми дизайнерами, которым достаточно было перейти Елисейские Поля или взять телефонную трубку, чтобы сыпать комплиментами или угрозами.

К огромному счастью, редакциям журнала в Лондоне и Нью-Йорке эта опасность не грозила, но у бедной Соланж де Ноай, герцогини д’Айен, принятой в 1929 г. на работу редактором раздела моды в Париже, не было возможности ее избежать. Привычная к скачкам и салонам богатого квартал Отей на западе Парижа, теперь она должна была долгими часами выслушивать и утешать творцов моды, составлявших ядро журнала. Среди самых неподатливых Шанель, безусловно, занимала особое место. Обещая, чтобы отказаться, разделяя, чтобы властвовать, ужасная Габриэль Шанель зачаровывает современников так же, как приводит в оцепенение своих сотрудников.

В начале 30-х годов, когда ей уже под пятьдесят, она готова на все, чтобы удержать власть, которую ей удалось навязать миру моды в предыдущем десятилетии. Она принесла в жертву возможность несколько раз удачно выйти замуж и, начиная с 1909 г. и открытия своего первого шляпного ателье в доме № 160 на бульваре Мальзерб, работала так упорно не для того, чтобы на пике славы у нее украли титул королевы моды, тем более молодые конкуренты!

Созданная ею империя полностью базируется на концепции, что стиль, который она сумела придумать для своего силуэта, созданный по ее собственному вкусу и соответствующий ее индивидуальности, должен нравиться всем женщинам, которые мнят себя роскошными и современными. Другого пути нет! Однако фигура Шанель, наделенной андрогинным силуэтом, далека от форм обычной женщины. Но ее гений заключается в том, что она внушает обычной женщине желание быть похожей на мадемуазель Шанель. На шумных улицах Парижа счастливый случай свел образ, предлагаемый Шанель – по сути, вдохновленный мужской одеждой, – с жаждой эмансипации поколения женщин, желающих освободиться от гардероба, коды и правила которого внезапно стали сковывающими.

Стремясь к мобильности и комфорту, Шанель в 1916 г. выпустила коллекцию одежды из джерси, материала, в ту пору предназначенного только для мужского белья. Четыре года спустя, во время пребывания в Шотландии, она открыла для себя твид. Она сразу же увлеклась этой податливой тканью, создавая непринужденные костюмы. Париж ликовал, американцы кидались на все, что бы она ни делала. Что же касается французского издания Vogue, ее поклонника в начале карьеры, то в апреле 1923 г. она заявила: «Существует не только коллекция Шанель, существует “стиль” Шанель, сотканный из молодости, гибкости и более или менее спортивной фигуры и, однако же, очень женственный».

В 1926 г., как обычно, идя вразрез со своей эпохой, она сумела навязать всем «маленькое черное платье»: строгую и элегантную модель из черного крепдешина, цвет которого в те времена годился только для траура и домашней прислуги. Американское издание Vogue в номере от 1 октября 1926 г. назвало черное платье Шанель «фордом» моды: простой и в то же время необходимой вещью, которую скоро все будут иметь в своем гардеробе. Универмаг Saks на 5-й авеню будет импортировать платье, созданное под названием «модель 817»… Ведь кутюрье, которая всю жизнь будет утверждать, что никогда не училась своему ремеслу, чтобы лучше подчеркнуть свою обособленность от этой среды, создала настоящую империю, ежегодно приносящую ей целое состояние. С 20-х годов для ее бренда не существует границ. Так же, как в свое время Пуаре, Шанель разнообразит свою деятельность и начнет выпускать духи, косметику, ювелирные украшения и модные аксессуары… Благодаря расторопности братьев Вертмейер духи Chanel № 5 становятся первыми известными и признанными во всем мире.

Под маской успеха было бы ошибочно видеть радостную, спокойную и свободную от своих демонов женщину. Мадемуазель Шанель была столь же богатой, сколь и завистливой, любившей власть так же, как деньги, такой же уверенной в непогрешимости собственного вкуса, как неуступчивой в своем презрении к другим кутюрье. Для достижения своих целей она не останавливалась ни перед одной манипуляцией. Она использовала с выгодой для себя соревнование между Harper’s Bazaar и Vogue для того, чтобы получить лучшее размещение для своих моделей и наиболее выгодные условия. Как только команда Vogue пополнялась новым фотографом, рисовальщиком или редактором, она обольщала его – здесь ей не было равных, если ей это было нужно, – чтобы найти союзника и посеять разногласия.

Где истоки этой жажды признания и необычайной силы? Вне всякого сомнения, в ее бедном и несчастливом детстве. В своих рассказах Шанель столько раз переиначивала первые годы своей жизни, что даже самые близкие ее друзья терялись в догадках. Беттину Уилсон, будущую миссис Баллард, американского корреспондента Vogue в Париже, дама с улицы Камбон уверяла, что плохо знала своего отца, так как тот уехал «делать состояние в Соединенных Штатах», когда она была еще подростком. Реальность значительно менее романтична.

Шанель родилась в нищей семье, которой трудно было прокормить четверых детей. Ее мать умерла в феврале 1895 г. в возрасте 31 года. Маленькой Габриэль было тогда 11 лет. Альбер Шаснель (это верная орфография фамилии отца) бросил детей и отправился своим путем. Возможно, Шанель приютили сестры цистерцианского аббатства в коммуне Обазин, как она утверждала после Второй мировой войны. Более поздние ее биографы не столь уверены в этом. Определенно можно сказать одно: как и Конде Наст, Шанель сделала все возможное, чтобы стереть ужасную память, оставленную своим отцом. Нет никаких сомнений в том, что ее успех был реваншем, направленным на то, чтобы сломать шею року, которому она была обязана своим рождением.

Эволюция фотографа

– Постой, Сюзанна, сначала был барон де Мейер…

– Ах да, но мы его едва знали. Потом Кармел Сноу…

– Итак, вместе с бароном их трое!

– Но что вы делаете, дамы?

– Ничего, месье де Брюнофф, мы составляем список сотрудников Vogue, которые переметнулись к врагу.

– О! Пальцев двух рук не хватит. В прошлом году, наверное, 25 человек ушли из издательства Condé Nast в холдинг Херста. Но не говорите мне, что вы намерены перейти Рубикон, ладно?

– О нет, месье, я так люблю свою работу, что даже если бы вам пришлось меня уволить, я вернулась бы несмотря ни на что.

– Никогда не говорите так в присутствии месье Конде Наста, мадемуазель Сюзанна, эта фраза навевает на него тяжелые воспоминания.

– А если бы я перестала работать в Vogue, то только для того, чтобы остаться дома и заниматься своими мальчишками.

– Да брось, Мадлен, ты не поддашься этому поветрию! Женщины имеют право на работу, так же как мужчины. И добавлю, что они должны зарабатывать столько же, сколько мужчины!

– Может быть, все-таки нет.

– Какая же ты иногда мямля!

– Ох! Сюзанна, ты невыносима! Кончится тем, что я захочу отправить тебя работать к месье Херсту, чтобы ты взорвала его империю изнутри.

* * *

В конце 1934 г. Жорж Гойнинген-Гюне, глава парижской фотостудии, стал третьим перебежчиком, о котором так сожалели Сюзанна и Мадлен. Его отношения с дирекцией Vogue всегда были бурными, и барон, отличавшийся холерическим темпераментом, не раз угрожал уйти к конкурентам или просто перестать снимать. Мишель де Брюнофф долгими часами выслушивал упреки строптивого художника, не удовлетворенного условиями работы и даже манекенщицами, которых его просили фотографировать. Недовольство Гойнингена-Гюне, как и сенная лихорадка, носит хронический характер и усиливается летом, когда, как обычно, пересматривают его зарплату.

В 1934 г. Нью-Йорк тестирует новую методику: в Париж посылают доктора Ага, чтобы тот обсудил напрямую с фотографом его жалованье. Но беседа длится недолго, и Гойнинген-Гюне, раздраженный словами своего собеседника, опрокидывает столик в ресторане, где они договорились встретиться, и уходит. Несмотря на вмешательство Маргарет Кейз, нью-йоркского редактора раздела моды, Эдны Чейз и даже Сесил Битон, ничто не помогает: фотограф считает, что предложенные ему новые условия недостойны его таланта и что его пытаются наказать. На этот раз он сдержит слово, и с 1935 г. его талант будет служить журналу Harper’s Bazaar, где он снова встретится с Кармел Сноу.

Уход Гойнингена-Гюне в конце 1934 г. мог бы стать настоящей катастрофой для парижской фотостудии журнала Vogue. Но медиахолдинг, давно привыкший к вспышкам гнева своих фотографов, обезопасил себя, содействуя обучению ассистентов. Действительно, всего через несколько лет после начала сотрудничества Стайхен также из года в год угрожал перестать заниматься модной фотографией, всякий раз подвергая мучениям команду журнала. Поэтому, когда доктор Ага встретил в Париже Хорста Бормана, который тогда служил моделью для Гойнингена-Гюне, он живо поспособствовал тому, чтобы молодой немец обучился профессии фотографа.

Тот, кого уже называли Хорст П. Хорст, обучался искусству в Гамбурге, а затем приехал в Париж на стажировку в бюро Ле Корбюзье. Менее чем за год архитектор, оказавшийся манипулятором и страдающий манией величия, отвратил его от архитектуры. В 1930 г. Хорст, которому тогда было 24 года, решил воспользоваться своей атлетической внешностью, чтобы заработать немного денег, позируя фотографам, и сделать себе имя, или, по крайней мере, создать себе репутацию у художников с Монпарнаса.

Замысел доктора Ага превзошел все его ожидания: Хорст оказался очень одаренным учеником. Занимаясь два раза в неделю по три часа со своим наставником, Хорст мастерски овладел фотосъемкой и освещением. В ноябре 1931 г. Vogue опубликовал одну из его фотографий. Конде Наст, всегда быстро замечающий новые таланты, в мае 1932 г. предложил молодому блондину приехать в США, чтобы продолжить обучение под руководством американского персонала холдинга. Условия работы были не столь комфортными, как в Париже: студия была плохо оборудованной, а работа – однообразной. И из-за нескольких резких слов, сказанных издателю, его полугодовой нью-йоркский контракт закончился раньше срока.

Однажды, когда Наст был особенно воодушевлен, он около двух часов излагал стажеру свои взгляды на фотографию. Он обсудил одну за другой все работы молодого человека после его приезда на Манхэттен. Разбор был неприятным: слишком экспериментально, недостаточно резко… Забракованные снимки складывались в стопки, в то время как в офисе нарастало напряжение. Заканчивая свою лекцию, Наст посмотрел на молодого человека: «И полагаю, учитывая все это, вы все равно думаете, что однажды будете снимать не хуже Стайхена!» На что Хорст ответил, что если бы он не верил в то, что однажды станет таким же великим, как Стайхен, то его не было бы здесь, в Нью-Йорке. Это честное замечание не понравилось Конде Насту, услышавшему в нем как наглость, так и тщеславие. Издатель тут же положил конец надеждам фотографа быть принятым на работу и известил его, что после окончания стажировки тот может возвращаться в Европу. Но у Хорста тоже был характер. Он возразил, что при таких условиях предпочитает уехать на следующий день. Что он и сделал. И 20 сентября 1932 г., проведя всего четыре месяца в Нью-Йорке, Хорст вернулся в Старый Свет.

Неудачное начало в отношениях с Конде Настом не помешало Хорсту по возвращении в Париж снова занять место рядом с Гойнингеном-Гюне в фотостудии журнала Vogue. Сотрудничество с журналом возобновилось, и с декабря 1932 г. фотографии со строгой подписью «Хорст» появились на страницах французских ежемесячных журналов.

А когда Гойнинген-Гюне в 1934 г. окончательно хлопнул дверью, Хорст имел уже более чем двухлетний опыт работы. Его тщательно проработанные снимки, построенные на игре светотени, использующие объем так, словно он имеет дело с архитектурой, стали абсолютным эталоном элегантности и эстетической чистоты, так что в октябре 1935 г., и на этот раз по праву, Хорста пригласили присоединиться к нью-йоркской команде… А в Париже снова пришлось искать штатного фотографа.

«До кончиков ногтей»

– Над чем ты работаешь, Мадлен?

– Ох, над статьей, которая должна появиться в номере за январь 1935 г. под названием «Работа и красота», она совсем не плоха и адресована активным женщинам. Журналисты отправились к шести дамам, работающим в сфере моды, и задали им вопрос о повседневном уходе за собой – о спорте, косметике, питании…

– И кто же эти королевы красоты? Известные люди?

– Среди них Вера Бореа… Знаешь, та, что три или четыре года тому назад открыла модный дом на углу улицы де Берри и улицы д’Артуа… Модель графиня де Ла Фалез.

– Разве это профессия – позировать для модных фотографий?

– …Еще мадам Симон, модистка из дома Patou, а также шляпница с улицы Сент-Оноре…

– Мадам Аньес?

– Да, мадам Аньес. Ты же не станешь называть ее бездельницей? И еще мадам Маргерита Безансон де Вагнер…

– Кто это?

– Магги Руфф, если хочешь! Великий дизайнер и бывшая директриса дома Drecoll!

– Кто еще?

– Наконец, мадам Бельперрон, дизайнер ювелирных украшений. Видишь, настоящий бомонд!

– Замечу, что в твоем списке немного работниц и ни одного секретаря редакции… И что же говорят эти примадонны моды?

– О, разное, но я уверена, что у каждой есть чему поучиться… Послушай, к примеру, что говорит Вера Бореа:

Вы хотите иметь красивую кожу? Занимайтесь физкультурой. Неважно какой, той, что вам нравится. Время? Чтобы поплавать в бассейне Molitor, я пропускаю обед, после этой нагрузки мне достаточно сэндвича. Вам известно, что не следует усваивать пищу сразу после мышечной нагрузки. У меня очень простая диета: мясо, жаренное на гриле, фрукты, ничего тяжелого и ничего под густым соусом.

Для кожи я использую лосьон Элизабет Арден и ее крем Velva. Я смешиваю, в зависимости от желаемого тона, различные оттенки пудры марки Arden: охра, светло-розовый оттенок, охра с розовым. Я никогда не делаю массаж и маски: лишь воздух и столько солнца, сколько посылает небо. Я не увлекаюсь макияжем: чуть-чуть сухих румян красного оттенка марки Bourgeois, помада для губ № 1 марки Lenthéric, и это все. Я совсем не крашу глаза: мне хотелось бы, чтобы все женщины, любящие спорт, имели смелость открыто показать свое лицо, которому не страшна погода.

– Неудивительно, что с такой любовью к физическим нагрузкам она занялась созданием спортивной одежды…

– О, послушай-ка. На этот раз говорит графиня де Ла Фалез: «Я ежедневно выпиваю литр молока, цельного молока с молочной фермы ипподрома в Отейе, редко употребляю алкоголь и умываю лицо водой с мылом».

– И ты в это веришь? Спорю на что угодно, что владелец молочной фермы – ее муж.

– В таком случае ты еще скажи мне, что он выпускает каучуковые щетки для волос: «Свои восхитительные волосы она моет два раза в месяц и тщательно причесывает утром и вечером каучуковой щеткой с очень жесткой щетиной…» Послушай, вот мнение мадам Симон о питании, которое должно тебе понравиться:

Что касается диеты: она не соблюдает ни одной. Вот наконец женщина, которая любит хорошо поесть и открыто заявляет об этом. «Обычно я ем мало: мясо, жаренное на гриле, овощи на пару, никакого хлеба, но время от времени что-нибудь подкрепляющее вроде вкусной еды! Никогда не пью алкоголь. Томатный сок, свежевыжатый апельсиновый сок, разбавленный водой Vichy, в промежутках между едой сок из свежевыжатого лимона».

– И ты говоришь, что мне это доставит удовольствие! Томатный сок, овощи на пару и свежевыжатые лимоны!

– Ладно, вот хитрость, помогающая бороться с усталым лицом: «Когда ей нужно выйти вечером в свет, она принимает ванну, затем дает себе полностью расслабиться в темной комнате. Таблетка аспирина стирает следы усталости, накопившиеся за день».

– Хотела бы я это попробовать…

– Я прочитаю тебе советы мадам Аньес, но заранее знаю, что ты будешь раздражена:

В жизни нужно думать не только о себе, но и о тех, кто смотрит на нас. Так пусть они увидят по возможности опрятную и ухоженную женщину. Немногие, очень немногие из мужчин любят женщину такой, какая она есть, за ее прекрасные личные качества. Поэтому будьте очаровательной и элегантной, большего не требуется, и вас будут повсюду приглашать и ублажать.

– Ты не ошиблась, она меня раздражает!

– Все-таки я прочту продолжение:

Какими средствами для ухода я пользуюсь? Такими простыми, что не знаю, чем вам это поможет: в отличие от большинства моих современниц, обожающих размягчать кожу мазями, я ищу ощущения воздушности, чистоты, очищения как внешнего, так и внутреннего. Я придаю большую важность паровой процедуре с оливковым маслом, растворенным в теплой воде (12 граммов оливкового масла), которую делаю через день перед принятием ванны, мне прописал ее доктор Леон Менье, а в ванну я добавляю столовую ложку жавелевой воды.

Лицо я умываю пастой на основе пемзы и ополаскиваю его водой с добавлением жавелевой воды и щепотки бората натрия. Но по вечерам я очищаю его кремом, я предпочитаю крем марки Pond’s. Дважды в неделю для глубокой очистки кожи я делаю паровую процедуру. Никакой физкультуры. Никакого спорта. Никаких массажей. Для очищения мне делают кровопускания. Естественно, я обожаю варежку из конского волоса, я растираю ею тело утром и вечером, а потом сама делаю себе очень легкий массаж с тальком.

У меня нет специальной диеты: я ем все, для моей работы мне необходимо хорошо есть. Зеленые овощи, фрукты вместе с кожицей занимают много места в моем обычном меню. С утра натощак я пью много теплой воды Vittel, а в течение дня – холодной. Завтрак? Чашка чая, тартинки со сливочным маслом и медом.

После выхода в свет вечером я натираюсь камфорным спиртом и лежу в темной комнате без сна, ни о чем не думая. Потом я не спеша привожу себя в порядок. Главное, чтобы мой макияж был безупречно чистым. Крохотное пятнышко туши на веке? Я полностью смываю макияж и начинаю заново. Я покупаю в бутике Caron сухие румяна и пудру Ivoire, в бутике Antoinette – новый тон цвета золотистого загара, а в бутике Guerlain – помаду для губ Électrique. Прическу я делаю накануне и вплоть до выхода из дома не снимаю вуаль с волос…

– А что говорит Магги Руфф?

– Сейчас посмотрю… Ах да: «Никогда не выходите по вечерам в свет более двух раз в неделю… Ежемесячно на два или три дня уезжайте из Парижа… Оставайтесь безмятежной и в хорошем расположении духа… Отдавайте предпочтение растираниям с одеколоном… Перед сном принимайте горячую ванну…»

– Это все?

– Нет, еще она говорит, что пользуется жирными румянами, специальным кремом для носа и обильно красит губы помадой Angélus марки Louis-Philippe… Ой, вот послушай: «Дизайнер ювелирных украшений мадам Бельперрон обязана, – говорит она, – своим свежим лицом одному семейному секрету: удалив макияж лимонным лосьоном, она умывается чайной водой. Почему бы вам не поступать так же? Чайная вода обеззараживает, очищает и слегка стягивает кожу». В статье настаивают также на том, что нужно ухаживать за руками: «Заметьте, что у женщин с бледным лицом красивые руки. Руки мадам Бельперрон отличаются утонченной красотой, это живые шедевры посреди драгоценных камней и украшений из них. Ее очень длинные ногти накрашены красным лаком Oja, который очень долго держится. Лак покрывает ноготь до самого кончика, оставляя открытым белую полулуночку».

– Вот видишь, Мадлен, нужно оставлять белую полулуночку, но закрашивать ноготь до самого кончика!

С тех пор как лак стал прочнее, мода 20-х годов, согласно которой закрашивали только ту часть ногтя, что расположена над ногтевым ложем, оставляя незакрашенным верхний край, в самом деле изменилась. С 30-х годов, с появлением устойчивых к повреждениям лаков, ногти стали красить до конца, как и в наши дни. Также в каком-то смысле, вероятно, можно считать, что французский маникюр, когда на кончик ногтя наносится белый цвет, отчасти вдохновлен трендом, который был в моде на исходе Первой мировой войны.

Иллюзия мечты

Если бы журнал Vogue спросил у своего американского директора, в чем заключается секрет, позволяющий ему так много работать, когда ему перевалило за шестьдесят, каждый вечер выходить в свет или принимать гостей у себя, то ответ, вероятно удивил бы его читателей, в том числе графиню де Ла Фалез и Магги Руфф.

Конде Наст, убежденный в том, что хозяин всегда должен подавать пример, с 8 часов утра неизменно находится в своем кабинете, независимо от усталости или занятости накануне. Он работает там до 19 часов или еще дольше, затем заезжает в себе домой. Чтобы найти силы, необходимые для второй части своего дня, он прибегает к верному средству, требующему лишь подготовки двух ванных комнат: сначала он принимает ванну, наполненную горячей водой, затем тут же погружается в другую, на этот раз с ледяной водой. Если вы переживете такое испытание, то у вас найдутся силы танцевать до утра. При условии, что вы позаботитесь о том, чтобы после последней ванны прилечь на полчаса, уточняет мистер Наст.

Маленькая хитрость: останавливаясь в гостинице, не забудьте зарезервировать, как это делает босс Vogue, два смежных, сообщающихся между собой номера, чтобы следовать этой оздоровительной привычке даже в разъездах.

Надев фрак и повязав галстук-бабочку, Конде Наст готов безбоязненно встретить нью-йоркскую ночь. Открытие оперного сезона, премьера пьесы на Бродвее, участие в благотворительном концерте, открытие ночного клуба, предпремьерный показ последнего голливудского шедевра, рукоплескания певице (предпочтительно профессиональной)… Причин выйти в свет всегда хватает. И Наста видят повсюду: он в Chapeau Rouge, модном клубе, принадлежащем аргентинскому танцору Пеппи д’Альбре, в ресторане Rainbow Room, где можно посмеяться вместе с канадской комедийной актрисой Беа Лилли, в ресторане Place Pigaille, где он слушает певицу Эву Симингтон, в казино в Центральном парке или же в ночном клубе El Morocco, потому что это место, где нужно бывать.

Перестать появляться в свете значит капитулировать перед невзгодами. Добавьте к этому обязательные или приятные ужины. Но после одиннадцати часов работы можно смело предположить, что Конде Наст согласился бы с мнением Фрэнка Кроуниншильда, высказанным им в 1908 г. в его книге The Manners for the Metropolis («Нравы большого города»):

Ужином называют разношерстное сборище прилично одетых мужчин и женщин, которые, отнюдь не страдая от голода, приглашены хозяином или хозяйкой, чтобы исполнить некоторые общественные обязанности в соответствии с полученной или ожидаемой милостью. Обычно поведение гостей за таким приемом пищи отличается глубоким замешательством, даже недовольством, объясняющимся навязчивой мыслью о более заманчивом, чем это, приглашении, к несчастью, полученном позднее.

Действительно, Насту не только приходится принимать бесчисленные приглашения, но отвечать на них. На обычном ужине, который он дает в своей двухэтажной квартире в доме № 1040 на Парк-авеню, собирается от десяти до тридцати приглашенных. И, как истинный перфекционист, к большим приемам, которые он продолжает устраивать дважды в месяц, он относится с той же неимоверной тщательностью и вниманием. Можно было бы подумать, что за столько лет Конде Насту все приелось и он пресытился своим гостеприимством. Ничего подобного. Он просто привык к своему ощущению неловкости. Его любовница Хелен Браун, свидетельница той эпохи, пишет в своих мемуарах, что он был таким же «оживленным, как чучело оленя…» Бывало и погорячее.

Несомненно также и то, что крах в личной жизни не заставил его ослабить хватку. Но кто знает, что скрывается за стеклами пенсне этого мужчины с безупречными манерами, близорукий взгляд которого, впрочем, не поддается расшифровке? Когда он принимает у себя до двухсот приглашенных, половина из которых едва знают его в лицо, подсчитывает ли он, во что ему обошлись все эти гардении, которыми он украсил крытые галереи? Не тошнит ли его при мысли о том, что эта сумма прибавится к его и без того уже огромному долгу? Не мучается ли он, думая, что у подножия его башни из слоновой кости каждый четвертый американец уволен с работы и многие дорого бы дали, чтобы поделить между собой объедки с его пира?

– Обложка! Нужно тщательно продумывать обложку наших журналов, если мы хотим увеличить продажи для читателей, – не перестает он повторять своей команде. Конде Наст до самого конца сохранит иллюзию мечты, изо всех сил борясь за то, чтобы подправить в зеркале поблекшее отражение своей счастливой жизни.

Малыш

– Вы можете говорить все что угодно, мадемуазель Сюзанна, но наша эпоха уходит! Пять минут назад я прогнала из нашей приемной беднягу, у которого был ужасный вид… По правде говоря, это пухленькое создание больше походило на бородатую женщину, чем на мужчину. Он вошел, буквально обливаясь потом, и снял передо мной шляпу, обнажив очень высокий и блестящий лоб. Я не знала, на чем остановить взгляд: у него были пальцы, пожелтевшие от никотина и в то же время черные от грязи, что до его всклокоченной бороды, то в ней застряли спагетти и крошки табака[16]. Мне кажется, я заметила в ней насекомое, которое двигалось…

– Но… сколько ему лет, Жермена?

– Ох, я бы сказала, 30… Может быть, 35…

– Он вам что-нибудь сказал?

– Весьма уверенным голосом он сообщил мне, что пришел на встречу с месье де Брюнофф. Ну вы понимаете, я сказала ему, что главного редактора нет на месте, и вытолкала его на улицу! Почему вы надеваете пальто, мадемуазель Сюзанна?

– Жермена, боюсь, что вы выпроводили за дверь месье Кристиана Берара, одного из любимых художников-иллюстраторов месье де Брюнофф, с которым Vogue подписал контракт на непомерную сумму… Пойдемте скорее, попытаемся разыскать его. Мы скажем, что месье де Брюнофф только что вернулся…

В самом деле, момент для ссоры с тем, кого после его первой выставки в галерее Pierre в 1925 г. весь Париж принимал под именем Малыш, был выбран весьма неудачно. После нескольких эпизодических публикаций в журнале Vogue в начале 30-х годов Берар, благодаря посредничеству Соланж д’Айен, в январе 1935 г. подписал с Ивой Пацевичем, временно исполнявшим обязанности генерального директора, контракт, гарантирующий иллюстратору зарплату не менее 6 600 долларов в год (эквивалент 9 500 евро в месяц по сегодняшнему курсу) взамен на постоянное и эксклюзивное сотрудничество с издательским домом Condé Nast.

По правде говоря, Наст, которому Брюнофф представил Берара во время одного из его приездов в Париж, не слишком очарован работами французского рисовальщика. Так же, как Эдна Чейз и доктор Ага, он находит их слишком эстетскими и недостаточно понятными для читательниц. Одним словом, он признает, что они, бесспорно, красивы, но считает, что они не позволяют составить достаточно точное представление о моделях, о которых они должны рассказать. Однако Наст и Эдна согласились потратить серьезную сумму, чтобы убедиться в том, что это будет содействовать успеху журнала.

Дело в том, что Наст, всегда готовый поставить под сомнение непогрешимость своего мнения, охотно встает на строну экспертов, если речь идет об искусстве. Точно так же, как, ничего не смысля в современном творчестве, он слепо следует советам Кроуни, точно так же он умеет прислушиваться к чувствам парижан. В данном случае Берар считался их любимцем.

Несомненно, молодому художнику потребовалось немало обаяния и еще больше таланта, чтобы все забыли о его отвратительной внешности. Друг Кокто, Коко Шанель, Рене Кревеля и Мари-Лор де Ноай был также спутником Бориса Кохно, близкого к театральной и балетной среде. Короче говоря, Берар – незаменимая фигура на художественной сцене 30-х годов прошлого века, и заручиться его услугами – значит обеспечить привлечение на свою сторону видных художников, светских людей и эстетов. Его рисунки напоминают его образ: спонтанные, живые, быстрые, часто проникнутые меланхолией. Он предпочитает декорации из руин или на грани разрушения, что придает его живописи сюрреалистическую тональность.

Другая причина, объясняющая, почему издательский дом Condé Nast потратил столько денег на художника, которого ставил ниже Эриксона или Буэ-Вильоме, кроется в мести. Наст и Эдна Чейз не могут не знать, что Кармел Сноу обожает Берара. Между прочим, она сразу же после своего ухода из журнала Vogue предложила ему работу в Harper’s Bazaar. Также в контракте, подписанном с художником в 1935 г., Vogue позаботился уточнить, что тот должен отказаться от работы в какой бы то ни было форме с любым конкурирующим изданием и, «в частности, с любым журналом или газетой, принадлежащими или управляемыми, прямо или косвенно, У. Р. Херстом или одним из его представителей».

Так, начиная с 1935 г. экспрессивный штрих Берара начал заполнять страницы журнала Vogue, а обложки, которые создавал художник, были столь же креативны, сколь и смелы. Надо полагать, что за этими работами, оставившими веху в истории журнала, стояло много бессонных ночей и столько же холодного пота не только Берара, но и всей команды журнала.

Берар, подверженный депрессии, зависящий от опиума, заядлый полуночник, исчерпал все силы и терпение всей редакции. Случалось, что, не способный соблюдать график, который ему навязывали, он терял рисунки, предназначенные для журнала, или же находил их в последнюю минуту испачканными кофейными пятнами или плавающими в луже мочи своей собаки по кличке Гиацинт. Соланж д’Айен, с которой он был в доверительных отношениях, использовала все доступные для друзей средства, чтобы заполучить столь желанные работы: честность, очарование, приступы ревности и слезы сменяли друг друга, чтобы расчистить путь к сердцу художника.

Когда Беттина Баллард начала работать в Париже как американский корреспондент Vogue, ее предупредили о своеобразии личности Берара и правилах, которые следует соблюдать: всегда требовать сдачи работ за неделю до крайнего срока, никогда не позволять художнику уносить с собой аксессуары или платья, которые он должен нарисовать, – в противном случае их можно больше не увидеть, – отказывать в выдаче авансом денег, которые художник моментально тратил на покупку, задерживая исполнение заказов.

Иногда под надуманным предлогом удавалось увести Берара из кафе, где он любил проводить время, и затащить его в бюро на Елисейских Полях. Там вся команда объединялась для того, чтобы удержать его внутри и заставить работать. Берар, запертый дотемна в кабинете Мишеля де Брюнофф, рисовал то правой, то левой рукой платья, которые Беттина Баллард или Соланж д’Айен надевали на себя или прикладывали к себе под подбородок, чтобы оживить эти модели. Мишель де Брюнофф, комический талант которого обожали его друзья и коллеги, также не боялся импровизировать, демонстрируя шляпу… А так как Берар ничего так не любил, как поесть, незаконное лишение свободы заканчивалось поездкой в хороший ресторан, где толпа оторопевших клиентов смотрела, как этот обжора уплетает за обе щеки все, что кладут ему на тарелку.

Слияние

Несмотря на предпринятые командами усилия, несмотря на предложения на групповую подписку, агрессивные рекламные тарифы, контроль стоимости производства, журнал Vanity Fair ежемесячно терял деньги. Напрасно Фрэнк Кроуниншильд пытался применить более коммерческий подход, ничто так не было чуждо его природе, как понятия «ограничения», «экономия» и «рентабельность». Журналы Vogue и House & Garden, которые также пострадали от резкого сокращения рекламного бюджета, больше не могли себе позволить возмещать убытки некогда самого остроумного журнала своего времени.

После короткого оживления в 1934 г., когда холдинг снова добился положительных результатов, 1935 г. показал суммарные убытки в 208 167 долларов. Это было лучше, чем в 1933 г., самом тяжелом в истории холдинга, когда дефицит составлял 500 000 долларов, но вызывало слишком большую тревогу, не давая возможности бездействовать, выжидая, пока сменится тенденция. Также в декабре 1935 г. Конде Насту пришлось принять одно из самых сложных в его жизни издателя решений: потопить второй флагманский корабль своего медиахолдинга.

В феврале 1936 г. в передовице Наст со своей обычной прямотой объявил о закрытии журнала Vanity Fair, или, скорее, как это принято в прессе, об «объединении журналов Vanity Fair и Vogue под одним названием»:

Начиная с мартовского номера журнал Vanity Fair будет объединен с журналом Vogue и начнет выходить под названием Vogue, включающий в себя Vanity Fair».

Я решил объединить журнал Vanity Fair с Vogue, его собратом в семье нашего медиахолдинга, по той причине, что снижение рекламной поддержки, предоставляемой в данный момент таким периодическим изданиям, как Vanity Fair – журналам, в огромной мере посвященным новинкам из мира книг по искусству, музыке, критике, скульптуре, сатире, очеркам, живописи и т. д., – привело к тому, что их выпуск в качестве отдельного издания стал нерентабельным. Поэтому журнал заканчивает свою карьеру как самостоятельное издание.

Журнал Vogue примет на вооружение отдельные издательские особенности Vanity Fair, продолжая, к примеру, работать с основными фотографами Vanity Fair, некоторыми из самых талантливых художников и писателей. Также на страницах журнала Vogue повышенное внимание будет уделено театру, кинематографу и искусству.

Кроуни не попался на эту удочку: Vanity Fair и вправду скончался. Что до его новой должности «издательского консультанта» в журнале Vogue, то она, безусловно, была похожа на утешительный приз. В компании винили в биржевом крахе новые издания, такие как The New Yorker, основанный в 1925 г. Гарольдом Россом и его женой Джейн Грант, которые сумели утвердиться за последнее десятилетие и завоевать сердца читателей. Осознавали ли Наст и Кроуниншильд, что Vanity Fair был уже не в духе времени? Беда не приходит одна, в том же месяце Конде Наст был вынужден объявить о перепродаже ежемесячного журнала The American Golfer, присоединенного к его коллекции в октябре 1928 г. после нескольких месяцев переговоров…

Итак, пока еще в офисе в доме № 420 на Ленгсингтон-авеню продолжали работу над тремя периодическими изданиями: Vogue, House & Garden и The Vogue Pattern Books, в котором публиковали выкройки для шитья…

Настенные часы, гномы и канарейки

– Жермена, как дела с изучением английского? Давненько мы ничего не слышали о твоем портном…

– О портном Жермены? Почему ты спрашиваешь об этом, Сюзанна?

– «My tailor is rich» (мой портной богат) – самая первая фраза из ее дурацкой методики, о которой она твердила без умолку[17].

– Так почему же она выбрала эту фразу? Любопытно, не так ли?

– Я думаю, мадемуазель Мадлен, что автор захотел использовать легко узнаваемые французские слова: tailor вместо tailleur (портной) и rich вместо riche (богатый). Нет? Кажется, вы сомневаетесь, мадемуазель Сюзанна…

– По-моему, эта на вид безобидная фраза звучит как прописная истина, наивность которой можно было бы оспорить…

– Выражайся яснее, Сюзанна, мне кажется, мы не понимаем, о чем ты.

– Для меня фраза My tailor is rich исходит из банальной мысли о том, что портными часто бывают евреи, а евреи богаты!

– Тебе повсюду мерещится зло!

– Точно! Я думаю, что сегодня виноваты невинные. Послушай, Жермена, ты можешь перевести эту страницу, чтобы проиллюстрировать мои слова?

– О чем идет речь?

– О статье с иллюстрациями под названием «Муссолини, Гитлер и Иден в своих убежищах», опубликованной в американском издании Vogue неделю или две назад. Постойте… Точно, 15 августа 1936 г.

– Хорошо, я попробую:

Когда эти люди, ответственные за внешнюю политику, возвращаются к себе домой, они находят там покой. Все эти комнаты очевидно раскрывают личность и говорят о родине каждого из них: лондонский дом Энтони Идена, построенный в упорядоченном и обезличенном, как и английская дипломатия, британском стиле; причудливое и комфортабельное немецкое шале Гитлера; и вилла Муссолини, декорированная в агрессивном стиле, отличающаяся великолепными пропорциями, как отражение безграничной гордости нации.

На снимке ниже можно увидеть угол столовой Гитлера в Доме Вахенфельд, его убежище в центре деревушки Берхтесгаден на юге Баварии. Стоящее на склоне горы шале, с его верандой и канарейками, комнатами вроде этой, в которой стенные часы удачно сочетаются с гномами и подушечками с узором в виде свастики, обладает всеми прелестями загородного жилища. Ничто в Вахенфельде не напоминает ни о «нервозной простоте» его берлинского дома, ни о постоянном диктаторском контроле за национальным искусством. (Он – автор очень известного замечания: «Не существует другого искусства, кроме нордического или античного».)

Чтобы поместить статью, опубликованную в журнале Vogue, в соответствующий контекст, нужно напомнить, что в августе 1936 г. Олимпийские игры, проходившие в Берлине, оказались под угрозой международного бойкота из-за расистской и антисемитской политики Третьего рейха. Под давлением своих иностранных коллег и чтобы продемонстрировать свою добрую волю, Гитлер наконец согласился на то, чтобы в национальную команду была включена рапиристка Хелен Мейер, еврейка по происхождению, при этом он приказал на период проведения Олимпиады снять в немецкой столице антисемитские лозунги. Но что можно сказать об этой статье, в которой, не краснея, ассоциируют члена британского парламента с двумя диктаторами? Безусловно, этот сознательный отказ медиахолдинга обсуждать политические темы казался довольно сомнительным, даже оскорбительным некоторым читателям по ту сторону Атлантики.

В сущности, журнал Vanity Fair, возможно, стал жертвой несоответствия его издательской политики требованиям эпохи. Его необычная тональность, его склонность высмеивать все что угодно, его так радостно воспринимавшаяся непринужденность в духе 20-х годов уже не подходили для общества, жизнерадостность которого деградировала с каждым днем под влиянием международной обстановки.

Хелен Браун, бывший редактор журнала Vanity Fair, писала, что журнал умер из-за того, что «легкомысленно не обращал внимания на то, что отдельные представители его читательской аудитории выбрасывались из окна» вследствие биржевого краха. Она могла бы добавить, что журнал растерял других читателей, родители или бабушки и дедушки которых, оставшиеся в Европе, оказались под угрозой тоталитаризма в Италии, Германии и в последнее время в Испании.

Для Фрэнка Кроуниншильда и его команды политика, так же как театральные, литературные или художественные новинки, всегда была предметом для шуток, смешков, острословия. Впрочем, порой там не задумывались о последствиях, как случилось в августе 1935 г., когда из-за публикации карикатуры на Хирохито на своих страницах журнал и, главное, посольство США в Японии были вынуждены представить официальные извинения императору. В июньском номере за 1932 г. редакция Vanity Fair, возмущенная мягкотелостью американского правительства, осмелилась озаглавить передовую статью Wanted: A Dictator! («Разыскивается: диктатор!»)

Четыре года спустя такого рода шутки уже никого не забавляли. Понятно ли это было Конде Насту и Эдне Чейз? Не больше, чем редакции New York Times Magazine или британского журнала Homes and Gardens, конкурента House & Garden, опубликовавших красивые фотографии шале в Берхтесгадене в мае 1937-го и в ноябре 1938 гг., прославляющие простоту фюрера…

Смотреть, а не читать

– Это пошло!

– Как так! Да нет же, Мадлен, это жизнь, настоящая жизнь! Жизнерадостные женщины развлекаются в полях, подальше от фотостудий!

– И ты, может быть, думаешь, что у читательниц Vogue возникнет желание платить за то, чтобы посмотреть, как светские женщины забавляются в стогах сена?

– Точно! Так как, видишь ли, это доказывает, что все мы принадлежим к одному большому сообществу: мы все равны под солнцем! У одних растрепались волосы от ветра, другие боятся обгореть: каждая из нас может узнать в них себя.

– Но, Сюзанна, все эти женщины принадлежат к высшему обществу Лонг-Айленда! У них на лице это написано! И их сфотографировали в поместье банкира и миллионера Джорджа Уитни[18]. Признайся, что ты радуешься скорее оттого, что фотограф – женщина, верно?

– Во-первых, хочу тебе заметить, что Тони Фрисселл – не первая женщина с фотоаппаратом в холдинге. Ты слишком быстро забыла, что до нее, в 1927 году, была Беренис Эбботт, а еще Ли Миллер в 1931 году…

– Ли Миллер? Американская манекенщица?

– Да-да, та, которую Конде Наст неожиданно встретил на улице в Нью-Йорке, когда на ней было платье из Парижа.

– Сюзанна, и ты веришь в эти истории?

– Говорят, что он спас ее от дорожного происшествия, не дав в последний момент попасть под колеса автомобиля. Во всяком случае, правда это или нет, Ли Миллер была ученицей – и не только – Мэна Рэя, в Париже. Это он научил ее фотографировать.

– Допустим… Но повторяю тебе: я считаю, что снимки в журнале Vogue не должны создавать впечатления импровизации.

* * *

Точно так же, как Мадлен и многим другим сотрудникам редакций в Париже, Лондоне и Нью-Йорке, Конде Насту и Эдне Чейз была близка мысль о том, что хорошая фотография должна быть сделана в студии, с участием парикмахеров, гримеров, персонала, занимающегося аксессуарами, и осветителей. В этом они расходятся с некоторыми мастерами своего дела, начиная с супругов Фогель. В 1928 г. Козетта и Люсьен, будучи передовыми издателями, поняли, что фотография скоро вытеснит рисованную иллюстрацию. Более того, они убеждены, что фотография способна заменить текст. Таков смысл их последнего детища: VU (увиденное (фр.) – еженедельный журнал, публикация которого началась в марте 1928 г. и который намерен сообщать о новостях посредством фотографий. Идея абсолютно новаторская.

Журнал вышел с логотипом, нарисованным французским художником Кассандром, и в 1932 г., после привлечения молодого русского художника Алекса Либермана в качестве арт-директора, он быстро зарабатывает популярность благодаря уникальной издательской концепции, визуальной самобытности и качеству статей и фотомонтажа. Люсьен Фогель, как убежденный пацифист, ставит политику журнала на службу своим идеям: осуждение фашистского мятежа и поддержка испанских республиканцев. Опять же, журнал VU – дело семейное. Мари-Клод, дочь супругов Фогель, охотно исполняет роль полевого репортера для иллюстрированного издания своих родителей. Благодаря ее снимкам 3 мая 1933 г. читатели журнала смогли увидеть самые первые изображения концентрационного лагеря Дахау, предназначенного нацистами для тех, кто сопротивлялся режиму, в частности для коммунистов. VU получил удивительный отклик во Франции и даже в США.

Не задаваясь вопросом о политической ангажированности прессы, который в ближайшие годы приобретет первоочередное значение, ни Конде Наст, ни Эдна Чейз не осознали, как изменился статус фотографии, ставшей инструментом журналиста. В этом смысле Кармел Сноу опередила их. Теперь, стоя во главе журнала Harper’s Bazaar, начиная с 1933 г. она публиковала модные фотографии, снятые на улице или на пляже Мартином Мункачи – венгром, часто работавшим для журнала VU…

В середине 30-х годов Конде Наст остался глух к одной из гениальнейших идей своего века. Клэр Бут, молодая красавица, принятая на работу Эдной Чейз, которую Фрэнк Кроуниншильд потом поймает в сети журнала Vanity Fair, сомневалась в будущем ежемесячного издания, казавшегося ей ненадежным. Убежденная в том, что фотография занимает теперь центральное место в прессе, и сумевшая заметить, что глубокая печать позволяет переносить на бумагу снимки, отвечающие самым строгим требованиям, она составила для своего работодателя длинный доклад. В нем она предлагала трансформировать Vanity Fair в иллюстрированный информационный журнал. Понимая, что настоящее название журнала не отвечает амбициозному издательскому проекту, она побуждала Конде Наста выкупить бренд Life, как назывался юмористический журнал, недавно пришедший в упадок и продававшийся по цене 17 000 долларов. Наст был не из тех, кто легко принимает решения. Он попросил Клэр Бут с помощью доктора Ага и привлеченных фотографов холдинга подготовить прототип и ознакомился с ним. Но, к большому разочарованию молодой женщины, проект не получил продолжения…

Через некоторое время Vanity Fair перестал выходить. Клэр Бут тогда покинула холдинг Наста и вышла замуж во второй раз, за Генри Люса, стоявшего у истоков журналов Time и Fortune… Каково же было отчаяние Наста, когда утром 23 ноября 1936 г. он увидел в киоске первый номер журнала Life, иллюстрированного еженедельника, основанного Люсом согласно дальновидным советам своей молодой супруги! Журнал Life, первопроходец в этой области, имел в США большой успех, порой его тираж достигал 13,5 миллиона экземпляров: подарок судьбы для любого издателя, тем более для того, кто погряз в долгах…

Моя самая красивая история любви – это вы!

18 марта 1937 г. – важная дата в жизни Конде Наста. Тот, кто побил все рекорды, познал все почести, тот, кого жизнь нередко заводила на ярмарку тщеславия, оказался растроган наградой, присвоенной ему за несколько дней до его шестьдесят четвертого дня рождения. В этот день Лига деловых и профессиональных женщин Нью-Йорка, основанная в 1921 г., решила воздать должное пятнадцати мужчинам, выступающим, каждый в своей сфере деятельности, за женское равноправие. Это было абсолютно неслыханное событие: на протяжении десяти лет Лига по обыкновению ежегодно отмечала наградами женщин, добившихся значительных успехов, и сообщала в самом оптимистическом духе о том, как меняется сознание общества. Совершенно неожиданно – ведь Конде Наст отнюдь не работал в этом направлении и даже не исследовал эту проблему, чтобы больше узнать о ней, – в 1937 г. его имя появилось среди лауреатов мужского пола.

Обычно награды его мало волновали. В лучшем случае они приводили его в смущение и искушали его скромность. Чаще всего он находил принцип отбора довольно глупым. Несколько лет тому назад, когда жюри выбрало его в качестве одного из десяти лучше всех одетых мужчин, Наст признался своей любовнице Хелен Браун: «Это отличное доказательство того, насколько все это глупо: я уже десять лет каждый вечер надеваю этот смокинг…» Но на этот раз он воспринял знак признания очень серьезно.

Сначала ему хотелось стереть тяжкое воспоминание, оставшееся о его отце в семейной истории, ради матери и тетушек. С 1909 г., когда он выкупил Vogue, он издавал этот роскошный журнал ради своих читательниц. Для них он не жалел ничего. Год за годом он привлекал все больше и больше женщин, и ничто не доставляло ему такого счастья, как чтение результатов анкетирования, доказывающего популярность его изданий. Например, в 1935 г. редакции журнала Fortune пришла в голову прекрасная мысль провести опрос среди 39 555 женщин, входящих в Светский альманах Нью-Йорка, и 1460 женщин, упомянутых в Светском альманахе Чикаго. В целом 653 из них оказались читательницами Vogue и только 361 – читательницами Harper’s Bazaar. Сознание того, что 12 % самых элегантных жительниц Нью-Йорка и Чикаго интересуются журналом Vogue, наполняло Конде Наста радостью. Для мужчины, который больше не верил в любовь, но верил только в цифры, этот процент стоил всех пылких признаний. Если же говорить о нем самом, то после двух неудачных браков он мог честно заявить читательницам, что они – главные женщины его жизни.

Эта награда, присужденная ему президентом Лиги миссис Кэтрин Бликер Мейгс, ознаменовала почти три десятилетия очень благоприятной для женщин политики оплаты труда. Наст не только как издатель прославлял в своих журналах талант женщин-художников, независимо от того, где они проявляли себя – в высокой моде или в области иллюстрации, он как глава фирмы сумел назначить на руководящие должности женщин, ум, вовлеченность в работу и честолюбие которых были для него синонимами успеха. Даже если в пути ему пришлось растерять отдельных ценных коллег, таких как Кармел Сноу. Его первым смелым шагом стало назначение Эдны Вулман Чейз руководителем самого успешного модного журнала своего времени. Этот подвиг, свидетельствовавший о его упорстве, он повторил в журнале Brogue с Элспет Шанкоммюналь, затем с Дороти Тодд и Элисон Сеттл.

Наст всегда доверял женщинам. Ни разу он не побоялся назначить женщину на самый высокий пост в своем холдинге: в декабре 1928 г. мисс Сара Х. Бирчэлл была назначена директором по промоушену, в 1932 г. Джессика Дейвс получила пост начальника редакции Vogue… Эта ситуация вызывает тем большее удивление, что пропорция женщин среди активного населения той эпохи была далеко не равной пропорции мужчин. Насту нравилось работать с женщинами. Без сомнения, он был убежден в том, что, поскольку лидирующий журнал его холдинга обращался к ним, то было уместно и даже предпочтительно нанимать персонал редакции главным образом из их числа. Если речь шла о стратегии, то беспрецедентный успех журнала Vogue подтвердил его правоту. Но несомненно, что все скорее объяснялось характером босса.

Ссора иллюстраторов

– Мадемуазель Сюзанна, он вернулся!

– Кто вернулся?

– Месье граф!

– О, умоляю вас, Сюзанна, прекратите произносить эти дворянские титулы, которые больше ничего не значат… Правда, работая с герцогиней д’Айен, нашим редактором раздела моды, с баронами де Мейер и Гойнингеном-Гюне, нашими прежним и нынешним фотографами, с внештатными редакторами вроде графини Этьенны де Бомон, с герцогом де Бриссаком, графиней Анной де Ноай или принцессой Бибеско, Дантон давно сошел бы с ума. И я забыла Карла Эриксона, который требует, чтобы его называли «месье барон»!

– Нет, я говорила о нашем иллюстраторе месье Рене Буэ-Вильоме!

– А! Рене! Какое счастье! Послушай, я надеюсь, что месье и мадам Эриксон нет поблизости!

– Нет, все спокойно, месье Буэ-Вильоме удостоверился у месье де Брюнофф, что их нет. Какая неприятность…

* * *

В закулисье журнала Vogue не только кутюрье и фотографы мечтают держать в ежовых рукавицах команду редакции. Иллюстраторы тоже умеют вести себя как настоящие тираны. А когда они отравлены ядом ревности, ситуация очень быстро может стать взрывоопасной, к большому неудовольствию коллектива редакции. Поучительным примером стала вражда между американкой Ли Крилман Эриксон и французом Рене Буэ-Вильоме, двумя ведущими художниками-иллюстраторами журнала.

Олив Ли Крилман родилась 31 декабря 1887 г. в округе Туларе, в Калифорнии. Ее отец, родом из Великобритании, женился на американке. Некоторое время спустя после рождения дочери семья переезжает в Хейвард, город, расположенный в бухте Сан-Франциско. Там девочка будет ходить в школу, и там же в лицейском журнале сохранятся ее первые рисунки. В 17 лет она твердо решила превратить свое увлечение в ремесло. Олив записывается в Институт искусств Марка Хопкинса в Сан-Франциско и упорно продолжает учебу. Смерть отца настигла ее на девятнадцатом году жизни. Вскоре она неожиданно садится на пароход и уплывает в Англию, где два года проводит в Биллингхерсте, деревне в графстве Западный Сассекс. Кто знает, может быть, она почувствовала потребность встретиться с отцовской семьей? Во всяком случае, она отнюдь не отказалась от любимых карандашей и наслаждается местной природой, совершенствуя свою технику на пленэре.

За первым пребыванием в Европе последуют в 1910 и 1913 гг. поездки в Париж, где Олив, которая отныне называет себя Ли, своим вторым именем, записывается в Школу изящных искусств. Поскольку на уроках присутствуют обнаженные натурщицы, в буржуазных и консервативных кругах учебное заведение пользуется скандальной репутацией. И если современники сурово осуждают молодых людей, посещающих лекции на улице Бонапарта, то что говорить о нескольких девушках, осмеливающихся заходить туда?

В течение года Ли Крилман – единственная женщина на своем курсе. Когда в 1913 г. она возвращается в родную страну, ей 25 лет. Она принимает решение покинуть Калифорнию и поступить в Институт искусства в Чикаго. Учебное заведение, основанное двадцатью годами раньше, заработало солидную репутацию как школа и музей. В марте 1913 г. Институт искусства действительно проявил смелость, согласившись на демонстрацию произведений авангардистской живописи и скульптуры обновленной нью-йоркской выставки современного искусства Armory Show (Арсенальной выставки). Если количество произведений, выставляемых в Чикаго, более ограниченно, то число посещений в три раза больше, чем на Манхэттене.

Эстетика Ли Крилман далека от абстракции, но молодой художнице очень хочется, чтобы ее работы передавали дух времени. В Чикаго она получает первые заказы на иллюстрации для рекламы. Ее точный штрих и способность передавать образ как нельзя лучше подходят для модного рисунка. Мисс Крилман, наделенная волевым характером и упрямством, получает известность в городе. Однако, когда ее страна вступает в войну, она без колебаний приостанавливает свою карьеру, чтобы поступить на службу в союзнические войска. Поскольку она очень хорошо владеет французским языком, то проходит обучение на двуязычную телефонистку в военном лагере в Эванстоне, штат Иллинойс. В октябре 1918 г. ее отправляют во Францию для обеспечения телефонных переговоров в американской армии.

После перемирия ее видят в Нью-Йорке, где она делит мастерскую в Гринвич-Виллидж со своим приятелем Карлом Эриксоном. Хотя пара живет в самом богемном квартале Манхэттена, Ли, которой за 30, не намерена смотреть на то, как проходит ее жизнь, из окна квартиры на Вэйверли-плэйс. Она крутится как белка в колесе, добиваясь того, чтобы ее имя стало известно, ей удается заполучить контракт с универмагом Franklin Simon & Co. на должность иллюстратора в отделе модной одежды.

Карл Эриксон намного флегматичнее. Он отчасти мечтатель и известен тем, что в поездках всегда забывает свои вещи. Он родом из семьи крупных буржуа, приехавших из Швеции и сделавших состояние на производстве виски, никогда не покидал США и даже Чикаго, где родился, ему не было нужды бороться для того, чтобы иметь возможность учиться. В октябре 1920 г. Карлу, уступившему решительности своей подруги, которая была на три года старше его, не остается ничего другого, как тоже погрузиться на пароход и отправиться в Париж. Ли еще не знает, но, когда они пересекают океан, она уже ждет ребенка.

Хотя пара не признает условностей, они быстро организуют свадьбу, так что маленькая Шарлотта, которая появится на свет в Париже 9 июня 1921 г., будет воспитываться в добропорядочной семье. В Городе света у Ли уже имеются свои ориентиры и контакты, и очень скоро после прибытия она начинает работать для журналов La Gazette du bon ton и Vogue. Ее четкие линии, стройные дамы с маленьким носиком соответствуют образу того времени. В 1923 г. она – главный иллюстратор Vogue. Ее размашистая подпись «Ли Крилман Эриксон» появляется под многочисленными рисунками, изображающими модниц на ипподроме, в отеле Ritz или Clarige либо в театре. Нужно сказать, что кроме совершенной техники она питает страсть к моде и Парижу. Вот как она заявляет об этом в американской прессе:

Одежда, какой бы элегантной она ни была, ничего не значит, если вы не умеете носить ее с шиком. Именно в этом заключается секрет француженки. На самом деле у нее чаще всего обычные лицо и фигура, но она не дает разгадать себя, потому что умеет носить свои наряды. Американки могут позволить себе самые дорогие туалеты, предлагаемые им французскими кутюрье, и тем не менее будут выглядеть обычными, тогда как маленькая мидинетка[19] с улицы Мира может одеться в простой шифон и смотреться элегантно. На своих рисунках я хочу показать не то, что носят, а то, как это нужно носить.

Карл Эриксон продолжает учебу в Париже: он еще не знает, хочет ли он сделать карьеру в рекламе, в живописи, стать светским портретистом или художником-иллюстратором. Его жена не из тех, с кем можно отлынивать от дела, она помогает ему сделать первый шаг и привлекает к своей работе в бюро французского издания Vogue. В конце концов, оба они хотят подняться по социальной лестнице, и две зарплаты не будут лишними для исполнения их мечты о признании. Так, начиная с 1925 г. подпись Карла Эриксона появляется на страницах французского издания журнала. Сначала муж и жена работают в очень схожем стиле, и некоторые читатели, натыкаясь на фамилию «Эриксон», думают, что это один и тот же художник.

В конце 20-х годов команды, работающие в Париже и Нью-Йорке, измотаны неуживчивым, даже воинственным характером Ли Эриксон. Конде Наст, Эдна Чейз и Мишель де Брюнофф опасаются стычек с этой столь же талантливой, сколь требовательной художницей. Она строит свою карьеру и карьеру мужа, прибегая к капризам, приступам гнева и угрозам. Горе тому, кто откажется доверить Карлу Эриксону достаточное количество заказов! Ни один разговор не проходит без упоминания Harper’s Bazaar… Впрочем, Ли, не задумываясь, регулярно продает свои рисунки журналу Ladies’ Home Journal, конкуренту американского издания Vogue.

Любопытно, что Ли Крилман – одна из очень немногих женщин, до такой степени присвоивших себе фамилию супруга, что тот вынужден придумать себе новую фамилию или, как в данном случае, имя. Так как до конца 20-х годов, когда произносили фамилию Эриксон, то имели в виду мадам, а не месье. Несомненно, по этой причине Карл Эриксон в конце концов начнет ставить под своими рисунками просто подпись «Эрик», тогда как его супруга позднее предпочтет инициалы «ЛКЭ».

С приходом 30-х годов все переменилось. Стиль Карла Эриксона стал более совершенным, и хотя он все еще оставался описательно-подробным, в нем появляются живость и спонтанность, свойственная эскизам и наброскам. Глядя на эти рисунки, настоящие моментальные зарисовки моды, читатели с трудом могли бы поверить в то, что художник в котелке работает очень медленно и чаще всего под хмельком. Рисуя с натуры, он всегда начинает с того, что ловит взгляд своей модели, прежде чем перенести на бумагу лицо, а затем, только в последнюю очередь, одежду.

Конде Наст и Эдна Чейз без ума от его работ, способных сочетать в себе движение, привлекательность и точность с минимальными средствами выражения. По их мнению, Эрик – один из тех редких художников, стиль которого способен соперничать в артистизме с модной фотографией. Что до его палитры, то в конце 20-х годов она обогащается цветом, который с помощью четырехцветной печати впервые воспроизводится на внутренних страницах журнала Vogue в 1931 г. Эдна и Конде говорят себе, что их любимый художник готов к тому, чтобы попасть на обложку журнала. Это осуществилось в номере от 1 ноября 1930 г. Успех был настолько грандиозным, что Эрик быстро затмил в профессиональном плане Ли Крилман.

Несмотря на снобизм, на который претендовали супруги Эриксон, несмотря на эксцентричность мужа и неуживчивый характер жены, между ними и редакциями Нью-Йорка, Парижа и Лондона была выстроена прочная, если не сказать лишенная всякой напряженности связь.

Все оказалось под угрозой в 1929 г., когда журнал Vogue начал склонять к сотрудничеству Рене Буэ-Вильоме, художника, который был на девять лет моложе Карла Эриксона. В его акварелях было все для того, чтобы понравиться команде: они были достаточно точными, чтобы рассказать читательницам о покрое или о материале, они были приятны на взгляд и могли удовлетворить дизайнеров, отличались естественной изысканностью и передавали нюансы движения, что делало женский образ активным и современным. Судьба этого обосновавшегося в Париже бретонца, бывшего инженера, не могла не пробудить в Конде Насте его любовь к людям со стороны. Не забудем также, что тот, кто, как заправский светский лев, подписывает свои произведения монограммой «РБВ», обладает всеми чертами художника благородного происхождения, популярного в журнале Vogue. Но миссис Эриксон считает иначе.

Она пренебрегла всеми запретами, посвятив себя профессии, где не было места женщинам, пересекла океан, истекала потом и кровью, чтобы выстроить свою карьеру и карьеру своего мужа не для того, чтобы видеть, как молодой хлыщ крадет ее место! С тех пор дни и ночи Мишеля де Брюнофф были полны упреков. Устав от войны, с разрешения Конде и Эдны он любезно приглашает Буэ-Вильоме приехать в Лондон, где Vogue предлагает ему выгодный контракт… Главный аргумент – который звучит как извинение – состоит в том, что граф Буэ-Вильоме женился на англичанке Изабель Гадсден…

Бретонец, как человек, умеющий переносить удары судьбы, подчиняется, оставляя супругов Эриксон господствовать – или почти господствовать – в Париже. Находясь вдалеке друг от друга, Буэ-Вильоме и Эрик делят заказы с Пьером Мургом, Рене Буше или Бенито, которым остается верен Vogue. Только Вторая мировая война соберет вместе обе враждующие пары в Нью-Йорке, по крайней мере, географически.

Свадьба века

Нет ничего лучше коронации или королевской свадьбы для того, чтобы подстегнуть продажи журнала, посвященного моде и элегантным дамам. Уже в ноябре 1934 г. союз герцога Кентского с греческой принцессой Мариной обеспечил Vogue огромный успех. Накануне свадьбы вышел номер журнала, в котором в качестве предварительного показа был опубликован эскиз свадебного платья невесты от модного дома Molyneux, как и карандашный портрет принцессы, выполненные рукой художника-иллюстратора по имени Эрик.

Эта сенсационная новость была с радостью принята читательницами и с завистью – другими периодическими изданиями. Некоторые назвали это «кумовством» и упрекали английскую корону в том, что она отдавала особое предпочтение изданиям холдинга Конде Наста. В сущности, ничего не изменилось с 1895 г., когда Vogue, которым тогда руководил Артур Тернер, раздобыл информацию о приданом мисс Консуэло Вандербильт за несколько дней до ее свадьбы с Чарльзом Спенсером-Черчиллем, герцогом Мальборо. Повышенный интерес и любопытство людей, независимо от их социального положения, к браку богатых и влиятельных людей, особенно когда оба новобрачных имеют отношение к титулованной знати, не ослабли.

Так же и самая скандальная свадьба в истории Соединенного Королевства – свадьба герцога Виндзорского, несостоявшегося короля Эдуарда VIII, и миссис Уоллис Симпсон – стала кульминацией в войне газет и журналов на всем земном шаре. Эта гонка за информацией, доводившая журналистов и редакторов до точки кипения, повторялась в закулисье, превращаясь в ожесточенное соревнование между фотографами, каждый из которых хотел получить право на эксклюзивную съемку жениха или невесты. Очевидно, что скандальные слухи, исходившие из Букингемского дворца, только разжигали соперничество в прессе. Хотя недостатка в информации не было – к счастью, всегда найдутся болтуны, – каждый медиахолдинг освещал это событие в соответствии со своей издательской политикой и кодексом чести.

После объявления даты коронации будущего короля Англии, назначенной на май 1937 г., то есть примерно через полтора года после смерти Георга V, начали ходить слухи по поводу личности наследника трона – принца Уэльского. Одни говорили о том, что он не умен, другие – о его порочной натуре, склонной к удовольствиям и бесчинствам, третьи рисовали портрет боязливого молодого человека, слишком безликого для того, чтобы принимать решения. Из уважения к Короне все средства массовой информации не разглашали этих слухов. Все ли? Все, кроме изданий, управляемых Херстом.

Так, 26 и 27 октября 1936 г., то есть через десять месяцев после вручения новому королю символов власти, французы с удивлением прочитали в национальной прессе заметку под названием «Сенсационный, но, вероятно, фантастический слух»:

Сегодня в свойственной ему сенсационной форме и с множеством довольно нескромных подробностей издание Херста сообщает о том, что король Англии Эдуард VIII в июне этого года женится на американке миссис Симпсон.

Этому сообщению, ставшему громом среди ясного неба и появившемуся более чем за две недели до отречения монарха, предшествовала публикация на страницах Harpers’ Bazaar в мае 1936 г. фотографии самой ненавидимой в Англии женщины, снятой Мэном Рэем. Под фотографией стояла подпись: «Миссис Эрнест Симпсон, самая известная в Лондоне американка». Начав, таким образом, военные действия, Кармел Сноу позволила развязаться безжалостной битве.

Лагерь Конде Наста перебирал козыри, оценивая свои шансы приблизиться к горячей парочке: Уоллис Симпсон была родом из США, как и холдинг Наста. Как и читательницы журнала Vogue, она очень интересовалась модой и была завсегдатаем салонов великих парижских кутюрье. Британский фотограф Сесил Битон, связанный с Конде Настом эксклюзивным контрактом, был близок к миссис Эрнест Симпсон. Главное, что в рядах сотрудников холдинга находился бесценный Джон Макмаллин, светский хроникер и признанный во всем мире арбитр хорошего вкуса. Он, проведя несколько лет в Европе и будучи вхож в самые закрытые круги, мог похвастаться близким знакомством одновременно с дважды разведенной миссис Симпсон и принцем Уэльским. Оставалось еще договориться с главными редакторами трех изданий Vogue о том, что допустимо, а что нет.

Находясь за многие километры от Лондона и за множество световых лет от мысли о том, что из уважения к монархии следует соблюдать некоторую сдержанность, Эдна ратовала за абсолютную прозрачность. Она умоляла Макмаллина то взять интервью, то провести фотосессию, то добиться обещания о встрече.

Редакторы Brogue, во главе которого стоял Гарри Йоксалл, давным-давно свыкшийся с британской сдержанностью, отказывались скомпрометировать себя этой интригой и заранее гордились тем, что станут последними, кто будет добивать эту пару, находящуюся в сложном положении.

Из Парижа личность Уоллис Симпсон выглядела столь же скандальной, сколь и привлекательной. Будущая супруга герцога Виндзорского, верная клиентка Скиапарелли, Мейнбохера и Пакен, с элегантностью носила самые смелые наряды, которые были в моде. Однако Мишель де Брюнофф считал вульгарной любую излишнюю рекламу и боялся, что, приняв участие в крупном публичном разоблачении, он оскорбит чувства своих многочисленных деловых знакомых и личных друзей, которых в Лондоне у него было немало.

В конце концов благодаря Джонни Макмаллину в 1936 г. было организовано несколько встреч художников-иллюстраторов и фотографов с будущей герцогиней Виндзорской, которые более или менее широко освещались редакциями журнала Vogue. В 1937 г. было получено подтверждение: Сесил Битон добился права быть официальным фотографом на свадьбе, которая состоялась во Франции 3 июня 1937 г., в замке Конде неподалеку от Тура. Конде Наст, при поддержке Эдны, настоял на том, чтобы шесть полос американского издания Vogue были посвящены этой свадьбе, о которой уже говорила вся планета. Номер, вышедший повышенным тиражом, разошелся в США всего за несколько дней, в результате чего этот июньский выпуск 1937 г. стал одним из лидеров продаж за всю историю журнала!

«Та итальянская художница, которая шьет платья»

– Черт возьми, Мадлен, понюхай вот это!

– Боже мой! Но… это не аромат. Это скорее запах, не так ли? В нем есть что-то животное… Да, что-то ужасно чувственное. Что это такое?

– Это духи, выпущенные Скиап. Хроникер Vogue описывает их как «яркие, живые, опасные, как склон острого мыса»…[20]

– Слушай, через какое-то время эти хищные нотки ощущаются еще четче. Я чувствую цибетин, мускус и амбру…

– Да, но можно добавить еще пачули, сандаловое дерево и гвоздику. Мне очень нравится.

– Честно говоря, Сюзанна, я не уверена… Я нахожу эти духи… почти неприличными. Во всяком случае, я бы не осмелилась душиться ими. Думаю, мне казалось бы, что я обманываю своего мужа…

– Не преувеличивай! Это просто духи свободной женщины, без предрассудков, осознающей свою животную природу…

– А этот флакон!

– Продавщица с Вандомской площади объяснила мне, что его нарисовала молодая аргентинская художница Леонор Фини. Она увидела в ателье Скиап обшитый холстом манекен, выполненный по меркам Мэй Уэст. Ты знаешь, это пышнотелая американская актриса из фильма «Я не ангел»! Короче, запомни, что Мэй Уэст заказывает у Скиап платья для съемок без примерки. А Леонор Фини, вдохновленная ее бюстом, создала флакон в виде женского силуэта. Потом она добавила сантиметровую ленту вокруг декольте и цветки вокруг шеи. Это не очень похоже на фиалковую туалетную воду, которую продают в кубических флаконах, верно?

– Shocking… Это название духов? Впрочем, меня это не удивляет, ведь это она создает шляпки в форме туфли-лодочки, платья с рисунком в виде омара и фиолетовую губную помаду…

– А между тем герцогиня Виндзорская, не отличающаяся ни экстравагантностью, ни дурным вкусом в том, что касается моды, – одна из лучших клиенток Скиапарелли. Однако напомню тебе, что Vogue именно этим летом опубликовал фотографию герцогини в платье с омаром, о котором ты говоришь, и оно было придумано Сальвадором Дали…

* * *

Действительно, Vogue сумел распознать талант Элзы Скиапарелли с самых первых ее шагов в модном бизнесе. В 1927 г. журнал назвал ее гениальной, представив ее пуловеры с эффектом оптической иллюзии, сфотографированные Гойнингеном-Гюне. Связанные вручную свитера, украшенные рисунком в виде банта, завязанного вокруг шеи, галстуков, пронзенных сердец, дали импульс карьере этой римлянки, в 1922 г. обосновавшейся в Париже отчасти вопреки самой себе.

Нет никаких сомнений в том, что жизненный путь и характер этой необыкновенной женщины способствовали тому, что ее работы имели успех у ей подобных. Она родилась в 1890 г. в итальянской семье, которая была так же состоятельна, как и образованна. В юной Эльзе очень рано просыпается интерес к сновидениям и потустороннему миру. В то время как девушки ее возраста с удовольствием обсуждают мальчиков, она предпочитает проводить время, изучая историю древних цивилизаций и сочиняя стихи, вдохновленные греческой культурой, так что ее родителей слегка беспокоит ее замкнутость. Чтобы исправить положение, они отправляют подростка в Швейцарию, в школу, которую содержат монахини. Юная Эльза не соглашается с тем, чтобы ею манипулировали. Она устраивает голодную забастовку и возвращается в Рим вместе с родителями, все более обескураженными силой ее характера.

В поиске приключений, решительно настроенная сбежать из золотой клетки Эльза хватается за первую предоставившуюся возможность: откликается на вакансию в британском пансионе, ищущем девушку, которая будет заниматься сиротами. Так Эльза открывает для себя Англию. Своим положением она недовольна, но вместо того чтобы вернуться в Рим, задерживается в Лондоне, где ее интерес к оккультным наукам сводит ее с загадочным Вилли Вендтом де Керлором.

Этот мужчина, родившийся в Швейцарии, на семь лет старше нее, уверяет, что одарен спиритическими способностями, и живет, зарабатывая разным ремеслом: он то детектив, то конферансье, то ясновидящий. На следующий день после знакомства состоялась помолвка Эльзы с магом. 21 июля 1914 г., в Лондоне, она выходит за него замуж.

Первое время супруги живут главным образом на приданое молодой жены, потом на ренту, которую выплачивают им ее богатые родители. Тем не менее самопровозглашенного «знаменитого во всем мире доктора В. де Керлора» изгоняют из Великобритании за занятия ясновидением. «Граф и графиня» де Керлор скрываются на Ривьере, прежде чем в апреле 1916 г. взять курс на Нью-Йорк. Работая в качестве ассистентки и ведя административные дела, Эльза помогает мужу открыть психологический кабинет на Манхэттене. Но власти слишком пристально наблюдают за их делами. Супруги Керлор предпочитают уехать из Нью-Йорка в Бостон, где снова пытаются жить, используя таланты Вилли. 15 июня 1920 г. у Эльзы родилась дочь, которую назвали Ивонной. Вскоре Вилли оставляет супружеское гнездышко, бросив молодую мать и новорожденную, у которой через полтора года обнаруживается полиомиелит… Боясь, что муж потребует опеки над ребенком, Эльза, которая добьется развода только в 1924 г., регистрирует девочку под своей девичьей фамилией и в 1922 г. отплывает во Францию.

Там, в маленькой квартире на Университетской улице, Скиапарелли разрабатывает модели своих первых свитеров, которым завидуют ее подруги, а потом начинают заказывать их для себя и своих близких. Все остальное сделает молва. Скиапарелли дополнила и без того уже длинный список сильных женщин, связанных с историей издательского дома Condé Nast, страдавших от отсутствия отца или брошенных мужем… Эстер Наст – мать Конде, Кармел Сноу – сирота, выросшая без отца, Эдна Чейз – брошенная отцом и очень рано расставшаяся с мужем, Шанель – сирота, в 12 лет потерявшая мать и больше никогда не увидевшая своего отца, Мадлен Вионне – которая развелась со своим первым мужем всего после двух лет совместной жизни, Жанна Ланвен – расставшаяся с Эмилио Ди Пьетро, когда их дочери Маргарите было 6 лет…

Та, которую Шанель, ее соперница, на протяжении всей жизни будет называть «та итальянская художница, которая шьет платья», придумает новую моду 30-х годов, акцентирует женский силуэт и еще до войны решительно увеличит ширину плеч, используя для этого подплечники с набивкой. Сама не отличаясь красотой, Скиап, как ее прозвали, придумала оригинальный стиль, который имел такое же отношение к канонам красоты, как современное искусство к классицизму. Речь шла не о том, чтобы попробовать создать образ «красивой женщины», а о том, чтобы создать ни на что не похожий образ, который придал бы женщине смелости и уверенности в себе.

Эта новая мода, повернувшаяся спиной к тем годам, которые Скиап считала слишком нерешительными, заявила о себе небывалой фантазией и яркими цветами: шокирующим розовым (оттенок фуксии), шафрановым желтым или бирюзовым. Она попыталась вернуть моду на юбку-брюки, решила, что застежка-молния отныне больше не будет спрятана, и удивила своим коллажем с газетным принтом. Кроме того, Скиапарелли известна своим сотрудничеством с Сальвадором Дали, Кокто, Эльзой Триоле и Кристианом Бераром.

1935 г. стал годом ее признания: модный дом переехал в особняк Фонпертюи – в дом № 21 на Вандомской площади, где раньше располагался модный дом Chéruit. Бутик Скиапарелли, расположенный на первом этаже, декорировала Жан-Мишель Франк в сотрудничестве с Альберто Джакометти. Ателье располагаются на пяти верхних этажах и могут вместить до 500 служащих. Vogue же, со своей стороны, не мыслит себя без того, чтобы ежемесячно не рассказывать о таланте самой французской из итальянок.

За подписью «Н.»

Задолго до составления знаменитых списков приглашенных, которые по-прежнему обновлялись перед каждым приемом, устраиваемым в доме № 1040 на Парк-авеню, сотрудники из ближнего окружения Наста уже подозревали в нем одержимого человека, постоянно стремящегося к совершенству. Если успех двух первых десятилетий отчасти сдерживал его чудовищное властолюбие, то биржевой крах 1929 г. окончательно разбудил его.

На взгляд Наста, расчет был прост: поскольку инвестиции в рекламу снизились, нужно было стимулировать розничную продажу, то есть привлекать все больше читательниц. В ожесточенной войне, которую он вел с Херстом, необходимо было в первую очередь доказать рекламодателям, что они должны ежемесячно размещать по одному объявлению, причем в журнале Vogue, а не Harper’s.

Кроме советов, которыми беспрерывно сыпал Наст на каждом этапе подготовки номера, он завел привычку составлять служебные записки. Если сначала это были простые листки, с помощью которых он при случае делился своими соображениями с командой или которые следовало обсудить на совещаниях, то позднее эти заметки разрослись в объеме, а их количество увеличилось. В конце 30-х годов они могли включать в себя до шестидесяти страниц. Нужно было найти время для их чтения, но главное, нужно было выполнять указания Наста. Вдобавок руководители служб сами были обязаны составлять доклады, излагая свое мнение, и отчитываться о том, как были приняты и воплощены в жизнь замечания Наста… Короче говоря, эти служебные записки отнимали у всех так много времени, что приходилось выбирать – читать их или претворять в жизнь. И скоро в коридорах издательского дома Condé Nast на все лады повторяли один и тот же вопрос: «Ты прочитал(а) последнюю записку? О чем она?»

Эта новая мания Наста создавала еще одну проблему. Из-под пера Наста проглядывала его истинная натура. Если на публике издатель всегда был воспитанным и сдержанным, то служебные записки совершенно не скрывали его раздражения, усталости, горечи…

Так, в докладе, написанном им 21 марта 1936 г., Наст анализировал обложки журнала Vogue за 1934 и 1935 гг. По каждому номеру были представлены объем тиража (от 40 000 до 70 000 экземпляров в зависимости от темы или сезона), объем розничных продаж и непроданный объем (от 20 до 30 %). Фактические результаты сопровождались оценкой (от А до D), а также комментариями, объясняющими успех или спад продаж каждого издания, коррелирующие с его обложкой. Как обычно, эта инициатива была направлена на то, чтобы сотрудники извлекли урок из прошлого опыта. Хотя Наст мог быть весьма снисходителен к оплошности или забывчивости, повторение одной и той же ошибки приводило его в бешенство.

Из своего анализа Наст сделал два вывода. Фотография привлекает больше, чем рисунок. Обложка обязана быть информативной, то есть не просто красивой. Читательницы ожидают, что ознакомятся с содержанием номера, просто посмотрев на обложку Vogue. Замечания могли бы на этом прекратиться, но комментарии и, главное, записки, распространяемые Настом, не слишком обнадеживали. Наст поставил всего две оценки А и 12 D. Подобное отношение, вместо того чтобы породить соревновательность в коллективе, при всем желании не могло не утомлять. Эдна вздыхала всякий раз, когда на ее рабочем столе, и без того заваленным гранками, фотографиями, текстами для прочтения, щекотливыми письмами, требующими персонального ответа, появлялась новая записка…

Начиная с 1936 г. и слияния Vanity Fair с Vogue у Фрэнка Кроуниншильда, назначенного «издательским консультантом» по литературе, критике и искусству, появилось значительно больше времени. Желая проявить добрую волю, он тоже принялся писать служебные записки. Доктор Ага, арт-директор, требования которого всегда были на грани авторитаризма (на карикатуре в стенах издательства он был представлен в образе Наполеона), тоже включился в соревнование, увеличив количество своих докладов и служебных записок. Накануне 40-х годов издательский дом Condé Nast чем-то напоминал центр управления… Там сдавали отчеты, делали так много оценок, что никто не мог с ними ознакомиться, и все время присуждали высокие или низкие баллы…

Такая методика положительно сказалась на объеме продаж: Наст так и не позволил Херсту доминировать на рынке, а его издания всегда собирали больше рекламы, чем издания его противника. Vogue по-прежнему обгонял Harper’s Bazaar. Также House & Garden обходил по показателям журнал Town & Country, выкупленный Херстом в 1925 г. Согласно рейтингу, составленному в 1938 г. рекламными сетями, 1 доллар, потраченный на рекламу в 1938 г., привлек 109 читателей журнала Vogue против всего 100 читателей Harper’s Bazaar и 55 читателей Town & Country. Есть чем гордиться после похищения Кармел Сноу! Но, несмотря на эти успехи, достигнутые путем ежедневной напряженной работы, такой дорогой ценой, Наст донимал свой ближний круг…

В присутствии приближенных к нему сотрудников он больше позволял себе, меньше контролировал себя и меньше следил за собой. Обида и досада копились, мало-помалу подрывая прекрасный дух инноваций, ставший легендарным для журнала. Теперь Кармел Сноу, бывший главный редактор Vogue, вместе с новой командой, которую она создавала, с наслаждением привносила его в издательство Херста.

Бывали дни, когда Наст обращаясь к своей совести, видел человека, ожесточенного жизнью и сломленного неудачами. Кризис изменил его. Он был плохим мужем (он отпустил свою последнюю жену) и бывал отцом только периодически (Лесли-младшая проводила больше времени с няньками и воспитателями, чем с ним). Он был человеком, не умеющим проигрывать (сообщение о том, что зарплата Херста в 1934 г. была ровно в десять раз выше, чем у него, сразило его как удар молнии). Он слыл у молодых женщин, за которыми ухлестывал и в компании которых любил проводить время, «старым безобидным козлом». Теперь он к тому же превращался в плохого хозяина, словом, никогда он так не был похож на своего отца…

Битон при ближайшем рассмотрении

– О, мадам Мадлен! Я до сих пор не могу прийти в себя… Представьте себе, месье Конде Наст уволил этого великого наглеца Сесила Битона!

– Какая ужасная новость! Месье Битон – один из самых известных фотографов Англии. Снятые им портреты знати, голливудских звезд и выдающихся театральных деятелей сделали его знаменитостью, любимцем всей планеты, чему завидуют наши конкуренты… И у него есть друзья среди самых известных и влиятельных людей в мире. Мы многое потеряем с его уходом!

– Дело в том, мадам Мадлен, что есть вещи, которые недопустимы для великого художника!

* * *

Его выходки, как и выходки его друзей, известных в Англии под именем Bright Young Things (золотая молодежь), до такой степени заполонили хронику 20-х и 30-х годов, что, кажется, нет ничего, чего не совершила бы компания бесшабашных эксцентриков, опьяненных шампанским, одурманенных снобизмом и возбуждаемых запахом скандала. Причиной увольнения Сесила Битона после двенадцати лет праведной и неправедной службы (в марте 1931 г. Битон чуть было не переметнулся к Херсту) стал сущий пустяк: несколько едва читаемых слов…

В середине 30-х годов молодой Битон стал главной фигурой на шахматной доске изданий Наста. Благодаря связям он имеет доступ в самые закрытые круги британского высшего общества и вплоть до 1936 г. снабжает все три издания журнала Vogue, а также Vanity Fair светскими портретами крайне популярных людей.

Безусловно, в Нью-Йорке немного сожалеют о том, что, выбирая между эстетикой барона де Мейера и эстетикой Стайхена, Битон отдал предпочтение первой. А доктор Ага, со своей стороны, не скрывает своего раздражения, когда из Лондона постоянно приходят немного размытые фотографии. Как не перестает повторять арт-директор, прежде чем судить о том, хорош ли снимок или плох, следует посмотреть, четкий ли он. И к черту концепцию мягкого фокуса! У раскритикованного доктором Ага фотографа нет выбора: ему пришлось приобрести новое оборудование.

Даже если Битон не лучшим образом разбирается в технике, у него есть другие достоинства: он искрометен, экстравагантен так, какими умеют быть только англичане, он воплощает собой столь любимую в холдинге концепцию благородного фотографа. Его насмешливость ценят не меньше, чем его зарисовки, и редакция часто заказывает ему заметки и рисунки.

Так Битону поручили проиллюстрировать для американского издания Vogue за февраль 1938 г. текст Фрэнка Кроуниншильда под заголовком «Новое левое крыло нью-йоркского общества». Автор, которому сейчас 65 лет, как истинный светский лев эпохи, закончившейся в 1929 г., сожалеет в этой статье о возникновении светского общества, не знающего этикета и глумящегося над всеми обычаями. Битон рисует на полях статьи декоративный фриз, состоящий из персонажей и пародийных сценок с краткими подписями.

Но вот… Дважды на странице справа иллюстратор использует слово «kike», которое можно перевести только как «жид». На обложке нарисованного журнальчика можно прочитать подпись, сделанную крохотными буковками: «На бал месье М. Р. Эндрю в El Morocco [самый популярный ночной клуб Нью-Йорка] выползли из своих нор все проклятые жиды города». Был ди Битон пьян, когда выполнял этот рисунок? Был ли он отравлен атмосферой антисемитизма, царившей в студиях Голливуда, где работал в конце 30-х годов? Текст был написан микроскопическими буковками, и он, возможно, надеялся зло подшутить над редакцией и читателями.

Как бы то ни было, на эти рисунки перед их отправкой в печать наткнулась Маргарет Кейз, редактор раздела моды, и по-дружески посоветовала Битону поменять текст. Еще более неприступный, чем обычно, тот ответил, что в редакции найдется кто-нибудь, кто сделает это вместо него – подразумевая, что за него часто переделывали работу, – и добавил: «Я умываю руки». К несчастью, иллюстрированный разворот был отправлен в печать как есть.

В выпуске газеты New York Daily Mirror от 24 января 1938 г. был опубликован длинный памфлет, обвинивший публикацию, появившуюся в февральском номере Vogue, в скрытом антисемитизме. Никто так и не узнал, кто предупредил противника о наличии этих надписей, разобрать которые можно было только при помощи лупы, или посоветовал надежного информатора.

Шквал, как всегда, начался мгновенно. Коммутатор нью-йоркского офиса издательского дома Condé Nast осаждали возмущенные звонки, в то время как некоторые читатели приходили сами и требовали немедленного аннулирования подписки. Конде Наст должен был действовать, причем быстро.

В тот же день он выпустил коммюнике, в котором объяснил, что изречения, которые ставили в вину журналу, ускользнули от бдительности редакции, что они ни в коем случае не отражают идеологии журнала Vogue, его самого и команды и что он как издатель обязуется перепечатать разворот, о котором идет речь, без фриза Битона для 130 000 экземпляров, которые еще не поступили в продажу. И добавил, что в связи с этим серьезным инцидентом он попросил иллюстратора о встрече, и тот по окончании их беседы вручил ему заявление об уходе, которое было немедленно принято.

«Шутка» Битона дорого обошлась издателю. Кроме расходов на перепечатку, пришлось успокаивать рекламодателей, а иногда, чтобы не потерять их поддержку, предоставлять скидки. Вдобавок нужно было удалить из текущих номеров все снимки, подписанные Битоном, – а их было много в Нью-Йорке, Париже и Лондоне, – которые были щедро оплачены. Необходимо было срочно найти других свободных фотографов и оплачивать их соответствующим образом. В эти тяжелые времена Конде Наст охотно обошелся бы без таких неприятностей. Однако его храбрость принесла ему уважение собратьев, одобрение многочисленных читателей и – что еще удивительнее – сотрудничество с новыми рекламодателями. Хотя Vogue почти не вмешивался в политику, у Конде Наста как у гражданина были свои принципы и навыки, которых порой не хватало его изданиям.

Последний всплеск

По мере того как с каждым месяцем все отчетливее становилась угроза международного конфликта, Конде Насту становилось ясно одно: нужно было действовать во что бы то ни стало, чтобы снова не оказаться в ситуации 1914 г., когда он полностью зависел от Парижа.

Прочная связь между Нью-Йорком и Городом света чуть было не обошлась слишком дорого журналу Vogue и медиахолдингу. И если бы не идея Эдны организовать в ноябре 1914 г. Праздник моды и, позже, беспрецедентные инвестиции француженок в швейные мастерские, позволившие дизайнерам возобновить работу всего через нескольких месяцев после перерыва, ситуация могла бы стать катастрофической. Тот, кто рассматривал жизнь как долгое обучение с целью совершенствования и выбора лучшего решения, не мог предположить, что можно повторить одни и те же ошибки на одном и том же месте.

Наст внимательно изучил ситуацию, заказал исследование рынка, посоветовался с центром продаж рекламных площадей, затем спокойно и методично разработал издательскую концепцию, рассчитывая придать свежее дыхание своему предприятию и противостоять возможному новому прекращению отношений между Старым и Новым светом. Его идея выражалась одним словом: Голливуд. Еще в 1932 г., по предложению молодой подруги Фрэнка Кроуниншильда, Наст отчасти неохотно, как и в отношении всего, что касалось широкой публики, разработал серию дешевых швейных выкроек, вдохновленных голливудской модой. Так родился журнал Hollywood Pattern Book, который оказался очень рентабельным. Чему здесь удивляться?

В 30-е годы американская кинематография вышла на новый уровень. Афишу делили между собой восемь крупных кинокомпаний, выпускавших в разгар кризиса около 5 000 фильмов в год и продавая до 80 миллионов входных билетов. Каждый сезон приносил свой набор новых лиц, увеличивая пантеон звезд: Грета Гарбо, Марлен Дитрих, Кэтрин Хепберн, Бетт Дэвис, Вивьен Ли, Барбара Стэнвик, Джоан Кроуфорд, Клодетт Кольбер, Айрин Данн, Мэй Уэст, Мирна Лой, Джинджер Роджерс, Кэрол Ломбард, Джин Харлоу, Джанет Гейнор, Анна Мэй Вонг, Джанет Макдональд, Джуди Гарленд… Фатальные, загадочные, экзотические, с ледяной красотой, женщины-дети, чувственные брюнетки, воздушные блондинки, страстные рыжеволосые, гиперчувственные, даже гиперсексуальные – все эти женщины стали авангардом кинематографии. Скоро больше разговоров было не о последней съемке Джорджа Кьюкора, а скорее о новом фильме Мирны Лой.

Конде Наст понял, что в его стране киноактрисы больше, чем драматические актрисы, больше, чем артистки мюзик-холла, и больше, чем светские женщины, воплощали собой новый идеал красоты. Он был решительно настроен с выгодой для себя воспользоваться той теневой властью, которую имел Голливуд над модой. Поэтому он создал Glamour of Hollywood.

Этот журнал, предназначенный для более молодой аудитории и ставший популярнее, чем Vogue, впервые вышел в свет в 1939 г. Он очень быстро нашел свою аудиторию и уже скоро выпускался тиражом около 200 000 экземпляров. В 66 лет Наст впервые за всю свою карьеру в прессе создал оригинальное издание. Убежденный в замечательных возможностях журнала, он посвятил последующие годы усовершенствованию формата издания.

Он отказался от рубрики «Критические замечания о фильмах», боролся за то, чтобы на страницах журнала не появлялась художественная литература, настаивал на том, как важно публиковать фотографии звезд в домашней обстановке, создавая эффект близости с читательницами.

Хотя Glamour of Hollywood, переименованный в 1943 г. в просто Glamour, был первым стопроцентным детищем Наста, он же стал последним проектом, над которым тот работал. Что же касается образа женщины, демонстрируемого этим журналом, то Мадлен и Сюзанна могли бы многое рассказать о нем…

Это время было особенно тяжелым для женщин. Большинству из них реальность напоминала о себе с упорством и иногда с жестокостью. Как ни парадоксально, создания, сотканные из света и тени, мелькающие на экранах огромных затемненных кинотеатров, никогда не были так далеки от обычных женщин, которых можно встретить на улице.

Для того чтобы вылепить силуэты молоденьких актрис, в Голливуде раздавали таблетки, избавляющие от чувства голода, обращались к помощи целой армии профессиональных гримеров и начиная с 30-х годов не колеблясь вырывали зубы, чтобы сузить лицо, либо прибегали к скальпелю. Мало что оставалось от женской природы, измененной от кончиков ногтей до кончиков волос с перманентом, окрашенных крайне агрессивными химическими препаратами.

Продюсер Луис Б. Майер, с прямолинейностью, свойственной той эпохе, называл приехавшую в Голливуд Грету Гарбо «толстой скандинавской коровой». Ее заставили похудеть, ей выправили зубы, выщипали брови, загримировали, как в театре… Glamour оседлал эту волну мечты, продаваемую американкам на километрах кинопленки, которая после Второй мировой войны достигла европейских берегов и вскоре захлестнула весь земной шар.

В 1940 г. Кроуниншильд, обмениваясь мнениями по поводу переданной ему служебной записки об издательской концепции, запущенной год назад, написал своему верному боссу: «Мне представляется важным, чтобы при выборе девушек, которых мы показываем в журнале Glamour, мы, во-первых, были бы нацелены на чуть более высокий уровень образования, во-вторых – на чуть более высокий уровень интеллекта, в-третьих – на чуть более высокий уровень полезности в социальном плане. Если хорошенько присмотреться, не принимая во внимание тот факт, что некоторые из этих женщин сделали прекрасную карьеру в кино, то они посредственны и несостоятельны».

Издатель Vogue был не далек от той же мысли и ответил следующим образом: «Я убежден, что для дешевой одежды, как и для более дорогой, одинаково важен стиль». Эдна Чейз могла бы добавить свою любимую присказку: вкус и элегантность – это не вопрос денег, это вопрос воспитания.

Конец эпохи.

Возвращение жестких мер

– Ты выглядишь очень недовольной, Сюзанна, что происходит?

– Сегодня в полдень я встречалась с товарищами из ЛФПЖ.

– С кем?

– Из Французской лиги за права женщин, если ты этого не знаешь. Представляешь, правительство Даладье намерено до конца лета принять закон, вовсю призывающий женщин рожать детей. Опять из нас хотят сделать только кормящих матерей…

– Во всяком случае, это весьма дурное предзнаменование. Если они воображают, что так они смогут увеличить население Франции в преддверии новой войны…

– Можно было бы также усилить армию, призывая туда женщин.

– Женщины в армии? Да брось, Сюзанна, ты шутишь.

* * *

Между тем период между двумя войнами был отмечен беспрецедентными завоеваниями в сфере прав женщин. То, что Леон Блюм в 1936 г. назначил трех из них на должности заместителей государственного секретаря, в то время как их сестры не имели права избирать и быть избранными, казалось, обозначило поворот в сознании. Вдобавок достижения Народного фронта (оплачиваемые отпуска, демократизация досуга и сокращение рабочего дня) затронули всех трудящихся независимо от пола. Очевидно, что эти реформы не встретили единодушного отклика хозяев.

В мае 1936 г. мидинетки из дома Мадлен Вионне, побуждаемые своей работодательницей, вышли на демонстрацию, чтобы поддержать швей из других модных домов, работавших в менее благоприятных условиях. Что касается Шанель, то ее эти социальные движения приводили в глубокое замешательство. Многие из ее друзей и современников думали, что причиной принятого ею в сентябре 1939 г. решения закрыть свои ателье и уволить 4 000 работниц было ее страстное желание отомстить своим сотрудницам.

1938 г. стал годом огромной победы. Законом от 18 февраля была реформирована статья 213 Гражданского кодекса, принятого в 1804 г., устанавливавшая юридическую недееспособность женщин. На практике теперь жены могли без разрешения своих мужей принимать дарения, иметь удостоверение личности, открывать счет в банке, заключать контракты на их собственное имущество, лечиться в клинике или больнице, не будучи обвиненными в том, что покинули семейный очаг, или записываться на учебу в университет.

Эти успехи были достигнуты благодаря ожесточенной борьбе, которую вели такие женщины, как Луиза Вайсс, основавшая в 1934 г. Ассоциацию новых женщин, и отдельным ярким выступлениям, нацеленным на то, чтобы привлечь внимание как политиков, так и населения.

В 1935 г. группа активных женщин не побоялась привязать себя к Июльской колонне на площади Бастилии, после того как сенат вторично отказался предоставить женщинам право голоса. 28 июня 1936 г. активистки остановили бега на ипподроме в Лоншан, размахивая плакатами, на которых ошеломленные зрители могли прочитать: «Женщина должна голосовать». 10 июля того же года, после третьего отклонения закона сенатом, женщины по призыву Луизы Вайсс снова в знак протеста привязали себя друг к другу, заблокировав движение на Королевской улице в Париже.

В области образования произошли чувствительные, по меркам того времени, изменения, но они также выявили слабые стороны. Из 400 человек, сдавших в 1914 г. экзамен по окончании средней школы, девушки представляли всего 5 % из допущенных к экзамену. В 1920 г. эта доля достигла 12 %, затем в 1930 г. – 24 % и, наконец, в 1939 г. – 28,7 %. Однако в период между 1931 и 1937 гг. последствия кризиса 1929 г. спровоцировали отход от этой тенденции – признак того, что при первых же трудностях временные успехи в борьбе женщин за свои права можно было оспорить… Об этом также свидетельствует уменьшение доли женщин в активном населении, снизившейся с 40 % после Первой мировой войны до 36 % в 1936 г. С усилением безработицы многих работниц отослали по домам, отдавая приоритет мужчинам (получавшим более высокую зарплату за аналогичную работу).

Рост напряженности, предшествующий конфликту 1939–1945 гг., тоже нанес серьезный удар по движению за женскую эмансипацию. 29 июля 1939 г. Совет министров Франции, по предложению премьер-министра Эдуара Даладье, одобрил ряд постановлений, касающихся семьи и рождаемости. Их цель заключалась в том, чтобы не допустить спада рождаемости, что нанесло бы ущерб вооруженным силам в случае конфликта. Кроме установления премии за рождение первенца, были усилены меры по борьбе с абортами.

В более широком смысле это правительственное постановление, имевшее силу закона, включало в себя меры, направленные на восстановление некоторого «морального порядка». Так, непристойная литература, то есть та, что продвигала свободный секс вне зависимости от деторождения, внезапно оказалась сурово осуждаемой. Все это мало способствовало эволюции нравов в целом и стремлениям феминисток в частности.

Мода, которая часто ведет себя как индикатор эпохи, не ошиблась. В конце 30-х годов корсет, символ заточения женщин Прекрасной эпохи (периода конца XIX – начала XX века), предпринял последнюю попытку вернуться…

Последний гудок перед отплытием

– Ты встречалась сегодня утром с Симоной? У нее такое странное выражение лица…

– Она снова провела ночь в лаборатории?

– Нет, но у нее голова кругом, потому что несколько часов назад Хорст покинул Францию вместе со своими пленками, и она не знает, когда снова увидит его…

* * *

Симона Эрар, о которой идет речь летним утром 1939 г., пришла работать в Vogue в 1933 г. В фотолаборатории она занималась ретушью, играя в ней главную роль, позволяющую с помощью кисточки, пера, карандаша или скребка исправлять недостатки и неудобные детали на снимках перед отправкой их в печать. Как и вся команда, она была увлекающейся натурой. Поэтому ранним утром 23 августа 1939 г. она с грустью встретила новость об отплытии Хорста П. Хорста в Нью-Йорк. С учетом международной напряженности никто не был в силах предсказать, когда вернется фотограф, пришедший на смену Гойнингену-Гюне.

В ситуации, требующей безотлагательных действий, молодой немец, получивший американское гражданство, провел ночь в студии, расположенной в доме № 65 на Елисейских Полях. В атмосфере, дышащей неминуемым апокалипсисом, он сделал один из самых известных снимков в истории модной фотографии: снял со спины манекенщицу в розовом атласном корсете, созданном для модного дома Мейнбохера руками мадам Детолль, корсетницей, прославившейся тем, что она отказалась от китового уса в полукорсетах, снова вошедших в моду в 30-х годах.

Хорст покинул редакцию Vogue в 4 часа утра, вернулся к себе домой, чтобы забрать вещи, и сел на 7-часовой поезд на вокзале Сен-Лазар, который должен был увезти его в Гавр, откуда через несколько часов он отплывет на пакетботе Normandie, самом знаковом пассажирском судне 30-х годов. Из-за напряженности на политической шахматной доске – в тот день был подписан пакт Молотова – Риббентропа – капитан потребовал выключить огни на палубе, сдвинуть шторки в кабинах и отключить радио, чтобы было невозможно обнаружить судно. 28 августа, к огромной радости экипажа и пассажиров, с палубы парохода Normandie была наконец замечена статуя Свободы.

3 сентября 1939 г., то есть через шесть дней после того, как Хорст вернулся в свое нью-йоркское жилище на Саттон-плэйс, Франция и Англия объявили войну Германии, которая 1 сентября захватила Польшу. Так как все боялись, что французское пассажирское судно будет торпедировано на обратном пути во время пересечения Атлантики, пароход Normandie остался в бухте Нью-Йорка, а позднее, в апреле 1941 г., он будет реквизирован военно-морским флотом США.

Судно, переоборудованное для перевозки 16 000 военных, в начале 1942 г. было переименовано и получило название USS Lafayette (в память об участнике войны за независимость генерале Лафайете) в знак уважения к общей истории Соединенных Штатов и Франции…

Хорст, вступивший добровольцем в армию принявшей его страны, увидит Париж только несколько лет спустя. Что до бывшего судна Normandie, то оно загорится во время передислокации в феврале 1942 г. и опрокинется под тяжестью массы воды, вылитой на него пожарными катерами ради его спасения. Брошенное на произвол судьбы судно в итоге будет разрушено после окончания войны. А в ночь с 22 на 23 августа 1939 г. была окончательно перевернута страница в истории Vogue.

«Враг общества № 1»

– Мадлен, разве я тебе этого уже не говорила?

– Разумеется, я согласна с тобой, Сюзанна, но что же делать? В момент отправки в печать мы все-таки не могли предположить, что вот-вот разразится война.

– Я продолжаю настаивать на том, что с учетом обстановки нам следовало бы быть осторожнее. Признайся, что, когда читатель открывает сентябрьский номер за 1939 г., в день, который навсегда останется в истории, и из статьи на первой странице под заголовком «Точка зрения Vogue» узнает, что «ключ к решению проблемы – корсет», это конфуз! Не говоря уже о большой статье чуть дальше под заглавием «ВРАГ ОБЩЕСТВА № 1», напечатанным заглавными буквами, которая начинается так: «Враг общества № 1, это слово, не произносимое вслух, звучит таинственно, научно, угрожающе: целлюлит».

– А что бы ты хотела? Чтобы говорили только о солдатской форме, о жизни в казармах и последних технических достижениях морской авиации?

– Вот увидишь, Мадлен, через сто лет люди наткнутся на этот номер и будут хихикать…

– Во всяком случае, я согласна с тобой в одном: статья о целлюлите – бездарная. Нам пытаются под любым соусом всучить электротерапию. В прошлом месяце журнал опубликовал рекламу, утверждающую, что применение электрического тока якобы позволяет «подтянуть грудь без операции».

– Ты отлично знаешь, что некоторые женщины все еще убеждены в том, что красота требует жертв… Полагаю, это те же самые, кого несколько месяцев тому назад смутило появление на страницах Vogue рекламы гигиенического тампона компании Tampax!

– О-ля-ля! Если ты опять за свое, о женской независимости, то это надолго… А мне пора убегать. Мы оставили мальчиков у мамы в Везине, и мне нужно отвезти им чистую одежду. Я измучилась от этой беготни. Правда, я без труда припарковала машину перед бюро, невиданная удача…

Как бы то ни было, в редакции Vogue спешить некуда. В данный момент выпуск журнала невозможен: после приказа о мобилизации от 2 сентября, касающегося всех здоровых мужчин в возрасте от 20 до 48 лет, Париж опустел, а ряды коллектива издательства поредели.

Мишель де Брюнофф родился 6 февраля 1892 г. То есть на момент объявления войны Германии ему 47 лет и семь месяцев. Благодаря некоторым поправкам, предусмотренным законами от 1 апреля 1923 г. и от 31 марта 1928 г., голосование за которые проходило в пацифистской атмосфере, отцам семейств автоматически предоставляется отсрочка от призыва. Как указано в его военных документах, главный редактор Vogue, являясь «отцом троих живых детей», переведен из категории, подлежащей мобилизации, в последнюю категорию второго резерва, иными словами, что он не должен быть призван в армию. С каким облегчением этот невысокий толстяк, ростом 169 см, раненный в бедро на бельгийском фронте в апреле 1918 г., смотрит, как от него удаляется призрак военной формы.

Вся его энергия необходима в Париже, где в жизни журнала, как и в Первую мировую войну, возникает масса логистических проблем: в первые недели сентября 1939 г. закрылись некоторые модные дома. Женщин призывают прийти работать на заводы, где рабочий график доходит до семидесяти пяти часов в неделю. Чтобы увеличить численность рабочей силы, обращаются к тем, кто недавно вышел на пенсию. Легковые машины, грузовики, автобусы, как и суда, реквизированы. Поезда в первую очередь перевозят на северо-восточный фронт солдат и продовольствие, оружие и оборудование. На почту нанимают людей, чтобы обеспечить связь через письма и посылки между семьями и мобилизованными.

В бюро Vogue умолк стук пишущих машинок. Кроме верной и работоспособной Соланж д’Айен, Мишель де Брюнофф может рассчитывать на помощь Томаса Кернана, американца, работающего в издательском доме Condé Nast, у которого в жизни две любви: Франция и медиахолдинг, где он трудится с 1925 г. В октябре 1937 г., в возрасте 37 лет, он был назначен генеральным директором издательства Condé Nast в Европе.

Что касается фотографии, то журнал по-прежнему пользуется услугами Андре Дюрса, что позволяет компенсировать урон от отъезда Хорста П. Хорста. Дюрс, француз по происхождению, родившийся в 1895 г., предлагает журналу снимки, отличающиеся странной притягательностью, в которых ощущается влияние эстетики художников-сюрреалистов. Свидетельством тому служит серия, снятая им для модных коллекций осени 1939 г., где манекенщицы позируют перед восковыми манекенами, созданными фирмой Siegel, с волосами, как будто охваченными огнем…

Невозможно не заметить в этих фотографиях влияния Дали, и здесь нет ничего удивительного: Андре Дюрс в самом деле один из 12 меценатов эксцентричного каталонца, коллекцией картин которого он обладает. Дело в том, что Дюрс не только талантливый художник, он – наследник приличного состояния, по слухам – владельцев заводов, выпускающих марсельское мыло, и вхож в самые богатые круги планеты. Фотография для него скорее страсть, чем средство к существованию.

По правде говоря, Vogue всегда привлекал художников и авторов из приличного общества, а когда у руля встали месье де Брюнофф и герцогиня д’Айен (проживающая на фешенебельной вилле Монморанси), эта склонность только усилилась. Иногда трудно было сказать, создан ли журнал для приличного общества или приличное общество работает на Vogue.

В новых условиях, навязанных «странной войной», команда в сокращенном составе делала все возможное, чтобы продолжить работу благодаря средствам, направляемым из США. Но, несмотря на усилия всего коллектива, в первые недели войны журнал выходить не будет. Правда, в декабре 1939 г. Vogue снова появится в розничной продаже с обложкой, нарисованной Бераром, на которой будут изображены две вязальные спицы в цветах флага Франции.

В этот раз целлюлит отошел на задний план, и тональность статей соответствовала ситуации. В тот момент, когда каждая французская семья обречена на жертвы, когда взгляд каждого обращен на восток, нелегко оправдать выпуск такого легкомысленного журнала, как Vogue. Каким бы невероятным это ни казалось, передовая статья, открывающая этот номер, тем не менее попыталась справиться с этой задачей:

Была ли необходимость в том – как, возможно, кто-то скажет, – чтобы в такие мрачные времена возрождалась фривольность?

Это значит говорить не по существу и не знать, что во Франции швейная отрасль по своей значимости занимает второе место после металлургии и что в ней занят миллион трудящихся. В одной только сфере высокой моды непосредственно работает более двадцати пяти тысяч человек.

Платье – это не только творение закройщицы и нескольких ловких портних. Сколько прядильщиков, ткачей, красильщиков, ленточников, кружевниц, позументщиков, кожевников, вышивальщиц, производителей пуговиц, сколько крупных заводов и мелких мастерских, сколько инженеров, химиков, рабочих и ремесленников работали вместе над одним этим платьем!

Так вот, если бы швейная отрасль снова дала работу такому количеству людей в наше жестокое время, это уже было бы успехом, с которым можно было бы себя поздравить.

Но возвращение к жизни Парижа может и должно дать больше. Говорят, что современная война должна быть всеобщей. Но что подразумевают под всеобщей войной? Это не означает, как, возможно, думают многие, что все население, включая женщин, детей и стариков, должно взяться за оружие. Это также не означает, что, как думают наши враги, это дает право убивать этих женщин, детей и стариков и топить пассажиров нейтральных судов.

Нет, это означает, что воюет вся нация, и она должна сражаться на любой территории и в любых областях жизни. Те, кому не выпала суровая честь сражаться с оружием в руках, могут служить, работая.

Неподражаемая парижская Мода бесспорно царила на зарубежных рынках. Нужно ли ей отказываться от этого?

Франция, повторяет нам месье Поль Рейно вслед за одним из своих предшественников на посту министра финансов месье Жерменом Мартеном, должна сохранить свой экспорт. Нам нужно оплачивать наши закупки за границей. Значит, нужно, чтобы зарубежные страны покупали у нас. Но если швейная отрасль может быть уверена в верности своей иностранной клиентуры, она должна и может рассчитывать на французскую клиентуру.

Когда-то воевали в кружевах, хотите ли вы, чтобы теперь воевали в лохмотьях?

О! Речь, разумеется, идет не о том, чтобы заказывать пышную отделку, побрякушки, шляпки с перьями, которые так мило смотрятся в хорошую погоду! Речь идет не о том, чтобы вызывать ироническую улыбку или шокировать отпускников, на несколько дней отмывшихся от фронтовой грязи. Но они наверняка не отличаются от своих предков, и им всегда будет приятно видеть просто элегантных и красивых женщин.

«Долг – это то, что мы делаем независимо от желания», – говорил в молодости месье Саша Гитри. Ваш долг, долг тех из вас, кто может себе это позволить, напротив, состоит теперь в том, чтобы заказывать платья и шляпки. Даже министры просят вас об этом! Женщине не в тягость исполнить этот долг. Так вы поможете парижской Моде, которая нуждается в одобрении парижской клиентуры для того, чтобы успешно продолжать свои попытки и исследования.

Но, чтобы дело увенчалось успехом, необходимо, чтобы все узнали, какие усилия предпринимает швейная отрасль. Эту услугу может оказать журнал Vogue. Вот почему сегодня выходит этот номер.

Остальной материал журнала выдержан в том же тоне: это нечто среднее между торжественностью и промоушеном (в номере 30 рекламных полос). Содержание страниц также соответствует моменту. Мода становится сдержанной. Андре Дюрс снимает женщин без шляпы, держащих под мышкой противогаз. Рисунки Карла Эриксона иллюстрируют наряды парижанок во время воздушной тревоги. Актриса Дениза Бурде открывает театральный сезон в «Комеди Франсез», вскоре заходит речь об ужинах в ресторане Maxim’s. Создается рубрика, посвященная подаркам для солдат, а один фоторепортаж рассказывает о замке в Нормандии, приютившем маленьких парижан, школы которых закрылись… Короче говоря, Vogue, как и вся Франция, так или иначе приспосабливается.

В Нью-Йорке широко разделяют французское беспокойство. Вот уже двадцать лет, как Конде и Эдна работают рука об руку с Францией, двадцать лет, как они любят эту страну и их сердца бьются в унисон. Эдна покинула рухнувшую Европу 1 сентября. 27 числа она выступает с докладом перед объединением представителей нью-йоркского модного бизнеса, Fashion Group of New York, в отеле Biltmore, где излагает причины, по которым, как она уверена, парижские кутюрье не остановят производство и останутся «мэтрами моды». На этот раз не стоит вопрос о том, чтобы дать повод для сомнений, как в 1914 г., когда Vogue на некоторое время развернулся лицом к Нью-Йорку, пока Париж собирался с силами. Это признание в любви напечатали на страницах Vogue, чтобы все знали, что Соединенные Штаты не теряют веры в талант Парижа и его первенство в сфере моды.

Ближайшие недели приносят массу новых сложностей: театральная деятельность и деловая жизнь в целом возобновились, но кутюрье шьют очень медленно. Более того, ограничен выпуск бумаги, и рекламодатели ведут себя сверхосторожно, не желая инвестировать в обстановке, далеко не благоприятной для потребления.

После декабря 1939 г. следующий номер Vogue выйдет в мае 1940 г. Жан Пажес, художник-иллюстратор, которому поручили нарисовать обложку, изобразил женщину с задумчивыми глазами, в шляпке, увенчанной длинным пером. На заднем плане – марширующие солдаты…

Номер был подготовлен благодаря тем, кто оставался в строю: главным образом фотографу Андре Дюрсу и художнику Берару. Журнал не всегда занимает адекватную позицию, ведь найти нужную тональность невероятно сложно. В этом номере редакция обратила внимание на женщин, которые вернулись на работу. Им предлагают за 150 франков (номер Vogue стоит 12 франков) отдохнуть в доме Элизабет Арден или сделать массаж шеи в доме Guerlain, о стоимости которого предпочитают умалчивать.

В конечном счете номер за апрель-май 1940 г. станет последним перед оккупацией Франции Германией, начавшейся 10 мая. Сюзанна находит никудышными «десять заповедей», предназначенных женам, чьи мужья должны приехать в отпуск. Статья, о которой идет речь и которую она считает слишком угодливой, называется «Расслабляющий отпуск»:

Вот и он, наконец! А вы готовы?

Вы выбрали красивые платья?

Цветы, чтобы он снова почувствовал себя дома…

И повесьте картины, снятые со стен в сентябре.

Подготовьте ответы на вопрос: «Куда мы пойдем сегодня вечером?»

Предупредите его друзей (но не любовницу).

Подумайте о его спортивных принадлежностях.

Пусть ваше вино не будет слишком крепким, а кофе – слишком слабым. И пусть, выйдя из ванной, он найдет в табакерке своей любимый табак…

И пусть последний ужин удивит его!

Эти советы, размещенные между двумя рисунками Берара и серией фотографий Андре Дюрса, вновь возвращали француженок на то место, которое они занимали до Первой мировой войны, то есть место супруги, обязанной ублажать мужчину. Они ставят крест на французском издании журнала Vogue в том виде, в каком он выходил до оккупации, и, безусловно, на определенном образе женщины. В мае улетучиваются последние надежды избежать хаоса.

Что ждет французские издания? Найдется ли место для американского журнала Vogue в новой обстановке после поражения? Множество вопросов возникало по обе стороны Атлантики.

Журнал Vogue во время войны

10 мая 1940 г., после восьми с лишним месяцев «странной войны», начинается немецкое наступление. Прорыв обороны войсками противника происходит так быстро, что перед французами маячит перспектива поражения.

В редакции журнала Vogue жизнь потихоньку вернулась в прежнее русло. Мишель де Брюнофф, Соланж д’Айен и Томас Кернан прилагают вдвое больше изобретательности, формируя новый весенний номер. Как написал Мишель де Брюнофф в письме к Конде Насту, с учетом 70 полос объявлений (Vogue воспользовался тем, что в сентябре 1939 г. закрылся журнал Femina) и блока цветных эскизов, сделанных Эриксоном, новый выпуск, который собираются отправить в печать 10 мая, обещает быть успешным. Решение отказаться от печати было принято неохотно, но стало очевидным, когда немцы продвинулись вперед.

Вся нация, переживающая тяготы войны, готовит снаряжение для солдат, поставляет продукты и одежду, занимается благотворительностью. В обстановке отчаяния нет места для роскошных изданий. И потом, команде кажется, что будет осмотрительнее сохранить драгоценный запас бумаги на будущее, которое, как все опасаются, будет еще мрачнее. И даже если бы номер все-таки появился, то рекламодатели – по традиции, в прессе рекламная вставка оплачивается после публикации – наверняка не смогли бы сдержать свои обязательства.

На заре 14 июня 1940 г. немцы вошли в Париж. Оставшиеся в городе жители, проснувшись, видят, как над Эйфелевой башней развевается флаг со свастикой. К их числу не относятся ни Мишель де Брюнофф, ни супруги Фогель. Главный редактор журнала Vogue, прежде чем принять решение уехать вместе с женой и детьми к кузенам в Сомюр, навел порядок в бумагах, оставшихся в доме № 65 на Елисейских Полях. Супруги Фогель, как и миллионы французов, направились на юг Франции, чтобы укрыться вместе с некоторыми сотрудниками Vogue и Jardin des modes в старинном замке в провинции Перигор. Антифашистская политика журнала VU превращает их во врагов нацистского режима. Страшась немецкого наступления, Мишель де Брюнофф с семьей в конечном счете присоединяется к супругам Фогель в замке де ла Валад.

После перемирия, подписанного 22 июня 1940 г., каждый принимает собственное решение. Супруги Фогель продолжают путь на юг: они приняли приглашение Конде Наста приехать работать вместе с ним в США. Скоро пароход отвезет их из Лиссабона в Нью-Йорк. Что касается Мишеля де Брюнофф, он в конце июля решает вернуться в столицу, чтобы с помощью Томаса Кернана заняться делами Vogue и Jardin des modes. Но на что остается надеяться?

В Париже редакцию уже посетили оккупационные силы: опечатали практически все помещения, сменили некоторые замки (в том числе на двери фотостудии), забрали оборудование. Немцы действительно проявляют пристальный интерес к индустрии моды и ко всему, что имеет к ней отношение: это не только символ величия и престижа, это также манна небесная с точки зрения финансов, которой Геббельсу хотелось бы осыпать Берлин или Вену.

Люсьену Лелонгу, назначенному своими собратьями глашатаем высокой французской моды, удастся убедить нацистского министра пропаганды в том, что этот проект нежизнеспособен и нужно дать возможность французским кутюрье работать в городе, который дарит им вдохновение и лучше им известен. Переговоры Мишеля де Брюнофф с оккупационными властями с целью получить разрешение на возобновление выпуска журналов Vogue и Jardin des modes окажутся менее плодотворными. Как только они понимают, что французский издатель не позволит манипулировать собой так, как они того желают, цензура просто-напросто отказывает ему в праве на издание. В любом случае немцы намерены развивать французскую версию Die Dame, своего журнала о культуре, моде и обществе.

По другую сторону Атлантики, где поражение Франции значительно подорвало моральный дух Наста, эта новость воспринимается как еще один удар. Остается только надеяться, что война как можно скорее закончится победой союзников.

В ожидании этого исторического дня Конде Наст и Эдна Чейз решительно настроены изо всех сил помогать своим французским друзьям. Прежде всего они, пользуясь тем, что почтовые отправления пока не прекратились, заверяют их в своей поддержке и передают новости о супругах Фогель, об американской команде и медиахолдинге. Письма, пришедшие из-за океана, вселяют надежду на лучшее будущее. Главное, что Наст и Чейз пополняют банковский счет французского филиала так, что даже в случае установления блокады Мишель де Брюнофф и Соланж д’Айен могут не стеснять себя. Благодаря этим хлопотам оба сотрудника до конца 1942 г. не знают нужды. А в случае форс-мажора Нью-Йорк разрешает Мишелю де Брюнофф использовать специальный резерв в качестве частного займа. Американское издание также не забывает своих верных помощников – иллюстраторов и фотографов редакции, которые в силу обстоятельств обречены на безработицу.

Наст и Чейз убеждены, что в ближайшие месяцы связь между Францией и Соединенными Штатами прервется. Письма из одной страны в другую уже приходят нерегулярно. Статьи и рисунки, отправленные из Марселя, не всегда доходят до адресата. В мае 1941 г., принимая во внимание эти сложности, Конде Наст просит Мишеля де Брюнофф прекратить попытки отправлять отчеты о парижской моде и свести к минимуму расходы французского филиала.

Наст и Чейз, возможно, не осмеливаются произнести вслух, что по ту сторону Атлантики клиентки не желают перенимать стиль, в котором чувствуются ограничения, дефицит и необходимая сдержанность. После массовой отправки мужчин в Германию французские фабрики и заводы простаивают. Увеличения часов рабочего времени в неделю, узаконенного в 1939 г., будет недостаточно для того, чтобы остановить падение производства. Не считая того, что оккупанты обложили тяжелой данью французскую промышленность. Из 10 миллионов пар обуви, пошитой в течение 1939 г. (в шесть раз меньше, чем до войны), 6 миллионов пар предназначены для рейха. С сентября 1940 г. французы обязаны заявлять о запасах текстильного сырья. В 1941 г. вводится карточная система на одежду.

Основной гардероб женщины определяется следующим образом: «два платья, два халата или блузы, один плащ, две пары зимних перчаток, зимнее пальто, три верхние рубашки, две комбинации, трое трусов, шесть пар чулок, шесть носовых платков». За пределами этого минимума женщина может подать прошение на талон на текстильные товары.

Благодаря активности Синдиката высокой моды была разработана система, которая позволит уберечь этот сектор. В июле 1941 г., в то же время, когда вводится карточная система на одежду, задумывается карточка покупателя модельной одежды, которая позволяет иметь доступ к высокой моде при соблюдении таких строгих условий, как вычет половины баллов с индивидуальной карточки на одежду. Эта мера поддерживается правительством и поощряется министром пропаганды.

Правительство Виши видит в ней средство контролировать образ женщины и пропагандировать идею о том, что французская элегантность выживет во что бы то ни стало. В Берлине считают важным, чтобы располагающие средствами француженки и жены немецких офицеров одевались одинаково: это великолепный символ сближения побежденных с победителями. Чтобы стимулировать творчество, допускаются отступления. Французским кутюрье, хотя и обязанным соблюдать некоторые правила, направленные на экономию тканей и «акцентирование женственности» (то есть на исключение смелого мальчишеского силуэта, популярного в эпоху между двумя войнами), предлагают дополнительное сырье.

После открытия театров, ресторанов, музеев, ипподромов, кинотеатров, оперы и мест для общения и развлечений мода хотя и выглядит иначе, но не исчезает: цвета стали темнее, юбки короче и без прикрас, длиной до середины колена, жакеты с квадратными плечами, непритязательный фасон и минимум украшений. Дамскую сумочку заменяет сумка на длинной ручке через плечо (из синтетических материалов): она более практична для езды на велосипеде и позволяет переносить кое-какие покупки и противогаз. За неимением лучшего французские дизайнеры направляют свою фантазию на шляпки.

«Очень тяжелое бремя»

Начиная с 1941 г. здоровье Конде Монтроза Наста стало ухудшаться. Подлинную причину этого определить сложно. В 68 лет хозяин Vogue продолжал ежедневно приходить в офис, управлять коллективом, проверять содержание журналов холдинга, наведываться в типографию в Гринвиче, штат Коннектикут, и, конечно, составлять служебные записки. Его рабочий график, не считая почти ежедневных выходов в свет, мог бы изнурить и энергичного молодого человека. Мог ли сам Наст отличить обыкновенную усталость от физического истощения, явно требующего спокойствия и отдыха?

На смену его эпохе пришла другая, и он смотрел на нее критическим взглядом. Полю Пуаре пришлось закрыть свой бутик в 1929 г., Кармел Сноу ушла, журнал Vanity Fair больше не существовал, Стайхен, утомленный карьерой в сфере моды, в 1937 г. решил положить конец своему сотрудничеству с Vogue. В 1938 г. журнал опубликовал последнюю обложку, нарисованную Жоржем Лепапом, закончив серию, начатую в 1916 г. и насчитывавшую 80 первых полос. Приемы, устраиваемые в доме № 1040 на Парк-авеню, в большей степени, чем обычно, стали для Наста частью светских обязательств и растеряли поистине праздничный дух, некогда оживлявший их. Эдна и Фрэнк скоро достигнут семидесятилетнего возраста… Мир, который прославил его и создал его состояние, исчезал, и Конде Насту казалось, что новая эпоха лишена блеска и остроты прежних времен. Не этим ли объяснялся упадок сил, жертвой которого он стал?

Его сотрудники задавали себе меньше вопросов. Босс стал раздражительным, почти невыносимым, вот и все. Любая помеха заставляла его вздыхать, и список его требований с каждым днем становился длиннее. Давно прошли те времена, когда молодой издатель оставлял дверь своего кабинета открытой для всех сотрудников, поощряя непрерывный диалог со своими служащими.

Наедине с близкими Гарри Йоксалл не скрывал, что после объявления войны наконец испытал облегчение от того, что избежал последней прихоти Наста, желавшего сделать его своей правой рукой. По его просьбе Йоксалл в сопровождении жены и двоих детей покинул Англию 2 августа 1939 г., чтобы присоединиться к своему боссу в Нью-Йорке. В день вторжения Германии в Польшу Йоксалл, как настоящий патриот, вернулся в Лондон, чтобы быть рядом со своими соотечественниками во время конфликта. Насколько приятными и непринужденными были его разговоры с Настом в 20-е годы, настолько раздраженным и надоедливым показался ему человек, которого он увидел на Манхэттене в 1939 г.

На протяжении 1941 г. во время совещаний несколько раз случалось так, что информация, не оправдавшая его ожиданий, или неловкое слово, даже противоречивая мысль вызывали у Наста невероятные вспышки раздражения. Он менялся в лице, часто дышал, вплоть до того, что задыхался. В таких случаях Наст поднимался и покидал совещание, больше не возвращаясь.

То, что происходило в последующие мгновения, стало известно только после его смерти: он устремлялся в кабинет своей секретарши – единственной, кто была в курсе его секрета, – и пытался прийти в себя, вдыхая чистый кислород из баллона, установленного по совету врача. За долгие годы переутомления, курения и стресса Наст расплачивался серьезными проблемами с артериальным давлением.

В декабре 1941 г. хозяин Vogue внезапно попал в больницу. Своим сотрудникам и даже своему сыну он сообщил о пневмонии. А когда они предлагали навестить его, то сразу же возникал призрак, возможно, заразной болезни, которым он прикрывался как ширмой, чтобы не подпускать к себе никого из близких. На самом деле Наст перенес сердечный приступ. Он был измучен. Впервые в жизни он прекратил работать, отказываясь отвечать на телефонные звонки.

Благодаря своей недюжинной воле в январе Наст вернулся к работе. Он не сказал правды своим сотрудникам, и скоро все узнали сварливого и желчного человека, которого не видели несколько недель. Безумство служебных записок никогда не знало таких масштабов. Подозревая, что дни его сочтены, Наст хотел, чтобы то, чему его научила жизнь, было во что бы то ни стало сохранено. И он в этом преуспел.

В 1942 г. он смог представить своему ближнему кругу исчерпывающий доклад об опробованной им методике, которая, как он думал, способна снова проложить путь к успеху, как и в первые годы его карьеры. Как отметил вице-президент холдинга Лью Вюрцбург, передавая этот доклад для внутреннего пользования, если бы Херст знал о его существовании, он, безусловно, выложил бы миллионы долларов, чтобы заполучить этот документ и применить подобную философию в журнале Harper’s Bazaar. Посему необходимо было соблюдать величайшую бдительность, и круг тех, кто мог ознакомиться с докладом, должен был ограничиться неподкупными соратниками, которым можно было доверять.

Несмотря на желание все-таки облегчить нагрузку, Наст за первое полугодие 1942 г. организовал восемь вечеринок, в том числе по поводу 12-го дня рождения своей малышки Лесли. Ни за что на свете он не отказался бы от этого момента истинного удовольствия. Рядом со своей дочуркой Наст снова чувствовал себя молодым. Главное, что он не позволял себе выглядеть рядом с ребенком стареющим отцом. Лесли была для него лучом солнца, одной из последних причин того, что он не терял надежду на лучшие дни. В августе он отправил ее в Вермонт на каникулы. Сообщил ли ей Наст, что их дом в Сэндс-Пойнте – где в 1929 г. скончалась Эстер Наст – забрала за долги Brooklyn Trust Company? Отказываясь считаться с усталостью, он навестил малышку Лесли и целый день играл с ней, бегая по саду, взбираясь на холмы и спускаясь с них…

Эта эскапада стоила ему очень дорого. После возвращения в Нью-Йорк в начале сентября его сразил новый приступ, вынудив на этот раз остаться в постели без движения или почти без него… Кроуни предупредили о сложившейся ситуации. Наст признался своему старому соратнику, что не может решиться умереть, не примирившись с теми, кто его окружает. И в связи с этим его мучило сожаление…

Он доверительно сообщил Фрэнку, что направил Эдне длинное письмо, в котором пытался оправдать свое поведение в последнее время и получить – если Эдна чувствовала себя обиженной – ее прощение. Письмо осталось без ответа. Фрэнк взял на себя роль посредника. Скоро стало известно, что неправильно оформленное письмо не дошло до адресата. Несколько дней спустя Эдна наконец смогла с ним ознакомиться. Растроганная, она прочитала то, что написал человек, рядом с которым она провела тридцать три года своей жизни:

Я осознал, что служебные записки, которые я составлял время от времени в течение прошедшего года, ранили вас. Я окончательно понял это только в тот день, когда вы сказали мне, что мой последний анализ по поводу обложек убил в вас тот интерес, с которым вы относились к журналу Vogue. Эдна, мы с вами – отличная команда. Мне хочется верить, что я был дальновидным и толковым издателем, однако я первый готов признать, как наедине с вами, так и на людях, что без вас я никогда не смог бы создать Vogue. Мы вместе написали эту красивую историю. Так переживем же вместе и настоящий кризис, а также те, которые могут случиться позже.

На мне лежит очень тяжелое бремя. Мне кажется, что моя жизнь сводится к усилиям, которые я предпринимаю для решения своих проблем. Выдержу ли я эти испытания? Не знаю. Знаю только, что должен сбросить с себя бесполезную дополнительную тяжесть. Ваше негодование – на мой взгляд, неоправданное – это груз, который давит на меня. Моя жизнь, вне всякого сомнения, была бы намного счастливее, если бы я был убежден в том, что вы ни в коем случае не сердитесь на меня. Эти слова, дорогая Эдна, продиктованы надеждой на то, что между нами больше не возникнет никаких преград.

Эдне, занятой правкой последних гранок готовящегося к публикации номера, хотелось бы устремиться к постели своего друга. Прежде чем увидеться с ним, она торопливо написала записку и отправила ее с курьером:

Дражайший Конде!

Вы отправили свое письмо на Лонг-Айленд, забыв указать название города. В конце концов его переправили, и я только что получила его. Я в настоящий момент так занята, что не могу незамедлительно ответить вам, но однажды я попробую рассказать вам, по возможности не обращая внимания на свои эмоции, о том, что я чувствую и почему. Пока же будьте уверены, что ни ваши служебные записки, ни годы, ничто другое не смогли бы перечеркнуть бесконечную любовь, которую я чувствую к вам сейчас и буду чувствовать всегда. Через несколько часов я заеду навестить вас.

В тот вечер Эдна пришла в дом № 10140 на Парк-авеню. Она нашла своего друга лежащим в кровати, укутанным в подаренную ею шаль. Наклонившись к подушке, она проговорила: «Мы вместе прошли такой долгий путь. Я больше не могу страдать из-за горечи и печали. Есть ли что-нибудь такое, что я могла бы сделать для вас?» Конде не ответил. По его щекам скатились крупные слезинки, и он очень крепко сжал ладонь Эдны в своей.

Через несколько дней, 19 сентября 1942 г., Конде Наст умер в своей квартире на Манхэттене. Ему было 69 лет.

Король умер, да здравствует король!

Когда Наст умирал, рядом с ним были его 37-летняя дочь Натика и его младшая дочь Лесли, которой было 12 лет. Его сын Кудер, воевавший на Тихом океане, не смог быть там. Отсутствовали и две его бывшие супруги – Лесли и Кларисса, которые не могли выехать из Европы.

После смерти Конде Наста его банковские активы, включая портфель акций и наличные средства, достигали 21 600 долларов (360 000 долларов по сегодняшнему курсу). К этой сумме, разумеется, добавлялась двухэтажная квартира на Парк-авеню (оцениваемая в то время в 930 000 долларов), а также все ее содержимое. Мебель и произведения искусства разошлись в ходе аукциона, проходившего в январе 1943 г. и продолжавшегося три дня, который принес чуть больше 100 000 долларов (всего одну двадцатую часть от первоначальной оценки аукционистов). Продавать нужно было срочно.

Совокупный долг бывшего издателя, включавший в себя займы, взятые на его собственное имя, проценты (до 6 % в год) и штрафы за просрочку платежа, превышал 5,6 миллиона долларов (более 95,5 миллиона по сегодняшнему курсу). Если бы эта сумма была обнародована, то поразила бы всех тех, кто вплоть до первого полугодия 1942 г. толпился в салонах дома № 1040 на Парк-авеню, где не было недостатка в черной икре и шампанском. Таким образом, Конде Наст до последнего сохранял лицо перед всеми, исключая, возможно, банкиров.

На похоронах на Манхэттене присутствовало более 800 человек. В толпе собравшихся в тот день в католической церкви Святого Игнатия Лойолы насчитывалось около 400 служащих издательского дома Condé Nast, главным образом приехавших из штата Коннектикут сотрудников типографии, предприятия, которым так гордился магнат.

Ко всеобщему удивлению, в церкви была замечена Кармел Сноу. Будучи очень верующей, она пришла почтить память своего бывшего босса. Если только не ради собственного спасения. За прошедшие десять лет они с Настом не обмолвились ни словом, десять лет он изо всех сил старался избегать ее на вечеринках, если они встречались там случайно.

За это десятилетие Сноу удалось превратить Harper’s Bazaar в эталонный современный журнал, качество которого не уступало Vogue, а по отдельным параметрам превосходило его. Ее имя облетит весь мир в тот день, когда в Париже, после показа коллекции Диора Corolle, состоявшегося в феврале 1947 г., она воскликнет: «Dear Christian, your dresses have such a new look!» («Дорогой Кристиан, ваши платья смотрятся так по-новому!») Так родился нью-лук, или nioulouque, как написала это на французский манер актриса и писательница Колетт, а Кармел Сноу мгновенно была возведена в ранг «папессы» моды. После 50-х годов она лишилась и титула, и славы. Из-за серьезных проблем с алкогольной зависимостью она разом потеряла мужа, работу и друзей. Она угасла в 1961 г., в возрасте 73 лет, в одиночестве и забытая всеми.

Под неф церкви Святого Игнатия Лойолы просочились любопытные, побуждаемые слухами, которыми уже обросла память покойного. Всего через несколько часов после смерти миф о Конде Насте уже передавался из уст в уста. Не была ли созданная им империя слишком велика для того, чтобы быть детищем этого маленького человечка, больше всего на свете любившего мороженое и ярмарочные веселья?

Свидетели, никогда не принадлежавшие к его ближнему кругу, серьезно отдавали дань памяти «художнику». Другие предпочитали вспоминать о человеке, посвятившем свою жизнь усовершенствованию и демократизации современного общества…

Пресса делала из него то вероломного исполина, с наступлением ночи превращавшегося в сатира, то монаха-воина на службе абсолютной красоты. А когда информации не хватало, ее выдумывали. Его мать? Красивая и богатая француженка! Отец? Гениальный бизнесмен или, согласно разным версиям, немец, едва говоривший по-английски. Брат? Лишен семьей наследства в интересах младшего брата… Не было такой лжи, к которой не прибегали бы, чтобы проиллюстрировать один из самых успешных финалов сбывшейся американской мечты. А поскольку ничто так не прельщает публику, как тайна, вскоре пресса превратила Конде Наста в загадочного сфинкса, секреты которого ушли вместе с ним в могилу.

Его близкие с трудом узнавали в этом фальсифицированном портрете простого, скромного, страстно влюбленного лишь в цифры и расчеты человека. Когда однажды на светском рауте кто-то подошел к Хелен Браун Лоуренсон с затуманенными от чувств глазами и обратился к ней со следующими словами: «Вы были знакомы с Настом?! Должно быть, это был поразительный мужчина?» – та с характерной для нее прямотой ответила: «Поразительный Конде? Да ни за что на свете! Это последнее прилагательное, которое можно было бы применить к нему…»

Присутствовал ли Уильям Рэндольф Херст на похоронах своего заклятого врага? Во всяком случае, он пережил Наста и умер в 1951 г., хотя был старше него на десять лет.

Из-за войны сотрудники парижской редакции издательского дома Condé Nast, разумеется, не смогли приехать в США и почтить память человека, который более тридцати лет вел себя как внимательный, волевой издатель, очарованный совершенством на французский манер. Безусловно, кончина их друга, когда они узнали о ней, добавила горечи к грузу их повседневных несчастий…

Благодаря печатному станку в бюро Vogue Мишель де Брюнофф, открыв в себе настоящий талант фальсификатора, напечатал десятки фальшивых свидетельств о крещении для евреев, которым грозила депортация. Его сын Паскаль сражался в рядах маки и был убит 10 июня 1944 г.

Несчастная Соланж д’Айен, редактор раздела моды журнала Vogue, провела несколько месяцев в заточении, в тюрьме в коммуне Френ, южном пригороде Парижа. Еще раньше был арестован ее муж, которого пытали и депортировали. Он умер в апреле 1945 г. в концентрационном лагере в Берген-Бельзен, в Нижней Саксонии. Их сын Морис участвовал в движении Сопротивления и погиб на службе в октябре 1944 г. Ему было 25 лет.

Пока Козетта и Люсьен Фогель оставались в Нью-Йорке, их дочь Мари-Клод (по прозвищу Маико), вдова писателя Поля Вайана-Кутюрье, тоже присоединилась к рядам Сопротивления. В 1943 г. она была депортирована в Освенцим, затем будет переведена в лагерь Равенсбрюк и переживет заточение.

Несмотря на полученные каждым из них травмы, Мишель де Брюнофф, Соланж д’Айен, Люсьен и Козетта Фогель до конца дней не откажутся от страстного служения прессе.

После 1945 г. началась новая эра, обещающая светлое будущее издательству Condé Nast. Уже на момент смерти основателя холдинга появились первые признаки просвета. Они полностью подтвердятся, когда во главе холдинга встанет Ива Пацевич, назначенный президентом по желанию, высказанному Конде Настом перед смертью.

Пацевич образует замечательный тандем с Алексом Либерманом, новым арт-директором холдинга. В 1943 г. прибыль предприятия составляла 494 000 долларов, то есть на 354 000 долларов больше, чем в предыдущем году. В 1944 г., получив 1 046 630 долларов чистой прибыли, компания вернулась на уровень 1928 г., самого результативного в ее истории. А в 1946 г. прибыль удвоилась и достигла небывалой суммы в 3 515 926 долларов.

Эдна Чейз приняла участие в модернизации холдинга. Безусловно, она находила весьма любопытным впечатляющий подъем холдинга всего через три года после кончины бывшего хозяина. Отдав пятьдесят семь лет жизни журналу Vogue, она в 1952 г. ушла на пенсию с чувством удовлетворения добросовестно выполненной работой. Она умерла, когда ей было 80 лет, от проблем с сердцем, как и ее дорогой Конде.

Кроуни, к несчастью, не успел принять участие в новой жизни холдинга. Его здоровье пошатнулось вскоре после кончины его друга и босса. Он умер от рака в Нью-Йорке 28 декабря 1947 г. Его дух пережил его физическую смерть, так же как и выкуп в 1959 г. издательского дома Condé Nast компанией Advance Publications, принадлежавшей семейству Ньюхаус.

В самом деле, в марте 1983 г. журнал Vanity Fair возродился из пепла, он стал распространяться в Испании, Италии, Соединенном Королевстве и с 2013 г. во Франции. Журнал House & Garden продолжает выходить в Великобритании, а также в ЮАР. Сегодня холдинг Condé Nast издает 14 печатных иллюстрированных журналов и 8 журналов онлайн. Журнал Vogue выходит на 19 языках и выпускается для 26 стран. Новинкой в этой большой семье стал журнал Vogue Scandinavia, запущенный в июне 2020 г.

В то время, когда новые бури волнуют нашу эпоху, у издательского дома Condé Nast хватает проблем, которые он берется решать: цифровизация, смена экономической модели прессы, вопросы окружающей среды, способ управления, новые формы в феминистском движении…

Нет никаких сомнений в том, что богатое прошлое холдинга послужит тем маяком, который направит его теперешних руководителей и позволит продолжить прекрасную одиссею, начавшуюся более века тому назад. Перо редакторов и вспышки фотографов продолжают создавать историю, сотканную из гениальной интуиции, театральных эффектов, соперничества, страсти, предательства и инноваций, к которой громче, чем когда-либо, взывает читательская аудитория, по-прежнему влюбленная в остроумие и элегантность.

Избранная библиография

Свидетельства современников

ANTOINE (презентация и собранные высказывания – Jean Durtal), J’ai coiffé le monde entier, Paris, Éditions de la Table ronde, 1953, 254 с.

BALLARD, Bettina (перевод с английского – Alexis Vincent), In My Fashion, Paris, Séguier, 2016, 446 с. (ориг. издание, Londres, Secker & Warburg, 1960).

BEATON, Cecil (перевод с английского – Denise Bourdet), Cinquante ans d’élégances et d’art de vivre, Paris, Séguier, 2017, 252 с. (ориг. издание, The Glass of Fashion: A Personal History of Fifty Years of Changing Tastes and the People Who Have Inspired Them, Londres, Weidenfeld and Nicolson, 1954).

CHASE, Edna Woolman, Always in Vogue, London, Victor Gollancz Edition, 1954, 344 с.

CROWNINSHIELD, Francis W., Manners for the Metropolis: An Entrance Key to the Fantastic Life of the 400, New York, D. Appleton & Co, 1908, 123 с.

DIOR, Christian, Christian Dior et moi, Paris, La Librairie Vuibert, 2011, 256 с. (ориг. издание 1956).

ERTÉ, Things I Remember: An Autobiography, New York, Quadrangle, 1975, 108 с.

FLANNER, Janet, Paris Was Yesterday, 1925–1939, New York, The Viking Press, 1972, 232 с.

HORST, Horst P., интервью, взятое Барбарали Даймонштайн-Шпильфогель (Barbaralee Diamonstein-Spielvogel) для телевизионной программы Visions and Images: American Photographers on Photography, 1981.

HOYNINGEN-HUENE, George, oral history transcript [запись двухчасового интервью, взятого программой Калифорнийского университета Oral History Program], University of California, Los Angeles, 1967.

KERNAN, Thomas, France on Berlin Time, New York, J.B. Lippincott Company, 1941, 321 с.

KOCHNO, Boris, Christian Bérard, Paris, Herscher, 1987, 256 с.

LAWRENSON, Helen, Stranger at the Party: A Memoir, New York, Random House, 1975, 244 с.

MOORE, Grace, You’re Only Human Once, Garden City (N. Y.), Doubleday, Doran & Co. Inc., 1944, 275 с.

MORAND, Paul, L’Allure de Chanel, Paris, Hermann, 1976, переиздание 2009 г., Folio, 256 с.

POIRET, Paul

– En habillant l’époque, Paris, Grasset, 1930, 312 с. (переиздание 1986 г., Grasset).

– Revenez-y, Paris, Gallimard, 1932, 258 с.

RAY, Man (перевод с английского – Anne Guérin), Autoportrait, Paris, Actes Sud, 1998, 528 с. (ориг. издание London, Andre Deutsch, 1963).

ROUFF, Maggy (Maggy Besançon de Wagner), La Philosophie de l’élégance, Paris, Éditions littéraires de France, 1942, 251 с.

SCHIAPARELLI, Elsa, Shocking, souvenirs, Paris, Denoël, 1954, 256 стр.

SNOW, Carmel (avec Mary Louise Aswell), The World of Carmel Snow, New York, McGraw-Hill, 1962, 217 с.

YOXALL, Harold Waldo, A Fashion of Life, Londres, Heinemann, 1967, 269 с.

О Конде Насте и командах его сотрудников

KURKDJIAN, Sophie, Lucien Vogel et Michel de Brunhoff, parcours croisés de deux éditeurs de presse illustrée au xxe siècle, Bayonne, Institut universitaire Varenne, «Collection des thèses», 2014, 950 стр.

RONALD, Susan, Condé Nast: The Man and His Empire, New York, St Martin’s Griffin, 2019, 448 с.

ROWLANDS, Penelope, A Dash of Daring: Carmel Snow and Her Life in Fashion, Art, and Letters, New York, Atria Books, 2005, 559 с.

SEEBOHM, Caroline, The Man Who Was «Vogue», Penguin Publishing Group, 1982, 390 с.

WILLIAMS, Yseult, La Splendeur des Brunhoff, Paris, Librairie Arthème Fayard, 2018, 380 с.

О моде

ALLAIRE, Martine, Jeanne Lanvin. Une griffe, un destin, Paris, Tallandier, 2021, 256 с.

CHANEY, Lisa, Coco Chanel: An Intimate Life, New York, Viking, 2011, 464 с.

CHAPSAL, Madeleine, Madeleine Vionnet, ma mère et moi, Paris, Michel Lafon, 2010, 247 с.

CHARLES-ROUX, Edmonde, L’Irrégulière. L’Itinéraire de Coco Chanel, Paris, Le livre de poche, 2009, 661 с. (ориг. издание 1974 г.).

DEMORNEX, Jacqueline, Lucien Lelong, Londres, Thames & Hudson Ltd, 2008, 144 с.

DESCHODT, Anne-Marie, Mariano Fortuny, Paris, Éditions du Regard, 1979, 240 с.

DUMAS, Pierre-Alexis, ARNAULT, Bernard, GABET, Olivier et al., Christian Dior, couturier du rêve, Paris, Les Arts Décoratifs, 2017, 368 с.

ETHERINGTON-SMITH, Meredith, Patou, New York, St. Martin’s Press, 1983, 143 с.

FIELL, Charlotte, et DIRIX, Emmanuelle

– La Mode des années 1920 en images, Paris, Eyrolles, 2014, 512 с.

– La Mode des années 1930 en images, Paris, Eyrolles, 2012, 574 с.

FOGG, Marnie (рук.) et al. (перевод с английского – Denis-Armand Canal et al., предисловие – Valerie Steele), Tout sur la mode. Panorama des chefs-d’oeuvre et des techniques, Paris, Flammarion, 2013 (Первое издание – 2013, Thames & Hudson), 578 с.

FUKAI, Akiko (рук.), Fashion. Une histoire de la mode du xviiie au xxe siècle, Cologne, Taschen, 632 с.

GOISSIORD, Sophie, LACOUR-VEYRANNE, Charlotte et al. (предисловие – Bertrand Delanoë, Jean-Marc Léri et Olivier Saillard), Roman d’une garde-robe. Le Chic d’une Parisienne, de la Belle Époque aux années 30, Paris, Paris Musées, 2013, 230 с.

GRUMBACH, Didier, Histoires de la mode, Paris, Seuil, 1993, 452 с.

HÉLIOT, Mathilde, «Gustave Beer, grand couturier et éventailliste», конференция, состоявшаяся 10 июня 2017 г. в Доме ассоциаций 16-го округа, в Париже, для ассоциации Cercle de l’éventail.

IRVINE, Susan, Cristobal Balenciaga vu par «Vogue», Paris, Eyrolles, 2014, 160 с.

LEBRUN, Jean, Notre Chanel, Paris, Bleu autour, 2014, 280 с.

LEVIN, Phyllis Lee, The Wheels of Fashion, Garden City, New York, Doubleday, 1965, 244 с.

LUSSIER, Suzanne, Art déco, la mode, Paris, Herscher, 2003, 96 с.

MENDES, Valerie D., et DE LA HAYE, Amy, The House of Worth: Portrait of an Archive, Londres, V & A Publishing, 2014, 176 с.

PASTORI, Jean-Pierre (предисловие – Hubert de Givenchy), Robert Piguet. Un prince de la mode, Paris, La Bibliothèque des Arts, 2015, 128 с.

Paul Poiret et Nicole Groult. Maîtres de la mode Art déco, Paris, musée de la Mode et du Costume, palais Galliera, 1986, 248 с.

PEL, Martin, 1920s Jazz Age Fashion & Photographs, Londres, Unicorn in association with Fashion and Textile Museum, 2018, 160 с.

PICARDIE, Justine, Coco Chanel: The Legend and the Life, Londres, HarperCollins, 2010, 343 с.

POLLE, Emmanuelle, Jean Patou. Une vie sur mesure, Paris, Flammarion, 2013, 280 с.

RETAILLAUD, Emmanuelle, La Parisienne. Histoire d’un mythe, du siècle des Lumières à nos jours, Paris, Seuil, 2020, 432 с.

SAILLARD, Olivier (рук.), Le Bouquin de la mode, Paris, Bouquins Éditions, 2019, 1 280 с.

SAILLARD, Olivier (рук.), ZAZZO, Anne (рук.) et al. (предисловие – Bertrand Delanoë), Paris Haute Couture, Paris, Skira, 2012, 287 с.

SIROP, Dominique, Paquin. Suivi du catalogue de l’exposition Paquin, une rétrospective de 60 ans de haute couture, Paris, Adam Biro, 1989, 176 с.

TRUBERT-TOLLU, Chantal, TÉTART-VITTU, Françoise et al., La Maison Worth. Naissance de la haute couture, 1858–1954, Paris, La Bibliothèque des Arts, 2017, 340 с.

VAUGHAN, Hal (перевод с английского – Guillaume Marlière), Dans le lit de l’ennemi. Coco Chanel sous l’Occupation, Paris, Albin Michel, 2012, 384 с.

VEILLON, Dominique, La Mode sous l’Occupation, Paris, Petite Bibliothèque Payot, 2014, 345 с.

WATSON, Linda (перевод с английского), «Vogue», la mode du siècle. Le Style de chaque décennie, 100 ans de créateurs, Paris, Hors Collection, 2000, 255 с.

О фотографах и модной фотографии

BRANDAU, Robert, et JULLIAN, Philippe, De Meyer, Londres, Thames and Hudson, 1976, 51 с. [72 фотографии и биографическое эссе].

BRAUCHITSCH, Boris von, Adolphe de Meyer: Begegnung mit dem Faun, Berlin, Braus, 2020, 120 с.

BROWN, Susanna (рук.), Horst: Photographer of Style, London, V & A Publishing, 2015, 352 с.

BURKE, Carolyn, Lee Miller: A Life, New York, Knopf Doubleday, 2005, 448 с.

DERRICK, Robin, et MUIR, Robin, «Vogue inédits». Histoire secrète de la photographie de mode, Paris, Éditions du Collectionneur, 2002, 352 с.

DEVLIN, Polly (рук.), Vogue Book of Fashion Photography, 1919–1979, New York, Simon & Schuster, 1979, 240 с.

EWING, William A., The Photographic Art of Hoyningen-Huene, Londres, Thames & Hudson Ltd, 1998, 248 с.

FRISSELL, Toni, Photographs: 1933–1967, New York, Doubleday, 1994, 153 с.

HALL-DUNCAN, Nancy (перевод с английского – Françoise Sotelo), Histoire de la photographie de mode, Paris, Chêne éditeur, 1987, 240 с.

HERSCHDORFER, Nathalie, SAILLARD, Olivier, et LÉCALLIER, Sylvie, Papier glacé. Un siècle de photographie de mode chez Condé Nast, Paris, Thames & Hudson, 2012, 296 с.

KAZMAIER, Martin, Horst: Sixty Years of Photography, New York, Rizzoli, 1991, 280 с.

LAWFORD, Valentine, Horst: His Work and His World, New York, Alfred A. Knopf, 1984, 400 с.

Man Ray et la mode, Paris, Éditions de la RMN, 2019, 248 с.

NIVEN, Penelope, Steichen: A Biography, New York, Clarkson Potter, 1997, 770 с.

OWEN, Elizabeth, Fashion in Photographs 1920–1940, Londres, Rowman & Littlefield Publishers, 1993, 144 с.

О художниках-иллюстраторах и модной иллюстрации

ANGELETTI, Norberto, OLIVA, Alberto et al. (перевод с английского – Dominique Letellier, Alice Pétillot), En «Vogue». L’Histoire illustrée du plus célèbre magazine de mode, Paris, White Star, 2007, 410 с.

BACHOLLET, Raymond et al. (предисловие – Edmonde Charles-Roux), Paul Iribe, Paris, Denoël, 1982, 256 с.

BLACKMAN, Cally (перевод с английского), 100 ans d’illustration de mode, Paris, Eyrolles, août 2007, 384 с.

BOUËT-WILLAUMEZ, René, Fashion Drawing in «Vogue», презентация на английском языке – William Packer, Webb & Bower Ltd, 1989, 128 с.

BRANDOW, Todd, et EWING, William A., Edward Steichen in High Fashion, New York, W. W. Norton & Company, 2008, 288 с.

DEFERT, Thierry, Georges Lepape ou l’élégance illustrée, Paris, Herscher, 1983, 174 с.

DOWNTON, David (перевод с английского – Brigitte Quentin, предисловие – Stéphane Rolland), Les Maîtres de l’illustration de mode, Paris, Eyrolles, 2011, 224 с.

DULAC, Jean (предисловие – Robert Burnand), Pierre Brissaud, Paris, Henry Babou éditeur, 1929, 42 с.

ERTÉ, Œuvre graphique complète, Paris, Albin Michel, 1982, 223 с.

LELIEUR, Anne-Claude et al., Paul Iribe, précurseur de l’Art déco, 1883–1935, Paris, Bibliothèque Forney, 1996, 136 с.

MARTORELLI, Barbara, George Barbier: The Birth of Art Deco, Venise, Marsilio editori, 2009, 176 с.

PACKER, William

– The Art of «Vogue» Covers 1909–1940, New York, Harmony Books, 1980, 256 с.

– Fashion Drawing in «Vogue» (1925–1958), Webb and Bower Ltd, Exeter, England, 1989, 240 с.

PASTORI, Jean-Pierre, Christian Bérard, clochard magnifique, Paris, Séguier, 2018, 232 с.

О тиражах американской прессы

N. W. Ayer & Son’s American Newspaper Annual: Containing a Catalogue of American Newspapers, a List of All Newspapers of the United States and Canada, 1880–1928.

PETERSON, Theodore, Magazines in the Twentieth Century, Urbana, University of Illinois Press, 1956, 458 с.

Printer’s Ink, New York, Printers’ Ink Pub. Co., 1888–1967.

Иллюстрации

Обложка первого номера французского издания журнала Vogue от 15 июня 1920 г. Рисунок выполнен американским художником-иллюстратором Хелен Драйден

Обложка французского издания журнала Vogue от 1 марта 1921 г., автор иллюстрации – Рейнальдо Луза

Конде Наст

Кларисса Кудер, первая жена Конде Наста

Конде Наст и Хелен Норден за столиком на открытии Международного казино, 1937 г.

Главный редактор журнала Vogue Эдна Вулман Чейз на фотографии, сделанной Эдвардом Стайхеном в 1935 г.

Терраса на крыше нью-йоркской квартиры Конде Наста, в которую переходит бальный зал. Фотография была опубликована в американском издании журнала Vogue (августовский номер за 1928 г.)

Бальный зал в квартире Конде Наста, декор которого разработала Элси де Вульф

Уильям Рэндольф Херст, главный противник Конде Наста, фотография 1910 г.

Кармел Уайт (Сноу), с 1929 г. главный редактор американского издания Vogue

Фотограф Сесил Битон в своей студии

Конде Наст и Хелен Астор, около 1930 г.

Автопортрет фотографа Эдварда Стайхена

Обложка Vanity Fair, июнь 1915 г.

Обложка House & Garden, июнь 1916 г.

Обложка Glamour, апрель 1939 г.

Примечания

1

Все цитаты на английском языке переведены автором. – Прим. ред.

2

Вероятно, это намек на исторический роман Жюля Анго де Ротура, действие которого разворачивается в конце XIX века (Jules Angot des Rotours, «Aube du sciècle», 1898.). – Прим. пер.

3

Только в ноябре 1929 г. в названии журнала Harper Bazaar появилась вторая буква «а».

4

Выпуск от 12 марта 1921 г.

5

Представители движения, зародившегося в XVII веке в Англии, в лоне протестантской церкви, и распространившего свое влияние главным образом в Голландии и Соединенных Штатах Америки, проповедующего, в частности, пацифизм, филантропию и очень суровую строгость нравов.

6

Американское художественное сообщество на похоронах Л. Б. Наста. Вчера в церкви Нотр-дам-де-Шан состоялась заупокойная служба по американскому художнику Луи Б. Насту. На церемонии присутствовали мать и сестра покойного. Службу также посетило около ста представителей американского художественного сообщества в Париже. Среди них были мистер Г. Парсонс, мистер С. Н. Шнайдер, мистер Фрэнк Аринингтон, мистер Ричард Миллер, мистер Роберт Хостейтер, мистер Лионель Уолдон, мистер Х. О. Тэннер, мистер О. Гэнслен, мисс Мэри Макферсон, мистер Джек Зиберт, миссис Эллис Вуд и мистер Чарльз Торндайк. Тело остается в крипте церкви в ожидании распоряжении по поводу захоронения.

7

В начале XX века в Лондоне сообщество «Группа Блумсбери» собрало вокруг фигуры Вирджинии Вульф и ее сестры Ванессы Белл художников, писателей и интеллектуалов, выступающих за равенство полов, полную свободу нравов и мысли, а также вообще за отказ от всех догматов, унаследованных от викторианского воспитания.

8

Выпуск от 11 сентября 1923 г.

9

Псевдоним французской певицы и актрисы кино Жанны-Флорентины Буржуа, 1875–1956. – Прим. пер.

10

Хозяина журнала Vogue часто называют одним из возможных прототипов персонажа романа Фитцджеральда «Великий Гэтсби», что, возможно, подтверждает частичное звуковое сходство между именами Конде «Наст» и Джеймс «Гетц» – настоящим именем Джея Гэтсби.

11

Французское издание журнала Vogue от 1 августа 1925 г., с. 62.

12

Notions du droit usuel, французское издание журнала Vogue от 1 января 1927 г., с. 50.

13

Иван Сергеевич Войдато-Пацевич (1900–1993). – Прим. пер.

14

Номер от 15 сентября 1930 г.

15

В 20-е годы XX века словом «flappers» (флэпперы, буквально – хлопушки) в США называли молодых женщин, решивших отбросить консервативные и пуританские ценности довоенных поколений, что проявлялось в их внешности (короткие волосы и наряды с открытыми плечами, спиной, даже икрами) и свободном образе жизни.

16

Эту историю рассказала в своих мемуарах Беттина Баллард (In my Fashion, Séguier, 2016).

17

L’Anglais sans peine (1929 г.) – английский без труда, пособие, разработанное Альфонсом Шерелем для его методики Assimil.

18

Фоторепортаж, представленный в американском издании Vogue за 15 августа 1936 г.

19

Так в мире парижской моды называли молоденькую работницу или продавщицу, которая вместо полноценного обеда довольствовалась тем, что поспешно перекусывала (faisait dînette) в полдень (à midi).

20

Французское издание Vogue, июнь 1938 г.

Content

Жером Каган
Конде Наст. Жизнь, успех и трагедия создателя империи глянца

Он приехал!

Утрачено при переводе

О том, как важно быть снобом

Империя издательства Condé Nast

Журнал Vogue

Колыбель Конде Наста

Вечная красота

Достопочтенный Уорт

Мода должна быть практичной, или ее не будет

Кюре в компании иезуитов

Молодая, стройная и красивая

Серьезный молодой человек

Первые шаги в прессе

Удачная партия

Их глаза встретились

Кто хочет, пусть отстает от моды

Плоды любви

Один стежок

Кларисса в Париже

Призрак отца

Все известно на Монпарнасе

«Небольшой еженедельный журнал»

Первоначальный вариант журнала Vogue

Новая эра

Не сразу дело делается

Париж – это не Нью-Йорк, и наоборот

Мы – женщины

Расти, но не разбухать

Dress and Vanity Fair

Суета сует

Ниспосланный свыше Кроуниншильд

Праздник моды

Враг, притаившийся в тени

Все в убежище!

Фальшивая нота и неверный шаг

Американец в Париже

Фогель, или дух новизны

L’illustration des modes

Черные шелковые чулки и белые перчатки

Мастер фотографии

Новое начинание

«Мое глубочайшее почтение»

Луи против Конде

Шанко и Доди

Все средства хороши

Капитан

Головокружение от роскоши и золоченых зеркал

С кроуни жить веселее

Великий Гэтсби

Кармел Уайт, или Восходящая звезда

Уход Клариссы

Лондон под дождем

Вы говорите по-немецки?

Этот загадочный Филипп Ортиз

На Елисейских Полях

Нет никого главнее фотографа

Светлая голова

Царь Мидас

Снова влюблен

Дом № 50 на авеню Монтеня

Склонность к риску

Конец партии

Последствия кризиса

Старательный доктор Ага

Индекс Доу Джонса

Все налаживается… но плохо

Ни дружбы, ни уважения

Светлое пятно в океане грязи

Лорд Кэмроуз

Коко

Эволюция фотографа

«До кончиков ногтей»

Иллюзия мечты

Малыш

Слияние

Настенные часы, гномы и канарейки

Смотреть, а не читать

Моя самая красивая история любви – это вы!

Ссора иллюстраторов

Свадьба века

«Та итальянская художница, которая шьет платья»

За подписью «Н.»

Битон при ближайшем рассмотрении

Последний всплеск

Возвращение жестких мер

Последний гудок перед отплытием

«Враг общества № 1»

Журнал Vogue во время войны

«Очень тяжелое бремя»

Король умер, да здравствует король!

Избранная библиография

Иллюстрации

Примечания