Даниил Калинин, Роман Злотников

Князь Фёдор. Русь и Орда

© Роман Злотников, 2024

© Даниил Калинин, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Пролог

Я схватился за рукоять клинка, одновременно с тем скрутив корпус и отшагнув влево… И острие капетинга ушкуйника лишь вспороло воздух в вершке от моего тела! Спасли рефлексы предка… Шаг назад, но Ус продолжил атаку, ударив вдогонку – и с протягом рванул меч на себя! Отступив еще на шаг, я зашипел от боли в порезанном бицепсе правой руки. После укола нормально рубануть атаман уже не смог – но Ивану и не пришлось рубить… Оказалось, достаточно лишь дотянуться клинком до моей руки, чтобы после, рванув меч на себя, вспороть хорошо наточенным лезвием не только стеганку-поддоспешник, но и мою плоть!

– Убью… – Ус хрипло прорычал свою угрозу, резко выбросив правую руку в длинном выпаде, нацелив сверкнувшее острие капетинга мне точно в живот – не увернуться! Но одновременно с тем и я стремительно рванул собственный меч из ножен… И продолжив встречное движение, от души рубанул им по клинку атамана! Звонко лязгнула сталь; мой удар пришелся на верхнюю треть вражеского меча, отклонив – да буквально отбросив его вправо… И на мгновение раскрыв ушкуйника!

– Сам сдохни!

Я резко уколол навстречу – абсолютно уверенный в том, что вспорю грудину вражины узким острием готического клинка! Но последний молниеносно выхватил кинжал из поясных ножен – и, зажав его обратным хватом, успел ударить по острию меча, отклонил мой выпад… А после – встречная атака ушкуйника, на противоходе! И я едва успеваю отпрянуть назад, сильно задрав голову… Надеясь, что наточенная вражья сталь не вспорет мне горло рубящим наотмашь ударом!

Мне везет – и я делаю еще один поспешный шаг назад, и еще один. Одновременно с тем невольно копируя движения противника – левой рукой достав из поясных ножен собственный кинжал и также перехватив его обратным хватом… Не к месту подумал, что мы с Усом прямо сейчас предвосхищаем миланскую школу парного боя. Впрочем, условия действительно приближены к «дуэльно-фехтовальным»: мы оба без брони, без щитов – и короткий парный клинок вполне себе может сыграть роль защиты!

В конце концов, праворучный рыцарский кинжал-квилон именно так и эволюционировал в леворукую дагу…

Но как же, зараза, жжется рана в правой руке! Да и кровь бежит довольно бодро…

– Что, княже, без личников за спиной да тяжелой брони не так весело тебе живется? Ну, не переживай, надолго не затяну…

Иван злобно-весело скалится, следуя за мной; желтые волчьи глаза атамана горят диким огнем – и ушкуйник сейчас больше похож на хищного зверя, учуявшего свежую кровь.

Мою кровь.

И ведь это вовсе не фигура речи…

– Я еду, еду, не свищу… Слышал поговорку?

– Нет!

Резкий выпад атамана оказывается обманкой; показав фронтальный укол в живот, он опустил клинок вниз, под углом влево – даже не пытаясь дотянуться до корпуса! И прежде, чем я успел бы отвести назад левую ногу, наточенное острие капетинга вспороло бедро с внешней стороны… Не очень глубоко и опасно – но очень болезненно!

И невероятно обидно. Сразу же захотелось отомстить!

– Н-н-нааа!

Я рванул навстречу ушкуйнику – благо, что при ударе он опустил меч вниз. Идеальный момент для атаки! Но более худой, жилистый и резкий ушкуйник, прошедший путь от рядового пирата до авторитетного атамана, двигается быстрее… И не успел еще мой клинок даже острием коснуться живота вражины, как тот уже ударил навстречу, снизу-вверх – в очередной раз парировав мой укол!

Но инерция моего движения такова, что я успеваю сблизиться с противником. И прежде, чем врезаться в атамана плечом, я хорошенько так полосую кинжалом по правой руке Уса, от души «пластанув» его бицепс ударом снизу-вверх! Зажатый обратным хватом клинок обагрился кровью – а зарычавшего от боли ушкуйника отбросило назад от сильного толчка… И тут же я рублю вдогонку – движением к себе, целя в голову ворога!

Но по-звериному ловкий Ус успевает пригнуться – и полоснуть капетингом навстречу, по «нижнему уровню»…

– Не-е-е-е-ет!!!

Отчаянный женский визг раздается где-то за спиной – в то время как сам я, зашипев от боли, падаю на располосованную левую ногу. Правда, ушкуйник не разрубил кости и не добрался до артерии, его удар вновь пришелся на внешнюю сторону бедра. Но от острой, резкой боли мое тело словно разрядом тока пронзило…

А на голову уже падает вражеский клинок!

Я успеваю лишь подставить под рубящий удар собственный меч – зачем-то развернув его плоскостью… Федор так никогда не поступал – но ведь я же читал, что в сабельных рубках блоком подставляли именно плоскость клинка, стараясь не повредить режущую кромку!

Вот и подставил – да причем не скользящий блок, а жесткий, лишь в последний миг дернув голову вправо…

И вовремя – раздался оглушительный лязг! И одновременно с тем добрая половина моего меча полетела в сторону… А вражий капетинг, пусть и потеряв в силе удара, рухнул мне на плечо – прорубив стеганку и неглубоко, но безумно больно вгрызшись в тело!

Удар правой ноги атамана, стопой протаранившего мне грудину, отбросил меня на спину… Но прежде чем добить, ненадолго замерший Ус радостно так осклабился:

– Ну вот и все, княже! Я ведь обещал, что не затяну, верно? Обещания держу… В отличие от тебя! Надо было честно дуванить добычу… Но ты уж не кручинься – твоя черкешенка долго горевать не станет, слез моря не прольет… Уже сегодня ее разложу, приголублю как следует – потешимся вволю, не сумлевайся!

Вот ведь уродец – решил поглумиться напоследок… Но подошел слишком близко – и дал мне немного прийти в себя.

Ус уже воздел меч для добивающего удара! Но охнув от боли в ране, я все же успел подцепить носком «ахилл» ближней ноги противника… И, прежде чем вражий клинок полетел вниз, дернул носок на себя, одновременно скрутившись набок! Чуть развернув правую ногу атамана коленным сгибом к себе… И от души вогнав в него стопу правой – жестким, «топчущим» ударом!

– А-а-а-а-а!!!

Ушкуйник оглушительно заорал от боли – и есть от чего: его правая нога сложилась пополам под неестественным углом, вылетев из коленного сустава! Страшная спортивная травма – мы на тренировках не пробовали бить, только валяли друг друга, лишь аккуратно поддавливая стопой в колено…

Меч атамана буквально рухнул вниз, погрузившись в песок слева от меня – а следом тяжело пал наземь и Ус… Даже в непроизвольном падении попытавшись зацепить меня кинжалом!

Но я успеваю скрутиться вправо – и лезвие короткого клинка лишь вспороло стеганку да оцарапало кожу на ребрах… Не дав ушкуйнику опомниться, ответным ударом вгоняю квилон точно в шею захрипевшего ворога, утопив лезвие в его плоть по самую рукоять!

…Недооценил я тебя, Иван. Ох, недооценил! Но оказалось, что бывалый, битый зверюга-пират на клинках заметно сноровистее и умелее князя-порубежника, куда как реже бывавшего в сече… На круге-то в Хлынове я был при полной броне – и когда предложил Божий суд атаману, тот поостерегся биться с хорошо защищенным латником. У самого-то панцирь был попроще – лишь кольчуга с парой металлических вставок… Но теперь, когда я предложил поединок в равных условиях – будучи уверенным в том, что «затащу» на опыте и ратной выучке Федора – ушкуйник и зацепился за бой. Мне еще повезло, что в институте всерьез увлекался единоборствами – ведь пригодилось же!

Теперь бы еще повезло выжить – а не истечь кровью и не загнуться от заражения после прижигания ран…

Я постарался не отключаться подольше. Но сил хватило лишь дождаться Алексея с Михаилом, подхвативших меня на руки, – да мельком, гаснущим сознанием зацепить встревоженное, испуганное лицо Дахэжан.

Волнуется.

Приятно…

Глава 1

Липень (июль) 1381 года от Рождества Христова. Нижний Дон

… – Фе-о-дор… Фе-о-дор, проснись…

– М-м-м… Не хочу, не хочу… Еще поспать…

– Феодор, проснись!

Я широко открыл глаза – и в изумлении уставился на поднятую над головой мачту и холщовый парус, чуть хлопающий из-за порывистого ветра. К нему, впрочем, уже потянулись помощники кормчего – а с кормы струга раздался знакомый голос Степана Никитича, буквально рявкнувшего на своих «матросов»:

– Подтянуть!

Ну, все правильно – раз парус слишком отпустили на ветер и он начал заполаскивать, первым делом его требуется подтянуть, что чаще всего и решает проблему. Насмотрелся уже за несколько месяцев кажущегося бесконечным плавания…

Вот только о том, что я нахожусь на борту струга, следующего на север, в родной Елец, в полузабытье затянувшихся сновидений я совершенно позабыл. Почему-то казалось, что я дома, еще до катастрофы – и что мне просто-напросто нужно идти в школу…

Стоп. А что за голос звал меня из этих сладких сновидений о времени, когда моей самой большой проблемой была двойка по алгебре?

– Феодор! Как я рада, что ты проснулся! Тебе, слава Богу, стало лучше… А ведь вчера еще был сильный жар!

Вот это… Нехило так я отключился, раз позабыл обо всем и про всех! Лишь только вновь услышав голос Дахэжан, я вспомнил и о княжне-черкешенке, и осознал, что подушка под моей головой – это вовсе не подушка, а мягкие девичьи ножки, на которых я так сладко улегся… Да и с тактильными ощущениями не все ладно – мягкие прикосновения тонких пальчиков суженой-ряженой до моей головы, практически невесомые, но такие приятные, я почувствовал далеко не сразу…

Наконец, услышав голос горянки, я повернул голову к ней – и, увидев счастливую улыбку девушки, дозвавшейся меня из сладкого морока, широко улыбнулся в ответ:

– В первом же казачьем городке – женюсь! Чего ждать возвращения в Елец, если здесь должны быть священники и хоть небольшие церквушки?!

Дахэжан чуть прищурилась – и словно недоверчиво склонила голову вбок:

– Еще не передумал?

– Я от своих слов не отказываюсь!

Девушка ничего не ответила – но вот улыбка ее стала шире. Я же вдруг поймал себя на мысли, что счастлив – что совершенно счастлив от осознания, что именно черкешенка станет моей спутницей жизни в этом мире. Что-то в ней такое есть… Что заставляет сердце биться сильнее и чаще – и словно какая-то сладкая истома разливается в груди. Быть может, всему причиной взгляд карих и лучистых глаз горянки, что так согревает меня?

Какое-то наваждение…

Никогда ничего подобного не испытывал. Это ведь явно не рядовая симпатия к приятной девушке или просто вожделение. Нет, это явно нечто большее…

– Но ты сама-то, Дахэжан, хочешь пойти за меня? Я не просто так спрашиваю, я неволить тебя не желаю и не стану брать тебя против воли. И если это именно так, и ты против – я обещаю тебе полную защиту и…

Я даже немного приподнял голову от волнения при мысли о том, что несу всякий бред, что может обидеть княжну – и одновременно страшась, что горянка решится воспользоваться моим предложением! Но во взгляде черкешенки лишь на короткое мгновение промелькнула холодная такая сталь – и тотчас маленькая ладошка ее мягко, но твердо легла мне на лоб, вновь прижимая мою голову к своим коленям.

Причем тело мое только теперь отозвалось острой болью во всех прижженных порезах, оставленных клинком Уса…

– Не говори этих слов больше, Феодор, если не хочешь меня обидеть. Я сказала, что согласна пойти за тебя замуж еще на пристанях Азака – и не изменю этого решения.

Я примирительно кивнул – но после не удержался, попытался объясниться:

– Просто я боялся, что принуждаю тебя, что ты приняла решение под давлением обстоятельств. Испугалась, что обесчещу, коли не согласишься…

Дахэжан понятливо склонила голову, ответив с некоторой грустью в голосе:

– Нет. Теперь бесчестье падет на меня, лишь если я, бежав по согласию, так и не стану твоей женой…

Последние слова меня немного насторожили – но, чуть поразмыслив, я не стал задавать в лоб про «так все дело в бесчестье?», а спросил самое сокровенное:

– Просто… Просто мы были знакомы всего день. Один день – и две случайные встречи… Один разговор. У нас… У нас, если заключают браки не по уговору родителей, а по согласию молодых, этого все же так мало… Мало, чтобы понять, что люди чувствуют друг к другу.

Несмотря на мои опасения, девушка лишь мягко улыбнулась – а ее пальчики глубоко зарылись в мои волосы и коснулись головы, заставив меня едва ли не замурчать от внезапного удовольствия!

– У нас девушек редко спрашивают о том, за кого они хотят пойти замуж, решения принимают отцы дочерей. Конечно, могут и умыкнуть – и если по взаимному согласию, то бывают и чувства… Но даже так у влюбленных есть лишь несколько коротких свиданий, за время которых они вряд ли успевают друг друга узнать. Нет, они успевают лишь почувствовать друг друга…

Дахэжан замолчала – замолчала так, словно сознательно выжидает необходимую паузу, так подходящую для очередного моего вопроса!

– Ну а ты – ты успела что-то почувствовать… Ко мне?

И вновь пальцы девушки мягко сжались на моей голове…

– Я почувствовала, что сердце мое бьется иначе, словно замирает в груди, в тот самый миг, когда впервые увидела тебя в чайхане, когда ты посмотрел на меня… Я с трудом смогла отвести от тебя взгляд, ведь девушке адыгэ не пристало так смотреть на мужчин! Но подобное я испытала впервые в жизни…

Как же приятно было услышать это признание! Совершенно искреннее, если судить по собственным ощущениям – а заодно и по голосу девушки, и ее ласковому, влюбленному взгляду. И вдвойне приятно, что я испытываю совершенно те же чувства – и даже описанные Дахэжан ощущения совпадают с моими…

Мягкие прикосновения пальцев черкешенки к моим волосам, тепло ее тела – и мягкий, сладко-пряный, волнующий запах женщины вкупе с ее признанием словно окунули меня в неповторимую негу нежности и беззаботности… От которой меня вновь заклонило в сон. Но все же я попытался немного посопротивляться, побороться с мороком:

– Скажи – а твое имя, Дахэжан… У него есть какой-то перевод, значение?

Горянка чуть смущенно прикрыла глаза.

– Да, есть… Красавица-душа, если дословно.

Собрав последние силы, я чуть приобнял девушку левой руку, счастливо прошептав на грани яви и сна:

– Как же точно… Выходит, теперь ты моя душа, Евдокия…

И вновь счастливая улыбка озарила уста черкешенки! Немного помолчав, лишь поглаживая мои волосы, словно баюкая, она, наконец, ответила:

– А ты, суженый мой, теперь стал моей душой… Отдыхай, тебе нужны силы…

И я послушно провалился в очередное сновидение, уже краем гаснущего сознания поймав себя на мысли, что так и не позвал к себе никого из дружины, из ближников, не узнал о настроениях ушкуйников. Не осведомился даже, чем закончился дуван добычи после поединка! Нет, мне было необходимо лишь увидеть ее, лишь услышать ее, чтобы почувствовать себя совершенно счастливым…

А все остальное может и подождать.

Вроде как…

…Мои опасения оказались напрасны. Результатом Божьего суда оказались в большей или меньшей степени удовлетворены все повольники. Потому как большинство ушкуйников, изначально поддержавших Уса, поспешили принять мои условия и получить равную со всеми долю добычи. Конечно, была вероятность, что они потребуют серебро и шелка, предварительно разделив награбленное в Тане! Но настолько «хитрый» маневр привел бы к большой крови – беспредельщиков, тем более во время похода, повольники наказывают быстро. А помимо Уса остались еще авторитетные атаманы, способные объединить ратников вокруг себя!

И слава богу, эти атаманы с самого начала держали именно мою сторону… Кроме того, для многих весьма показательной стала и гибель Ивана на Божьем суде.

Впрочем, непосредственно его дружина под мою руку не пошла. Но его дружина – это всего лишь полторы сотни повольников. Даже меньше, с учетом потерь! Ну, так «старшие» атаманы поступили довольно хитро – вначале приняв под мою руку всех желающих остаться в Ельце и участвовать в весеннем походе, а уже после объявив, что всю добычу соберут воедино и поровну ее же и разделят, с учетом доли покойного Уса…

Доли, отныне принадлежащей мне!

Таким образом, раскола среди повольников и каких-то отчаянных действий дружины павшего атамана удалось избежать – ведь вроде как никого и не обидели. Потому как ратники, изначально поддержавшие именно меня, внакладе не остались – все-таки в Тане награбили много интересного, золотого и серебряного в том числе. Сам-то я решился дробить добычу только для того, чтобы спровоцировать Уса на поединок и решить проблему с несдержанным и бесконтрольным атаманом…

Но и прочие вои, получив увесистый куш на дуване, также не сорвались в драку или иной какой раздор. А то бы еще ушли вперед нас обделенные ушкуйники Ивана, напав на несколько казачьих городков по пути! И даже не для того, чтобы пограбить – а чтобы настроить казаков против нас, следующих немного позади…

Ну, ровно как переодетые в советскую форму диверсанты из «Бранденбург-800» в июне сорок первого, расстреливающие мирняк в западных областях, – тем самым разжигая ненависть селян к отступающим бойцам РККА. Даже читал одну книжку на эту тему – вроде бы «Выбор чести» называется… Впрочем, в ходе первой космовойны подобных историй также хватало.

Но – Бог миловал, как говорится…

Еще одну большую проблему повольники также решили без меня, по крайней мере, частично – это я о проблеме обеспечения нас продовольствием. Как позже выяснилось, еще на пути к Азаку ушкуйники не раз нападали на степняков, коим не повезло вывести отары скота к водопою именно в тот момент, когда флотилия моих пиратов проходила мимо! Конечно, при виде следующих к берегу пиратских судов более или менее расторопные скотоводы успевали отогнать от водопоя большую часть овечьих отар или конских табунов. Но часть животных удавалось подстрелить еще с реки – а на берегу повольникам оставалось лишь подобрать законную добычу…

Вот такой разбойный промысел добычи продовольствия повольники практиковали и на обратной дороге в дни моей отключки и постепенного восстановления – причем с организованностью у моих пиратов также все в порядке. Это я о том, что привычные к длительным переходам ушкуйники не зажимают мясо внутри добывших его команд, а стараются сварить наваристую чорбу, этакий аналог шурпы, на как можно большее число едоков. Причем варят ее всю ночь, поддерживая огонь и доливая воду – даже речную, с учетом кипячения сойдет. Хотя ведь стараются использовать родниковую…

Кроме того, под вечер имеющиеся сети-неводы, плетенные из нитей конопли, растягивают промеж судов так же, как это делали и мы на своих стругах. Причем стараются равномерно распределить неводы по всей колонне так, чтобы удалось выловить как можно больше рыбы…

Накормить ей всех желающих, конечно, невозможно – в печеном на костре виде. Но вот если по нескольку тушек на котел, да хорошенько выварить их так, чтобы рыба разварилась до костей – то после, дав получившемуся бульону остыть, а костям осесть на дно котелка, варево уже можно аккуратно черпать. Словно в насмешку, рыбную похлебку именуют щербой в противовес мясной чорбе – и кормят ей по большей части освобожденных невольников. Но все одно ведь горячая еда! Получается, в день два приема пищи – концентрированный рыбный или мясной бульон на «заутрок» и захваченный нами в Тане сухпай на «вечерю», то есть вечернюю трапезу. Конечно, с учетом кратного увеличения числа едоков, в дороге все равно было голодновато… Но как-то протянули несколько дней пути, за время которых большая часть имеющихся легкораненых уверенно пошли на поправку (собственно, как и я, хотя приставка «легко» в моем случае не совсем справедлива). Ну, а немногие тяжелые в большинстве своем мирно отошли к Господу…

А после – после я приказал причалить у ближайшего по пути казачьего городка.

Глава 2

Липень (июль) 1381 года от Рождества Христова. Казачий городок в среднем течении Дона

– Браты казаки! Для меня было честью разделить с вами ратную стезю, сражаясь с фрязями и татарами. Мы взяли богатую добычу, освободили сотни христианских душ!

Ну, судя по лицам слушающих меня людей, им про «добычу» как-то ближе… Сделав короткую паузу, я сменил ликующий тон на более серьезный, даже скорбный:

– Но теперь между вами и погаными пролита кровь. Я знаю, что она лилась и ранее, во время замятни. А на Куликовом поле русичи и казаки плечом к плечу дрались с татарами Мамая! Но мы напали на Азак, когда всю Золотую орду уже подмял под себя хан Тохтамыш. И о том, что город разорили русичи и казаки, он если еще не знает, то уже очень скоро проведает!

Собравшиеся на небольшой площади у церкви донцы слушают меня с темнеющими лицами. Ну а что? Сманил самых горячих голов, обещая, что пощиплем только фрязей – а их можно было пощипать и в море, пройдя донскими рукавами-гирлами мимо Азова… А в итоге напали на сам Азак, где татар побили немерено и где сами казачки-хлопчики из горячей молодежи успели засветиться! Ордынцы теперь могут устроить ответочку – и разбираться между горсткой добровольцев, сходивших со мной в набег, и большей частью населения городков они не станут.

Отомстят всем разом, коли велит хан!

– Покуда хан Тохтамыш на Русь войной не пойдет, вас он вряд ли тронет. Но после войны с Москвой и княжествами, что придут ей на помощь, решится и ваша судьба… Мира между великим князем и ханом ждать не приходится, Дмитрий Иоаннович отказался платить дань и признавать власть Орды над Русью… И кто знает, затребует ли теперь хан ваших воинов, браты казаки, чтобы отправить их на Русь, лить кровь православных? А уж там он пошлет всех вольных воинов вперед, под мечи и копья княжеских дружинников – как гнал на убой русский хашар окаянный Батый!

– Так разве князь Дмитрий наших казаков не поставил впереди всех?!

Вопрос раздается из глубины столпившихся на площади казаков, пустивших меня в город лишь в сопровождении пары ближников, Дахэжан – да собственных казачков, груженных тугими тюками с добычей.

– Верно, впереди… Но и сам встал среди них вместе с дружинниками дозорных московских сторож. И казаков он поставил сторожевым полком лишь только потому, что ему требовались легкие всадники прикрыть большой полк. А были бы казаки тяжелыми конниками, так развернул бы их князь на крыльях войска, а то и в засадном полку… Не о том речь, браты. Вас хан Тохта специально сгубит в сечи с русичами, чтобы казачьи городки лишились всех своих защитников. А как вернется он с Руси… Коли вернется! Тогда пошлет на каждый из городков верных нукеров, чтобы вдоволь потешились они над казачьими женками да дочками… Прежде чем продать их фрязям в неволю! Ну, ровно как тех русских женщин и девушек, коих мы в Азаке вызволили из неволи.

– Так из-за тебя-то и беда нам грозит!

– Ты сманил наших казачков на Азак, купчина!!!

– Выдадим его татарам, братцы, да всех бед?!

Ясно представив себе месть хана, казаки ожидаемо рассвирепели, толпа подалась вперед – а Михаил и Алексей схватились за клинки, прикрыв собой и меня, и мертвенно побледневшую, но не проронившую ни звука Дахэжан. Однако я жестом приказал ближникам прикрыть лишь невесту – сам же подался навстречу казакам, возвысив голос:

– Я – князь Федор Елецкий, а не купец! И не нужно думать, что ежели падет хоть волос с моей головы, головы моей женщины или моих воинов, вас никто не тронет! Не будьте столь наивны! Мои повольники, взявшие и разграбившие сам Азак, сожгут ваш городок дотла – вместе со всеми его жителями!!! Оглянитесь на берег, посчитайте моих воинов и освобожденных невольников – посмотрите, сколько их! Думаете, что сдюжите?! Зря!!!

Несколько поутихшие казаки замерли прямо передо мной – так, что теперь я слышу запах чеснока и мяса, съеденного ими на заутрок. Недурной, кстати, букет…

– Все, что вы говорите – правда. Из-за меня хан Тохтамыш может вам отомстить… Но не стоит также думать, что случись большая война с Русью или же ханом Темир-Аксаком, правящим в Самарканде, – и вы останетесь в стороне. Так могут думать только глупцы! Ведь Мамай погубил воинство Белой Орды на Куликовом поле, войско Синей Орды понесло большие потери в междоусобице, пока Тохтамыш добывал ханство у Урус-хана…Так что казаки в стороне никак не останутся – и ваша кровь обязательно прольется по воле хана! Конечно, если вы сами тому не воспротивитесь…

Между прочим, я говорю совершенно искренне – и самое главное, абсолютную правду. Тамерлан изначальное казачество уничтожит, что есть безусловный исторический факт…

– Да как нам воспротивиться-то, а?

– У татар силища, а нас сколько?!

– Сотрут в песок и не вспотеют…

– Верно говорите, браты казаки! Верно… Ежели решитесь драться с татарами на Дону, вас ждет лишь гибель. Но есть у вас два пути, следуя которыми, вам не придется умирать под мечами русичей – и близких своих сбережете.

Я прервался лишь на мгновение, перевести дух; в этот раз донцы лишь угрюмо промолчали, дожидаясь продолжения моей речи:

– Елецкое княжество лежит в верховьях Дона, и рек в моих землях предостаточно. Дон, Быстрая Сосна, Елец, Воргол, Воронеж, Пальна, Красивая Меча… И все изобилуют рыбой – а берега их дают хороший урожай. Хватает и плодородного чернозема, и обширных лесов, полных непуганой дичи. А уж меды какие у нас душистые! Братцы, только людей у меня мало – так что каждый казак, кто пожелает уйти со мной вместе с семьей, или кто соберется уходить по осени, после сбора урожая, пусть уходит, каждого приму! И податями обижать не стану, хоть десять лет не стану… А ежели потом придут татары и спросят с вас, кто ходил с князем Федором Елецким на Азак – так отвечайте, что все, кто грабил фрязей под началом князя, те с ним на север и ушли.

– Ну, а каков второй путь?

Я намеренно затянул паузу, дожидаясь именно этого вопроса, – а заслышав его, с охоткой ответил:

– Коли Тохтамыш направит вас на русичей московских, рязанских да нижегородских и прочих союзников и сторонников Дмитрия Иоанновича, то дождитесь сечи. А как бросят вас татары на брань, так на сторону великого князя и переходите… Вашим городкам после похода Тохтамыша так и так погибать – а значит, близких вы спасете, только если поможете Донскому с ханом совладать. Вот и весь сказ!

И вновь лишь угрюмое молчание служит мне ответом. Но донцы задумались, крепко задумались – что весьма хорошо…

– Думайте, браты казаки, думайте – кто захочет завтра поутру с нами уйти, собирайте с собой припасов съестных, сколько сможете, да готовьте струг или пару стругов… Сколько вас пойдет, на стольких и готовьте. Нет – буду ждать вас по осени в Ельце; у слияния рек Быстрая Сосна и Дон уходите по Сосне, так вскоре мой град и увидите… Да прошу вас также съестных припасов нам продать – все возможные излишки зерна, круп, вяленой рыбы и мяса, сала и солонины, коли она есть. Хорошо заплатим!

– То добре!

– Продадим, как не продать… За хорошую цену!

Толпа на площади перед церковью начала понемногу расходиться. Многие казаки двинули по домам, размышляя, что смогут продать, а что себе оставить, чтобы после не жить впроголодь до самого урожая… Ну а я, обернувшись к явно уставшей от переговоров черкешенке (судя по ее измученным глазам), чуть приобнял слегка порозовевшую горянку за тонкий, осиный стан – после чего, мягко улыбнувшись невесте, кивнул в сторону церкви:

– Ну что, теперь можно и повенчаться?

Дахэжан нервно хохотнула, одновременно с тем крепко прижавшись ко мне гибким и невесомым девичьим телом:

– Теперь уж точно можно… Значит, эту ночь встретим не на струге?

Я почувствовал, как мои губы сами собой раздвигаются в невольной улыбке:

– Эту ночь я хочу провести только с тобой… И уж точно не под храп дружинников!

…Я вдохнул, выдохнул и снова глубоко вдохнул чуть сырой от близости реки воздух – на рассвете насыщенный пряным ароматом трав и цветов пойменного леса… Неотрывно любуясь при этом оранжевыми языками пламени, пляшущими в небольшом костерке.

Обложенный камнем «очаг» с одной стороны прикрыт зарослями густого орешника, с другой – небольшим шалашом-навесом. А внутри его на ложе из лапника и теплой медвежьей шкуры уютно спит моя жена, укрывшаяся пурпурным княжьим плащом – из-под него виднеется лишь тяжелая копна черных густых волос черкешенки, плотно завернувшейся в княжье корзно… Впрочем, моему взору также открыта и восхитительно стройная, даже чуть тонковатая на мой взгляд, ослепительно нагая ножка девушки.

Я вновь глубоко вдохнул, отвернувшись от Дахэжан-Евдокии – и подавив в себе острое желание в очередной раз коснуться теплой, бархатистой кожи супруги, погладить ее, поцеловать… Эта ночь и так была соткана из нежных, ласкающих прикосновений, теплых и порой даже излишне крепких, но таких сладостных объятий, счастливых – и одновременно с тем вызывающих взглядов, в коих не осталось ни капли стыда… А чего стыдиться? Теперь мы муж и жена – все честь по чести!

По совести сказать, не ожидал я от таинства венчания такой… Красоты? Торжественности? Величия? Не совсем эти слова подходят под описание – разве что по чуть-чуть, но все сразу. В общем-то, я не особо вникал в слова читающихся молитв – потому как не мог понять их целиком. Осознал только, что венчание наше было разделено на два чина – обручения и непосредственно венчания… Когда же нас с Евдокией водили по храму, воздев венцы над головами, ощущал какую-то необычную торжественность момента – и одновременно с тем просто одуряющее счастье; ну вроде как самое хорошее в жизни уже случилось! То самое хорошее, что я не пропустил, не оттолкнул, не пренебрег, не потерял… Необыкновенно вкусным и сладким показался церковный кагор – Евдокия уступила мне остаток, видя, что мне понравилось. Хотя батюшка и настаивал, чтобы остаток выпила именно жена… И наконец, финальный, такой сладкий поцелуй уже после совершенного таинства – и действительно глубокой, проникновенной проповеди священника.

Вообще, в мое время венчаются многие – дань традиций, а кто-то действительно верует или хочет таким образом привязать к себе мужа или жену… На мой взгляд, венчание придает крепость браку лишь в том случае, если муж и жена действительно веруют, действительно осознают всю святость совершенного таинства, осознают себя единым целым после завершенного чина. Но то – о крепости брака… А вот из проповеди священника я понял, что венчание так или иначе освещает союз мужчины и женщины, ставших духовно единым целым, благословляет их на продолжение рода… Освящает семью, в том числе и каждого родившегося в этом браке младенчика. Ну и, наверное, закрывает, искупает грехи супругов, совершенные ими до брака, – по крайней мере, если мы говорим о внебрачной связи мужа и жены. Впрочем, последнее – это мой домысел, лишь основанный на услышанном.

Да, венчание не дает никаких гарантий того, что дети не будут болеть, что в семье не будет конфликтов, что кто-то из супругов не изменит – но ведь последнее напрямую зависит от мужа и жены, от их веры, их умения противостоять собственным страстям.

И, так или иначе, венчание освящает супружеский союз – и это прекрасно!

А для верующих так вдвойне…

А еще я никогда не понимал тех, кто хочет просто жениться, но не желает венчаться. Даже если верит только один и просит об этом только один из супругов – никогда не понимал. Такое впечатление складывается, что жениться вроде и женились – а вроде как и щелочку себе на разбег оставили… Проще же разводиться, если не венчались, верно?

Может, и проще – но зачем же тогда жениться, если нет уверенности в человеке или собственных чувствах? А если любишь, действительно любишь – так по мне нужно идти до конца, без всяких «подстраховок» и «лазеек». Мы ведь сами творим свою судьбу, сами делаем свой выбор по жизни – и никто не знает наперед, изменит ли человек или не изменит, угаснут чувства или будут ровно гореть, счастлив ли ты будешь в браке или нет. Зато мы можем сделать от себя по максимуму в этом браке, не допуская измены со своей стороны, поддерживая теплоту отношений и чувств со своей стороны – ну, а порой и ставя вопрос ребром, добиваясь от второй половины элементарного уважения, внимания, заботы…

Но зачем, повторюсь, жениться, если сомнения есть в настоящий момент?

Ладно, в философию подался, даже в теологию… Но меня венчание впечатлило, родство душ, что я ощущал с Дахэжан и ранее, – оно словно бы проявилось в полной мере. Даже засияло, как очищенное от накипи серебро!

Не в меньшей степени меня впечатлило и единение телесное, логично завершившее заключение брака… Это сложно передать словами – но когда вступаешь в близость с любимой женщиной, да еще и законной женой… А не с просто понравившейся девушкой, лишь внешне приятной! Все чувствуется совершенно иначе.

Я отчетливо запомнил восторг от вида девичьей наготы – и первые, очень осторожные, словно бы обжигающие объятья… Краткий миг осознанного, счастливого спокойствия – когда понимаешь, что вожделенный миг наконец-то наступил, что между вами больше нет никаких преград… Что вас с любимой больше ничто не разделяет и ничто вам не мешает, и не нужно больше ждать! Тогда перестаешь торопиться, тогда наслаждаешься каждым мгновением чувственной, нежной близости… Когда боишься сделать ей больно любым лишним движением – и осторожно обнимая ее, смотришь ей прямо в глаза, ощущая себя и любимую единым целым!

Наверное, это просто любовь.

Хотя термин «просто» здесь совершенно неуместен…

Еще один вороватый взгляд в сторону жены – и глубокий выдох… Нет, если я и хочу сейчас близости – то только для того, чтобы вновь пережить эти сладостные мгновения единения. Хотя вряд ли все будет ощущаться столь же остро после прошедшей ночи! Физически же я ощущаю лишь приятное опустошение, при этом совершенно не желая спать…

А ведь она наверняка забеременеет после прошедшей ночи.

Хм-м… Последняя мысль вдруг прилетела с задворок сознания, на мгновение захватив мое внимание – почувствовался даже застарелый страх, как после секса с бывшими, теперь уже бывшими пассиями… Когда с ужасом задумывался – а вдруг беременность, несмотря на все средства предохранения?!

Да, раньше эти мысли вызывали откровенный, даже панический ужас – особенно в студенческие годы, когда за душой была лишь переломанная кровать в общажной секции, рассчитанной на четверых человек. Тогда, конечно, беременность очередной подруги казалась концом света, невероятным бременем, что обязательно подрежет мне крылья, не даст «взлететь»… И что самое отвратное – привяжет к явно нелюбимому человеку.

Теперь же… Я ведь давно уже не рассматриваю происходящее как какую-то загруженную, виртуальную реальность. Нет, в худшем случае – это вполне себе полноценная, вторая жизнь, что мне посчастливилось прожить… В лучшем – в лучшем я реально нахожусь в прошлом и действительно меняю историю.

И надеюсь, что к лучшему.

Так вот теперь мысли о возможном ребенке лишь заставляют мое сердце чуть чаще, радостнее биться – да вызывают сладкую истому в груди. Ребенок… Мой… Хорошенький такой младенчик, похожий на обоих родителей разом – безумно нежный, хитренький и озорной, такой беззащитный, так нуждающийся и в папе, и в маме одновременно… Такой ласковый – и такой любимый…

Елки-палки! Да я хочу, я действительно хочу этого ребенка, своего малыша!

Тут же вспомнилось о том, кто я – и кем являюсь в этом мире. Пришли опасения о княжестве, стоящем на границе со степью. Мысли о Тамерлане, его уничтожившем, – и что последний поход на Азак сделал Елец мишенью еще и для Тохтамыша…

Да плевать на них всех! Отстрою такую крепость, что ни возьмут ее ни татары, ни литовцы – ни кто-либо еще, пришедший врагом на берега Сосны! Соберу такое войско, что станет оно костью в горле и Тохты, и Тимура, и Ольгерда – всем!!! Все услышат о Елецком княжестве – и покуда я жив, оно точно не погибнет, а род елецких князей в своем родовом княжестве продолжит мой ребенок!

Мои дети, сколько бы их ни было…

Глава 3

Липень 1381 года. Мордовские леса, владения Нижнего Новгорода

Мурза Ихсан-бей с неудовольствием оглянулся назад, ловя взглядом хвост колонны, растянувшейся по узкой, извилистой лесной дорожке. Скорее даже тропке – всего-то одна повозка и может проехать здесь в ряд, а ведь сколько этих самых повозок? Десятки! Ибо они нагружены и продовольствием для охраны посольства, и кормом для лошадей, и ответными подарками хана Тохтамыша великому кагану Димитрию… А ведь дорожки ухабистые, раз за разом ломаются оси или колеса возов – и тогда вынужденно замирает вся колонна, потому как объехать сломавшуюся телегу просто невозможно!

Треклятые леса эрзи, будь они неладны…

Ихсан-бей зло сплюнул под копыта коня, недобрым словом помянув непокорную эрзю да ее густые, едва проходимые чащи, криворуких возниц – а заодно и кагана урусов Димитрия, и даже хана Тохтамыша, отправившего татарское посольство в Москву… Но в особенности же досталось малодушному царевичу Ак-Хозя! Доехать из Булгара до Нижнего Новгорода, чтобы после развернуться и отправиться назад в сопровождении двухсот отборных нукеров… И только потому, что «стало неспокойно на душе», «затревожилось идти на Русь»?! Молокосос прыщавый, трусливый пес!!!

Отчего же больше прочих клял Ихсан-бей именно царевича? Сам мурза объяснял свою злость лишь раздражением на трусость бывшего главы посольства – да корил его за то, что Ак-Хозя забрал с собой добрую половину охраны… Булгар покинуло семьсот человек – но с учетом возниц, членов посольства и их слуг реальное число воинов не превышало пяти сотен. Причем только две сотни нукеров Ак-Хозя были отборными всадниками Синей Орды! Остальную стражу набирали в Булгаре – и нукеры ее, уже битые то дружинниками кагана, то речными разбойниками урусов, не внушали доверия мурзе, раздражали его своей откровенной робостью в Нижнем Новгороде. Как же так? Это ведь земля покоренных! Где каждый татарин, где каждый ханский нукер должен чувствовать себя господином среди рабов – господином, имеющим право вершить их жизни и брать все, что ему захочется!

Вплоть до замужних баб себе на ложе!

Как то было раньше, когда татарские баскаки собирали дань на Руси…

Но нет, битые урусами булгары после походов ушкуйников и самого кагана Димитрия, да после разгрома беклярбека Мамая на Куликовом поле, держались очень осторожно – даже излишне почтительно! Всем своим видом они словно кричали – только не трогайте нас, только не трогайте нас, мы безобидны!

Трусливые псы…

Ихсан-бей, зло ругнувшись, ударил пятками по бокам коня, направляя его вперед, к голове колонны посольского каравана. И видя буйного татарина, следующие впереди нукеры резво подали лошадей в стороны, спеша пропустить мурзу вперед… Ведь знают же, что малейшее промедление обернется щедрым ударом плети! А ежели кто рискнет показать свое неудовольствие или попытается возмутиться такому обращению, так может и с головой расстаться…

Но в то же время именно рядовым воинам была понятна причина раздражения их мурзы – и если бы Ихсан-бей отважился бы узнать их мнение, то услышал бы, что он просто боится. Что он боится не меньше прочих членов каравана, следующего в Москву, что недобрые предчувствия терзали его сердце в Нижнем Новгороде столь же сильно, что и сердце молодого царевича… С той лишь разницей, что Ак-Хозя, вхожий к самому хану Тохтамышу, мог себе позволить вернуться в Казань и назначить старого мурзу старшим посольства заместо себя! А вот последний уже не смог спихнуть столь «почетную» обязанность младшему рангом…

Невнятный шорох – а после неожиданно громкий треск в голове колонны насторожил Ихсан-бея, осадившего коня и напряженно всмотревшегося вперед. За поворотом лесного «тракта», куда уже успел продвинуться караван, мурза разглядел рослые сосны, падающие на дорогу – и перегородившие татарам путь… Сердце Ихсана ударило с перебоем – неужто засада?!

Ответом на его запоздалую догадку стал резкий свист густо полетевших в татар стрел, да грянувший по правую руку мурзы разудалый рев ушкуйников:

– САРЫНЬ НА КИЧКУ!!!

Несколько мгновений Ихсан-бей опасно бездействовал, пытаясь понять, что делать дальше, как спастись?! Прорваться вперед по дороге невозможно – несколько древесных стволов намертво перегородили ее, конному никак не проехать. А пеший в местных лесах не выживет, особенно если пеший татарин… Попробовать пробиться назад?! Так бесполезно – затор из возов забил дорогу намертво, не разойтись, не разъехаться, не развернуться… По крайней мере, достаточно быстро, чтобы удалось увести даже часть обоза из засады.

Да и то – что помешает устроившему засаду врагу повалить деревья и в хвосте посольского каравана?

Мурза последовал было за нукерами, опрометью бросившими лошадей в густой лес, в чащу, лежащую по левую от тропы руку… Конечно, верхами в ней не разогнаться, ведь животные с легкостью поломают ноги в здешних ямах и буреломах – да все ж таки какой-никакой, а шанс!

Вот только успел Ихсан-бей направить коня в лес, как впереди дико заржала лошадь первого нукера, рванувшего в чащу! А затем и второго, и третьего… Животные словно взбесились, начали отчаянно брыкаться, скинув одного из наездников – и тот, рухнув наземь, столь же громко завопил! Завопил от боли, что никак не могло причинить неудачное падение…

Шипы!

Мурза только теперь разглядел едва виднеющиеся сквозь траву и слой опавшей листвы «железные репьи» урусов, используемые против верховых; все встало на свои места. Устроив засаду в месте, где лесной «тракт» сильнее всего сужается, разом перекрыв дорогу посольскому каравану заранее подрубленными соснами, враг начал расстреливать татар только с одной стороны от тропы. С той целью, чтобы не задеть соратников своими же стрелами… Но при этом путь к спасительному бегству был отрезан густой россыпью шипов, одинаково опасных как для лошадиных копыт (особенно не подкованных!), так и для обутых в сапоги человеческих ног.

Идеальная засада…

– Храбрые булгарские нукеры! Мужайтесь! Вместе мы отобьемся!!!

Ихсан-бей, собрав волю в кулак, решился драться – веря, что у него есть хоть малый шанс уцелеть, если он сумеет организовать сопротивление охраны. В конце концов, три сотни булгар – это тоже сила; да и слуги, и возницы будут вынуждены драться за свою жизнь! И в первые мгновения его крик привлек внимание стоящих вблизи нукеров, схватившихся кто за луки и стрелы – а кто и за бесполезные в скученной схватке копья… Но тут чаща вновь грянула диким, яростным ревом:

– САРЫНЬ НА КИЧКУ!!!

После чего среди деревьев, подступивших к тропе, явственно показались первые урусы… И прежде, чем вскинувшие луки булгары успели бы послать стрелы во врага, в сгрудившихся на узкой дороге всадников густо ударили сулицы и метательные топоры!

– А-а-а-а!!!

– Ал-л-ла-а-а-а…

Крик тяжелораненых буквально оглушил мурзу; дротики на короткой дистанции причинили куда больший вред, чем стрелы – вблизи Ихсан-бея практически не осталось способных драться нукеров. Да и те замерли на месте, парализованные ужасом перед зловещими ушкуйниками – чей боевой клич знаком булгарам, как предвестник скорой гибели… Тогда мурза, обнажив саблю, отчаянно стегнул коня плетью, посылая его на уруса – только-только вступившего на тропу!

Ихсан по-молодецки крутанул клинок, рассчитывая одним точным, выверенным ударом распластать врага до самого пояса – показав булгарам пример того, как должно драться настоящим мужчинам! Но противник легко отскочил в сторону, спрятавшись за древесным стволом; дорогая булатная сабля лишь со свистом рассекла воздух… А в следующий миг набежавший слева ушкуйник одним точным, выверенным выпадом вонзил в живот мурзы широкий наконечник рогатины. Накоротке, в ближнем бою ее длины оказалось вполне достаточно, чтобы ссадить татарского всадника с коня…

Жизнь стремительно покинула главу ханского посольства – так же стремительно, как бежала кровь из глубокой и широкой раны, оставленной копьем повольника. И потому Ихсан-бей уже не мог увидеть, как быстро и бесславно гибнут оставшиеся нукеры под топорами урусов да на их рогатинах… Булгары были столь напуганы нападением речных разбойников, что не смогли даже толком драться за свои жизни!

Когда же все кончилось, тело мурзы грубо перевернули с живота на спину – и кратко взглянув в остекленевшие глаза мертвеца, грубо сорвали с шеи золотую посольскую пайцзу.

– Переплавим… Браты! Все, что с мертвяков возьмете, да подарки с обоза – себе ничего не оставляем, на торг новгородский свезем! Пусть там гости ганзейские покупают у нас восточные диковинки – а мы, так и быть, и с простым серебришком погулеваним!

Еще раз взглянув на тело мертвого мурзы, рослый, широкоплечий ушкуйник зло сплюнул:

– Ну что, булгарин, забыли вы про дань? Ну ништо, мы свое и так возьмем…

– Атаман! А что с телами?

Атаман Иван Буслай, заранее прознавший про посольство из Казани от верных купцов – посольство, следующее через Булгар и Нижний Новгород на Москву, хмуро взглянул на сотни убитых повольниками татар… Да, неплохо получилось – своих-то павших раз-два и обчелся! Главное, что заранее прознали про дорогу поганых, да с умом выбрали место под засаду на их пути… Переведя взгляд на Савву, своего верного ближника, атаман коротко ответил:

– В лес оттащим подальше, а уж там поганых зверье вскорости похоронит!

Рассудительный, вдумчивый Савва, до начала вольной жизни ушкуйника служивший помощником у новгородского купца, с сомнением уточнил:

– А коли найдут-то тела?

Иван недовольно куснул длинный вислый ус:

– Значит, на эрзю подумают, их же леса.

– Так эрзя ведь на восход подалась, в здешних местах ее, почитай, и не осталось! А вдруг все же прознает князь Димитрий, что подарки ханские по нашей милости до него не добрались?!

Буслай коротко хохотнул:

– Сбудем их на новгородском торгу, никто ничего и не прознает! А что не сбудем, так зароем до лучших времен… Повольники лишнего не сболтнут – а коли чего не так… Леса на Вятке густые, да рек на севере много – есть куда податься и где схорониться!

Лепень 1381 года от Рождества Христова. Москва

Дружина боярина Александра Михайлова покидала стольный град, сопровождая уходящий к Козельску обоз. Статные всадники на здоровенных, рослых жеребцах облачились в сверкающую на солнце броню; блики небесного светила горят на дощатых панцирях так, что смотреть больно! Но провожающие ратников горожане все одно на них смотрят и приветствуют боярских дружинников радостными вскриками, размашисто крестят уходящих на брань воев… А незамужние девы, пока еще не облачившиеся в женскую поневу и носящие лишь одну косу, смотрят на славных ратников с таким обожанием и неподдельным восхищением, что сразу становится понятно, ради кого дружинные в панцири облачились!

– Ох и горюшко! Опять на брань уходят – а ведь только с нее вернулись…

– Цыц, дура, чего пустомелишь?! Не видишь – тут родня гридей провожает, чего сердце людям рвешь? Чай, не твой муж браниться с литвинами уходит!

Кузнец Прохор Иванович негромко, но яростно отчитал испуганно притихшую под его напором жену, непривычную к вспышкам гнева обычно покладистого супруга. Но правоту его приняла – а после, виновато посмотрев мужу в глаза, мягко взяла его под локоть:

– Не бранись, Прошка, сглупила я… Пойдем лучше домой, да по дороге калачиков сладких поснедать купим, да?

Отходчивый кузнец с показушной неохотой позволил повести себя в сторону от ворот белокаменного крома:

– Ну, пойдем, что ли…

Но не успели супруги отойти и десятка шагов от толпы провожающих, как Прохор Иванович с неожиданно нахлынувшим на него гневом горячо воскликнул:

– Вот ты говоришь – недавно с брани вернулись! Так ведь прежде с татарами мы бранились, нехристями погаными… А только литовцы – те еще страшнее! Виданное ли дело, на обоз с ранеными нападать?!

Настасья – супруга кузнеца – лишь согласно закивала головой, уловив развитой бабской чуйкой, что сейчас лучше мужу не перечить… Между тем Прохор продолжил:

– Вот ты дружинных жалеешь. Так из них добрая половина с Куликова поля увечными ушла – и в том обозе с ранеными мы все вместе на телегах тряслись! А если бы Олег Рязанский да Владимир Храбрый с ратью не поспели бы – представляешь?! И дружинные бы сгинули, и муж твой… любимый.

Настасья покрепче вцепилась в руку кузнеца так, словно и его сейчас попытаются забрать на брань с литовцами:

– Любимый, конечно, любимый! Все верно ты, Прошенька, говоришь, все верно! Бить поганых литвинов надобно – бить, не жалея! Да только ты сам уж на брань не ходи, не тяни жребий…

И вновь заискивающий такой, встревоженный взгляд в глаза супруга. А кузнецу то и приятно: греет его душу неподдельное волнение не очень-то обычно и ласковой, а иногда и откровенно сварливой жены! Ведь сколько уж лет вместе, сладость и радость былых чувств давно поутихла…

Пока не заговорит Прохор про брань. Тут Настасья стелется, аки котеночек ласковый – видать, не все чувства-то развеялись! И то верно: не ценим мы, что имеем, в том числе и любовь супружью – а осознаем ту ценность, лишь когда все потеряем или страшимся потерять… Кузнец вон хорошо помнит, как тяжело, с каким надрывом отпустила она его на Куликово поле! Да ничего поделать не могла – жребий ведь Прохору выпал.

Жребий, к слову, очень непростой. Княжеское войско ведь не только из дружины состоит личной да боярской – большие города на битву свои полки выставляют. Какой город победнее, там и полк выйдет без броней, со слабым оружием. А какой побогаче – там ополченцы выйдут и с броней, и с оружием ладным! Вон, копейщики с крепкими рогатинами да в кольчугах с нашитыми на них стальными пластинами на животе и на сердце, да в шеломах – то ведь на Куликах московского ополчения вои были… Да и ратники с самострелами – большая часть москвичи!

Так-то оно так… Вот только стараниями князей московских, начиная с Даниила Александровича, продолжая Иваном Калитой и всеми последующими владетелями княжества – их стараниями в городе собирались лучшие кузнецы, мастера каменного дела, кожевенники, плотники и иные мастеровые… Собирались на протяжении целого столетия – да пустив корни в стольном граде, свое искусство передавали по наследству, воспитав уже несколько поколений искусных мастеров. Вон и княжеская дружина в лучшей на Руси дощатой броне ходит, да и иных княжеств гриди за счастье почитают купить именно московский клепано-пришивной панцирь…

На всю Русь слава об умельцах стольного града гремит!

И мог ли рискнуть князь Димитрий Иоаннович в сече таким богатством, как московские мастеровые? В общем-то, и мог – проиграй он Мамаю, Москва бы все одно не устояла, да сам князь живота бы лишился… Но и всех подчистую умельцев выгрести Димитрий не пожелал. Потому-то и кинули жребий – причем среди тех, кто хотя бы одного старшего сына имеет, кто умение свое уж передал! Так у Прохора сыновей трое, старшему – Никитке – как раз четырнадцать весен исполнилось прошлым летом; ему же и выпал тогда жребий идти на Куликах драться…

Теперь вот новая брань с литовцами – и снова жребий приходится тянуть. Правда, вернувшихся с жуткой сечи с татарами, да получивших раны силком в ополчение не тянут. Но так ведь и Прохор мужик совестливый – да на литовцев он крепко зол! Вот и стелется пред ним Настасья, наступив на горло бабской гордости, вот и заискивает, и приласкает лишний раз, и приголубит… Надеется, что снова понесет – хоть и немолодые лета, к сорока дело идет! – и тогда муж точно засовестится уходить на брань…

А все потому, что как отправился он на Куликово поле, так и поняла прежде горделивая, порой сварливая баба – ой любит, ой как же сильно любит она своего Прошеньку!

Муж между тем подбородок задрал, глаза от Настасьи отвернул, хмурится, размышляет над ее словами… А женка-то кузнеца уж с иного боку заходит:

– Я вот проповедь батюшки Алексея никак не могу забыть, не идут слова его из головы… Как же торжественно он тогда произнес: победа князя Димитрия Иоанновича на Куликовом поле разнеслась на весь христианский мир! Базилевс Царьграда и сербские владыки, круль ляхов и мадьяр, и даже немцы из земель Ганзейских – все они славят победу русичей! И слава тех, кто дрался на Куликовом поле с магометанами, кто стоял за Русь Святую и веру православную – их слава уже не померкнет в веках! И дети наши, и внуки, и правнуки – все запомнят славу русского воинства, сражавшегося на Куликовом поле!

Вот значит, как разумеет Настасья: задобрит мужа, захвалит за одержанную победу – а что по сравнению с ней брань с какими-то литвинами? Да Ягайло на один плевок супротив орды Мамаевой!

И ведь верно рассчитала хитрая баба: уж невольно улыбается Прохор, радостно ему слушать восхищенные речи жены! Да ведь и заслуженно хвалят русских ратников за победу над агарянами – и живых, и павших…

Немного подумав, кузнец уж больше в шутку ответил жене:

– Да пока весть о победе нашей дошла до земель далеких, так уже все и переврали! Вот круль ляхов и мадьяр сочтет, что князь Димитрий с Мамаем бился по поручению хана Тохтамыша, своего законного господина… Что думаешь, вру? А вон булгарские купцы, что на торг явились, так поначалу и говорили! Пока ряшки им не начистили…

Настасья попыталась было отрицательно покачать головой, но разошедшийся Прохор в ее сторону даже не посмотрел.

– В землях же Ганзейских немцы сочтут, что дрались с обеих сторон лишь дружинники конные – рыцари по-ихнему… И ведь скажут, что невелики были силы с обеих сторон – вполовину, а то и еще меньше, чем было на самом деле! Ибо у них самих рыцарей даже на большую сечу не так и много собирается… А что у татар больше половины войска – легкие конные лучники, так кому же об этом в земле немецкой ведомо?!

Вновь, вновь горячится Прохор – Настасье пришлось уж едва ли не повиснуть на его плече! И заговорила она горячо, страстно – в самое ухо мужу:

– А ты не думай про булгар, мадьяр с ляхами да немчуру поганую! Главное ведь, чтобы дети наши помнили о победе славной на Куликовом поле! Так ведь тут-то все в наших силах – мы им правду честно поведаем, а не байки, что переврали иноземцы… Ой, Прошенька, а вон и сладкие калачики мои любимые! Купишь?

Очередной заискивающий взгляд в глаза мужа – да тот и сам от сладких, сдобных калачей никогда не откажется:

– Ну, куплю – куда деваться-то!

Глава 4

Вересень (сентябрь) 1381 года от Рождества Христова. Москва

…Высокий и поджарый, жилистый и ловкий князь вихрем влетел в нарядные, богато украшенные палаты великокняжеского, белокаменного терема, обращая на себя невольные взгляды челядинок, тайком смотрящих ему вослед… А кто и в лицо бесстыже воззрится, даже с вызовом – словно предлагая себя! Да и то, хорош собой Владимир Андреевич, пригож лицом – а что бывает порой порывист и горяч, так то, может, и худо для князя… Но для девок-то совсем не худо – скорее наоборот!

Впрочем, Владимир Андреевич в сторону холопок даже не смотрит – да и в сторону боярынь не заглядывается, и на девиц-княжон, вроде бы и ровню себе, взгляда не обратит. Нет, любит он только жену и младенчика-сына, а других женщин для него как будто и не существует вовсе… Лишь случайно встретив супругу брата, Евдокию Дмитриевну, следующую в сопровождении собственной челяди, радостно улыбнулся ей славный муж – да без всяких церемоний обнял столь же ласково встретившую его княгиню. Да и что говорить, таких верных и надежных спутниц, коей стала Димитрию Московскому дочь нижегородского и суздальского князя, еще поискать нужно…

Но вот и гридница. Стоящие у входа ее дружинники лишь низко поклонились «Храброму» князю, наряду со старшим братом именуемому «Донским» – преградить ему дорогу никто не додумался, и даже не рискнул бы! И вот уже, широко улыбнувшись, Владимир Андреевич влетел в просторную залу, стены которой украшает скрещенное оружие и шкуры добытых на охоте зверей, а по центру стоит широкий, продолговатый стол. В свою очередь, в изголовье его высится красивый резной трон – трон великого князя Владимирского…

Хотя после Куликова поля – уже Великого князя Московского!

Дмитрий Иоаннович, за добытую над Мамаем славную победу нареченный Донским, встал навстречу двоюродному брату со столь же широкой, радостной улыбкой на устах, раскрыв руки для объятий. Кряжист и широкоплеч, по-медвежьи могуч старший брат – и по-медвежьи грузен. Впрочем, некоторая полнота вовсе и не портит великого князя… Крепко сжав Владимира в своих объятьях, Дмитрий задал только один вопрос:

– Взяли?

На что двоюродный брат его согласно мотнул головой:

– Наш теперь Козельск!

– Ну, садись, садись скорее за стол… Тимофей Алексеевич, ты уж уважь князя Серпуховского, уступи ему место подле старшего брата! А ты, Авдотья, – скорее неси пироги и прочую снедь, потчевать будем дорогого гостя!

Старшая челядинка, распоряжающаяся княжьей трапезой, тотчас ринулась к своим девкам, спеша доставить угощения для Владимира Андреевича. Тот же сел подле старшего брата – и принялся поспешно, едва не глотая окончания слов, рассказывать последние новости:

– До штурма-то дело и не дошло! Прибыло к нам посольство от Кейстута Гедиминовича – и вещают послы, что Кейстут пленил Ягайло, прознав про его тайные сношения с тевтонцами… Теперь он, а не Ягайло – Великий князь Литовский! И Москве он предлагает мир и союз против татар. А в знак добрых намерений Кейстута послы вступили в переговоры с осажденными, и горожане сами открыли ворота, принеся тебе присягу…

Великий князь с неподдельным изумлением вскинул черные как смоль брови:

– Вот как? А где же само посольство?!

Владимир Андреевич с ехидством улыбнулся в русые, пшеничного цвета усы:

– За мной следует, да отстает в дороге на пару дней. Я рать оставил на Боброка, сам в Москву лишь с малой дружиной ринулся!

Дмитрий Иоаннович с хитринкой прищурил правый глаз:

– Что, невмоготу стало от наставлений Волынского?

Серпуховский князь рассмеялся уже в голос:

– Невмоготу, вот те крест – просто невмоготу!

Заулыбались сидящие за столом бояре – все без исключения участники Куликовской сечи… Все они были наслышаны, как младший брат Дмитрия Иоанновича изнемогал от ожидания в засадном полку! И как понукал второго воеводу напасть на поганых – да Боброк-Волынский выжидал до последнего, ловил лучший момент для удара в тыл ордынцам, наседающим на левое крыло московского войска… И он его дождался, одним тараном переломив ход битвы!

А все же нет-нет да задумается кто из бояр иль младших дружинников, и даже простых мужей-ополченцев – сколько бы жизней русских ратников удалось бы сохранить, послушай Дмитрий Михайлович князя Серпуховского, да ударь хоть чуть раньше?

Но между тем дородная Авдотья уже спешит к княжескому столу, держа на вытянутых руках поднос с пирогами. Начинка у всех разная – капуста, лук и грибы, свинина и даже красная рыба – княжеский сиг, привезенный из Новгорода! А за ней поспешают девки, несущие кадки с солеными огурцами и квашеной капустой, и блюда с крупно нарезанным копченым салом да татарской колбасой-казы, что так полюбилась серпуховскому князю…

Уже успевший потрапезничать великий князь принялся с легкой завистью наблюдать за тем, как быстро мечет угощения младший брат, оголодавший с дороги. А зависть – белая зависть – у Дмитрия Иоанновича оттого, что Владимир Андреевич запросто может съесть куда как больше старшего брата, но остается неизменно легким и поджарым! В то время как сам Дмитрий после тридцати принялся понемногу набирать лишний вес… Не помогают ни регулярные воинские упражнения, ни охота – а ведь московский государь старается быть сдержанным в пище и питие, строго соблюдает посты! А хмельного так и вовсе не потребляет… На великокняжеском столе не встретишь ни хмельных медов, ни хмельного кваса – только простой ржаной или ягодный узвар, или горячий сбитень служит Дмитрию Иоанновичу напитком…

– Выходит, старик Кейстут теперь великий князь…

Владимир Андреевич, прожевав очередной пирог, согласно кивнул:

– Выходит так, княже. Что думаешь, замиримся теперь с литовцами?

Великий князь негромко хмыкнул:

– А разве есть у нас выбор? И так добрый кусок литовской Руси удалось оторвать! Княжества Тарусское и Новосильское от литвинов теперь надежно укрыты, в Мосальске и Серпейске ныне наши дружины стоят – да Козельск из-под носа Олега Рязанского увели!

«Храбрый» широко, довольно улыбнулся, запив трапезу горячим сбитнем. Чай, не лето, вересень уже за окном, годовщину Куликов успели отметить пяток дней назад, отслужив праздничную службу в честь Рождества Пресвятой Богородицы… В белокаменных палатах только летом хорошо, не так жарко – а теперь вот стыло, зябко, и жарко горящий в гриднице очаг все одно не справляется, не может согреть гостей великого князя…

– Олег Рязанский надолго под Карачевом застрял… Выходит, Кейстут отдаривается Козельском, чтобы мы себе больший кусок земли не урвали, пока литовцы слабы? Что же выходит, Олегу Ивановичу и Карачев поди уступят без боя? И Кромы?

Владимир Андреевич, конечно, бывает порывист и горяч – но в свои двадцать восемь лет он стал не только воином, но и искушенным воеводой. Да и отцовским уделом княжит сызмальства, и много хорошего уже сделал для своей земли. Взять хоть восстановление Димитровского кремля после набега тверчан! А мощный, дубовый кром в Серпухове, отстроенный при «Храбром»?

И как князь Владимир Андреевич достаточно искушен и понимает глубинные мотивы тех или иных жестов «доброй воли», коим могло бы показаться предложение Кейстута о мире…

Дмитрий Иоаннович легонько пожал плечами:

– Может, и уступит. А может, захочет с Олегом поратовать – но раз уж мы теперь с ним союзники, воевать с Олегом без нашего вмешательства не выйдет… Все одно Кейстут больше земли сохранит без войны, чем через брань. И потеря Козельска да Карачева, да прочих городов Карачевского княжества – это куда как меньше, ежели он потеряет также и Полоцк с Брянском, да окрестные земли!

Владимир Андреевич, немного помолчав, добавил:

– Святослав Иванович Смоленский ныне собрал дружину и осадил Мстиславль. А Брянск и Полоцк некогда принадлежали Андрею и Дмитрию Ольгердовичам…

Великий князь лишь мягко опустил руку на стол:

– Святослав Иванович, прежде чем встать на Куликовом поле, дважды ходил с тестюшкой твоим Ольгердом на Москву – али позабыл? Но раз уж именно Кейстут предлагает нам союз против татар… Что же, в таком случае потребуем, чтобы Святославу Ивановичу вернули принадлежавший отцу его Мстиславль, а Андрея и Дмитрия посадим княжить в Полоцк и Брянск… Как литовских князей в составе Литовского княжества Кейстута, а не Москвы.

В гриднице повисло неловкое, тягостное молчание. Бояре, не желающие вмешиваться в разговоры братьев-князей, продолжали отмалчиваться – а братья думали каждый о своем… Тишину нарушил Дмитрий Иоаннович:

– Оно бы и хорошо вернуть себе все русские земли. Брянск, Новгород-Северский, Чернигов… А там и до Киева рукой подать, и Волынь рядом – пусть Боброк княжит в родовом уделе! Да только пока мы с литовцами бодаться зачнем, Тохтамыш уж тут как тут – нагрянет, словно снег на голову…

Великий князь произнес имя татарского хана с таким гневом, что его младший брат зябко повел плечами:

– Что, хан требует дань?

Донской кисло усмехнулся:

– А ты думал… Мол, Мамай – всего лишь узурпатор, темник, самовластно захвативший власть в Белой Орде. Даже хвалил меня Тохтамыш в своих посланиях – мол, какой славный данник Димитрий Московский, самостоятельно покарал наглеца! А что наглец сей правил через Мухаммеда Булака, чистокровного Чингизида, и что все ярлыки на владимирское княжение шли через него да почившего отца, Абдуллаха, так то Тохтамыш словно и не знает…

Посерьезневший – и даже несколько побледневший Владимир Андреевич напряженно вопросил:

– Что же думаешь, великий князь – снова дань платить?

На последних словах Храброго встрепенулись присутствующие за столом бояре, широко раскрыв глаза от негодования. Но прежде, чем раздались бы их возмущенные крики, Дмитрий Иоаннович уже взял слово:

– За что же тогда дрались на Куликовом поле?! Действительно за Тохтамыша ратовались с Мамаем, за «законного» хана пролили кровь тысячи русичей?! Ну, уж нет! Сегодня заплати дань, завтра Тохтамыш отправит ярлык на великое княжение тверскому князю аль Кейстуту, послезавтра пришлет фряжских торговых гостей… Чтобы те подмяли наших купцов – ну ровно как у ромеев? Да открыли храмы латинские, да стали проповедовать, раскалывая русичей еще и по вере?!

От возмущения у великого князя аж голос перехватило:

– А ведь наша вера православная только Русь и единит – Русь Московскую и Литовскую, Рязанскую да Новгородскую! Только ей и остаемся едины… Вон, того же Святослава Ивановича Константинопольский патриарх как одернул – так только тогда смоленский князь за голову и взялся, начал нам помогать! А ведь прежде с литовцами на Москву ходил…

Чуть успокоившийся, повеселевший серпуховский князь приосанился, положив руку на рукоять клинка:

– Значит, вновь воевать с татарами будем?

Усмехнулся великий князь – да невесело усмехнулся, тяжко выдохнув прежде, чем ответить:

– И воевать страшно… Мамай привел на Куликово поле всю Белую Орду – но что-то еще осталось у него после сечи, раз от Крыма хотел изгоном идти на Русь. А за Тохтамышем теперь и обширные степи Синей Орды, и войско Урус-хана, не давшееся Тохте… А там и грозный Темир-Аксак, помогавший Тохтамышу занять Синюю Орду! Сколько Урус-хан громил Тохтамыша – дважды, трижды?

– Два раза.

– Верно, два раза… И войско Синей Орды не было разбито в бою. А значит, по большей нужде Тохтамыш сможет собрать и двадцать, и тридцать тысяч нукеров, и большее число воинов, если потребуется…

Владимир Андреевич задумчиво огладил русую бороду:

– У Мамая на Куликовом поле также было три тумена.

– Ну, так не только конных ордынцев привел темник – он собрал всех, кого можно… Но и мы едва ли не со всей русской земли выставили двадцать тысяч ратников – да сколько их теперь в земле-то лежит?! Едва ли не половину войска потеряли убитыми и ранеными – и только две тысячи воев смогли на ноги поставить от общего числа увечных… А ежели на брань с Тохтамышем еще и не все князья соберутся?

Младший брат обескураженно покачал головой:

– Что-то не пойму я тебя, княже… Дань ты платить не хочешь, но и воевать отказываешься? Как же тогда быть?

В этот раз Дмитрий Иоаннович ответил твердо:

– Землю свою защищать от поганых, коли придется… И молиться о том, чтобы не пришлось.

Владимир Андреевич согласно кивнул, после чего все же уточнил:

– Но как же мы будем биться-то с Тохтамышем, коли все одно пойдет хан на Русь?

Донской, немного помолчав, ответил:

– Ну, вот видишь, ты сам принес известие о мире с литовцами. А раз Кейстут предлагает союз против татар, то мы теперь не удара в спину от Ягайло будем ожидать, а полоцких и новгород-северских, да брянских полков в полном составе! Надеюсь, вновь придет на помощь и Смоленск… Встанем на бродах – через Оку или Проню, Пьяну, Вожу, Угру. Где бы ни появились татары, встанем! И удержать их на реке будет всяко легче, чем драться на Куликовом поле…

Прервавшись всего на мгновение, великий князь продолжил:

– Может, выманим врага, как на Воже. Может, просто заключим мир, по которому Тохтамыш признает Московское княжество свободным от ига… Но пока я жду послов от него, попытаются уговориться с ним без брани – на том и порешим. Должны уж явиться татары со дня на день, ведь с лета их ждем…

– Слава Дмитрию Иоанновичу Донскому и Владимиру Андреевичу Храброму! Слава и многая лета!

– Слава и многая лета!!!

Тимофей Алексеевич, московский боярин из числа ближников великого князя, первым возвысил голос, подняв братину в честь князей. Пусть и братина сия всего лишь с ржаным квасом, заменяющим боярам Донского пиво и мед, – но за долголетие все одно лучше не хмельное пить, а молиться… Поддержали боярина и прочие княжьи ближники, разумея, что самый важный разговор остался позади.

И он действительно остался позади – но чуть погодя, отпив темного, ржаного кваску, Владимир Андреевич вновь обратился к старшему брату:

– Мыслю я, что Козельск нужно передать в вотчину Федору Елецкому. Дед его, Тит Мстиславич, правил в Козельске – а отец его, Иван Титович, из-за литовцев град и оставил, перейдя на московскую службу… А ведь не будь Федора Елецкого – перебили бы литовцы Ягайло наших увечных, и не вернули бы мы землю Карачевского княжества, и с Олегом Рязанским не было бы мира!

Но великий князь только тяжко выдохнул:

– Да теперь вот из-за Федора Елецкого может и не случиться мира с Тохтамышем…

Серпуховский князь, окончательно насытившись и покончив с трапезой, удивленно вскинул брови:

– Это как так?

– Да так! Федор Иванович после победы над Ягайло, заручившись моей поддержкой, по весне провел большую ватагу ушкуйников через Нижегородские да Муромские, Рязанские и Пронские земли – моим же словом! А летом, спустившись по Дону до татарского Азака, пограбил его, сжег одну из крепостей фряжских и ордынцев вместе с латинянами побил изрядно…

Владимир Храбрый только покачал головой:

– Лихо он…

– Да в том-то и дело, что чересчур лихо! Тохтамыш к тому времени уже ханом стал; выходит, Федор Елецкий не только иноземцев и татарских союзников, но и самих татар побил – подданных хана! А это, сам понимаешь, повод к брани, да вовсе не к миру…

Помрачнел серпуховский князь, не зная, что и сказать, и как заступиться за Федора… Наконец, вымолвил только два слова:

– Как быть?

Невесело усмехнулся и Дмитрий Иоаннович:

– Сам пока того не знаю. Но переговоры с послами ханскими многое должны определить. Ежели будет клонить Тохтамыш к сбору дани и подданству – значит, готовиться нам к брани. И Федор Елецкий со своими ушкуйниками еще как нам сгодится – в порубежье полуденной украйны…

– А ежели откажется Тохтамыш от дани? Но потребует замирить Федора?

– Тогда… Тогда сошлюсь, что не ведал князь Елецкий о новом хане, севшем в Сарае. Ушкуйников можно будет и разогнать, а Федора… Федора выдавать хану не стану. Отпишусь, что сам покарал наглеца – а самого князя сошлю на север, подальше от Орды. Пусть лучше в Пскове или Изборске Федор ратует с немецкими рыцарями, раз столь горяч! Главное, чтобы больше по Дону князь Елецкий с повольниками не ходил, татар покуда не беспокоил… А Козельск – Козельск ему покуда не отдам, оно или рано, или уже поздно, не разберешь.

Владимир Андреевич согласно кивнул, принимая доводы великого князя, в то время как тот задумчиво добавил:

– Но вот конную сторожу в Елец я уже отправил… Пусть в степь на полудень, в сторону Крыма дозором ходят – вдруг Тохтамыш уже войско собрал, отправив послов лишь для отвода глаз? А мы про то и не ведаем!

Вересень 1381 года. Казань, владения Волжского Булгара (улус Золотой Орды)

Хан Тохтамыш неторопливо трапезничал, восседая на мягких подушках у богато накрытого дастархана. Впрочем, богатым его назвали бы простые нукеры – приготовленный по-кипчакски, то есть сваренный с мясом и кобыльим молоком рис, вареная, а потому очень мягкая конская колбаса-казы, свежий овечий сыр и едва забродивший кумыс, радующий хана своим вкусом, но не вводящий его во хмель… Дастархан у эмира Темир-Аксака, правящего в Самарканде, был куда как богаче – ароматный, рассыпчатый плов на курдюке с морковью и бараниной, шашлыки из самых причудливых сортов мяса (конечно, за исключением свинины), спелые, сочные овощи, словно напитанные солнечным теплом!

Но то ли Тохтамыш так привык именно к кипчакским кушаньям в годы своей беззаботной молодости, когда отец его, оглан Туй-Ходжа правил Мангышлаком… То ли чистокровный Чингизид не желал самим вкусом традиционных блюд Мавераннахра напоминать себе о времени, когда он молил эмира Тимура о помощи. Когда жалкий беглец, сын казненного отца, вынужденно лебезил перед низкородным тюрком, лишь волей всемилостивого Аллаха ставшим эмиром!

А уж сколько унижения вытерпел Тохтамыш, когда Урус-хан, палач его отца, разбил данное Тимуром войско во второй раз… Сколько едких насмешек обрушилось на раненого Чингизида в Самаркандском дворце эмира – и все издевки он был вынужден терпеть с самой угодливой улыбкой на лице, потому как иного выхода не было… Можно подумать, Тамерлан дал сыну Туй-Ходжи своих лучших гулямов! Нет, оба раза эмир набрал Тохтамышу плохо подготовленный и совершенно неуправляемый тюркский сброд со всех концов Мавераннахра – сброд разбойников, стараясь поскорее от него избавиться…

Но теперь Тохтамыш полновластный хан единой Золотой Орды! Теперь в его распоряжении войско непобежденного в битве Урус-хана, вся конница восточного Дешт-и-Кипчак… И именно он, сын Туй-Ходжи, воплотил в жизнь честолюбивый план Урус-хана объединить Кок Орду и Ак Орду!

Теперь Тохтамыш может говорить с Темир-Аксаком на равных – особенно когда молодое поколение взрослеющих нукеров Белой Орды возмужает, став полноценными всадниками…

Как жаль, что войско Ак Орды практически целиком пало в войне с каганом урусов Димитрием и не сможет встать под бунчуки Тохтамыша! В противном случае он уже сейчас мог бы бросить вызов бывшему покровителю и благодетелю… Но ничего, пройдет семь-восемь лет – и юноши Белой Орды возмужают и станут полноценными нукерами! Подрастут и озорные мальчишки – и они также смогут взять в окрепшие руки лук и стрелы…

Но прежде всего нужно разобраться с каганом Димитрием. Или он примет ярлык на княжение из рук законного хана Золотой Орды – после чего вновь начнет платить дань. В том числе и могучими батырами урусов, с ног до головы закованными в железо и страшными своим копейным тараном! Или…

Или придется воевать на севере, доказав всем подданным, что хан Тохтамыш не потерпит самоуправства и своеволия в своих законных владениях!

– Напомни, дорогой мой Ак-Хозя, вернулось ли твое посольство из земель урусов?

Молодой булгарский царевич, также сидящий дастарханом, так и не донес до рта комок риса с мясом, что до того скатал голыми руками – ну словно плов… После чего булгарин с некоторым испугом посмотрел на крепкого хана – только-только достигшего расцвета мужской силы, рослого чернявого степняка с по-монгольски узкими, тигриными глазами. А ведь получив очередное приглашение на трапезу, Ак-Хозя и помыслить не мог, что Тохтамыш вспомнит о посольстве, направленном летом в Москву!

– О великий хан! Разве мне может быть известно более твоего? Я отправил мурзу Ихсан-бея к кагану, расставшись с посольским караваном еще в Нижнем Новгороде… С тех пор, увы, я ничего не слышал о достопочтенном мурзе и его людях!

Хан внимательно так, вкрадчиво посмотрел в очи булгарина, вперив в него немигающий взгляд карих, но с этаким желтым отливом глаз:

– Вот и я ничего не слышал про своего мурзу, хотя каган Димитрий не посмел бы причинить татарскому послу хоть какого-то вреда… Урусы хорошо помнят, как повелители степей платят за смерть своих посланников! Одна Калка чего стоит… И все же ни мурза, ни кто-либо из его нукеров или слуг так и не вернулись в Булгар. А потому я должен вновь тебя спросить, Ак-Хозя, – почему же ты не поехал в Москву? И вернулся, добравшись лишь до Нижнего Новгорода?

Царевич похолодел, стараясь все же прямо, открыто и преданно смотреть в глаза своего повелителя. Что же он мог теперь сказать? Правду? Правду о том, что каган Димитрий Суздальский упредил его о крупном отряде ушкуйников, незадолго до появления посольства проследовавшего мимо града? О, это неминуемо вызовет гнев хана! Ибо стоило ему подчинить себе Белую Орду и прибыть в Булгар, да прознать, что северный улус его ханства платит урусам дань… И не только великому кагану, но и каким-то речным разбойникам! Да на лицо хана в тот миг было страшно смотреть! И лишь заступничество всемилостивого Аллаха спасло булгар от сурового наказания за проявленную ими трусость…

Но между тем Ак-Хозя хорошо знал возможности ушкуйников в бою – и насколько свирепыми, безжалостными могут быть в сече урусы-разбойники. Да и после брани тоже! Развитая чуйка булгарина сразу завопила об опасности – и царевич, недолго думая, покинул посольство, перепоручив переговоры мурзе Ихсан-бею… Да заодно наказав Димитрию Константиновичу молчать об ушкуйниках.

Вернувшись, царевич сослался на слабость здоровья – и это объяснение было милостиво принято ханом. К тому же Тохтамыша тогда не было в Казани, и лично убедиться в немощи Ак-Хози он не мог – но теперь… Теперь предстоит объясняться – причем неизвестно, прознал ли владыка Золотой Орды о детском вранье царевича, или можно и дальше ссылаться на немощь? Хорошо бы – да только несдобровать булгарину, ежели кто поведал Тохтамышу про его ложь…

Взвесив все за и против, царевич начал медленно говорить, осторожно подбирая слова:

– О великий хан… Я не мог продолжить свой путь, ибо мучили меня немощи духовные и телесные! Следуя в Москву, я перестал держаться в седле, потому как ночами меня мучили неясные, смутные кошмары… Не иначе в землях урусов ифриты имеют над правоверными мусульманами большую власть! И изводят их по ночам, насылая ужасные видения…

Тохтамыш, недобро усмехнувшись, чуть прищурил правый глаз:

– И что же за кошмары были явлены ифритами, царевич?

Ак-Хозя нервно сглотнул – после чего выпалил, ведомый наитием:

– Что каган урусов Димитрий наслал на наш караван наемников-ушкуйников, истребивших всех до единого членов посольства! Истребивших от своего имени… Таким образом, чтобы владетель Москвы мог оправдаться перед ханом – руки его чисты! Однако же, раз послы не добрались до него с требованием милостивого хана платить дань, то каган и не обязан ее собирать…

– Сдается мне, ты врешь, Ак-Хозя.

Царевич окончательно помертвел – после чего едва слышно вымолвил:

– Великий хан – я страшился лишь вероломного нападения в дороге. И если посольство наше сгинуло в непроходимых чащах урусской земли, то выходит, мои опасения были справедливы…

Глаза Тохтамыша полыхнули огнем, а губы его сжались тонкой полоской – так, словно великий хан вот-вот прикажет казнить булгарина! Царевич смежил веки, не имея душевных сил наблюдать за тем, как ярость хана обрушится на его голову – но услышал лишь вполне спокойный голос своего господина:

– Так что же ты думаешь, Ак-Хозя, – будет ли платить каган урусов мне дань?

Царевич ответил практически без раздумий – и вполне искренне:

– Если бы каган Димитрий признал бы себя верным подданным великого, законного хана Золотой Орды, то он уже прислал бы дань. Ведь прошел целый год…

После короткой паузы Ак-Хозя продолжил:

– Но, возможно, Димитрий Московский не сможет ее собрать, даже если захочет. Ведь победа над беклярбеком Мамаем позволила урусам поверить в себя! И если каган Димитрий Суздальский встретил наше посольство в Нижнем Новгороде вполне радушно, то простые урусы – и жители града, и воины… Они не проявили перед нами никакого почтения. А когда один из ханских нукеров, прибывший из Кок Орды, позволил себе обнять понравившуюся деву, приглашая ее на ложе, урусы едва не растерзали его! Нам с трудом удалось избежать крови – и лишь с помощью дружинников Димитрия Константиновича… К чему я веду – даже если каган Москвы решился бы собрать для тебя дань, великий хан, народ и простые воины поднялись бы против него. И на престол Москвы сел бы, к примеру, кто-то из литовских каганов, готовых бросить тебе вызов… Литвинам ведь нечего терять – даже проиграв в Москве, они смогут вернуться в родовые земли. А если выиграют, то утвердятся в весьма богатом и могучем граде…

Тохтамыш, задумавшись над подобным ответом, переспросил лишь после продолжительной паузы:

– И что же ты думаешь, царевич: смогли бы литвины отбиться от моих нукеров в Москве?

Ак-Хозя чрезмерно горячо воскликнул:

– Кто же сможет выдержать мощь Золотой Орды под рукой столь славного воина, о великий хан?!

Столь грубая и не особо искренняя лесть все же понравилась хану – и избавила царевича от мгновенной кары. Нет, хитро улыбнувшись, сын Туй-Ходжи негромко произнес:

– Что же, Ак-Хозя, ты сослужил мне верную службу и помог принять важное решение… И вот тебе моя милость и награда: в следующие две седмицы ты соберешь две тысячи булгарских нукеров. Еще тысячу отборных всадников Синей Орды я выделю тебе из своей гвардии! Затем ты скрытно пройдешь вдоль южной границы земель урусов, бывшими владениями эмира Тагая… Там ты соберешь уцелевших татарских всадников и воинов мокши – после чего направишься к граду Ельцу.

Пытливо посмотрев на царевича – не трусит ли? – хан продолжил:

– Князь Елецкий Федор летом напал на Азак и сжег город фрязей – то ныне доподлинно известно… А такая дерзость требует возмездия! И оно последует – твоими руками и руками твоих храбрых нукеров, до наступления зимней стужи! Заодно исцелишься и от страха перед урусами… Доволен ли ты моей милостью, царевич?

Несмотря на открытую издевку в голосе Тохтамыша, Ак-Хозя, осознав, что незамедлительной кары не последует, горячо воскликнул:

– Для меня будет честью покарать столь вероломного разбойника, о великий хан!

– Что же, на том и порешим… Теперь же собирайся, царевич. Тебе пора готовить своих нукеров в поход!

Глава 5

Вересень 1381 года от Рождества Христова. Окрестности Ельца (будущий Ольшанский лес)

– Ату! Ату!

– Беги! Эге-ге-гей!!!

– Ату…

Крики загонщиков, следующих по лесу в сопровождении собак, да с рожками, трещотками и просто вопящих во весь голос, раздаются уже довольно близко – метров за двести, самое большое. Вторит им и особенно беспокоящий лесных жителей, свирепый лай «лоших» – самых крупных, «зверовых» лаек.

Загонщиков сегодня много – не меньше пяти десятков, следующих по лесу широкой цепью, по дуге. Вогнутым полукругом построилась и сотня стрелков, следующих навстречу загонщикам; в большинстве своем это или опытные охотники, или просто хорошие стрелки, готовые бить хоть зайца, хоть лося, хоть кабана или косулю! Мясо – оно и в Африке мясо, а осень есть лучшая пора для загонной охоты на лося…

В идеале, когда мы подберемся поближе, стрелки и загонщики образуют убийственное кольцо, замкнув которое, мы постараемся перебить как можно больше зверя. Жалко животных? Безусловно, жалко. Но еще жальче будет терять моих людей грядущей зимой – добытых с боем людей!

Тем более что среди освобожденных невольниц практически не осталось непраздных да незамужних баб – а беременным ведь нужно хорошо кушать…

Смешанный хвойно-лиственный, преимущественно сосновый лес просматривается неплохо, хотя в некоторых местах густые заросли подлеска приходится обходить. А в целом – в целом красота! День выдался на редкость теплый, погожий и солнечный, воздух наполнен сладко-пряным ароматом опавшей листвы, а лучи небесного светила, прорываясь сквозь кроны деревьев, словно бы ласкают кожу…

– Хорошо же, братцы?

Михаил, неожиданно мягко, едва слышно ступающий по ковру из опавшей листвы и хвои, лишь согласно кивнул, внимательно посматривая вокруг. Он цепко сжимает в руках охотничью рогатину с длинным, широким наконечником и коротким, но чрезвычайно толстым древком; за пояс гридя также заткнута пехотная секира с более широким, чем у чекана, лезвием. Хоть мы и на охоте, а Миша все одно меня стережет, как и подобает верному телохранителю – вдруг сохатый вылетит на нас, а мы с Алешкой оба промахнемся? Крупный лось вполне может и покалечить, если пойдет на прорыв, склонив навстречу массивные, острые на концах рога…

Еще хуже, если навстречу вылетят кабаны – например, вчера на охоте одного ушкуйника насмерть порвал раненый секач. Тоже была загонная охота; набрели наши добытчики на лог, густо заросший дубами, снизу доносилось характерное похрюкивание, ну и запах…

И вроде бы повольники все понимали и готовы были не только стрелять, но и колоть рогатинами, и секирами рубить. Но когда из чащи навстречу стрелкам вдруг вылетел вепрь сотни под две килограммов весом, да рванул на таран… Так охотники и растерялись. Две стрелы, угодившие в бока кабана, не остановили его разгона, а только обозлили животное… Как итог, замешкавшийся ушкуйник, попавший под удар клыков секача – острых, словно бритва! – остался лежать на земле с распоротым животом.

Оказывается, бывает и так – от болта генуэзского арбалетного ушел, и стрелу татарскую не поймал, и в сече с ордынцами уцелел, а тут простой кабан… Но простой не простой – а зверя недооценивать нельзя!

– Лепо, княже. Душа поет, какая красота!

Верен себе и Алексей, наложивший стрелу на тетиву и с явным азартом посматривающий по сторонам. Помимо лосей и косуль, на встречу с которыми мы рассчитываем прежде всего, буквально под ноги могут вылететь и зайцы – а с земли тяжело взлететь глухарь… Птицей мы никоим образом не брезгуем, скорее наоборот! Причем мой второй ближник, оказавшийся довольно метким лучником, уже успел добыть стрелой самца-глухаря; теперь только птичья голова и торчит из висящей за спиной дружинника сумы.

– Вот и я думаю, лепо…

– Вон он!

– Бей давай!

Слева послышался азартный вскрик – и я тотчас вскинул трофейный генуэзский арбалет к плечу, плотно утопив в него ложе приклада; оружие боевое, не охотничье, но против крупной дичи вполне подходит! Главное, что мне сподручнее целиться из него, нежели чем из лука – хотя мой предок и обладает кое-какими навыками лучника… Но когда арбалетная тетива уже взведена «козьей ногой», а болт уложен в направляющий желоб, остается лишь совместить плоскость древка болта и выемку «зацепного ореха», служащего мне целиком, с центром «мишени»… Ну, или вынести точку выстрела чуть вперед, с упреждением на движение цели – и все, остается лишь утопить спусковую скобу в ложе самострела!

И никакой особой отдачи, никакого рывка, присущего пороховому оружию…

Однако показавшийся в полусотне метров от нас слева крупный такой лось бежит столь резво, что прицелиться в стремительно мелькающего промеж деревьев сохатого не представляется возможным! Да, впрочем, оно и не нужно: в поднятую криком загонщиков дичь со всех сторон полетели стрелы ближних к ней лучников – и несколько раз раненный в упор лось даже не добежал до цепочки стрельцов… Отчаянно заревев от боли – и бьюсь об заклад, от осознания собственного конца! – благородное животное рухнуло наземь, где и было добито экономным и точным ударом рогатины…

– Прости.

Последнее слово сорвалось с моих губ в тот самый миг, когда животному был нанесен добивающий удар; от нахлынувшего вдруг чувства неправильности, бесчестности происходящего мне стало откровенно тошно. И наоборот, рвущегося на свободу в последнем забеге, отчаянно борющегося за жизнь сохатого мне стало откровенно жаль!

Какое-то убийство эта загонная охота…

– Княже, может, повернем? Казаки и без нас справятся.

Я обернулся к Алексею, необычно серьезно смотрящему мне в глаза – как кажется, верный друг очень точно уловил смену моего настроения. А я бы и рад согласиться с ним… Но нет, раз уж инициировал охоту, нужно идти до конца! С полным пониманием того, к чему приводят твои действия, твой выбор… В конце концов, если отбросить эмоции – в лосе от трехсот килограммов и до полутонны мяса, большая часть которого годна в употребление. Субпродукты типа печени, сердца и почек будут съедены сразу, запеченные на костре, – законная добыча охотников… Все остальное мы постараемся засолить и завялить в виде солонины, либо закоптить. Можно даже сухую вяленую колбасу сделать – зимой, предстоящей зимой все сгодится!

А все потому, что как-то уже опасно долго задерживаются хлебные обозы наших купцов. Вон, из Пронска и Рязани давно уже прибыло и зерно, и соль – но зерна явно недостаточно для зимнего пропитания собравшегося под моей рукой народа. А это и освобожденные нами невольники, и решившие задержаться ушкуйники, и перебравшиеся в княжество казаки… Увы, бедно заселенный край, имея все преимущества плодородного чернозема, на этот год еще не может прокормить новых подданных, воинов и поселенцев. Конечно, кое-какие излишки зерна у моих крестьян остались – так я их и забрал в виде подати. Но эти излишки так – на первое время…

Не меньше же половины планируемого для пропитания в зиму зерна должны были прислать вятские и новгородские купцы, закупив его в Суздальских да Владимирских землях. Местный край, а точнее Владимиро-Суздальское ополье является своеобразной житницей Северо-Восточной Руси – несмотря на то, что лесостепная зона Рязанского княжества более плодородна, она куда как хуже заселена. Плюс неплохие урожаи хлеба дает и занятое русичами верхнее Поволжье…

Так вот хлыновские купцы во главе с Путятой Михайловичем, спонсировавшие наш поход на Азак, должны были привести несколько караванов с зерном, на покупку которого ушла бы большая часть захваченной добычи. С учетом же мена на дорогие шелка и парчу и перепродажу их европейским торговым гостям через Новгород, наши купцы покрыли бы затраты и на поход, и на покупку хлеба, и еще бы в плюсе остались! С пронскими же и рязанскими-то купчишками мы рассчитывались полновесным серебром…

Но нет наших караванов с зерном, нет – хотя уже должны были прибыть! И мыслю я, что не обошлось здесь без князя Дмитрия Константиновича – ведь именно в его владениях должны были закупиться половиной хлеба, и его же землями вести судовые караваны и обозы со стратегическим для княжества товаром. А если вспомнить, что Путята как раз и был доверенным человеком Дмитрия Суздальского, так и вовсе страшно становится… Конечно, купцам невыгодно меня кидать – ведь нужно же им как-то отбить деньги, потраченные на спонсирование похода! Но тесть Донского вполне мог вставить им палки в колеса…

Может, я просто ошибаюсь, и хлеб еще придет. Но рисковать не стал – и, приготовив запас трофейных восточных специй (что также очень высоко ценятся европейцами) и купленную у местных купцов соль, приказал организовать загонные охоты в окрестностях града… С простой целью заготовить как можно больше мяса на зиму.

Хорошо хоть оставшиеся в княжестве повольники оказались вполне вменяемы, а вожди их обладают стратегическим мышлением – потому сбор серебра на уже купленное зерно мы организовали без особых сложностей. Ну а специи, что уже идут на заготовку мяса, я попросил себе в виде доли добычи, что причиталась Усу… И к слову, ушкуйники высоко оценили передачу моих пряностей на заготовку мяса.

Так что пусть уж лучше умрет лось, добытый на охоте, – чем кто-то из моих воев или заселивших Елец невольников и невольниц, вызволенных нами из Таны. Да и практически все казаки, ходившие со мной в поход, решились отправиться на север вместе с большей частью своих семей! Испугались они мести татар за Азак – на что я и рассчитывал… Донцы, правда, захватили собственные припасы и какой-никакой скот – но за время перехода до Ельца припасы уж подъели, а от скота оставили только дающих молоко овец и коз да лучших несушек из птицы.

– Нет, идем вперед.

Да, причины проводить именно загонные охоты у меня веские – так что есть чем и совесть успокоить. Но чтобы я когда-нибудь еще охотился не для добычи мяса в пропитание моим людям, а участвовал в охоте ради азарта?! Ну уж дудки!

Стоит ли говорить о том, что все приподнято-бодрое настроение в одночасье улетучилось?

…Мы прошли еще полсотни шагов, вплотную приблизившись к густым зарослям лещины – лесного ореха, прародителя фундука. За это время на цепь охотников успело выскочить небольшое семейство лосей из трех животных. И судя по отсутствию рогов у самого крупного лося и небольшим рогам у прочих зверушек, это была матка с парой относительно молодых телят, может, трехлеток… Все они выбежали на лучников сильно левее нас – зато Алексей вновь отличился меткостью, догнав стрелой крупного зайца-беляка, выскочившего буквально из-под наших ног! Хоронился, значит, в укрытии в невысоких кустах – да как мы приблизились, спугнули… Сменить шубку на белую заяц, конечно, еще не успел – но это именно беляк; в отличие от русаков, беляки предпочитают для жизни именно лес…

Заприметив кусты лещины, я поспешно двинулся к зарослям, опустив арбалет – насколько мне не изменяет память, лесной орех по калорийности перебивает и мясо, и рыбу, и всякую там молочку. Набью заплечную суму орехом – считай, неплохо так поохотился! И самому убивать никого не придется…

Но стоило мне приблизиться к кустарнику, внутри его почудилось какое-то смутное движение… Его уловил и Алексей, азартно воскликнув:

– Еще глухарь!

И прежде чем я успел хоть что-то сообразить, справа тонко пропела тетива, отправив в полет коротко свистнувшую стрелу… И тотчас внутри зарослей лещины вдруг раздался оглушающий, утробный рев – и навстречу нам, напролом сквозь кустарник, ломанулось что-то свирепое и огромное!

– Медведь!!!

Михаил встревоженно, даже испуганно закричал по левую от меня руку – в то время как справа свистнула еще одна стрела. Недолго думая, на одних рефлексах я вскинул арбалет – и практически не целясь, отправил болт в зверя, рвущегося ко мне!

– Беги, княже!!!

Отчаянный крик Михаила ударил по ушам, – но, увидев разъяренного и кажущегося огромным, свирепо оскалившегося медведя, я замер соляным столбом, не в силах пошевелиться! Мой болт угодил рядом с головой зверюги, в плечевой бугор – а одна из стрел Алексея поразила толстый бок; куда ушла вторая, я так и не понял… Лишь успел только уловить смерть на клыках уже прорвавшегося сквозь кустарник «хозяина». Да почуять, как дрожит земля во время его разбега…

– Н-н-на-а-а!!!

Налетевший слева Михаил с силой вогнал наконечник рогатины в грудину медведя, не дав ему свалить меня наземь! Но раненое животное рванулось с такой силой, что вырвало копье из рук гридя-богатыря – а следом в дружинного полетел удар когтистой лапы! Ближник чудом успел отскочить назад, избежав встречи с медвежьими когтями – а в левый бок зверя ударила еще одна стрела… Не причинив, впрочем, тому значимого вреда. Нет, теперь «лесной хозяин» рванулся на Михаила, расценив его как самого опасного противника – и полностью проигнорировав свалившую бы человека стрелу!

В тот же миг на меня душно пахнуло острым звериным духом – медведь оказался всего в паре шагов слева…

– Да сдохни ты!!!

Только осознав, что друга сейчас банально задерут, я вышел из ступора и начал действовать, бросив наземь бесполезный теперь арбалет. А после уже сам рванулся к животному, выхватив из поясных ножен ловчий нож с широким лезвием – и с силой вогнал клинок в подставленную зверем бочину.

Вогнал по самую рукоять!

Вот только длины охотничьего ножа оказалось совершенно недостаточно… Уже в следующий миг мои ноги оторвались от земли – и я, отброшенный рывком медведя, просто снесшего меня на развороте огромной туши, полетел в орешник!

– Твою же ж…

Приземление вышло не очень «мягким» – обломанные моим же телом ветки лещины подрали кожу на руках, а от столкновения с лесным гигантом буквально выбило дух… Ещё и раненое ушкуйником плечо вдруг рвануло болью!

Ну, да и шут с ними, болью и царапинами – что с медведем?!

А «хозяин» снова рванулся ко мне – но тут же правый бок его поразила стрела, выпущенная отскочившим в сторону Алексеем! Очередное ранение заставило загнанное животное вновь сменить цель: медведь развернулся в сторону лучника, а я обратил внимание, что на густую шерсть из раны, оставленной рогатиной, густо стекает кровь…

Теперь уже обмер Алексей, пытаясь трясущимися руками наложить на тетиву очередную стрелу – понимая, впрочем, что не успевает… Но медведя опередил Михаил, подскочивший к «хозяину» справа-сзади – и на ребра взревевшего от жуткой боли зверя рухнула секира!

Гридь ударил со страшной силой, с отчаянием заглянувшего в лицо смерти – так, что боек топора целиком погрузился в плоть животного, бросив «хозяина леса» наземь…

Секунду спустя очередная стрела Алексея ударила в открывшееся горло медведя, буквально под самую его челюсть – наконец-то оборвав мучения животного.

– Господи, спаси и сохрани!

Возглас сам собой сорвался с губ, как только я вновь обрел способность говорить. Шок от пережитого? Безусловно. Но удивительно, отчего в момент наивысшей опасности многие из нас, не особо и крепко верующие, обращаются к Богу с мольбой о помощи – позабыв обо всех своих сомнениях, неверии или предвзятости к церкви. Нет, просто с губ сама собой срывается такая короткая, простая молитва – «спаси и сохрани»…

Я попытался встать, только сейчас осознав, что тело бьет крупной дрожью. Трясутся руки и у Алексея – не иначе как от этой самой тряски столь точно попавшего последней стрелой! И только Михаил, как кажется, сохранил самообладание, с видимым сожалением сев на корточки перед медведем и вымолвив короткое:

– Прости.

Ну, ровно как сам я совсем недавно, после гибели первого сохатого…

– Княже!

– К князю!

– Медведь на князя напал!!!

Тревожные возгласы спешащих нам на помощь охотников раздаются со всех сторон. Впрочем, в момент короткой, стремительной схватки с «хозяином леса» помочь они все одно не могли – мы с ближниками загородили зверюгу собственными телами, и достать его стрелами было невозможно. Ну, а пара ловчих с рогатинами просто не поспели на помощь – смертельная схватка, показавшаяся мне настоящим боем, длилась на деле всего несколько секунд.

– Все хорошо! Продолжаем охоту, никто не пострадал! По сторонам лучше смотрите – еще ведь звери могут выйти на загон!

Отвадив сломавших было строй стрельцов, я подошел к Михаилу, легонько коснувшись плеча ближника:

– Брат, проси теперь чего хочешь – коли бы не ты, так хозяин точно бы задрал нас с Лешкой…

Гридь ответил мгновенно, без раздумий:

– Да все у меня есть, княже… А чего нет, так добуду на твоей службе. И потом – ты ведь сам, Федор Иванович, выручал меня в сече.

После недолгих раздумий я с легким вздохом отметил:

– Мне даже на Куликах так страшно не было… Ну думай, не тебе, так родным – любая помощь… Но как же тихо он сидел в лещине! Ведь ни звуком себя не выдал, только пошевелился – и то лишь когда мы вплотную подошли!

Алексей молча подошел к нам – и также молча плюхнулся на пятую точку, во все глаза рассматривая добычу. Добычу, едва не стоившую всем троим жизни… Короткое мгновение тишины прервал Михаил, заговорив негромко, рассудительно:

– А взрослый хозяин никогда к человеку сам не выйдет, летом можно в пяти шагах мимо него пройти – и не услышать, и не узнать, что мишка притаился… Медведь же зверь умный, на человека просто так никогда не нападет – разве что матка, когда детенышей своих сторожит. Тогда да, тогда пиши пропало, если приблизишься к ее малышам… Ну и шатун зимний – кто его поднимет, кто его потревожит, тому несдобровать. Да и после – в зимнем лесу еды мало, разве что лося добыть. А зимой это тяжко… Потому-то поднятый из берлоги шатун столь опасен – на человека миша охотится, потому как ничего иного добыть уже не может… Зато летом, весной и осенью ему иной пищи хватает – вон и лещина его привлекла. А что? Спелый орех – он вкусный, сытный… Да и лоси рядом были. На вересень у них гон начинается, самцы теряют осторожность – вот хозяин и пытается сохатого добыть…

– А я слышал, что некоторые ловчие медведя в одиночку добывают – да теперь ни за что в это не поверю! Он же четыре стрелы поймал – даже не замедлился!

В голосе Алексея слышится возмущение – и одновременно с тем откровенный восторг перед медвежьей мощью. Да, на второго моего ближника схватка с «хозяином леса» также произвела неизгладимое впечатление… Но Михаил отрицательно мотнул головой:

– Умеючи, зная повадки миши, можно добыть и в одиночку. Если в себе очень уверен – и до одури смел… Обычно охотник добывает его летом, притаившись в засаде у бортей медовых или малинника – да с подветренной стороны, чтобы хозяин раньше времени его не почуял. А как медведь появился да поближе подошел, охотник к нему и выходит; миша при виде человека, прежде чем нападать, встает на задние лапы – себя показывает, какой большой, да пугает! Он и сегодня принялся бы нас пугать, не рань его Алексей…

Коротко, с легким осуждением посмотрев на потупившегося от стыда лучника, Михаил продолжил:

– Ежели человек уйдет подобру-поздорову, хозяин его отпустит… Но то простой человек. А вот ловчий, зная, что миша на задние лапы встает, да сразу не нападает, в этот миг рогатиной-то его и бьет! Особо меткий сразу в горло – ну ровно как ты стрелой… А кто в грудину или живот – да после упирает конец рогатины в землю. А как хозяин на ней повиснет, пытаясь до ловчего добраться, тот добивает зверя секирой…

Немного помолчав, Михаил добавил:

– Да только недюжинная храбрость нужна и везение, чтобы добыть медведя в одиночку.

– Святая правда!

Алексей ответил эмоциональным возгласом, – а я, посмотрев на добычу уже несколько иным, оценивающим взглядом, негромко так осведомился:

– Сколько же в нем пудов-то будет, а?

Михаил столько же негромко ответил:

– Да уж не меньше пятнадцати.

Ага… То есть четверть тонны живого веса. Уберем кости, шкуры, потроха… Все одно под центнер чистого мяса, годного в еду! Слышал я, что у медведя-то мясо чуть даже сладковатое и вполне съедобное – а там и жиру можно натопить поболе… Его можно и в еду, и как лекарство использовать – двойная польза.

Добрая добыча!

И угрызений совести никаких – тут было не убийство, а настоящий бой. Втроем только и сдюжили…

Глава 6

Вересень 1381 года от Рождества Христова. Окрестности Ельца

После встречи с медведем я решил оставить охотников, отправившись в град лишь с верными гридями-телохранителями. До нашего ухода загонщики спугнули еще семейство косуль, вылетевших буквально под стрелы лучников – и смотреть на убийство очередных животин у меня не осталось никакого желания… А медведь? Ну а что, в конце концов, медведь? Его освежуют опытные ловчие, отношения к которым я не имею никакого. Достаточно и того, что мы с Михаилом да Алексеем не только пережили встречу с «хозяином» на загоне, но и сумели взять живучего и свирепого зверя!

Ведь еще не факт, что иные стрельцы из числа казачков да повольников сумели бы совладать с мишей. Ломанулся бы зверь прочь из кольца, снеся пару лучников на своем пути – да удрал бы в чащу! Хозяин при всей его грузности и кажущейся неловкости бегает ой как быстро… Да и наших «лощих» лаек, коли загонщики вышли бы на медведя с псами, зверь подрал бы изрядно.

Можно сказать, что прочим охотникам повезло, что к лещине двинулся именно я… Кстати, заплечная сума теперь заметно тянет меня к земле – набита свежим орехом под самое горлышко!

И все бы ничего, я даже горд своим уловом – да только до крепости и брода, ведущего к ней через Сосну, пехом переть верст пять. И все узкими, петляющими лесными тропами, да на гудящих от нахлынувшей усталости ногах (адреналиновый откат, куда деваться), клонясь к земле под тяжестью добычи… То еще удовольствие!

Хорошо хоть достойная компания – правда, оно и говорить уже ни о чем не хочется. Но все одно присутствие верных товарищей (хотя, вернее сказать, настоящих друзей!) скрашивает мой путь.

…Когда громада обновляемой крепости проступила сквозь редеющий ближе к реке лес, солнце уже скатилось по небосводу до самой линии горизонта – а воздух стал заметно свежее. Да что и говорить – вторая половина сентября! Световые дни стали заметно короче – и если в погожую погоду может быть еще по-летнему тепло, то к ночи осень обязательно возьмет свое. Наконец, накладывает свой отпечаток и близость реки…

Но стройка продолжается, не затихая ни на мгновение от рассвета – и до самых сумерек! Благо что рабочих рук я привез предостаточно – да и казаки, и повольники понимают, что только крепкая цитадель стольного града дает нам всем определенные гарантии на выживание…

Вообще, были у меня опасения, что освобожденный нами люд попытается разбежаться кто куда. И что брожение начнется, как только ноги бывших невольников ступят на берег Сосны, впервые за долгое время почуяв под собой надежную твердь исконно Русской земли! Опасения отнюдь не беспочвенные – ведь у кого-то уцелели семьи в соседних княжествах: жены или мужья, немощные родители или дети, оставшиеся без мамы или папы… Таких набралось не меньше трети от общего числа спасенных нами невольников – и я даже не помыслил чинить им препятствия!

Правда, и никакой помощи с тем, чтобы добраться до дома, не предложил. Да и собственно – с какой стати? И так вызволил их из рабских загонов, рискуя собственным животом, и так кормил их всю дорогу почитай из собственного кармана… Хотите хлебушка в путь? Заработайте на хлебушек. Хотите надежного сопровождения в дальнюю дорогу? Дождитесь осени, купеческих караванов, что я ожидаю в Ельце. Ну а пока будете ждать – отрабатывайте еду, отрабатывайте…

Ну вот и трудятся, аки пчелки. А мои верные люди понемножку обрабатывают бывших невольников: елецкий князь ведь добрый да удалой, такой точно защитит от ворога, не побоится схлестнуться в поле с разбойными татарами! При этом земля под ногами здесь – жирный чернозем, а обширные леса полны непуганой дичи, а в реке прорва съедобной рыбы! К тому же добрый князь обещает не давить податями ближайшие десять лет – разве что нужно потрудиться руками на общее благо…

Но так ведь не терем же рубите князю Елецкому – крепость возводите, надежный кремль, способный выдержать и длительную осаду, и яростный штурм поганых!

Зашли мои «сваты» и с иного боку. Ведь Федор Елецкий не иначе как первый на Руси князь-ушкуйник – не просто нанявший повольников на один набег, а позвавший их на службу и с ними же ходивший на ордынцев! Такому князю нужны не только искусные в бою, родовитые бояре-дружинники, чья броня и конь стоят целое состояние – состояние, передающееся по наследству… Нет, такому князю нужен каждый муж, способный крепко держать в руке секиру – и при случае не робеющий ухнуть ею ворога по голове! Не каждый рождается повольником – но каждый способен им стать, коли в сердце горит огонь, коли не страшишься брани! А там уж и сам князь поможет – раздаст сулицы и щиты, и трофейные татарские луки, собранные на Куликовом поле… Да организует регулярные учения для новоиспеченных ушкуйников: дротиком или стрелой прицельно и далеко бить, топором рубить правильно, чтобы удар вышел хлестким и быстрым, а рука вроде бы и не уставала… Чтобы строем могли идти, сцепив щиты по фронту и над головами, сближаясь с ворогом – да без потерь пережидая обстрел татарских лучников!

И при определенном воинском везении бывший раб добудет себе и серебра звонкого, и броню прочную, и славу ратную – да все под началом удалого елецкого князя… Всяко лучше, чем землю пахать смердом всю свою жизнь, страшась и голову поднять на господина?!

И между прочим, клюнувших на подобную агитацию набралось не менее двух сотен новоиспеченных ротников – так еще величают себя ушкуйники…

Кроме того, необходимая агитация шла и со стороны священников. Конечно, никакого Елецкого епископата здесь и сейчас нет и в помине, всего трое батюшек окормляют княжескую паству – так и она до недавнего времени была совсем невелика…

Но между тем еще во время перехода по Дону жизнь начала брать свое. Ну а как же? Татары и фрязи неспроста торговали именно молодыми мужчинами и женщинами, девушками и юношами – все освобожденные нами рабы находятся в том возрасте, когда только и любиться да миловаться, создавать семьи, детишек рожать… Девок и баб я специально старался держать на захваченных в Азаке стругах – подальше от горящих, страждущих взглядов ушкуйников. А тем наказал, что бывшие невольницы находятся под моей защитой, бесчестить их запрещаю – а если и случится близость, так по взаимному согласию и любви.

То есть, чтобы венчались в Ельце – а то и в церквах, встречающихся по пути казачьих городков; я ведь и сам подал тому пример! А коли кто из девок позже пожалуется на насилие или обман, так я пригрозился или целиком, или половину добычи забрать в свою пользу, в зависимости от тяжести преступления…

В общем, среди ушкуйников нашлось не так и много молодцев, рискнувших своим дуваном – или же решившихся венчаться. Едва ли треть от общего числа новоиспеченных женихов… Нет, теплыми летними ночами невольницы зачастую грешили с теми парнями, с кем еще недавно делили рабские загоны и кто неотрывно был с ними на стругах, проявляя к понравившимся девушкам естественный интерес.

По крайней мере, в их глазах они не были «порчеными», обесчещенными – пусть даже и не по своей воле. Ведь те, кто делил рабские загоны, все без исключения вкусили тягот неволи, когда сам себе не принадлежишь – и когда не можешь, к примеру, защитить от насилия понравившуюся деву… Когда остается только зубы сцепить, да стараться не слышать в ночи ее отчаянных криков, когда татарские нукеры пользуют глянувшихся им баб… Тогда ведь не только женщина, но и не сумевший защитить ее мужчина также чувствует себя обесчещенным.

Так что освобожденные нами мужи, в отличие от повольников, желающих лишь разок-другой позабавиться с девками (разогнать горячую кровь!), не воротили носа от «порченых»… Ну а батюшки, специально направленные мной в ряды обретших свободу, агитировали как можно скорее венчаться с любушками – ибо только венчание покрывает вольные и невольные блудные грехи вступающих в супружество! Чего бы ни было ранее – но уж коли любите друг друга и готовы создать семью, так после таинства начинается новая жизнь… С чистого листа, без греха.

А уж коли дева твоя успела понести за время дороги, так тем более венчаться потребно! Чтобы не брать на себя еще большего греха – греха отца, оставившего свое чадо…

В общем, большая часть недавних рабов успешно переженились, и ныне практически все новоиспеченные жены с явным таким пузом ходят! Мужам своим стряпают, что аки пчелки трудятся, крепость отстраивают… А кто в уцелевшие семьи спешит вернуться, так и тех стараюсь подспудно удержать – ведь какой смысл возвращаться на разоренные пепелища и там отстраиваться, когда на новой, богатой земле можно жизнь начать? Да под рукой сильного князя, коему не только дружинники служат, но и казаки, и повольники! Кто не только землю свою готов защищать, но и ответные удары ворогу наносить!

Ну, и обещание не мучить поборами ближайшие десять лет играют не последнюю роль… Так что да, многие готовы или остаться, передав с купцами весточку близким, зазывая тех в Елец, – или надеются ко мне вернуться со временем…

– Хлопочут-то трудники?

Алексей замер рядом, с улыбкой взирая на обновляющуюся на глазах крепость – и я вернул ее другу, с чувством произнеся:

– Хлопочут…

Новая елецкая твердыня, конечно, не поражает особыми размерами. Понимая, что до зимы я должен получить крепкий кремль, готовый к осаде поганых самого Тохтамыша, я принял решение обновлять стены по линии старых валов. По той простой причине, что возвести новые валы с северной и западной сторон града уже банально не успели бы. Это же не только рвы выкопать и земляную бровку оформить, нет! Тут нужно изначально поставить срубы-городни, набить их камнями или той же землей, а уже сверху насыпать землицу изо рва да хорошенько утрамбовать. А уж поверху ставить стены…

Нет, столько времени у нас по окончанию похода уже не было. А потому строительные работы ведутся поэтапно с реконструкции воротной башни (вежи), смотрящей в сторону брода. Недолго думая, я приказал ее перестроить – вдвое расширив и сделав восьмиугольной, а кроме того, «глухой». То есть ворот, ведущих к переправе, в ней больше нет…

Кроме того, Водяная башня (назвали по близости к реке) теперь стала еще и набатной. Ныне в ней размещен регулярный гарнизон, в обязанности которого входит вести караульную службу, следить за дымными и огненными сигналами, что должны подать казачьи дозоры, направленные в степь. Ну и конечно, при появлении противника на горизонте (коли дозоры проворонят врага или, что вернее, их снимут) стражники Водяной башни должны ударить в набатный колокол, упреждая город об опасности.

Наконец, отдельная команда избранных строителей из числа моих собственных дружинников прямо сейчас ведет подземный ход из Водяной вежи к реке. Но этот ход предназначен не для эвакуации гражданских или вылазок, нет – он потребуется осажденному граду, чтобы обеспечить водой всех укрывшихся за стенами крома.

Так вот, от Водяной башни двумя крупными строительными артелями мы начали обновлять крепостные стены, меняя частокол на куда более современные городни. И к слову, я не стал лезть в фортификационное ремесло русичей с «прогрессорскими» советами навроде бастионных крепостей – русское крепостное зодчество и так практически совершенно.

Ну, во-первых, чтобы было понятно – на стену из собранных впритык срубов-городней невозможно попасть извне. Вообще не попасть. Боевой пояс-облам, нависающий над головой противника, словно европейские машикули, оснащен кучей бойниц для фронтального обстрела врага, бойниц «косого» боя – это небольшие стрелковые щели в полу, сквозь которые можно бить по самому подножию стены. Есть и более широкие, оснащенные защитными ставнями, – но это уже «варницы», чтобы поливать ворога кипяточком… Так вот, вследствие того, что боевой пояс-облам вынесен вперед, лестницу от подножия стены к нему просто не приставить! А если и заморочиться, и закидать ров фашинами (вязанками сушняка), да приставить к городням лестницы через эти вполне себе горючие мостки… Так бойниц (стрельниц) хоть и много – да все они узкие, только стрелы пустить, болт арбалетный или сулицу. Еще можно камень не очень большой скинуть вниз – но лучше побольше, да через варницу… Короче, в стрельницу никак не пролезть.

Что остается, карабкаться наверх? На односкатный навес, прикрывающий облам от вражеских стрел (а заодно и снега, и дождя) – да направленный вниз под крутым углом? Ну, забраться можно, а дальше? Это даже не двухскатная кровля, что можно хотя бы оседлать да стрелять вниз… Нет, не зацепишься, не усядешься – сверзишься вниз хотя в ров, хоть в крепостной двор, да там и расшибешься!

Но если боевой пояс-облам тянется поверх городней, то ниже срубы их заполнены камнем и землей – так что стены не только весьма функциональны в оборонительном плане, но еще и очень прочны. Не всякий таран или камнемет их возьмет… Когда Русь покоряла орда Батыя, у поганых на вооружении был очень широкий выбор стенобитных орудий-пороков, от вихревых катапульт тангутов до китайских стрелометов империи Цинь. И столь же богатый арсенал не только всяко-разных зажигательных смесей, но и китайских пороховых бомб… К слову о попаданцах, кои должны изобрести порох в тринадцатом веке – а нечего его изобретать, уже все есть!

Только у татар…

Так что тумены Батыя на штурмы особо-то и не ходили – просто подгоняли осадный обоз, собирали пороки, в течение несколько дней ровняли с землей крупный участок деревянной стены, массовым обстрелом в одной точке, после чего кидались вперед через пролом… И тут надо понимать, что стольные Рязань и Владимир на момент обороны защищали уже не профессиональные и многочисленные княжеские дружины, славно павшие на льду Воронежа, под Коломной и на Сити – а ополчение, неспособное тягаться с татарами в лютой сече в проломах.

Но у Батыя после Великого курултая 1235 года, завершившегося всеобщей мобилизацией огромной монгольской империи, был неограниченный доступ к китайским осадным технологиям. У золотоордынцев образца 1381 года этих технологий уже нет, события Московской осады 1382 года, имевшие место быть в реальной истории, тому подтверждение. И даже если у Тохтамыша найдутся небольшие тюфяки-тюфенги в новом походе, их маленькие каменные ядрышки не смогут выбить даже ворота, при осаде заложенные камнем, – не говоря уже о наполненных землей и валунами городнях.

Вот у Тамерлана имеется солидный арсенал осадных орудий и разнообразных зажигательных смесей в качестве «выстрелов» к ним. И это даже не китайские, это исконно азиатские осадные технологии, уцелевшие, быть может, еще с эллинистической Греко-Бактрии! Хотя скорее всего, уже с арабских времен… Но и Тамерлана мы ждем не со дня на день, а все-таки через четырнадцать лет – коли в следующем году Тохтамыша отвадим, так выстроим мощный каменный кремль из известняковых блоков! Благо что до известняковых скал Печур рукой подать… Вон, тянутся вдоль северного берега Сосны от устья Ельчика.

Печуры венчает уже разросшийся казачий острог – а на Каменной горе, на месте древнего, изначального Ельца, повольники срубили собственный кром. Пока также однорядный частокол – все одно в случае серьезной опасности гарнизоны и жители обоих вспомогательных укреплений смогут откатиться в главную цитадель… Но это только пока. Планов много, планов грандиозных! Согласно которым удобные для обороны Печуры и Каменную гору будут венчать пусть небольшие, но сильные каменные детинцы, окруженные внешним рядом стен-городней. И будут они входить в единый комплекс укреплений Елецкой крепости, сильнейшей в южном порубежье – а то и по всей Руси!

Ладно, это все мечты. А пока… Пока мы уже извели все дубовые рощи в округе – сегодня очередная команда лесорубов отправилась валить дубы в балке, где ловчие напоролись на кабаний выводок; напоролись в буквальном смысле! А сама цитадель спешно перестраивается – и ненадежный частокол прясло за пряслом меняют мощные городни… Прясло – это участок стены между двумя башнями, обычно в длину он равен полету стрелы. И в настоящий момент крепостная стена практически полностью обновлена с наиболее уязвимых ее сторон – восточной и южной (где она еще и в длину вытянута). Здесь нет никаких рвов – только обрывистые кручи Кошкиной горы, омываемые с востока Ельчиком и Сосной с юга…

С севера же и запада к городу подобраться уже сложнее. Сразу за простреливаемым со стены пространством, расчищенным от всякой растительности, начинается густой, практически непроходимый лес, тянущийся на запад в сторону реки Воргол – и до самых Воргольских скал на севере… Там, как видно, до наступления холодов мы уже не успеем сменить частокол на городни – но поднять второй ряд тына да засыпать утрамбованной землей пространство между ним и внешней стеной, положив поверху деревянные «полати» для стрельцов и прочих защитников града… Уж это мы вполне успеем!

Конечно, частокол на городни удалось бы сменить быстрее, если бы я не настаивал на перестройке башен, выдвигая каждую боевую вежу вперед. Вот, пожалуй, единственное мое ноу-хау, единственный след прогрессора – выдвинутые вперед башни позволяют вести фланкирующий огонь вдоль стен, накрывая стрелами всех, кто находится между вежами. И с учетом трофейных пушек – уже действительно «огонь», самый настоящий!

Вот только на практике выходит, что даже за небольшое, казалось бы, изменение приходится платить временем…

А между тем меня не оставляет беспокойство – легкий, повторюсь, ЛЕГКИЙ такой червячок сомнений: ну а вдруг я УЖЕ изменил историю? И разобиженный налетом на Азак Тохтамыш решится покарать елецкого князя-наглеца – а уж только после станет разбираться с не желающим платить дань Донским?!

На самом-то деле вполне реальный исход… А у меня, между прочим, не только бывшие невольницы непраздными ходят – у меня у собственной жены животик уже явственно округлился! Потому-то и возводим впопыхах сильную крепость, способную выдержать татарский штурм. Потому-то и казачьи дозоры уходят все дальше от Ельца в степь, ведя поиск аж на три дня пути…

Да периодически выныривает из устья Ельчика сторожевой ушкуй с повольниками, следуя к заставам на Талицком да Волчьем бродах.

К обороне, почитай, уже готовы – а с налета, изгоном, татары нас теперь точно не возьмут!

Глава 7

Вересень 1381 года от Рождества Христова. Елецкий кром

Стоило мне и гридям миновать обмелевший за лето брод, как на северном берегу Сосны показались всадники… При приближении к ним я узнал Твердило Михайловича, следующего в сопровождении пары воев – последние ведут под уздцы Бурана и жеребцов моих старших дружинников. При этом верный сподвижник и сотник порубежников, в мое отсутствие бывший полновластным елецким воеводой, хмур с лица, заметно напряжен… Внешний вид сотника так меня впечатлил, что я уже помыслил о приближении татар, – но прочитав немой вопрос в моих глазах, Твердило тотчас воскликнул:

– Прибыла московская сторожа! Голова ее встречи с тобой ищет, княже, – говорит, что должен передать послание от великого князя.

Фух… Аж от сердца отлегло! Нет, с посланником Дмитрия Иоанновича меня ждет явно не самый простой разговор – но все же разговор, а не сеча и не осада поганых!

Согласно кивнув, я подошел к весело и чуть укоризненно всхрапнувшему Бурану – мол, когда вместе выберемся в степь, да поскачем вперед вольными птицами?! – и, ласково погладив коня по шее, пружинисто запрыгнул в седло. Какая же красота! Гудящие ноги наконец-то получили покой…

– Догоняйте, братцы!

Радостно заржавший конь в считаные мгновения сорвался на галоп, словно спущенная с тетивы стрела! Я повел Бурана вдоль южной, а затем и восточной стены крепости к Московской воротной веже; гриди хоть и стараются не оторваться, да все ж таки кони их не столь резвы!

Несколько мгновений счастливой, какой-то даже безмятежной скачки – но вот и ворота боевой башни, и внутренний двор детинца, весь заставленный трофейными татарскими шатрами да кибитками. Внутри крепости пока еще нет ни одного целого здания, за исключением срубленной еще прошлым летом Владимирской церкви – то есть освященной в честь иконы Божьей Матери «Владимирская»… Даже мы с Дахэжан ютимся пусть в просторном и теплом, да все же шатре.

Впрочем, трофейного жилья с учетом большого числа «переселенцев» из Азака ельчанам все одно не хватает, так что часть бывших невольников обитают в полуземлянках, отапливаемых по-черному.

Ничего, застроимся, дай срок – и терема появятся, и просторные избы. Но сейчас надежные крепостные стены нам куда как важнее домашних удобств…

Москвичей я заметил практически сразу – точнее, сотенный табун лошадей, занимающий довольно значительное пространство внутри крома. Мне осталось только недовольно повести плечами – по-хорошему сторожу стоило оставить вечерять за стенами крепости. Да не нашлось храбреца, кто не пустил бы воев самого великого князя в город! Ну что же… Попробую поиграть в радушного хозяина – хотя бы какое-то время.

– Как дорога, братцы, не заморились? Встретили вас по чести, не обидели ненароком в мое отсутствие? Погляжу, дровами на очаг с вами поделились, да запах наваристого мясного кулеша слышу явственно! Выходит, не обделили мои соколы московских гостей, верно?

– Верно, княже. Обиды нам никто не чинил.

От ближнего костра московских воев, разбивших лагерь подле стреноженных коней, поднялся рослый дружинник в ладно сшитой свите, украшенной узорочьем, – одежда добротная, дорогая, под стать незнакомому вою. Скорее всего, кстати, голове сторожи… Но незнаком он не только мне, но и Федору – хотя в Ельце ведь уже не раз вставали на постой московские сторожи…

Я спрыгнул с коня – и подав поводья Бурана только-только поспевшему за мной Алексею, негромко наказал ближнику:

– Вы с Михаилом можете меня оставить. Поговорю со старшим сторожи с глазу на глаз, глядишь, откровенней будет… Да Дуню предупреди, что вернулся с охоты, пусть не беспокоится.

Телохранитель понятливо кивнул, после чего взял жеребца под уздцы и увел в сторону – а я шагнул к костру москвичей.

– Ну, с приездом, други. Уж простите, что не встречаю вас хлебом-солью, про прибытие ваше не знал. И в терем на пир не зову – ибо терема пока нет, да и пировать нечем… На охоте были, зверя добыли – лося, косуль, даже хозяина смогли свалить, та еще забава! Да только не успели мясо разделать, раньше ночи наших ловчих не ждать…

Старшой сторожи понятливо кивнул, хотя в его глазах и промелькнул отблеск разочарования – а я уже протянул руку оказавшемуся довольно молодым дружиннику (лет двадцать пять, не более):

– Как величать тебя, голова?

– Яковом Ерофеевым, княже.

– Вот как, Яков… Пригласишь к костру? Иль лучше нам размять ноги с дороги – пройдемся вдоль городских стен, покуда тьма еще не покрыла землю? А там и поговорим по душам, с глазу на глаз… В шатре моем татарском только жена непраздная и ждет – не стоит утомлять ее долгими беседами.

Голова, явно сбитый с толку таким необычным приемом – все-таки надеялись москвичи если не на пир, то хоть вдоволь наесться верченным на костре, свежим и ароматным мясом – лишь рассеянно кивнул, последовав за мной в сторону ворот… Пара минут неспешного шага – и вот уже миновали мы Московскую вежу да двинулись вдоль косогора по довольно узкой дорожке, ведущей к становищу повольников и их детинцу на Каменной горе.

Вот теперь можно и поговорить…

– Ну, Яков Ерофеев, поведай мне, с чем пожаловал, да с чем великий князь тебя ко мне послал?

Яков, рослый русобородый детина, с готовностью воскликнул:

– Сторожа моя в степь ходить станет, на полуденную сторону – за шляхами татарскими, что из Крыма на Русь ведут, будем дозор держать. Ежели Тохтамыш поведет свою рать на Русь, так мы Дмитрия Иоанновича успеем упредить, весточку в Москву отправить! А град твой, княже, послужит моим воям так же, как и встарь, до Куликовской сечи – здесь мы получим отдых, свежих коней, оторвемся от преследователей…

– Не пойдет.

Я коротко прервал осекшегося голову, с изумлением воззрившего на меня так, словно впервые увидел:

– Как… не пойдет?

Я хмыкнул и негромко повторил:

– Так и не пойдет. Мыслю я, что ты родич головы сторожи, что в Ельце некогда стояла. Да только сам ни разу в степь не ходил, а то и с татарами еще не бился…

Мгновенно смутившийся, покрасневший детина зло ответил, не совладав с чувствами:

– Отцовская то воля была, на Куликово поле не ездить, поберечь род боярский! Последний из сыновей его – кто ранее в сече на Пьяне сгинул, кто от болезней в младенчестве иль зрелом возрасте…

– И где же теперь твой батька? Не иначе как на Куликах и пал от стрелы татарской? А ты, как старший мужик в семье, на княжью службу подался, да за отцовские заслуги назначение и получил?

Яков вновь кивнул – теперь уже молча. Ну да, порядки на Руси у нас веками не меняются… Немного подумав, воскресив в памяти предка известных ему порубежников, я вновь взглянул на голову москвичей:

– Не иначе батька твой – Гюргя Ерофеев? Помню, славный воин… Был. Да много славных на Куликах сгинуло, особенно со сторожевого полка… Тех, кто степь знает и ранее в дозоры ходил, хоть с десяток у тебя наберется?

Немного помявшись, Яков отрицательно мотнул головой:

– Шестеро бывалых дружинников.

– Ага. Шестеро, значит, на полсотни… То есть не более одного бывалого ратника на десяток. Вот тебе и первая причина моего отказа – такие сторожи лишь бесславно в степи сгинут, никого не упредив о татарах. А ведь мы-то будем на вас полагаться, надеяться, что сторожа весточку пришлют о поганых – а раз нет посыльных, так нет и ворога?

Дружиннику не нашлось, что ответить – и я продолжил развивать свою мысль:

– А вот у меня на службе ныне целых пять сотен донских казаков – и все конные, и все степь знают получше любого московского ратника. Они в ней почитай и родились, и выросли… Дозоры мои далеко на полудень уходят, на три дня пути. Причем одни, что подальше, ведут глубокий поиск – а иные, оседлав курганы или иные высоты, следят с них за степью. И коли враг покажется, то каждая сторожа должна огнем аль дымом подать сигнал о приближении ворога… Как сигнал мы тот увидим, начнем готовиться ко встрече с погаными – да обязательно пошлем разузнать, в какой силе идет враг? И если сам Тохтамыш со стороны Крымской покажется, так я тотчас в Москву весточку отправлю, слово даю! Вот только мыслю я, что не покажется Тохтамыш с полудня – а ударит с восхода…

Внимательно слушающий меня дружинник с неподдельным интересом уточнил:

– Это отчего же?!

Я усмехнулся, лихорадочно обдумывая ответ за маской деланого превосходства… И, потянув немного да окончательно все обдумав (надо же, хотел ведь сам гонца в Москву отправить, да только попозже), я начал свой сказ:

– Из казачьих городков дошли до нас вести, что хан Тохтамыш повелевает донцам прибыть в Булгар следующим летом. И слухами земля полнится, что нукеров ордынский царь собирает не только с Дона, но и со всей своей земли…

Яков с некоторым сомнением посмотрел в мою сторону, не совсем поняв, куда я клоню.

– Ну что же, не разумеешь? Жаль… Ну вот, голова, смотри: хан Белой Орды Мухаммед Булак сгинул со всей своей ратью на Куликовом поле, мурза его Бегич с лучшими нукерами пал еще на Воже. А темник Мамай, реально правивший в этом осколке Орды, в последний поход на Москву собрал лишь небольшую рать, надеясь напасть на Русь изгоном… Да мурзы его предали, перебежали к Тохтамышу.

Сделав небольшую паузу, я продолжил:

– Прошедшим летом ходил я на Азак с судовой ратью. Да впереди повольников шел лишь двумя стругами… И что же? Только раз татарские разбойники напали на нашу стоянку – а в таком богатом торговом граде, как Азак, нашлась всего сотня нукеров, следящих за порядком! Это я к чему? Это я к тому, что на Воже и Куликовом поле рать Белой Орды почитай вся и сгинула. Некого собирать Тохтамышу в Крымских и Донских степях, не с кем ему идти на Русь с полуденной стороны…

Яков Юрьевич – Гюргя это вариант имени Юрий или Георгий – согласно кивнул, соглашаясь с моими доводами, и я принялся далее развивать свою мысль… Основанную на послезнании попаданца!

– Другое дело восход! Синяя Орда лежит на восходе, Синяя Орда сохранила свою рать в обширных степях Дешт-и-Кипчак! Да и сам Тохтамыш родом из Синей Орды, отец его был знатным мурзой при Урус-хане… Зачем ему делать крюк от Итиля на закат и заходить на Русь с Крыма, ежели проще собрать войско в богатых землях Булгара? Благо что улус сей лежит у самой границы Руси, у владений князя Димитрия Константиновича… Наконец, Тохтамыш давно уже прознал, что в Донских степях ходят на полудень наши сторожи, рыщут по шляхам, ведущим в Крым. Зачем же ему рисковать, если можно скрытно, изгоном напасть со стороны Булгара? Пройти Нижегородскими землями – так Дмитрий Суздальский большого войска собрать не успеет… Но даже собери он всех своих ратников – куда уж ему тягаться с цельным ханом? Да и на помощь зятю рать нижегородскую не приведет – просто не успеет…

Я продолжил смотреть перед собой, словно в пустоту – в то же время излагая по памяти события черного для Руси лета 1382 года:

– Далее повернет на юг, в Рязанские земли. Олег Иоаннович человек не подлый, он бы и рад помочь великому князю Москвы – но не в ущерб своей земле и своим людям. Нет, в обмен за то, что татары Тохтамыша его княжество не тронут, наверняка укажет броды через Оку – а уж там поганым прямой ход на Москву…

На мгновение прервавшись, я продолжил:

– На что угодно готов спорить, что Тохтамыш, изрядно напуганный нашей победой на Куликовом поле, рассчитывает на внезапность своего удара. Рассчитывает, что князья наши под рукой имеют лишь небольшие дружины – а рать должны собирать со всех концов своей земли. Может, и нападет хан с не самым великим войском – но ведь ему главное не позволить Димитрию Московскому собрать рати в единый кулак! Не дать его союзникам привести дружины на помощь… Вот об этом ты, Яков Юрьевич, князю и поведай. Да подскажи также, чтобы на лазутчиков из числа торговых гостей наших в Булгаре лучше не надеяться. Когда настанет час изгоном идти, Тохтамыш велит всех их перебить иль в темницу бросить. Да ладьи и струги купеческие себе заберет – переправу через Итиль навести!

Я замер, неотрывно смотря прямо в глаза всерьез разволновавшегося дружинника – тот также замер на месте, ловя каждое мое слово.

– Казаков Тохтамыш собирает в Булгарской земле на червень, значит, в поход выступит не позднее липеца. Следовательно, коли изгоном пойдет, и на переправах через Оку его не встретят, то на жнивень уже подступит к стольному граду… Обо всем скажи Димитрию Ивановичу, пусть не только торговых гостей в Булгар, Казань да прочие города волжские посылает, пусть дружину летом подле себя держит исправно, да к червеню начнет большое войско собирать… Конечно, не мне или тебе учить великого князя – но напомни ему о том, что именно я, Федор Елецкий, успел упредить о вероломном нападении Ягайло! Что именно я привел рязанцев на помощь в роковой час… Вот тебе крест святой – не вру я и сейчас!

Н-да… Тут бы стоило добавить, что не вру я в основном, но в мелочах лихо так подвираю! Ибо никаких июньских сборов казаков в Булгаре Тохтамыш не проводит. Хану нужна максимальная внезапность – а с учетом того, что донцы дрались на Куликовом поле именно за Русь и что благодаря эмиссарам Крутицкой епархии Дон держат устойчивую связь с Москвой, казакам он просто не доверяет.

И ведь эту ложь Донской проверит прежде всего!

Но ложь не ложь, а насторожиться великий князь должен наверняка – по той простой причине, что удар из Булгара действительно более логичен, чем нападение с юга, с «полуденной» стороны. Глядишь, действительно напряжет агентуру – ну а там как пойдет…

– Так что не кручинься, Яков Юрьевич, что в Ельце не останетесь, – тебе куда как более важные вести должно доставить в Москву! И уж сделай все от себя возможное, чтобы донести мои слова до Димитрия Иоанновича – иначе смерть отца твоего и все наши жертвы на Куликовом поле окажутся напрасны…

Напоминание об отце, как кажется, достигло требуемого эффекта. Голова московской сторожи серьезно кивнул и торжественно перекрестился:

– Вот тебе крест святой, княже, что живот свой отдам, но с Дмитрием Иоанновичем поговорю! Однако же не мог бы ты отправить со мной и казаков, кто с посланниками ордынскими общался?

Шарит, молодец… Впрочем, заготовка уже обдумана – так что я лишь сокрушенно мотнул головой:

– Увы, нет. Татары ведь призвали ратников из донских городков, до нас же дошли только обрывочные вести – и то совсем недавно. Но даже сторожу, что доложилась мне о призывах хана, в Печурском остроге ты не сыщешь – буквально вчера ушла в очередной поиск…

– Так ежели мы ее дождемся?

– Хахаххах! Э-э, нет, брат, – я твою полусотню в Ельце не оставлю, сказал же о том.

Разорвав зрительный контакт, я двинулся дальше по косогору – и дружиннику осталось лишь поспевать следом за мной.

– Но как же так, княже?! Ведь уж какой год наши сторожи из Ельца в поиск уходят…

– Яков! Ты, видно, меня и не слушал вовсе? Пять сотен казаков с семьями пришли ко мне в Елец. Пять сотен – едва ли не половина той силы казачьей, что явилась на Куликово поле! Да, ушкуйники со мной остались – да, тысячу с лишним невольников мы освободили в Азаке! И как всю эту прорву народа мне прокормить? Вон, сам на загонные охоты хожу, животом рискую в брани с медведем! А все потому, что хлебные обозы с Владимиро-Суздальского ополья до нас так и не дошли – хотя уговор с купцами был твердый…

У меня аж горло перехватило от гнева:

– Да как голодно нам будет зимовать без хлеба! Мыслю я, что стоит за бедой нашей тесть великого князя, Димитрий Константинович – и уж коли про то наверняка прознаю, то весной быть походу ушкуйников не в Сурожское море, а в Нижний Новгород!

Я замер на круче Кошкиной горы, любуясь произведенным на москвича эффектом. Ну как же, как же! Ведь отсюда, с северо-восточной оконечности крепости, открывается панорамный вид как на Каменную гору – так и на ее подножие, где разбили свой лагерь повольники… И на берег полноводного Ельчика, густо усеянного плотно стоящими ушкуями и стругами – бортами впритирку! Навскидку так доброй сотней кораблей, вытащенных на сушу… С южного берега Сосны их никак не увидишь. Да и Московский тракт, коим сторожа Якова прибыла в Елец, петляет в сторону Печур таким образом, что пиратской стоянки с нее не узреть…

Зато сейчас вид открывается более чем впечатляющий!

Вот и по удивленным, даже несколько испуганным глазам дружинника стало ясно, что узреть подобную «флотскую» мощь он явно не ожидал. На несколько мгновений утратив саму возможность говорить, Яков, наконец, сдавленно выдавил:

– Так ведь князь-батюшка наказал передать тебе, Федор Иоаннович, строгий запрет нападать на татар да на походы с ушкуйниками по Дону…

Я только усмехнулся:

– Вот как великий князь заключит прочный ряд с Тохтамышем, да признает себя его данником – потому как иначе ряд с ханом просто не состоится… Тогда и я откажусь от походов с повольниками да вышлю их на Вятку. Но покуда татары – враг и полонят простых русичей, то и я буду их бить!

Немного помолчав, я решил все же чуть подсластить пилюлю:

– Но уж коли великий князь запрещает мне воевать татар – то даю свое слово, что не стану я нападать на ордынцев, покуда и они не попытаются на нас напасть. Следующей весной, как лед сойдет, пойдем на фрязей, минуя Азак… Все одно в нем теперь грабить нечего!

Немного помолчав, любуясь стоянкой ушкуйников в стремительно густеющих сумерках, я развернулся в сторону Московской вежи:

– Пора возвращаться нам в град, голова. За сторожи даже не думай переживать, мои казаки поиск ведут исправно – да не верю я, что Тохтамыш пойдет войной на Русь с Крыма. Разве что пошлет какого мурзу покарать лично меня, вернуть должок за Азак… Но с мурзой, мыслю, я ныне и своими силами справлюсь.

Яков согласно кивнул, негромко уверенно ответив:

– Быть посему, княже. И ты не сомневайся – про угрозу со стороны Булгара я донесу до Димитрия Иоанновича слово в слово, живот положу, а донесу!

– Спасибо тебе, дружинный… Только ты, пожалуй, передай мои слова еще и Владимиру Андреевичу Храброму, брату великого князя – он должен мне поверить. И среди дружины своей обскажи все, не таясь – хотя бы с доверенными воями обсуди. Это чтобы в случае беды какой – нападения тятей там или болезни – мои слова до Москвы все одно добрались.

Ерофеев вновь согласно склонил голову, молча проглотив намек на его гибель – а я не преминул добавить:

– И про Димитрия Константиновича, кстати, я нисколько не шутил. Ты уж шепни великому князю, чтобы нижегородцы пропустили хлебные обозы в Елец. Иначе свершенное зло сторицей аукнется его тестю грядущей весной…

Глава 8

Конец листопада (октября) 1381 года от Рождества Христова. Елецкий кром

Я с блаженным удовольствием развалился на мягких подушках, наблюдая за тем, как Дахэжан колдует над котлом с томящимся в нем медвежьим окороком. Законная добыча, елы-палы! Впрочем, очередная охота на хозяина сложилась куда как легче и безопаснее прошлой схватки – поднятого собаками косолапого еще издали расстреляли из самострелов, не пожалев на мишу арбалетных болтов…

Впрочем, это была, как я надеюсь, крайняя наша охота. Елецкие леса полны непуганого зверья? Теперь это утверждение совершенно не соответствует истине – после череды загонных охот дичи вообще не осталось… Зато мяса мы заготовили впрок – а тут еще и из Пронска пришла радостная весь: прибыл, пусть с запозданием, но прибыл речной караван с ладьями, набитыми зерном! Выходит, услышал меня Димитрий Иоаннович, помог с тестем… Теперь вот купцы спешно перегружают его на телеги – и скоро, уже буквально на днях первый обоз с хлебом наконец-то придет в Елец!

Красота… Действительно, можно уже выдохнуть – теперь голодная смерть моим людям точно не грозит.

А что животных в окрестных лесах не осталось… Так лесов в Елецком княжестве полно, а охоты вблизи крепости более проводить не будем. Глядишь, за пару-тройку лет вернутся к нам и косули, и лоси, и хозяин в орешник вернется, как же в лесу-то без хозяина…

Так что можно позволить себе расслабиться на роскошном ложе из трофейных татарских подушек, наблюдая за тем, как милая женушка готовит мне ужин!

А между тем ощущение, что приятно округлившаяся горянка действительно колдует над котлом, становится все сильнее. Ибо княжна мурлыкает под нос какую-то неизвестную мне мелодичную песню на незнакомом языке – при этом засыпая что-то в котел. Ну, ровно ведьмовские порошки-травы, приворотное зелье варит под заклинание! Впрочем… Дахэжан хоть и «обуздала» меня без всяких эликсиров – но, судя по необыкновенному, пряному аромату трав, трофейных специй и жирного мяса, готовящееся блюдо вполне можно назвать приворотным!

В конце концов, разве путь к сердцу мужчины лежит не через его желудок?

Конечно, на самом-то деле супруга добавляет в кипящую воду соль, трофейные перец и лаврушку, а также «родные» душицу, укроп и мелко порубленный чеснок. Причем Дуня твердо решила выкипятить жидкость в котле на две трети, чтобы максимально загустить бульон – после чего планирует добавить в него мелко нарезанный репчатый лук и сливочное масло, да притушить, протомить мясо в получившемся соусе… Короче, задумка великолепная, исполнение пока на самом высоком уровне (а там я уж подстрахую, если потребуется!) – разве что ждать долго.

Но горянке, стоит признать, терпения не занимать…

– Дунь, а Дунь? Ты чего поешь-то?

Женушка, посмотрев на меня, мягко улыбнулась:

– Я пою древнюю песнь адыгэ о нарте Бадыноко. Ее пели многие женщины в моем роду…

Однако, вспомнив про свой тейп, Дахэжан невольно потемнела лицом – и я тотчас попытался ее отвлечь:

– А расскажи мне про Бадыноко. О чем твоя песнь?

Вновь мягко улыбнувшись, супруга начала свой сказ:

– Бадыноко был славным витязем, нартом – и он воспротивился древнему закону своего народа. Закону, согласно которому старых, потерявших былую силу родителей сбрасывают со скалы…

– Ничего себе… Вот тебе и почитание старших на Кавказе!

Впрочем, черкешенка не услышала моего приглушенного возгласа и продолжила неторопливо так, размеренно говорить:

– Но Бадыноко отказался убить своего отца. Нет, он тайно спрятал его в неизвестной сородичам пещере, где навещал своего родителя, кормил и ухаживал за ним… А в те годы народу нартов пришли беды, одна за другой – и тогда Бадыноко пошел к своему отцу, просил совета. Ведь отец его был не только стар, но и мудр, прожив уже целую жизнь… И советы отца из раза в раз помогали нартам пережить все обрушившиеся на них беды.

– Вот даже как… Ладная, поучительная история.

Дахэжан согласно кивнула:

– У нас Бадыноко также называют одиноким витязем – нартом, пошедшим против древнего, но несправедливого закона. Пошедшим против целого народа – чтобы спасти его! И именно благодаря Бадыноко мой народ теперь особенно уважает стариков и чтит их седую мудрость…

И вновь воспоминание об оставленном тейпе смутило горянку. Пытаясь как-то отвлечь ее, я постарался увести разговор в несколько иное русло:

– Скажи, а сказания о нартах не противоречат вере адыгэ в Иисуса Христа и Пресвятую Троицу? Ведь ты говорила, что твой народ принял святое Крещение – а нартский эпос, насколько я знаю, возносится к временам язычества, многобожия…

Супруга ответила не сразу, мерно размешивая черпаком с длинной ручкой отправленные в бульон специи. Наконец, она заговорила:

– В древних верованиях адыгэ был единый создатель и бог – Великий Тха, Тхашхо. Он создал все сущее – и небо и землю, и людей, и животных… И в то же время он не имел единого воплощения – а подобно бестелесному духу, наполнил собой все вокруг.

– Интересно… Получается, ваш Тха – он как бы Бог-Отец, Создатель мира. И в то же время он Бог – Святой Дух, раз наполняет собой всю землю…

Дахэжан согласно кивнула:

– С принятием христианства Святой Дух – Псатха – был словно приравнен к Тхашхо, а вот Ауш Джерыдже и Мать Его Тхэнана… То есть Иисус Христос и Богоматерь стали ну словно бы младшими богами рядом с Великим Тха. И да – в понимании адыгэ даже боги подвергаются нартскому суду за нарушение обычаев.

Мне осталось только удивленно покачать головой:

– Как все сложно! Иными словами, у вас христианство не вытеснило старых верований, а слилось с ним, раз уж ваш Тха был так похож на Пресвятую Троицу… Неожиданно все-таки. Но ты же понимаешь, что ваше «христианство» не совсем… Да не совсем правильное, что ли? Ну, явно не каноническое?

Черкешенка вновь улыбнулась:

– Понимаю. Ты не забывай, в детстве я много общалась со своей русской няней. А она рассказывала мне о том, как верит в Пресвятую Троицу, а также про жизненный путь Иисуса Христа и Его подвиг… Его жертву, принесенную во искупление людских грехов… После я также спрашивала у наших шогенов – то есть священников – про Ауша Джерыдже. И шоген слово в слово повторил мне слова матушки-кормилицы…

Дахэжан на мгновение задумалась – а после, посмотрев мне прямо в глаза, заговорила с неожиданной страстью, каким-то незнакомым мне доселе вдохновением:

– А ведь это действительно подвиг – даже так, ПОДВИГ! Пойти на крестную смерть ради простых людей, будучи Сыном Бога – поругаемый и избиваемый, униженный… Точнее, люди пытались унизить его терновым венцом, побоями, грубыми словами. А ведь и седмицы не прошло, как они славили Его кличем «Осанна!» при входе Иисуса в Иерусалим! И в то же время в день казни кричали лишь «распни его!», да отпустили душегубца Варавву вместо Христа… И он Сам взошел на крест, хотя в любой миг мог избежать казни – но принял волю Отца, чтобы спуститься в ад и повергнуть врата его, и вывести всех праведников на Небеса!

Я с удивлением, даже изумлением посмотрел на супругу, так горячо и вдохновленно говорящую об Иисусе Христе, – и только после до меня дошло: вот она, истинная вера… Когда не подвергаешь сомнению Евангельских сказаний и принимаешь за истину известное нам жизнеописание Сына Божьего. Когда признаешь Его смерть не как слабость, безвольную покорность и нежелание бороться за себя – а как сознательную жертву, как подвиг, совершенный ради людей!

И уж если Бог попустил своему Сыну взойти на крест и пережить все смертные страдания в человеческом обличье… То какой еще любви может желать человек от Господа?!

Последняя мысль, пришедшая по наитию, не успела, впрочем, окончательно оформиться. Полог шатра неожиданно распахнулся – и внутрь буквально вбежал Алексей, ранее никогда не позволявший себе такой вольности! Меня словно пружиной подбросило с подушек – судя по лицу гридя, хороших новостей ждать не приходится…

– Сторожа у Талицкой заставы перехватила татарский дозор. Троих казаков татары срубили, еще одного сильно поранили стрелами. Наши же донцы семерых поганых сгубили да одного языком взяли… Еще двоих упустили.

– И?!

Алексей в ответ лишь тяжко выдохнул:

– Царевич Ак-Хозя идет на Елец большим войском. Если в ночь на сегодня не явится, то завтра днем точно град обложит.

– Твою же ж… А как степные дозоры?! Мы ведь их на три дня пути в сторону шляхов выставили – неужто все сгинули?!

Гридь отрицательно мотнул головой:

– Доподлинно не знаю, но, похоже, татары заходят не с полуденной стороны – они с восхода, с Булгара идут.

Осознание собственной глупости озарило разум яркой вспышкой.

– Ну, какой же я болван! Ну, верно, ставка Тохтамыша ведь в Казани! О чем я думал… Леха – самое главное: язык сообщил, сколько всего татар?!

Мой телохранитель раздраженно смахнул со лба набежавшую испарину:

– Говорил, что чуть менее полутьмы. Но тысячи четыре точно наберется.

– Зараза… Что думаешь, можно верить?

Дружинный мрачно кивнул:

– Ежели только татарин решился на смертном одре соврать… Но обычно, когда казаки с боя выпытывают языка, там такая боль… Солгать не удастся.

Немного подумав, я согласно мотнул головой:

– Ну, вряд ли хан направил под Елец большую рать… Так, Алексей, срочно посылай за атаманами ушкуйников и казачьим головой! Совет держать будем!

Дружинного словно ветром сдуло – а я уже бросился к висящему отдельно, до блеска начищенному панцирю, успев лишь увидеть нарастающий ужас в глазах Дахэжан.

– Родная моя, ничего не бойся! Устоим, отобьемся – дай срок! Ни тебе, ни малышу ничего не угрожает, просто поверь!

Сильно побледневшая черкешенка только и смогла вымолвить:

– Храни тебя Бог…

– Ничего не бойся!!!

Шатер я покинул под звон набатного колокола – уже препоясанный мечом да с заткнутым за пояс чеканом. А ведь набат всерьез встрепенул народ! Бегают вдоль шатров и кибиток с выпученными от ужаса глазами – причем не только бабы, но и мужики. В том числе и поверставшиеся в «ротники»…

И тотчас я понял, что нужно замедлиться – вид бегущего князя лишь способствует панике. Нет, требуется вести себя уверенно, твердо – так, словно держишь ситуацию на личном контроле, и НИКАКИЕ обстоятельства не изменят прогнозируемый тобой ход событий:

– Тихо! Спокойно!!! Спокойно, вашу ж… Татары еще далеко, завтра только явятся под стены крома! А потому сейчас спокойно – повторюсь, СПОКОЙНО! – расходимся по своим шатрам и землянкам. У кого родные за стеной – можно послать одного посыльного от семьи. У кого скот – также поодиночке выходим и загоняем, БЕЗ суеты и паники!

Как все-таки хорошо, что я успел облачиться в панцирь. Начищенные до блеска пластины теперь буквально горят в закатных лучах заходящего солнца… И люди, обратив внимание на мой голос, замечают и князя, начинают прислушиваться, светлеть лицами, успокаиваться… Между тем, разглядев среди горожан пробивающегося ко мне Михаила, я тотчас указал в его сторону:

– Так, все ротники! Сейчас пойдете в арсенал, получать оружие под присмотром Михаила Степановича, ближника моего. На брата – один щит, боевой топор и пара сулиц, луки получают лишь подготовленные стрельцы, по паре на десяток. Десятские головы – собрать людей и получать оружие, сохраняя порядок и спокойствие! Дружине охотников – получить луки и стрелы, по колчану на стрельца!

По совести сказать, организовав обучение ротников, я старался выучить их искусству боя прочих ушкуйников. То есть рубиться в ближнем бою и держать стену щитов под обстрелом да сулицы метать. Сулицу метать ведь сподручнее будет, чем обучиться правильной и точной стрельбе из составного лука… Особенно русичам, издревле привычным к метательным дротикам – стратегикон ромеи не даст соврать!

А потому, проведя первые стрельбы лучников, от каждого десятка мы начали готовить лишь двоих стрельцов, показавших лучшие результаты – и то «факультативно»…

К слову, десятских голов ротникам я также назначил из числа освобожденных невольников, близких к ратному искусству. В конце концов, в Азаке мы ведь не всех воев выкупили – и не все они пали во время абордажа! А вот сотники – сотники назначены уже из опытных дружинников. К примеру, Никита Рябой, раненный в глаз на Куликах, как гридь воевать уже не может – а вот сотенный голова из него хоть куда…

Иное дело – настоящие охотники. То есть изначально приученные к луку мужи, обладающие к тому же хорошим глазомером, умением бить с упреждением на движение и поправкой на ветер. Но их я и не стал верстать в ротники, а собрал в дружину охотников – привилегированный отряд, основная задача которого снабжать город свежим мясом дичи в мирное время. А на время осады – составить регулярную часть гарнизона…

Правда, если ротников набралось две сотни человек – то стрельцов «охотничьей дружины» менее трех дюжин. Но все одно же немалая сила!

…Люди начали расходиться по шатрам и кибиткам – а Михаил повел ротников и охотников к глухой башне на стыке северной и западной стен крома, что служит арсеналом. Но стоило народу лишь немного разойтись с небольшой площади у храма (и княжеского шатра – такая вот история у нас с «административными» зданиями), как ко мне подскакал уже полностью экипированный и облаченный в кольчугу Твердило.

– Приказывай, княже!

Вот это проявил разумную инициативу… Ладно, брюзжу – воевода у нас действительно кадр ценный и грамотный:

– Вот что, друже. Посылай гонцов в Пронск и Рязань – во-первых, пусть заворачивают хлебный обоз, пока в лапы татарам не угодил… А во-вторых, Олег Рязанский заключил со мной ряд против поганых, обещал помощь в случае чего. Вот пусть и ведет свою рать на помощь!

Сотник сосредоточенно кивнул, в то время как я продолжил давать ценные указания:

– Да собери всю дружину нашу – десяток порубежников отправь на каждую воротную и набатную башни, да по тройке воев на прочие вежи. Дозор вести посменно, чтобы один дежурный все время бдил, пока прочие вои подле отдыхали! Сам караулы буду ночью обходить… Да старшей дружине накажи тотчас явиться под мои очи – конно и оружно собраться на площади.

Твердило Михайлович вновь согласно кивнул, но после озадаченно добавил:

– Княже, так может, сразу побольше воев определить на полуденную стену?

Сотский голова (от изначальной дружины чуть более сотни воев осталось, а потому звание и должность ближника исключительно соответствуют друг другу) кивком указал на незавершенное прясло, последнее на южной стене. Срубы-то ставить начали, да землей с камнем лишь наполовину набили – про боевой же пояс-облам и говорить нечего…

Я согласно кивнул:

– Ты за недостроенное прясло не горюй – это даже хорошо, что оно есть на стене, татары ведь там прежде всего и ударят! А значит, и встретить сумеем как следует…

Очередная догадка яркой вспышкой озарила разум – я аж хлопнул себя ладонью по лбу:

– Да, чуть ли не забыл, воевода! Отправь скорее гонцов в окрестные и дальние веси! Кто поближе к граду живут, пусть скорее в Елец утекают, ополченцев мы вооружим чин по чину. А кто на дальняке обитает – тем в лесные схроны уходить, закопав зерно в землю. Мыслю я, что татарам недолго стоять под Ельцом – так что лучше перепрятать жито, чем потянув телеги в лес, попасться в полон или лишиться живота!

Твердило широко улыбнулся:

– Обижаешь, княже! Первым дело гонцов к селянам отправил, ночью должны к крому подойти…

Вот как?! Значит, я напрасно уличал соратника в отсутствии инициативы…

– Вот это правильно! Ну, с Богом, Твердило Михайлович, жду старшую дружину…

Что же – стоило воеводе меня покинуть, как тут же показались и атаманы ушкуйников, и казачий голова… И первый его вопрос был известен мне ранее, чем сорвался с губ Болдыря:

– Казаков в кром уводим?!

Я отрицательно мотнул головой:

– Нет, Тимофей, казаки останутся в Печурском остроге… Не спорь! Коли татары оставленный вами острог пожгут, где зимовать станем? В кроме же места не хватит! А успеете ли все съестные запасы, на зиму заготовленные, в крепость перенести? И где их сейчас в кроме-то хранить?! Все погреба башенные забиты вяленым да копченым мясом, да рыбой…

Болдырь хотел что-то возмущенно воскликнуть, но я тотчас его перебил:

– Обожди, голова, не спорь. Была бы иная сила у поганых, о запасах и тесноте уже не говорил бы… Но сам покумекай – подход к единственным воротам острога отлично простреливается со стен. И тараном бить в створки снизу-вверх не шибко сподручно будет – а лестницы так и вовсе неоткуда к тыну приткнуть! Ведь по бровке скал его возвели… Насыпь же перед вратами, чтобы пороком их разбить, татарва возвести просто не успеет: коли поганых действительно четыре тысячи наберется, то мы двумя днями управимся!

– Это как же?!

Если обескураженный моим ответом казачий голова затих, то оба атамана ушкуйников едва ли не хором озвучили свой вопрос. Тяжело выдохнув, я принялся спешно излагать свой план:

– Значит так, браты, сейчас срочно собираете всех повольников…

Глава 9

Конец листопада (октября) 1381 года от Рождества Христова. Елецкий кром

Татары появились лишь на следующий день после стычки с казачьей сторожей – точнее после полудня. На основании чего я сделал вывод, что штурм до следующего утра не состоится – поганые просто не успели бы к нему изготовиться до наступления заката. Дни-то уже по-осеннему короткие, и солнце заходит быстро…

Я не ошибся.

Между тем еще при приближении ордынской рати дозорная ладья, стоящая до того напротив набатной башни, с некоторым трудом двинулась против течения реки, следуя на запад – то есть на закат, если использовать местную терминологию.

Ордынцы вряд ли могли ее заметить – дозоры противника по приближению к крепости держались вблизи «полутьмы», очевидно боясь засады или внезапного налета из крома. Не так уж и напрасно опасались, кстати… Но время вылазок еще не пришло, нет! Пока что враг имеет значительное численное превосходство – как минимум двукратное.

Вообще, потери штурмующих к обороняющимся в условиях средневековья берутся в соотношении три к одному. И в целом, если бы защищался только гарнизон крепости, у врага действительно был бы шанс… Ну, сотенная елецкая дружина, уцелевшая после Куликова поля, битвы с литовцами Ольгерда и налета на Азак – это вообще слезы. Младшие дружинники – по совместительству отличные лучники – распределились по боевым вежам, а четыре десятка бронированных гридей встали на «центральной площади» у храма, готовясь выполнять функции «пожарной команды». То есть, если на какой из стен наметится прорыв поганых, будет подан специальной сигнал из пяти звуков рога с ближней к прорыву башни. После чего всадники галопом полетят в сторону прясла, где ордынцы начали брать верх…

Обе сотни наиболее подготовленных «ротников» заняли тын – то есть северную и западную стены, представленные пока лишь частоколом. В принципе, за них я не шибко волнуюсь – кое-что бывшие невольники уже умеют и при случае встретят врага градом сулиц. А коли татары всерьез решатся штурмовать именно на этом участке, то на головы карабкающихся по лестницам ордынцев обрушатся вполне себе поставленные, рубящие удары секир…

Южную же и восточную стены заняли исключительно стрельцы – дружина охотников да ополченцы окрестных сел. Последних Твердило натаскивал на бой из трофейных татарских луков всю прошлую зиму… Вообще, из окрестных сел в кром отступило лишь две сотни семей – остальным проще было укрыться в лесных убежищах, чем наперегонки с татарами идти к городу. Благо что наученные горьким опытом выживания на границе степей селяне привыкли обустраивать и лабазы, и лесные полуземлянки, отапливаемые печами…

Все то, чего так остро не хватило русичам зимой 1237 и 1238 годов – когда селяне были вынуждены бежать от татар в города, ставшие для всех смертельными ловушками… Вместо того, чтобы укрыться в заснеженных лесах. Но увы, без заранее приготовленных лабазов с едой и отапливаемых убежищ в зимнем лесу не выжить.

Да и в осеннем долго не протянешь…

Наконец, помимо лучников, к бойницам встали и повольники с трофейными арбалетами – всего полсотни стрельцов, не так, чтобы очень много. К сожалению, оставшиеся самострелы забрали с собой ушкуйники сраженного мной атамана Уса, не пожелавшие остаться в Ельце – ничего не поделаешь, законная добыча… Как бы то ни было, с учетом ополчения, охотников и повольников, у меня набралось практически три сотни вполне себе боеспособных стрельцов – да и трофейные луки я практически все раздал…

Всего же кром защищает шесть сотен относительно боеспособных воев – понятно, что лучника-ополченца никак нельзя сравнить с младшим дружинником, а ротника-новобранца со старшим. Но еще две с лишним сотни мужиков, вообще не записанных ни в городское ополчение, ни поверстанных в ротники, составляют даже не боевой резерв… Хотя все же именно он: ведь в случае, если на северной и западной стенах наметится прорыв, то ротников сменять простым мужикам.

Пока не поспеют гриди…

Но это в крайнем случае – а так селяне встали к котлам с варом (кипятком), таскают на тын камни и бревна, что смогут сбрасывать по ходу боя… Плюсом я возложил на них функции санитаров, обязанных как можно скорее эвакуировать со стен раненых воев.

Из оружия – плотницкие топоры, плюс у сотни мужиков имеются заостренные колья, чьи наконечники для верности чуть обожгли в кострах. Этих «копейщиков» я закрепил за обеими воротными, «проезжими» башнями – одна из которых смотрит на восток и открывает путь как к Печурам, так и к Каменной горе, а вторая обращена на север. Эти ворота рассчитаны на вылазку – если совсем припечет, сквозь них с боем смогут прорваться оставшиеся дружинники, чтобы вывести горожан в глухой лес.

Трудноосуществимый, конечно, план – но второй подземный ход, ведущий в чащу, мы просто не успели прокопать. Ну, и кроме того, именно таким путем из осажденного Торжка прорвались уцелевшие вои и жители града зимой 1238 года… Так что все возможно.

Конечно, отдать на откуп уязвимые точки обороны крома наименее подготовленным защитникам – та еще идея…

Но она кажется нелепой лишь на первый взгляд. Во-первых, «проезжие» башни защищают также и младшие дружинники, и эти вежи имеют двойные ворота. Так что врага, сломавшего створки первых да ворвавшихся внутрь башни, ждет кипяток, льющийся из варниц, и град стрел да сулиц, летящих вниз сквозь бойницы косого боя… Не стоит забывать и про чеснок – «железные репьи» густо рассыпаны на земле!

Во-вторых, за внутренними створками поганых ждут специально подготовленные телеги – точнее сцепки телег, доверху груженных камнем. Спереди к ним прикреплены рогатины – так, чтобы насадить на их широкие наконечники ордынцев, рвущихся внутрь!

Кроме того, за последние сутки мы немного изменили ландшафт земляного полотна внутри ворот. Так что теперь телеги стоят на значительном подъеме земляной насыпи, и будут весело катиться вниз, под горочку! А вот уже у внешних створок – там, где заканчивается спуск – получилась земляная «ступень» высотой в половину тележного колеса. И с учетом тяжести груженных камнем возов (сцепленных промеж собой!), вытащить их татарам будет ой как непросто… Особенно под обстрелом лучников!

Ну, а пешцы с дрекольем – это уже так, крайний случай. Встать в воротах и держать их «ежом», пока старшая дружина на помощь не поспеет… Кстати, от площади до каждой из стен мы расчистили довольно широкие дороги – так, чтобы гриди могли быстро проскакать до точки прорыва, не встречая препятствий в виде шатров и кибиток…

Короче, я вроде бы все предусмотрел – и железобетонно уверен в том, что прорыва татар в кром в первый день штурма не случится! Да и Печурский острог, я уверен, продержится – его защищают четыре с половиной сотни казаков; оставшиеся кто в дозорах, не успевших вернуться из степи, кто гонцами ушел в Пронск, Рязань да по окрестностям. Плюс я передал Тимофею Болдырю цельную бомбарду с уже подготовленным расчетом – точно продержатся!

Конечно, посещали меня и безумные идеи встретить поганых в поле – всей ратной силой. Но тщательно все обдумав, я отказался от этой мысли – ну не станут ордынцы бить в лоб стену щитов повольников, а лучников по сравнению с ворогом у меня всяко меньше.

Нет, лучше как следует потрепать их в обороне, а уж потом…

Что будет потом, станет ясно к концу дня настоящего. Вчера не менее чем четырехтысячный отряд татар разбил осадный лагерь – и кто бы мог подумать? – у Каменной горы. Не побрезговали поганые и детинцем – и я практически наверняка уверен в том, что в остроге (оставшемся без ворот – створки-то мы сняли заранее!) встал сам царевич Ак-Хозя…

Как я и предполагал, ордынцы явились без каких-либо осадных орудий или осадного обоза – никаких попыток развернуть строительство катапульт или таранов враг не предпринял. Ничего похожего на осадный тын вокруг крепости поганые также возводить не стали: осадное искусство татаро-монгол Батыя современные ордынцы явно подрастеряли, деградировав до уровня половцев тринадцатого века! И, как и последние, свой лагерь они все же укрепили оградой из сцепленных телег…

Вагенбург придумка чехов-гуситов и Яна Жижки? Отнюдь! Еще печенеги окружали свои становища стеной из возов, и неплохо так оборонялись в них от ромеев на рубеже одиннадцатого и двенадцатого веков. К примеру, в битве при Берое в 1122 году только гвардейцы из варанги и сумели пробиться в степную крепость.

В то же время один из вражеских отрядов до самой ночи мастерил штурмовые лестницы. Причем русоволосые нукеры его сильно отличаются от татар! Кроме того, неизвестные, привычные к топору и плотницкому искусству, срубили несколько крупных сосен и принялись спешно обстругивать их да обтачивать топорами с обрубленного конца. Ага, решились сделать примитивные тараны… Подвесить сосной ствол на ременных петлях (не менее дюжины, а то и больше), да поднять щиты над головами, приближаясь к воротам, – после чего, дружно раскачивая «таран», долбить им в створки.

Вот что-то мне подсказывает, что смертники из обслуги этих самых пороков кончатся быстрее, что сломаются внешние ворота хотя бы одной из веж… К тому же нет никаких следов артиллерии у противника. И слава богу! А то ведь я ждал ее и боялся – учитывая, что первые орудия-тюфяки русичи затрофеили в Булгаре всего пять лет назад! Но пронесло – или Донской вывез всех мастеров-артиллеристов в Москву, или тюфенги появились у ордынцев в качестве трофеев иль дорогой покупки…

Главное – что под Ельцом враг, даже не попытавшийся пойти на переговоры (а это, кстати, тоже показатель!), артиллерией не располагает.

Нет, поганые двинулись на штурм с первыми лучами солнца, располагая лишь наспех сбитыми штурмовыми лестницами, вязанками хвороста и примитивными таранами…

Ну, посмотрим, на что вы способны!

Совершив утренний намаз вместе со всей «полутьмой», царевич Ак-Хозя ныне с сильным волнением наблюдает за тем, как передовые штурмовые колонны, набранные из мокши, булгар и нукеров улуса Тагая, двинулись к стенам крепости. Двинулись вперед под прикрытием многочисленных булгарских же лучников…

В свою очередь, нукеры Синей Орды под началом кюгана Мамлек-бея встали позади штурмующих, за малой речкой. Мурза Мамлек-бей держится очень независимо – даже превозносит себя над царевичем, в жилах которого течет кровь древних булгарских эмиров! А когда Мамлек-бей кривится при виде царевича, не особо и скрывая своих истинных чувств, когда мурза демонстративно глух к его распоряжениям… В эти самые мгновения Ак-Хозя, терпя унижение сквозь стиснутые зубы, задается одним и тем же вопросом: почему его народ с татарами в этом походе?

Почему булгары и урусы не могут уже заключить прочный ряд против некогда общего ворога?

Ведь разве беженцы из Булгара не нашли последнего укрытия в Нижнем Новгороде вместе с гонимой татарами эрзей – и разве не дрались они все вместе на одних стенах, когда нукеры Батыя вышли к крепости?!

И разве Алтын-бек, сын последнего эмира Булгара и дальний предок Ак-Хозя, не поднял восстание против Орды – всего через три года после завоевания их Родины?

Восстания, утопленного нойоном Субэдэем в крови…

Да, но… Теперь татары единоверцы булгарам – породнились, перемешались кровью бывшие враги. К тому же первые ордынские ханы отправляли на Русь баскаков из числа именно булгар – коих урусы принялись с ненавистью величать бесерменами, или басурманами.

Ну и потом, сила на стороне хана, а не кагана урусов – а разве теперь разумно противиться этой силе? Вот предки, пусть и славно, но пали в бою с Батыем и Субэдэем – а Ак-Хозя жив и посылает в бой не только родичей-булгар, но и татар!

И, в конце концов, пусть кюган и заносится – но справедливости ради, он имеет на это право: Мамлек-бей изначально был с ханом Тохтамышем в годы борьбы его за власть. К тому же кюган обладает солидным боевым опытом… В отличие от царевича, впервые отправившегося в военный поход – да еще и во главе столь значительного войска! Зато мурза твердо желает исполнить ханскую волю – и потому его нукеры не избегают битвы, а сторожат спуск со скал, поверху которых раскинулся еще один острог урусов. А в случае чего Мамлек-бей отправит несколько сотен своих всадников на помощь штурмующим – переломить ход битвы в ключевой миг сечи…

Вчера, на военном совете, Ак-Хозя разделил булгар, мокшу и местных татар на четыре отряда по семь с лишним сотен нукеров в каждом. Первый, перейдя мостик через небольшую речку, сразу двинулся по косогору к ближним воротам вражеской крепости. Вот кстати, кюган корил царевича за медлительность – однако же успели ведь прежде, чем урусы разобрали мостики! Ведь второй, ведущий к лесу и нависающий над крепостным рвом с полуночной стороны, также остался цел…

Так вот, мурза, по-змеиному усмехаясь, напомнил царевичу, что лестницы не помогут при атаке на рубленные тарасами стены урусов. Тогда Ак-Хозя, в очередной раз стоически проигнорировав насмешку, включил в этот отряд как можно больше булгарских лучников… А разделенной на две группы мокше, что ныне двинулась на штурм частокола с большей частью лестниц, мурза посоветовал набрать вязанок с хворостом. Во-первых, ими необходимо закидать ров, чтобы приставить лестницы к тыну – а во-вторых, поднятая над головой вязанка сушняка неплохо защищает от стрел и дротиков…

Мокшу прикрывают татарские лучники из числа нукеров эмира Тагая – того самого Тагая, разбитого рязанцами в Шишевском лесу шестнадцать лет назад. Не так и много нукеров удалось собрать в улусе мятежного эмира, добитого царевичем Арапшой по приказу Мамая, – но они хорошо знают мокшу и уже не раз воевали плечом к плечу. Правда, местных нукеров все одно пришлось разбавить булгарскими лучниками…

И наконец, четвертая штурмовая колонна готовится следовать к недостроенному участку крепостной стены с полуденной стороны крома, обращенной к реке. Она целиком состоит из булгар – и, несмотря на сомнения Мамлек-бея, подозревающего уловки со стороны урусов (ведь самая очевидная для атаки точка!), Ак-Хозя верит в успех своих нукеров!

…Стрелы урусов ударили по булгарам, как только первый отряд преодолел половину подъема до вражеских ворот. Ударили дружно и плотно – царевич до боли стиснул рукоять сабли, воочию наблюдая за тем, как во множестве падают булгары, пронзенные оперенной смертью… Нукеры ответили защитникам с небольшим промедлением – на вооружении урусов оказались настоящие составные луки, чья дальнобойность не уступает оружию булгар. Но когда стреляешь со стены вниз, имеешь серьезное преимущество…

Как бы то ни было, уже довольно скоро тетивы запели и со стороны лучников царевича – запели куда как чаще, чем у урусов! Ведь нукеров в каждом из штурмовых отрядов едва ли не больше, чем всех воев наглеца Феодора, вместе взятых!

Вот только как часто ни били бы луки булгар и как бы ни были искусны стрелки этого народа, все же попасть в узкую бойницу крепостной стены очень сложно. Приходится долго, напряженно целиться под ответным обстрелом – а ведь даже легкое дуновение налетевшего вдруг ветерка способно отвести стрелу чуть в сторону! И достаточно отклонения всего на пару вершков, чтобы татарский срезень впился в деревянные плахи стены, так и не попав в узкую бойницу…

В то время как каждая стрела, отправленная в полет урусами, летит в густую толпу нукеров! И пусть приближающиеся к воротам нукеры подняли над головами щиты – оперенная смерть находит бреши, проникает за защиту, ранит и убивает булгар… К тому же лучники царевича невольно открываются при каждом выстреле – и несут куда большие, чем противник, потери.

Может, один к трем, а может, и еще больше…

Глава 10

Конец листопада 1381 года от Рождества Христова. Елецкий кром

Проезжая Московская вежа вздрогнула от первого, самого сильного удара тарана: поганые, разбежавшись перед самыми воротами, сумели нанести действительно существенный толчок. Да такой, что Харитон Одоев почувствовал отзыв его на соседних с Московской вежей пряслах! Впрочем, вряд ли татары смогут набегаться с сосновым стволом на руках – наверняка их хватило на один рывок к башне…

И точно – новый удар вышел куда легче прежнего. В общем-то, бить тараном снизу-вверх, с косогора, да по дубовым створкам всяко несподручно. Поганым пришлось бы ломать их едва ли не до полудня, даже если бы сверху на них не летели стрелы и сулицы дружинных, защитников вежи!

Ну пусть не до полудня, это Харитон, конечно, загнул… Но всяко долго. А уж под градом дротиков, да льющимся сквозь варницы кипятком! Нет, тут татарам уж точно быстро не отделаться!

В любом случае мытарства поганых с воротами – то не печаль простого северянина, бортничающего по окрестным лесам да счастливо поселившегося рядом со стольным градом. Вот и уводить женку да двух сыновей от ордынцев оказалось недалече и недолго…

Вся забота бортника, ставшего теперь воем-ополченцем, – срезнями татарскими, с боя взятыми, часто и точно бить в ворога сквозь узкую стрельницу. И всю прошлую зиму учившийся владеть дорогущим, составным степным луком бортник очень старается – все по науке дружинных! Развернуться к стрельнице левым боком, расставив ноги на ширину плеч, да довернуть носок левой вперед… Поднять лук – на пару вершков ниже левого плеча – да наложив срезень на тетиву, с усилием ее натянуть. Так, чтобы оперенный кончик стрелы едва ли не коснулся правого уха! Уже привычно, заученно провести глазами линию по древку до груди ближнего к стрельнице лучника – прикрывающего поганых, следующих с лестницами и вязанками хвороста… И сдвинув наконечник чуть влево (упреждение на ветер!), тотчас разжать пальцы!

Запела тетива, посылая срезень в ордынца, выбранного Харитоном целью… И в то же мгновение какой-то неясный, но накативший вдруг на ополченца ужас, обдавший смертным холодком по спине, заставил отклониться в сторону… Вовремя! Резко свистнул уже вражеский срезень, влетевший вдруг точно в стрельницу да щекотнувший левую щеку бортника потоком рассекаемого воздуха! В то же мгновение вражья стрела с глухим стуком впилась в бревна противоположной стенки облама, глубоко в ней засев… А стоящий у соседней бойницы Степан Малыхин только округлил глаза – да чуть запинаясь от волнения, произнес:

– В-во-т это д-да! П-почитай, второй раз родился!

Ошарашенный Харитон истово перекрестился:

– Истинная правда… Господи, слава Тебе!!! Спаси и сохрани меня и впредь!

Тут же бортник с теплом вспомнил и о своей любушке, сейчас истово молящейся за супруга (наверняка она мужа сейчас и вымолила) – после чего, недолго думая, выхватил из колчана очередной срезень. Пара мгновений – наложить его на тетиву да прицелиться – и новая стрела улетела в поганых!

А Харитон Одоев, успевший разглядеть, что сразил его срезень очередного ордынца, с воодушевлением, во всю мощь легких заорал:

– Север!!!

И тут же прочие ополченцы, столь же азартно бьющие ворога стрелами, дружно, хоть и не слитно – но яростно и громко проревели боевой клич предков:

– СЕ-ВЕ-Е-ЕР!!!

– СЕ-ВЕ-Е-ЕР!!!

На стенах Елецкой крепости что-то громко завопили урусы – а царевич Ак-Хозя, следящий за приступом с высоты Каменной горы, до боли закусил губу. На его глазах в штурмовую колонну, только-только обогнувшую кром с полуночной стороны, обрушился настоящий град сулиц! Защитники Ельца с яростью метают их с высоты тына, буквально выкашивая первые ряды штурмующих…

Мокша и татары Тагая потеряли ход, толпясь под обстрелом с городен. Но вскоре сотники-джагуны вновь погнали нукеров вперед неистовым криком – а где и ударами хлыстов! Да и сулиц, летящих со стен вниз, стало вроде бы поменьше…

На самом деле не меньше. Каждое новое прясло, к коему подходят татары, поначалу огрызается смертельным ливнем дротиков, хлестко разящих татар в спины и головы, поражая грудь, рассекая жилы и мясо на руках! Не каждый щит способен выдержать удар сулицы, набравшей силу в коротком, практически отвесном полете вниз. И уж точно не плетенные из ивовых прутьев калканы… Да еще и толпиться приходится на узком пространстве между бровкой рва и границей глухой чащи – где все целиком простреливается со стен! Разве что вязанки сушняка и спасают – тех нукеров-мокшу, у кого они есть…

И все же тын урусов штурмовать проще, чем неприступные городни. Стрелы булгарских лучников, а также татар, пришедших на север с Тагаем, куда чаще находят своих жертв за обструганными кольями частокола, прикрывающего урусов лишь до груди! И уже вскоре защитники града, сбросив сулицы вниз, заметно поутихли, стали хорониться за заборолом, лишь изредка посылая стрелы вниз…

Воодушевившиеся нукеры куда веселее пошли на штурм. Быстро закидав ров вязанками с сушняком, образовав «мостки» под дюжину лестниц разом, татары приставили их к стенам – и рьяно ринулись наверх! В то время как меткие булгарские лучники прижали стрелами тех горячих голов, кто еще пытался кидать вниз камни или деревянные чурбаны…

И наконец, в полуночные ворота Елецкого крома тяжело ударил таран!

… – А-а-а-а!!!

Рухнул на полати стрелец Микитка, пораженный срезнем в плечо… Рухнул с громким вскриком, да после лишь глухо застонал – неотрывно следя за тем, как скоро покидает его жизнь с каждой каплей весело бегущей крови.

Его, Микитки, крови…

Замер и Андрей, с невольным ужасом наблюдая, как умирает товарищ по десятку – как вкопанный замер, прижавшись спиной к кольям тына! И куда делся недавний лихой задор, когда ротник метал в поганых свои сулицы? С силой ведь метал, ловко и точно… Да пропал, отступил задор, сменился невыносимым страхом смерти, как только густо ударили снизу татарские срезни, раня и убивая воев на стене.

Да теперь уже карабкаются наверх ордынцы, скоро и за тын проникнут…

– Ну-ка быстро помогите раненому! Микита, близко ли поганые?!

Емельян, десятник ротников, чуть ли не пинками погнал к увечному стрельцу простых мужиков – они ведь как раз и должны раненым помогать… С охоткой, с видимой охоткой сразу двое их поползли к Микитке, поняв, что вместе с ним смогут покинуть тын! А стрелец между тем едва слышно прохрипел не слушающимися губами:

– Да уж рядом…

– Не боись, вой! Рана широкая, да неглубокая – прижгут ее, затворят огнем, вскорости и заживет!

Приободрив стрельца, десятский голова уже громче закричал, обращаясь к десятку:

– Что хвосты прижали, словно псы побитые?! Или в полон вновь хотите, загоны Азака позабыв?! Я нет! Уж лучше смерть, чем полон, второй раз не возьмут!!!

Десятский пружинисто распрямился, рванув к ближней лестнице… А Андрей – Андрей весь задрожал; начала бить молодого парня крупная дрожь. Ох и силен, могуч страх смерти! Емельян-то настоящий ратник, в сече не раз бывал, а в полон угодил по пьяному делу на реке Пьяне…

Осиротевший же парубком Андрей всего лишь простой пахарь. Его прямо с поля угнали татары вместе с сестрой, принесшей поснедать старшему брату… Нет, тогда поганые ходили не в большой поход – так, озорничали по окраинам ватагой не больше десятка… А для таких и двое полоняников – уже добыча!

Вот только обоих до Азака татары не довели – не стерпели, снасильничали гуртом сестренку, а Андрей и помочь ей ничем не мог! Померла после этого Яра, не выдержала позора, боли, унижения… Ох как тогда ненавидел селянин поганых, ох как хотел вражинам отомстить!

Да как ведь отомстишь-то со связанными руками и петлей на шее…

А потом были и рабские колодки, и вонючая яма-зиндан, да вылитые на голову нечистоты… И хлысты надсмотрщиков, рвущие кожу на спине, и крики русских девок по ночам – девок, глянувшихся татарам и прочим выродкам, заплатившим ордынцам за сладость… Когда освободил их князь Федор из Азака, тогда в сече побывать не довелось – но как же страстно хотел Андрей драться с погаными, воздать им за сестру и собственное унижение!

И вот, ныне довелось с татарами схлестнуться, одной сулицей в ордынца точно попал. И что же это, все?! Так только за себя и поквитался, не за сестру…

Велик страх смерти! Но пробудившийся в душе Андрея праведный гнев сильнее – и бьет его дрожь больше от ярости, нежели от страха! Так что глубоко вдохнув, ротник вскочил вслед за десятником, ринувшись ко второй лестнице, приставленной недалече…

Вовремя!

По последним ступенькам уж карабкается чернявый татарин с раскосыми глазами, уже показался он над кольями тына! А заметив налетающего слева русича, закрылся легким щитом-калканом, готовя ответный удар…

Да куда там! Закинув собственный щит за спину и перехватив секиру обеими руками, Андрей рубанул с жуткой силой – вложив в удар всю свою ненависть, страх и боль! Наточенный до бритвенный остроты боек с легкостью прорубил кожаное покрытие щита вместе с плетенной из ивы основой… И до кости распластал плоть на левой руке татарина, завопившего от дикой боли! Не смог поганый толком ударить в ответ – потерял равновесие от болевого шока да неловкой попытки отмахнуться от уруса саблей, полетел вниз…

– За Яру!!!

Выкрикнув имя сестры, Андрей спрятался от стрел за заборолом – обструганной, верхней частью кольев тына, возвышающегося над полатями, с вырубленными в них узкими щелями-стрельницами. Расчетливо выждал ротник пару-тройку ударов сердца – выждал, когда очередной ордынец поднимется вверх! И резко распрямившись, уже на развороте, разогнав удар, обрушил топор на голову поганого, только-только показавшегося над тыном… Боек буквально расколол череп поганого, беззвучно рухнувшего вниз – да сбившего очередного ордынца, карабкающегося вверх по лестнице!

– За Яру!!!

Вновь спрятался за заборолом Андрей – но тотчас поплыл над крепостью гулкий звук княжьего рога, поплыл из Набатной вежи… А потом еще раз, и еще – и тотчас загремел громом Елецкий кром, окутались дымом две проезжие и три глухие башни!

Мгновением спустя по ушам ударил дикий, совершенно животный, жуткий рев боли – особенно громок он у ближних ворот в полуночной стене… Но прежде, чем ротник выпрямился бы, чтобы посмотреть вниз, он услышал клич сотского головы Никиты Рябого:

– Пришло время! Кидай кувшины с маслом – только сперва запалите их!

Простые глиняные кувшины с льняным маслом, чьи узкие горлышки забиты плотными пробками из пакли и грубой ткани – вот то немногое оружие, что есть у мужиков, не записавшихся в ротники, но все равно поднявшихся на стену. И теперь они принялись спешно подпаливать их по приказу десятника – кто кресалом, а кто и от пламени, разведенного под чанами с кипятком…

– Дай!

Андрей, порвавший свой страх в клочья с первым ударом секиры, требовательно протянул руку к ближнему мужику; запал в кувшине последнего уже весело загорелся… Не посмев отказать ротнику с бешено сверкающими глазами и брызгами чужой крови на лице, мужик отдал масло – и тогда Андрей, наконец-то распрямившись, с отчаянной, какой-то лихой радостью швырнул кувшин вниз.

В мостик из сушняка, служащий опорой для штурмовой лестницы поганых…

Ярко полыхнуло масло на татарском щите – кувшин разбился об калкан поганого, угодив в него скорее случайно. Но все же большая часть горючей смеси пролилась под ноги ордынца, мгновенно воспламенив сушняк! Татарин завопил от страха и неожиданности, оступился, рухнул вниз… И заорал куда громче, насадившись на колья, усеявшие дно рва!

А вязанки хвороста меж тем, запаленные еще парой разбившихся на «мостке» кувшинов, занялись уже вовсю, заставив татар спешно бежать… Кто был ближе к бровке рва – тот еще успел спастись. Но остальным, отчаянно верещащим от страха, обратный путь отрезало ревущее пламя! Пламя, вспыхнувшее сразу в нескольких местах и стремительно следующее навстречу друг другу, замкнув с десяток ордынцев в смертельной ловушке… Пламя, что уже облизывает нижние перекладины лестницы, в мгновение ока перекинувшись на одежду поганого, пытавшегося спешно вскарабкаться наверх…

Визг горящего заживо татарина на мгновение заглушил прочие звуки боя – и отвлек внимание ордынца, карабкавшегося по лестнице. Он сильно промедлил, испуганный грохотом тюфенгов и черным дымом, затянувшим мост… Когда же дым развеялся, жуткий вид кровавого месива у ворот там, где ранее стояли нукеры с тараном, буквально парализовал степняка! Да еще несколько мгновений он потерял, завороженно следя за тем, как ширится внизу пламя, отрезая путь назад… И лишь подгоняемый соратниками, уже понявшими, что выход теперь только один, наверх, он все же полез по лестнице. Потеряв, впрочем, всякую лихость и задор… Но стоило ордынцу лишь на мгновение отвлечься на крик горящего нукера, как слева на лицо его обрушился тяжелый удар секиры!

И последним, что услышал степняк в своей жизни, летя на колья, стал яростный крик уруса:

– За Яру!!!

Ак-Хозя не поверил своим ушам, услышав грохот тюфенгов! Но когда клубы черного дыма поднялись у каждой из стен Ельца, ему пришлось поверить… Особенно сильным грохот был у полуденной стены крома – как раз там, где урусы не успели достроить городни и куда царевич отправил своих лучших нукеров.

Потомок свободных эмиров Волжского Булгара еще по-детски верил и как-то глупо надеялся, что штурм удастся продолжить. Но все надежды его обратило в прах пламя в крепостном рву, вскорости сожравшее и мостки из вязанок хвороста, и приставленные к стенам лестницы… А последний гвоздь в гроб его чаяний забил повторный рев тюфенгов! И тогда, видя сумятицу в рядах штурмующих, оставшихся без лестниц и таранов, Ак-Хозя поспешно воскликнул:

– Играйте отступление!!!

Громко грянули барабаны, призывая нукеров отходить, – и те принялись спешно откатываться от стен крома, в одночасье потеряв порядок и присутствие духа! А вскоре началась паника и давка – свою лепту в усиливающуюся неразбериху внесли и стрелы, и арбалетные болты, летящие со стен града. Но хуже всего стало, когда тюфенги извергли пламя в третий раз…

Ударив каменным да железным крошевом в самую гущу татар!

Царевич, впрочем, не мог знать, что противник использует картечь – во время обороны Булгара тюфяки били лишь каменными ядрами… Но Ак-Хозя и так смог убедиться, что урусы стреляют чем-то более эффективным, нежели простое каменное ядро!

Огромная, смешавшаяся толпа ордынских нукеров неудержимой волной покатилась вниз, по косогору, безжалостно давя упавших по дороге несчастных… Теперь царевичу стало казаться, что урусы сохранили мост через малую речку вполне сознательно. И более того, он понял, что под бегущими в панике ордынцами бревенчатый настил его наверняка развалится!

– Да если урусы прямо сейчас пойдут на вылазку, они истребят все мое войско!

Царевич озвучил страшную догадку испуганным криком, также потеряв самообладание… Но положение спас Мамлек-бей. Мурза, видя бегущее воинство, повел своих всадников вперед – и прежде, чем замедлившиеся нукеры достигли моста, отборные всадники Синей Орды преградили им путь.

…Что кричал кюган нукерам, Ак-Хозя знать не мог. Возможно, грозил устроить общую казнь по старым монгольским традициям – когда из побежавшего десятка рубят голову одному нукеру, десятку из сотни, сотне из тысячи… Собственно, приказав сыграть барабанщикам отход, царевич как раз и хотел защитить своих людей от подобной участи! Вот только урусы всерьез напугали мокшу и нукеров Тагая неизвестным им оружием… Последние вообще могли предположить, что враг обрушил на них гром и молнию, или какое темное колдовство! Да и не все булгары были знакомы с тюфенгами…

И уж точно никто не знал об их жуткой мощи!

Когда же мурза взлетел на Каменную гору верхом на резвом скакуне, царевич весь аж сжался, предчувствуя самый настоящий разнос! После провала штурма он не мог уже и помыслить о том, что сможет навязать свою волю Мамлек-бею, спасшему полутьму! Нет, теперь он был словно нашкодивший мальчишка перед грозным отцом – и ожидал от того самой настоящей трепки… Каково же было удивление Ак-Хози, когда кюган, спрыгнув с коня и двинувшись к царевичу, не начал на него кричать, а весьма сдержанно заметил:

– Никто не мог знать, что в этом мелком городишке урусов есть тюфенги. Это все меняет!

Царевич осторожно вопросил:

– Будем штурмовать острог у скал?

Но мурза отрицательно покачал головой:

– К острогу очень неудобный, хорошо простреливаемый сверху подход. Кроме того, с башен урусы дотянутся огнем тюфенгов до наших нукеров на подъеме, ударят им в спину… Наконец, в крепости есть и самострелы – они также могут добить до подъема на скалы. Нет, нужны пороки, коими мы разобьем стены крома и уже тогда пойдем на штурм… Но пороков нет, нет и мастеров, способных их изготовить, – так что придется возвращаться в Казань, не взяв Ельца до морозов.

Представив гневное, кривящееся лицо хана Тохтамыша, Ак-Хозя вздрогнул:

– Неужели невозможно ничего поделать?!

Мамлек-бей криво усмехнулся:

– Я бы не рассчитывал, что каган Феодор клюнет на уловку и поддастся хитрости… Но все же я предлагаю позвать его на переговоры. Мы ведь пришли покарать его от имени хана единой Золотой Орды? А я уверен, что, налетев на Азак, урус не знал, что город больше не принадлежит Мамаю… Хотя и времени прошло предостаточно… Но все возможно.

Ак-Хозя согласно кивнул – в то время как непривычно серьезный мурза продолжил:

– Можно попытаться выманить кагана на переговоры, объявить от имени хана, что мы готовы простить урусов, если те передадут нам ценности, захваченные в Азаке… Хотя бы часть ценностей, принадлежавших татарам. И тогда мы уйдем из-под стен крома… Если же откажется – то мы пригрозим разорить все его княжество и полонить всех урусов, кого застанем. Пригрозим, что сожжем все веси, оставив селян без крова перед грядущей зимой!

Царевич вновь согласно кивнул, но после робко уточнил:

– Думаешь, если каган Феодор принесет повинную и отдаст часть ценностей, хан простит мне неудавшийся поход?

Кюган хищно осклабился:

– Если Феодор все же столь глуп, чтобы выйти за стены града с дарами, мы нападем на кагана и его свиту, убьем всех – да на плечах бегущих ворвемся в кром! А, захватив тюфенги, с легкостью возьмем и острог на скалах…

Глаза булгарина восторженно округлились:

– Да ты настоящий мудрец, мурза! Я сейчас же велю распорядиться отправить гонца к кагану…

Но Мамлек-бей отрицательно мотнул головой:

– Не горячись, царевич. Нукерам нужно отдохнуть, изготовиться к новому бою, успокоиться… Завтра. Все случится завтра!

От хищного, какого-то даже потустороннего блеска в глазах мурзы Ак-Хозе стало не по себе – но все же он повторил вслед за ним:

– Все случится завтра…

Глава 11

Конец листопада 1381 года от Рождества Христова. Елецкий кром

Зябко. Ой, как же зябко стоять на самой вершине Набатной вежи, ютясь в крошечной стороже – к тому же продуваемой всеми ветрами! Спуститься, что ли, вниз, встать у бойницы облама? Так ведь для того наверх и поднялся, чтобы лучший обзор был, чтобы точно не проглядеть сигнал со следующих по Сосне ушкуев…

Должны ведь уже, должны появиться! Уговор был на третий день, незадолго до рассвета… От Паниковца, коий впадает в Сосну (Быструю Сосну), где ротники и спрятали свои корабли от татарских дозоров, не более двадцати километров – а река течет как раз с запада. Так что ушкуйники следуют по течению и двигаются куда быстрее, чем два дня назад, когда уходили от Ельца…

Неужто натолкнулись на еще один сильный отряд татар? Сбежали? Проспали?!

Невольно накручивая себя и все сильнее волнуясь, оборачиваюсь на восточную сторону, где полоса горизонта уже начала сереть…

– Господи, помоги, чтобы успели! Пожалуйста, помоги!

И вновь в момент смятения, когда контролировать чувства уже не получается, с губ сама собой срывается отчаянная мольба, обращенная к Небесам. Услышат ли ее? Ответят? Остается только надеяться – да уповать на Божью милость…

Ну, где же вы, братцы?

Ладно, успокоимся. Время еще есть, немного – но есть…

Минуты томительного выжидания тянутся невыносимо медленно – и пытаясь хоть как-то отвлечься, пробую хотя бы навскидку прикинуть, сколько татар вчера погибло – от стрел и болтов да сулиц защитников града, сколько от картечи, и сколько во время давки… Ну по всему видать, самые большие потери ордынцев пришлись во момент бегства – это и задавленные, и жертвы второго и третьего залпов бомбард, «проводивших» поганых картечью. Признаться, артиллерия произвела на врага куда больший эффект, чем я ожидал…

Конечно, ударившая накоротке картечь, да еще и в гущу спешенных татар, произвела ошеломляющий эффект: каждый выстрел отнял по паре десятков жизней, не меньше. Правда, третьим залпом до поганых дотянулись только три орудия из пяти… Но и так не менее двух с половиной сотен ордынцев сгинуло от артиллерийского огня!

Ещё большее число нукеров пало от обстрела со стен – учитывая потери врага при штурме тына, когда сверху на татар летели сулицы. Тут погибло примерно три с половиной сотни вражин – и больше всего тел лежит как раз у северной и западной стен. Правда, и потери новоиспеченных ротников несоизмеримо больше, чем у стрельцов: сорок шесть убитых и тяжелораненых, да еще человек двадцать татарские срезни зацепили вскользь, нанеся более легкие раны. Но, учитывая реалии средневековья, даже легкораненый воин не имеет стопроцентных гарантий на выживание…

И наконец, задавленные во время бегства. Сотни полторы мертвых ордынцев усеяли восточный склон Кошкиной горы в пределах досягаемости арбалетов – и еще сколько-то татары собрали чуть ниже. Плюс раненые, получившие растяжения, переломы… Думаю, войско врага, насчитывающее чуть более четырех тысяч человек на начало штурма, сократилось не менее чем на четверть. Отличный результат! И размен явно в нашу пользу…

Н-да, приманка сработала в полной мере. Ведь как только татары начали карабкаться на недостроенные городни, я подал сигнал натасканным лично мной пушкарям – и для врага начался настоящий ад… Причем многие татары, незнакомые с тюфенгами, так и восприняли происходящее! По крайней мере, в действии пушек они наверняка уловили что-то мистическое…

Повторится второй штурм с тем же разгромным результатом? Крайне сомнительно – по крайней мере, враг уже знает о наличии у нас артиллерии и сделает выводы. Так что на месте татар я бы или ушел, или начал осаждать город по всем правилам, запросив пороки да собственную артиллерию в Булгаре… Или попытался бы хитростью выманить нас из Ельца. Нет, ну а что? Прокатило у Тохтамыша с москвичами в реальной истории? Случай не единичный, Батый при необходимости поступал так же – как, например, с Колодяжином. Да и на Калке киевлян из все того же «вагенбурга» (тогда уж гуляй-города!) монголы выманили именно хитростью…

Погрузившись в размышления, я едва не пропустил один и другой раз словно бы подмигнувший мне огонек – подмигнувший на реке с западной стороны, у самого изгиба русла! Испытав невероятное облегчение, я тотчас нырнул вниз, на лестницу, ведущую к обламу:

– Факел мне, быстро!

Всего несколько секунд проходит прежде, чем я вновь поднялся в сторожу Набатной вежи (ещё ее называют «смотрильней» или «караульней») – и, развернувшись спиной к восходу, аккуратно так поднял горящий факел вверх-вниз, вверх-вниз… Очень аккуратно, чтобы татарскому дозору мой огонь не был виден – ну как насторожатся раньше времени?! Наконец, с реки мне вновь коротко подмигнул огонек – и я заспешил вниз, уже на ходу крикнув:

– Скачем к Московской веже!!!

Ближники покидают башню следом за мной – молчаливые, собранные; все давно обговорено, теперь осталось лишь воплотить в жизнь дерзкий, рисковый план. И уцелеть при этом… Запрыгнув в седло, я уверенно повел Бурана вдоль южной, а после и восточной стены – пока не поравнялся с воротной вежей. И уже построившимися подле нее конными дружинниками да пешцами…

– Подайте сигнал казакам!

По моему приказу в стороже Московской башни единственный раз махнули факелом – и спустя пару мгновений сверху донесся негромкий оклик:

– Ответили.

Все. Пора.

– Открывайте ворота… Ну, братцы, с Богом!

Я немногословен – все «мотивационные» речи уже давно отзвучали, план действий доведен до каждого головы и воя. Да, меня самого не покидают сомнения, ещё и растущие с каждым мгновением – стоит ли идти на вылазку и рисковать своим воинством, когда татары и так не смогут взять крепость?! Но копыта Бурана уже застучали по толстым доскам, уложенным прямо на рассыпанный в воротах чеснок… Нет, поздно уже что-то менять, ушкуйники и казаки будут действовать по заранее обговоренному плану. Не выйти из крепости и не выполнить свою задачу – это предать, подставить соратников…

Да и татар мало отбить во время штурма – их нужно разгромить, чтобы не учинили иного какого зла на моей земле или в Рязанщине.

…Мягко ступают копыта верного жеребца среди лежащих на косогоре тел ордынцев. Вот еще одна причина идти на вылазку – враг не пытается убрать своих павших, а значит, в город могут запросто проникнуть болезни, вызванные трупным разложением. Это не говоря о смердящей вони, заметной уже сейчас, на следующее утро после штурма…

Особенно густая она у ворот, в зоне поражения картечи – поскорее бы это место проскочить!

Но вот уже и относительно свободный участок дороги, ведущий к мосту через Ельчик. Справа, с Печур, также слышен явственный перестук копыт казачьих скакунов – конечно, можно было бы обмотать копыта тряпками, по примеру конокрадов… Но мы не так, чтобы особенно таимся. В ночной тьме атаковать конными просто невозможно, да и в сереющих сумерках пока можно следовать лишь шагом. Но ведь татарские дозоры не смогут не разглядеть в сумерках две многочисленные колонны русичей, идущих на вылазку – да пристающие к берегу ушкуи повольников! Особенно когда мы приблизимся к окруженной возами стоянке…

Правда, одно дело увидеть, поднять тревогу – и другое дело успеть среагировать. Надеюсь, что последнего у поганых как раз и не выйдет! И потом, в настоящий момент лагерь ордынцев все еще сонно молчит – значит, дозоры нас пока не заметили…

А вот и короткий мост, связывающий два весьма высоких берега – ушкуй под ним проходит запросто! Правда, без мачты… И прямо сейчас я воочию наблюдаю, как первые суда повольников уже вошли в устье Ельчика и следуют к мосту… Все, нужно ускоряться!

Чуть пришпорив Бурана, молча перехожу на легкую рысь, подав пример соратникам – и проскочив мост, заворачиваю влево, на дорогу, ведущую к Каменной горе. До лагеря ордынцев остается всего с сотню метров – но пока по-прежнему тишина… Хотя ночь стремительно сдает позиции – и следовать по утоптанной еще повольниками дорожке к острогу можно вполне себе бодрой рысью!

Наконец, когда я уже практически поравнялся с оконечностью окруженной сцепленными возами стоянки татар, со стороны врага раздались вначале удивленные, после испуганные, а там и тревожные возгласы. Вскоре ударил сигнальный барабан, поднимая ордынцев, – а я, обернувшись назад, с удовлетворением отметил, что первые ушкуи уже проходят под мостом. И на противоположном берегу Ельчика уже строятся мои арбалетчики, да разворачиваются четыре телеги с бомбардами! Не полноценный лафет, конечно, – и не артиллерийский передок; но для мелкокалиберной, короткоствольной пушки служит и тем, и другим.

Тем более что телеги гружены не только орудиями и зарядными пороховыми картузами, но и обтесанными каменными ядрами…

Наконец, обернувшись назад, я сумел разглядеть и крупный отряд казаков, уже заворачивающий вправо, огибая степную крепость. Три с половиной сотни донцов спешат к выпасам – ордынцы ведь держат лошадей не в кольце гуляй-города, а, стреножив, дают им возможность спокойно пощипать чуть пожухлой травки, ободрать уцелевшие листья кустарника, да и просто отдохнуть… Конечно, лошадей охраняют – но охрана эта не столь многочисленна, не особо верили поганые, что мы действительно решимся на вылазку, да еще и попробуем отбить их табуны! Там скорее вооруженные пастухи, в количестве не более двух сотен…

Но казаков заметили – и разноголосица отчаянных, встревоженных и гневных воплей и окриков вскоре заполонила весь ордынский лагерь… А в моих дружинников полетели первые стрелы! Но это ничего – перевесив щиты на правую руку, мои гриди минимизировали потери от татарских срезней, пока еще редких, одиночных… Вот если бы били сразу несколько сотен, залпами, вот тогда бы пришлось туго!

Но не успеют организоваться – мы уже практически миновали лагерь, выйдя на подъем в гору, набрали ход. Ветер бьет в лицо, выжимая слезу из глаз, а грудь сполна наполняется свежим, пахнущим рекой воздухом с каждым вдохом…

Хорошо!

Царевича Ак-Хозя всю ночь мучили кошмары. И снились ему вовсе не урусы, нет – отчего-то привиделась сеча на Самарской Луке, где предок Алтын-бек вел восставших булгар в роковой бой с монголами… Где монголы, превосходя противника числом и качеством воинов (ведь лучшие батыры пали, обороняя Булгар тремя годами ранее), вначале окружили повстанцев – а после истребили их всех до единого! Под мерные удары барабанов разя скученных, бездоспешных булгарских нукеров стрелами, рубя их саблями…

Но именно в тот миг, когда над самим царевичем воздели саблю, Ак-Хозя наконец-то вырвался из цепких лап кошмара!

Вырвался, чтобы услышать заполошный крик за пологом шатра:

– Урусы! Урусы!!!

Пытаясь прийти в себя – и еще не до конца разобравшись, проснулся ли он, или кошмар просто перетек в иную ипостась! – царевич лишь спешно запахнул на груди расшитый золотыми нитями халат из дорогущего китайского шелка, да подхватив булатный клинок, выскочил из шатра…

После чего замер соляным столбом, окончательно осознав, что это точно не сон! И что к воротам острога со всех ног бегут нукеры его личной сотни, в большинстве своем успевшие подхватить лишь свое оружие. И то не все… Часть ордынцев также спешно поднимаются на стены, вооружившись луками – остальные же, сжимая в руках кто сабли и щиты, кто копья, пытаются пробиться к сцепленным промеж собой телегам, перекрывшим вход в острог.

Точнее, перекрывавшим… Ибо разрубив постромки, возы прямо на глазах царевича растащили в стороны рослые воины, с ног до головы закованные в броню. Царевич успел также разглядеть тела стражей ворот – беспомощными, сломанными куклами валяющихся на земле… А после в толпу пеших нукеров, бегущих навстречу урусам со всех концов острога, врезался кулак панцирных всадников!

Когда Михаил и гриди его десятка, срубив немногочисленную стражу, растащили телеги, до спешащих навстречу нам ордынцев осталось не более дюжины шагов. Но и этого расстояния хватило Бурану, чтобы перейти на бег – и буквально снести с ног первого татарина, замершего с луком в руках!

Пущенный в упор срезень не смог пробить «дощатой брони» на груди жеребца – а протараненный конем ворог буквально взлетел в воздух! Его швырнуло на бегущего следом ордынца, сбив последнего с ног – да и меня изрядно тряхнуло в седле… Но все одно я сумел выбросить правую руку в длинном выпаде, направив его точно в цель! И граненый наконечник пики легко вошел в грудь поганого, нацелившего собственное копье в беззащитную шею Бурушки… Рывок древка назад – и снова короткий укол! И еще один вражеский копейщик валится наземь с пробитой грудиной…

Хотя наконечник его чжиды также дотянулся до стальных пластин моего панциря – не сумев, впрочем, их пробить.

Но толчок вышел знатным!

Справа и слева меня тотчас обогнули рвущиеся в бой гриди, полностью закрыв нас с Бураном от татар… И одним ударом пронзив толпу ворогов практически насквозь! А все потому, что пешие ордынцы, в большинстве своем бездоспешные, подхваченные хаосом внезапной схватки и брошенные им в самое пекло, не могут толком противостоять старшим дружинникам, закованным в лучшую русскую броню.

Впрочем, даже если поганые и успели бы облачиться в свои куяки (да-да, хатангу дегель), и встретили нас верхом… Я бы все одно поставил на копейный таран своих витязей!

Просто наши потери были бы больше…

Сильный толчок в спину бросил меня на холку жеребца – и я даже почуял резкое жжение у правой лопатки, не переросшее, впрочем, в настоящую боль. Оборачиваюсь назад – и замечаю на полатях острога татарских лучников, успевших подняться на стену и теперь разящих нас с тыла!

– Щиты за спины! Поганые с тына стрелами бьют!

Не успевшие вступить в сечу ратники спешно выполняют мой приказ – а на стену уже спешат гриди Михаила, ведомые ближником, и вои младшей дружины… Поняв, что с новой угрозой вскоре будет покончено, я чуть пришпорил Бурана, вновь посылая его вперед, в сечу!

Не сразу мы протолкнулись сквозь дружинников, медленно, но верно теснящих пеших ордынцев. И ведь на каждом шаге жеребцов гриди колют поганых пиками – да крушат булавами их черепа в ближнем бою! Н-да, тяжко приходится ордынцам, попавшим под удар тяжелой русской дружины…

Мне самому довелось еще дважды коротко уколоть копьем – прежде чем путь вперед оказался полностью расчищен от ворогов. И, недолго думая, я пришпорил жеребца, вырываясь из толчеи сечи!

Несколько секунд короткого бега меж хаотично стоящих шатров – и я замечаю двух полностью закованных в броню татар, сжимающих в руках тугие составные луки. Не знаю, почему именно сейчас – но спину обдало смертным холодком; подчинившись извечному инстинкту «бей или беги», я послал разгоряченного Бурана на ворогов, подтянув павезу к голове, к самым глазам…

Вовремя!

Две стрелы ударили в щит практически одновременно – ударили на уровне лица, пробив прочную защиту узкими, гранеными наконечниками! Крутые ребята, бьют очень точно – и стрелы у них дельные… Хорошо, что стреляли в меня, а не в коня – быть может, в надежде его затрофеить?

В любом случае стрелы, пробив павезу, все же застряли в ней древками, не причинив мне особого вреда – и от страха я вновь пришпорил Бурана, бросив его в тяжелый, яростный галоп!

Как кажется, под копытами жеребца дрогнула сама земля…

Поняв, что не достали меня, татары вновь наложили стрелы на тетивы – и в этот раз направили их в грудь коня, рассчитывая поразить его сердце… Осознание последнего яркой вспышкой озарило мой мозг – и, раззявив рот в яростном крике, на одних инстинктах я перехватил пику, швырнув ее вперед!

Конечно, копье не дротик, и в цель я не попал – но летящая пика заставила ордынцев отпрянуть назад, промедлить с очередным выстрелом…

А уж там я успел направить коня влево, огибая степной шатер – и заходя поганым за спину!

– Се-е-евер!!!

Буран врезался в ордынца, успевшего развернуться ко мне боком, снеся его с ног… А мгновением спустя я с силой вонзил острие капетинга в открытое лицо второго нукера! Трофейный меч с потертой, невзрачной рукоятью, но прочным клинком принадлежал атаману Усу – а теперь с легкостью вошел во вражью плоть… И тотчас вышел из нее, окрасившись красным!

Тяжелый удар конских копыт добил лежащего на земле лучника, а я бешено обернулся в седле, в поисках новых противников… И заметил одного – в нерешительности замершего в стороне, у богато украшенного шатра! Молодой татарин в шелковом халате с ужасом взирает на меня, держа в руках ножны с саблей – но клинок он так и не оголил…

Я бросил Бурана в сторону ворога, занеся капетинг для удара – успев при этом разглядеть плещущийся в глазах ордынца смертный ужас… И уже опуская клинок на его голову, в последний миг развернул меч плашмя!

Мамлек-бей с яростью стиснул зубы и скривил лицо, выслушав доклад сотника-джагуна. Последний упал ему в ноги, не обращая внимания на торчащую из плеча казачью стрелу – и забрызгав сапоги мурзы кровью из рассеченной молодецким ударом щеки.

– О милостивый Мамлек-бей, казаки напали на выпасы и отогнали лошадей! Мы не могли ничего сделать, враг превосходил нас числом…

– И ударил внезапно?!

Кюган стиснул рукоять сабли так, что пальцы побелели от напряжения – в то время как джагун аж весь сжался, ожидая расправы… Но все же сотник получил обе раны не в спину, он принял бой – это его и спасло. К тому же охрана лагеря, организованная самим Мамлек-беем, также проворонила вылазку урусов… Хотя и гонял дозоры мурза, пугал смертной казнью за сон на посту! Но враг очень умело выбрал время для вылазки – в самую что ни на есть «собачью пору»… Когда хочется спать сильнее всего, когда притупляется внимание – и в то же время веришь, что ночь заканчивается и опасность уже не грозит…

А потому вместо наказания джагуна, вырвавшегося из сечи с горсткой всадников, Мамлек-бей лишь пнул его для острастки, после чего яростно воскликнул:

– Мои верные нукеры! Вы пришли со мной из Синей Орды, из родных кипчакских степей! Вы не дрогнете перед врагом! Вы опрокинете урусов и столкнете их в реку даже пешими! А после мы ворвемся в град на плечах бегущих – и вы получите все, что пожелаете: захваченное в Азаке золото и серебро, драгоценные ткани и самоцветы, самых красивых женщин!

– Ал-ла-а-а!!!

Восторженный крик обступивших кюгана воинов, успевших облачиться в полную броню и приготовить оружие, стал ему ответом! И Мамлек-бей, явственно ощутив, как отпускает его недавняя растерянность, хищно оскалился, указав в сторону реки:

– Сбросим урусов в воду!!!

Тысяча опытных татарских нукеров, среди которых особо выделяется сотня отборных батыров, облаченных в прочные хатангу-дегель, двинулась на врага, взяв в руки тугие составные луки и стрелы. Терять своих людей в рукопашной схватке с урусами кюган не собирается – достаточно будет булгар и татар Тагая… А нукеры Мамлек-бея обрушат на противника ливень стрел, закрыв неиссякаемым потоком их восходящее солнце!

Тогда дрогнут сердца даже самых храбрых орусутов…

Но не успели еще нукеры Мамлек-бея приблизиться к стене возов, как с противоположной стороны реки оглушительно грянул гром! Даже мурза, знакомый с тюфенгами, замер в нерешительности, силясь понять – отчего так громко?! И только разглядев сразу четыре дымных облачка, он понял, что урусы бьют слитным залпом четырех «тюфяков».

– Не бойтесь, стреляйте во врага! Здесь тюфенги нас не достанут!

Уверенный в своей правоте, Мамлек-бей даже продвинулся вперед, поднявшись на вершину пологой насыпи. Отсюда ему открылся лучший вид на кипящую за кольцом телег сечу – от вида которой в его душе вновь проснулись нехорошие сомнения…

Во-первых, мурзу неприятно удивило число судов урусов, уже приставших к берегу – и все еще пристающих! Во-вторых, Мамлек-бею стало не по себе от организованности врага – вот они гуртом повалили с носа корабля, ткнувшегося в берег, заученно держа щиты над головами. А вот уже мгновенно строят «черепаху», сомкнув круглые щиты внахлест – ни одна стрела ее не пробьет!

Вот немногочисленная «черепаха» десятка в три воев – увы, всего лишь одна из многих! – медленно, но неотвратимо приближается на двадцать шагов к булгарам, все еще обстреливающим урусов… И, переждав очередной залп, строй щитов распадается – а в нукеров летит настоящий град сулиц! Булгары во множестве падают, пронзенные ими насквозь, – а урусы уже кидаются вперед, на ходу перестроившись клином, при этом отчаянно вопя:

– Сарынь на кичку!!!

И некоторые, особо впечатлительные булгары тут же бросаются бежать… Другие честно принимают бой – и падают наземь, сраженные яростно мелькающими секирами урусов, умело прикрывающих друг друга в ближнем бою!

После чего уцелевшие нукеры также спасаются бегством…

О, урусы знали, что делают, – только теперь Мамлек-бей понял это, осознал хитрый план врага. Выходит, что сотня наглецов, галопом проскакавших мимо ордынского лагеря к Каменной горе, послужила приманкой! И ведь враг знал, что в детинце хватит места лишь на сотню нукеров и что займет ее военачальник татар… Да заранее сняли ворота!

Булгары же, разбуженные дозором и предупрежденные о малочисленности врага, поспешили вслед за урусами, поспешили на выручку своему царевичу… Пешими. Потому как лошади на выпасах… И только покинув кольцо телег (частично разрушив степную стену!), они лоб в лоб столкнулись с причалившими к берегу ушкуйниками!

Ибо «сарынь на кичку!» – это как раз боевой клич ушкуйников… Коих булгары хорошо знают и откровенно боятся! И к слову, не зря боятся, как оказалось… Потому что спешенными, прижатыми к возам, булгары совершенно не могут тягаться с речными разбойниками урусов.

А теперь выходит, что еще одним дерзким ударом урусы и вовсе отбили татарских скакунов…

Однако и это лишь полбеды! Потому как на подъеме горы, нависающей над лагерем ордынцев, также встали урусы. Четыре тюфенга – немалая сила! Пусть и урон от них не столь велик, как при штурме крепости… Но с очередным залпом каменное ядро разбило один из возов, ударив в стоящих позади него лучников прямо на глазах мурзы! И сразу трое поломанных нукеров рухнули наземь, заливая все вокруг кровью из огромных, жутких ран… Одному так и вовсе разом оторвало ногу, с силой швырнув ее в сторону на несколько сажень! Да еще и деревянная щепа, брызнувшая во все стороны из борта воза, также поранила пару стоящих вблизи булгар.

Мало того – помимо расчетов тюфенгов, на том берегу встало и с полсотни орусутов с самострелами! Кто сказал, что из самострела нельзя бить через головы соратников? Конечно можно! Если разить в цель, возвышающуюся над стоящими впереди пешцами – например, в накатывающих на них всадников… Или же бить вот так вот, сверху вниз – разя замерших у возов лучников! В то время как ушкуйники вырубают на берегу их соратников…

Да, самострелы бьют не столь часто – но мурза с чисто физической болью осознал, что достать урусов на том берегу реки никак не удастся. Ведь даже если какая стрела и долетит до врага – урусы прикрылись ростовыми червлеными щитами, установив их на подпорки, чуть склонив к земле! Никогда не видел подобного Мамлек-бей – хоть и слышал, что арбалетчики фрязей именно так сражаются с врагом в поле…

Чуйкой опытного, бывалого воина он понял, что несмотря на свою многочисленность, татары проигрывают. Нужен натиск! Решительный натиск его тысячи, что прямо сейчас переломит ход боя!

– Отложите ваши луки в сторону, мои верные нукеры! Сейчас – или никогда! Вы победите урусов в сече, заставите их дрогнуть, сломаете их в рубке! Вас больше, вы храбрее и искуснее покоренных! Вперед!!!

Всадники Синей Орды, лишившись лошадей, замерли в нерешительности, оглядываясь друг на друга и на своего кюгана, погнавшего их в самое пекло… Но миг нерешительности был недолог – сотня верных батыров ринулась вперед, увлекая за собой прочих ордынцев!

Мамлек-бей верно все рассчитал – контратака свежей тысячи ордынцев остановила натиск уже уставших ушкуйников, потерявших немало сил еще на веслах… И даже залпы тюфенгов и самострелов урусов не смогли смутить верных нукеров! Увлекших за собой и струсивших булгар, и замешкавшихся татар Тагая…

Но когда мурза позволил себе облегченно выдохнуть, он почуял вдруг легкую дрожь под ногами – словно кто-то приближается к нему на легких степных лошадях, но в большом количестве! А, обернувшись, он с ужасом увидел сотни казаков, проникших в опустевшую стоянку с восхода, где уже никто не защищал стену из телег… И словно этого было мало, с вершины горы вдруг раздался яростный рев турьего рога – и сверху ее на татар, уже потеснивших ушкуйников к реке, полетели тяжелые дружинники! Полетели, склонив копья для тарана…

Мамлек-бей тотчас ринулся к своим нукерам, надеясь криком предупредить их об опасности с тыла. Он надеялся успеть развернуть лучников – и встретить казаков залпом сотен срезней! А там все еще можно отбиться…

– Мои… нукхх… кхх…

Крик мурзы застыл на губах, а бег его оборвался на втором шаге – в спину кюгану угодила одна, а потом и вторая стрела, бросив его наземь.

Впрочем, Мамлек-бею казалось, что он все еще бежит, что у него еще есть шанс встретить казаков и удержать победу в своих руках…

Может быть, и хорошо, что он не увидел, как град стрел ударил в спины его нукерам – каждая нашла свою цель… Не увидел, как донцы с разгона врезаются в тыл ордынцев, разом сломав их волю к сопротивлению, посеяв панику и страх смерти… Не видел, как дружина князя Елецкого Федора опрокинула правое крыло татар одним ударом в копье!

А потом началась бойня поганых… Действительно хорошо, что Мамлек-бей успел уйти до этого мгновения.

Пусть стрелы и поразили его в спину…

Глава 12

Конец листопада 1381 года от Рождества Христова. Елецкий кром

Я меряю шатер быстрыми, нервными шагами на глазах встревоженной моим поведением Дахэжан. Еще и вполголоса проговариваю лезущие в голову мысли – ну чисто схожу с ума! Наконец, супруга не выдержала:

– Родной, что случилось? Все же хорошо, ты разбил татар, защитил город, нас с малышом… Ты боишься еще одного нападения?

Резко остановившись, я не удержался от громкого возгласа:

– Да!!!

Горянка осеклась, обиженно насупилась – и я, осознав, что должен хоть с кем-то поделиться своими тревогами и сомнениями, начал быстро, возбужденно говорить:

– Еще один удар последует обязательно! Разгрома своего воинства Тохтамыш не простит, приведет теперь под Елец не меньше полнокровного тумена – да еще осадными пороками и тюфенгами запасется!

Снова шаг в сторону, другой…

– Конечно, зимой он вряд ли нападет – все же это не Батый, готовивший вторжение на Русь всю осень, включая заготовку сена, загонные охоты и подвоз трофейного зерна с Булгара… Но в конце весны или начале лета татары наверняка объявятся.

Чуть побледневшая княжна тихонько, взволнованно уточнила:

– Что ты думаешь делать?

Я нервно хохотнул и снова начал нарезать круги по шатру, озвучивая свои мысли вслух:

– Самое отвратное – если Тохтамыш нападет на Елец прежде, чем на Москву! Тогда уже ни Донской, ни Рязанский не придут к нам на помощь. Это ведь открытое противостояние Орде, это полноценная война с ханом! А я вроде как независимый князь, никому не подчиняюсь и никому не служу, даже московскую сторожу завернул… Так что о союзе со мной можно будет подзабыть – потому как своя рубаха ближе к телу, свое княжество и свои люди ценнее! Ну, кто станет рисковать войском ради полезшего на рожон удельного князя? Пока сохраняется пусть даже призрачная надежда на мир с ханом и Ордой… Точно не помогут.

Я осекся, едва не заговорив про вероятное нападение Тохтамыша на Москву – а ведь с ним теперь все очень сложно… Ибо мои действия всерьез повлияли на известный мне ход исторических событий – и у хана ныне есть уже два пути.

Первый – напасть на Москву изгоном, собрав относительно небольшое, но мобильное войско в Булгаре. Затем со стороны Казани вторгнуться в Нижегородские земли, следом в Рязанские, выпытав все про броды – а после, перейдя Оку, ударить на столицу. Ну, то есть по изученному мной в подробностях сценарию – о коем я, собственно, уже предупредил Донского…

В этом варианте (в случае успеха!) хан добьется своей главной стратегической цели – подчинит Москву и заставит русичей вновь платить дань, включая «выход кровью». То есть затребует себе тех самых русских ратников, что примут участие в войнах Тохтамыша и Тамерлана… А они проявят себя в бою – и убедят Железного Хромца, что Русь есть полноценный союзник и оплот Золотой Орды! Отчего тот и завернет к Ельцу в 1395-м… А вот возвращаясь в степи из-под Москвы, Тохтамыш наверняка захочет осадить и Елец, напоследок отомстив наглецу Федору!

Оставшемуся даже без потенциальных союзников…

Да, так бы поступил опытный, умеющий контролировать свои чувства и порывы стратег.

Но, с другой стороны, уж очень сильный репутационный удар нанесло поражение царевича Ак-Хозя престижу и авторитету Тохтамыша! Так что ему может показаться логичнее разобраться именно с елецким выскочкой, дерзнувшим напасть на Азак, а после разгромившим и ханскую полутьму…

И в этом есть не только эмоциональный порыв и необходимость восстановить статус-кво непобедимых ордынцев (и так изрядно пошатнувшийся). Тут еще может сыграть желание хана устрашить прочих русских князей показательной расправой! Истребить ельчан, расправиться с Федором Елецким какой-нибудь «степной» казнью (когда человека рвут лошадьми на куски), а там уж и Донской станет посговорчивее…

Правда, сам Димитрий Иоаннович все же может рискнуть напасть на Тохтамыша – если действительно решится бороться за независимость до последнего. В этом случае великому князю невыгодно сдавать хану союзника, дравшегося на Куликовом поле (да еще и спасшего раненых после сечи!). По крайней мере, не имея твердых гарантий отказа Тохтамыша от дани и иных притязаний на Русь…

Но даже если и так, то ведь до прихода московской рати нам еще нужно будет продержаться!

И кстати, нападение на Елец имеет также два варианта развития. Первый предполагает, что хан откажется от дальнейшего вторжения на Русь – и, устроив нам показательную порку, вернется в Булгар… А вот во втором, взяв мой город, Тохтамыш вполне может двинуть и далее на Москву! Иными словами, повторное завоевание Руси начнется именно с моего града – а значит, кром осадят не один тумен, а целых три…

– Феодор, ты снова молчишь.

Беременная жена посмотрела на меня с легким осуждением – и, тяжко выдохнув, я снова заговорил:

– Самое плохое то, что ушкуйников я удержал подле себя, лишь пообещав им весенний поход в Хлыванское море, пощипать фрязей. Но как я могу уйти в набег, если татары явятся под Елец с большой ратью и наверняка сожгут город, если в нем не будет ушкуйников?! Однако же и повольников я подле себя не удержу, если не поведу их в поход! Вилы, блин…

Супруга с этакой женской простой и непосредственностью уточнила:

– А если повести их в набег на татар?

Я только хмыкнул:

– Куда?! В Булгар, кишащий нукерами ханской рати? Живыми бы оттуда уйти… А с другой стороны, уведу я повольников на Волгу – а татары тут как тут, вновь пришли под Елец, следуя вдоль границ Рязанского княжества. С ханской ратью не встречусь, но и без города останусь – а ротники добычу в Булгаре возьмут, да обратно в Хлынов подадутся! Нет, пока лед не сойдет, нам по рекам путь заказан – а после уж и земля подсохнет, степь станет проходимой для конницы…

Дахэжан озадаченно замолчала – озвучив при этом один из вариантов, что я давно мусолю в голове, надеясь найти выход из патовой ситуации. Конечно, жену и народившегося малыша я могу отправить и в Рязань, и в Москву – правда, в стольных градах соседних княжеств также небезопасно… Москву вон даже каменный кремль не спас! Спрятать жену и ребенка в окрестных лесах с малой дружиной? Да, это возможно… Но никаких гарантий безопасности семьи нет и не будет.

Да что тут говорить?! Не уйду я никуда с повольниками, ни в какие походы, пока родным угрожает опасность! Да и княжество, и город оставить на произвол татарам я также не могу…

Вот если бы нам с ушкуйниками ударить первыми, чтобы наверняка взять добычу и вернуться в Елец! Но как, какими силами?! У Тохтамыша даже зимой в Булгаре соберется не менее десяти тысяч нукеров ханского тумена, да еще столько же самих булгар встанет в строй… Конечно, в теории можно было бы налететь лишь на один из городов, взять в нем добычу и ретироваться назад. Хах, вот если бы корабли ходили по рекам и зимой, тогда да. А так…

Стоп.

Я замер как вкопанный, остановившись посредине шатра. Реки. Зима. Лед. Дороги… Лыжи? Сани? А ведь это же…

Улыбнувшись жене, я произнес только одно слово:

– Придумал!

После чего рванул к выходу, уже на ходу приказав страже:

– Полоненного царевича ко мне, срочно! И Алексея, толмача моего, кликните!

Съежившегося Ак-Хозю грубо бросили на колени перед каганом Феодором, прожигающим наследника эмиров Булгара ледяным взглядом. Царевич постарался не дрожать перед лицом своего пленителя…

Но получилось плохо.

Резкий голос кагана ударил по ушам, словно хлыст, – однако, заслышав перевод толмача, булгарин все же приободрился. По крайней мере, о его казни сейчас никто не говорит!

– Князь Федор спрашивает, известно ли тебе о готовящемся набеге хана Тохтамыша на Москву?

Выслушав перевод, царевич испуганно замотал головой – о планах своего хана он ничего не знал. Однако от глаз Ак-Хози не укрылось то, как потяжелел взгляд кагана, как потемнело его лицо… Задав еще один вопрос, Феодор внимательно посмотрел на царевича:

– А скажи вот что: готов ли хан отказаться от дани? Готов ли он признать независимость Руси от орды, а князя Димитрия Московского – назвать равным себе? Говори честно, царевич, – от того зависит твоя жизнь.

Выслушав перевод, булгарин сильно побледнел – да и крупная дрожь стала бить его гораздо сильнее! Конечно, хан Тохтамыш – грозный владыка… Но хан Тохтамыш далеко – а свирепые урусы, практически целиком истребившие его войско, ныне вселяют в царевича просто первобытный ужас! Так что ответил он предельно честно – при этом тщательно подбирая слова:

– Хан Тохтамыш ждет дани, как и прежде. Он считает, что, утвердившись в Золотой Орде и став ее законным ханом, он имеет полное право требовать выхода с Руси так же, как и до замятни.

В этот раз каган кивнул с куда большим удовлетворением:

– Скажи: если князь Димитрий Иоаннович откажется платить дань, татары вновь нападут на Русь, желая ее подчинить?

Царевич, неотрывно смотря в глаза Феодора испуганным, затравленным взглядом, ответил не сразу – страшась, что в этот раз за правду его точно накажут. Но ведь и за ложь же грозятся расправой! Наконец, он коротко вымолвил, невольно начав заикаться:

– Д-да.

И вновь удовлетворенный кивок Феодора.

– Итак, ты не можешь наверняка знать планы хана Тохтамыша. Но ты уверен в том, что он будет и далее требовать дани – а если ее не получит, то нападет на Русь. Он стоит со своим войском в Булгаре – и если решится нападать, то обрушится на Русь изгоном, надеясь выиграть время и не дать князю Москвы собрать войско… Скорее всего, следующим летом, верно? А чтобы обеспечить внезапность, прикажет также схватить всех русичей – путешественников, священников и купцов, находящихся в Казани и прочих булгарских городах?

Уловив перемену в уже благосклонно зазвучавшем голосе кагана, царевич не стал противиться его выводам:

– Думаю, хан так и поступит.

Последовала продолжительная пауза, к концу которой Ак-Хозя вновь рефлекторно съежился под не очень-то и дружелюбными взглядами окруживших его урусов! Наконец, Феодор вновь заговорил – а толмач стал вторить его словам:

– Ты отправишься вместе с нами в Москву, к князю Димитрию. И повторишь слово в слово все то, что сказал здесь и сейчас. А попытаешься извернуться, схитрить, обмануть великого князя – так я найду способ расправиться с тобой хоть в Москве, хоть даже в Булгаре! Ты нигде не найдешь покоя, царевич, нигде не сможешь спокойно заснуть, надеясь, что утром откроешь глаза!

Ак-Хозя вновь отчаянно затрясся под взглядом свирепого в сече кагана – ведь тот на глазах булгарина расправился с двумя лучшими его телохранителями, едва не лишив жизни самого царевича! Кошмары, вон, каждую ночь снятся… И даже не дослушав перевода, Ак-Хозя тонко воскликнул:

– Не убивай, не лишай живота, каган! Я скажу всю правду Димитрию Московскому, я скажу все, что ты повелишь! Лишь сохрани мне жизнь, милостивый каган…

– Не скули!

Окрик Феодора заставил булгарина вжаться в землю.

– Тебе принесут поесть чорбы. Набирайся сил, царевич, завтра тебя ждет дальняя дорога…

– Ну, не плачь, солнышко мое… Не плачь. Не могу я тебя непраздную с собой взять, просто не могу! Но обещаю – вернусь как можно скорее, ни дня лишнего в Москве не проведу! Дай бог, до зимней стужи и вернусь…

Зажмурившая заплаканные глаза супруга только закивала, уткнувшись лбом мне в плечо. И мне осталось лишь покрепче прижать к себе черкешенку, гладя ее по копне густых волос, отдающих сладко-пряным ароматом степных трав:

– Ну послушай… Я оставлю подле тебя Михаила с десятком старшей дружины. Твердило будет воеводить, младшая дружина, почитай, также вся здесь. Ушкуйники в Ельце, казаки крепко несут дозоры… Да и не объявится никакой ворог до весны, точно не объявится! А тебе на днях уж и избу теплую, просторную срубят, и повитуху мы подобрали…

Дахэжан согласно закивала – так, впрочем, и не раскрыв глаз.

– Все лучше, чем по весне остаться один на один с татарами… Пойми, мой единственный шанс – это убедить князя Димитрия ударить на Булгар прямо сейчас! Ну, то есть зимой, пока большая часть степной конница Тохтамыша откочевала на полудень. С ханом ныне остались лишь самые преданные нукеры – ну и булгары. Но тех били и ушкуйники, и сами москвичи с нижегородцами – и сколько булгар, опять же, сгинуло под Ельцом!

Горянка лишь тихонько всхлипнула в ответ.

– Так что да, это единственный наш шанс. Зимой, пока реки замерзли, пройти по ним на артах да санях, выйти к булгарским городам, по очереди взяв каждый из них в осаду… Только так у нас есть шанс окончательно разбить ворога теми силами, что наберутся и у меня, и у великого князя. Опять же, перед походом я обязательно вернусь домой…

Супруга ответила мне дрожащим, севшим от слез голосом:

– Все одно тебя не будет рядом, когда родится малыш…

Ответил я с тяжким вздохом, признавая правоту супруги:

– Солнце мое, свет очей моих! Ты права – но лучше уж я поспею на крестины своего ребенка, при этом повергнув ворога… Чем буду прятать тебя и народившегося малыша в лесах, покуда Тохтамыш со всей ордой осаждают Елец! Если хан соберет в кулак все свои рати, ой как мало на Руси останется безопасных уголков… Ни Елец, ни Рязань, ни даже стольная Москва не уберегутся от татар – так что и выхода у меня нет. Нужно ехать…

Черкешенка согласно кивнула, чуть отстраняясь и протирая глаза от соленой влаги. Наконец, окончательно раскрыв их, она с невероятной печалью посмотрела на меня – после чего, втянув носом аромат томящегося в котле мяса, все же мягко улыбнулась:

– Как все-таки вкусно пахнет!

Я облегченно выдохнул (не переношу женские слезы!), нарочито бодро ответив:

– Ну а то! Тут настоящая мясная песня!

И это действительно так. Предчувствуя не самый простой разговор с Дахэжан, я подготовился заранее, раздобыв довольно редкой сейчас в Ельце говядины и свежего свиного сала. Так-то считай у нас одна убоина, добытая в лесу, на стол и идет… Да еще теперь и конины предостаточно!

Так вот, нарезав сало тонкими пластинами, я целиком выложил ими стенки чуть нагретого котелка – чтобы не слезало! – после чего принялся выкладывать слоями небольшие (чуть меньше шашлычных) кусочки говядины, чередуя их порезанным полукольцами луком. И так практически до самого верха… После чего я «запечатал» мясо несколькими брусками свежего сливочного масла, четырьмя щедрыми горстями соли, мелко нарезанной головкой чеснока – а также «соусом» из смешанного с винным уксусом меда. Добавил полкружки воды – чисто на начало томления – и поставил котелок на огонь! Причем не очень сильный, чтобы не горело…

Томится блюду часа два, а то и три. Сало вытопится до тончайших слайсов – но не грубых горелых шкварок; оно отдаст весь свой сок говядине, не позволив ей пригореть. Мясо также отдаст весь сок – и протушится в нем до предельной мягкости, чтобы буквально таяло во рту! Кисло-сладкий соус, соль и сливочное масло, перец и луковый сок… М-м-м!!! Тут даже самая жесткая говядина от какого-нибудь престарелого быка станет мягчайшей – хотя мой «исходник» не был старым.

К сожалению, телятину здесь не едят. А отступление от правил не только князю не простят, но даже и царю – вспомним первого Лжедмитрия!

А все потому, что корова – это очень ценный источник молока и всей идущей в пищу молочки. Причем прокормить буренку не всегда просто, а коровья селекция если и известна, то где-то не у нас. Плюс падеж скота, плюс всевозможные татарские набеги… В достатке молочки нет – только самые состоятельные вои могут обеспечить себя молоком, творогом или сыром, да сливочным маслом на каждый день. А потому «кормилиц» берегут и лелеют! Телят же, как будущих коров, также выхаживают с особым тщанием; телочки станут молочными «кормилицами», бычки же пойдут на стол, хорошенько нагуляв мясо! И только так…

При этом именно на Руси практичная, абсолютно рациональная традиция беречь коров, борясь за сохранение их поголовья, как-то незаметно переродилась в сакральный запрет потреблять телятину. Впрочем, телятина в моем варианте «мясо по-кремлевски» получилась бы чересчур разваренной, растушенной в ноль. А вот кусочки говядины сохранят приятную упругость на зубах – но именно упругость, не жесткость, что важно!

– Уже немного осталось, Дунечка, – а после как запируем, м-м-м! Пальчики оближешь!

Глава 13

Начало грудня (ноября) 1381 года от Рождества Христова. Граница Елецкого и Пронского княжеств

Весело трещит сушняк в относительно неглубокой ямке-очаге, связанной дымным ходом со второй, ещё меньшей ямкой. Костёр разведчика! Даже вблизи не видно языков пламени (весело пожирающих дерево в настоящий момент!), и дыма практически нет – далеко не лишняя мера предосторожности в настоящее время…

Мы покинули Елец небольшим отрядом – вместе с Алексеем набралось семнадцать старших дружинников, да еще два десятка ушкуйников последовали с нами под рукой атамана Федора Косого, держащегося особнячком. Не очень много воинов, но вполне достаточно, чтобы отбиться от нападения любых татей, бродящих по дорогам Руси – да устраивающих засады на этих самых дорогах!

Но тати – это тати, они вряд ли сунутся к дружинникам. Однако вблизи границы со степью могут повстречаться и татарские отряды… И порой далеко не маленькие и не имеющие никакого отношения к разбитым под Ельцом ордынцам! Конечно, очень маловероятно, что налетит на нас сотня поганых (а только таким числом у них и есть шанс супротив нашей малой дружины!) – но остеречься не помешает.

Ведь если на то пошло, враг может и ночью на стоянку напасть – определив ее положение по всполохам пламени! Дозорные у нас, безусловно, внимательные… Но как я вспомню нападение татар на Дону, когда мы с ратниками всего на двух стругах шли, а повольники врага проспали – так сразу хочется перестраховаться! Так что пусть будут бездымные, не выдающие нас искорками пламени очаги…

Кстати, земля рядом с ними весьма неплохо прогревается. Можно будет к ночи лечь, закинув в костёр пару-тройку крупных поленьев, по-таежному – они станут гореть неспешно, отдавая земле вокруг очагов свой жар. Чем не «тёплые полы»?!

– Ставим?

Алексей вопросительно посмотрел на меня, грея в ладонях котелок с будущей кашей. А на меня при взгляде на котёл сразу же налетели воспоминания о «кремлевском» мясе – и последней ночи перед отъездом, проведённой с Дахэжан… Как же хочется к ней вернуться!

Должен, должен до зимних холодов, как сам обещал – должен! Ведь не в боевой же поход идём, лишь переговоры вести…

– Сейчас, пару поленьев к сушняку закинем, чтобы жар дольше держался – и можно ставить.

Сказано – сделано. Бодро пожирающее сушняк пламя с радостью приняло и берёзовые поленца, отправленные мной в очаг, – последние занялись буквально за минуту. А сверху на сооруженную гридем самодельную «двуногу» (две палки-«ухватки» с сучками, сломанные в одинаковую длину и воткнутые в землю, да ещё одна палка, висящая промеж них) мы и подвесили котёл с будущей кашей. Конструкция «двуноги» более всего напоминает самодельный вертел – но, увы, шашлыками мы сегодня точно не побалуемся. На дороге зверь и птица пуганые – тем более осень. Кто на юга полетел, кто уже в норы зарывается…

Так что каша. Полба… Самая древняя и агрессивная пшеничная культура, самостоятельно истребляющая растущие вокруг неё сорняки! На дне котелка добрый черпак вытопленного жира (смалец) и уложенный поверх него нарезанный полукольцами лук. Затем насыпан первый слой крупы, прослоенной копченым мясом дичи, сверху второй слой полбы, подсоленной и даже подперченной мной по вкусу… Воду пока не добавлял – пусть смалец подрастопится, обжарив лучок, потом мы в нем перемешаем всю полбу, чтобы также обжарилась… А потом уж добавим немного воды из бурдюков – тогда кулеш и затомится, наберет вкус! Не мясо по-кремлевски и не шашлык, но как походная каша – очень даже…

– Как думаешь, княже, мокша действительно за нас пойдёт против Тохтамыша?

Алексей задумчиво смотрит в огонь, лишь на мгновение оторвав взгляд от пламени – чтобы обернуться ко мне вполоборота, с неподдельным интересом заглянув в глаза. Мне же осталось лишь пожать плечами:

– Да понятное дело – мокша пойдёт за теми, за кем сила. Просто именно сейчас с «силой» все неоднозначно… Так что милость к уцелевшим в бою да напоминание об общем горе – и общем враге! – могут действительно повлиять на выбор целого народа…

Вообще, оглядываясь назад, на события четырехдневной давности, я с содроганием вспоминаю бойню, коей обернулась сеча с ордынцами. Но вспоминаю ее как наяву…

– СЕ-ЕВЕ-Е-ЕР!!!

Боевой клич северян, раздавшийся в глубине узкой колонны всадников, летящих вниз по крутому спуску, тотчас подхватила вся дружина. Подхватил его и я, закричав во всю мощь легких – и обратив на себя внимание татар, до того увлеченно давящих ушкуйников… И до последнего мгновения не замечающих приближающейся опасности!

Вообще, поганые давили моих повольников исключительно массой – последние, сцепив щиты и выстроив полноценную «стену», умело огрызаются короткими уколами копий и увесистыми ударами секир. Но в то же время «стена» их вынужденно пятится, пятится к воде под напором массы поганых! И кое-где строй ротников «исхудал» до единственной линии щитоносцев, готовой вот-вот прорваться…

За мгновение до нашего удара за рекой вновь грянул громовой раскат ударивших залпом бомбард: на время стихшие во время атаки ушкуйников, пушки вновь заговорили, посылая каменные ядра в поганых уже через головы повольников! Ох, не ошибся я, назначив бывшего десятника Ефима головой «пушкарского наряда» – ведь последний разил генуэзцев картечью из арбалетных болтов еще в Азаке! И с огромным интересом и энтузиазмом освоил новую для себя воинскую специальность… В Азаке, правда, он был лишь подносчиком боеприпасов. Но видел все мои действия, запомнил, осмыслил и не один раз повторил во время коротких учений (много пороха на них я выделить не мог)… И погляди же – учеба пошла впрок: ядра летят над головами повольников, разя именно ордынцев, прошибая кровавые просеки в скученной толпе поганых!

…Все это я успеваю разглядеть за мгновение до столкновения – уже склонив пику в грудь ближнего ворога, защищенного лишь плетеным калканом да сжимающего в руке изогнутый клинок. Последний, спешно обернувшись на раздавшийся вблизи боевой клич, с ужасом воззрился на меня, раззявив рот в истошном крике…

Удар!

Древко копья со страшной силой дернуло в руке – а после лопнуло, застряв в телах двух прошитых им насквозь степняков и воткнувшись в землю у ног третьего! А мгновением спустя Буран, пролетев прямо по телам поверженных, врезался бронированной грудью в того самого «счастливчика», избежавшего встречи с граненым наконечником пики…

Удар!

И еще пару поганых буквально сносит, опрокидывает назад масса жеребца, врезавшегося в них на разгоне! Бьюсь об заклад, что переломы и ушиб внутренних органов у последних если не смертельны, то встать и продолжить бой они точно не смогут… Да я и сам едва удержался в седле! Но уже в следующий миг, покрепче стиснув в пальцах рукоять шестопера (предварительно продев запястье в темляк), с силой обрушил увесистое, граненое навершие на череп ближнего ко мне степняка… Его бы не спас и шлем – но шлема на голове «завоевателя» как раз и не было.

И вновь я вскидываю окрасившийся красным шестопер, занося его для удара – и вновь он летит вниз, на голову очередного ворога… В павезу бьет случайная стрела, обратив на себя внимание лишь легким толчком – а граненое навершие шестопера обрушилось на поганых уже в третий раз, мгновенно оборвав чей-то короткий вскрик.

А вот ударить в четвертый раз я уже не успеваю – отчаянно вопя, ордынцы показали спину, увлекая за собой все больше соратников! Вот только, зажатые между телегами и стеной щитов ушкуйников, они не успевают быстро отступить – и, махнув в сторону врага булавой, я пришпорил Бурана, в горячке боя заорав во всю глотку:

– Се-еве-е-ер!

И следующая за мной дружина тотчас ответила дружным, оглушительным:

– СЕ-ЕВЕ-Е-ЕР!!!

…Ордынцы, атакованные со всех сторон, пытались бежать от конных казаков и прорвавшихся в лагерь дружинников. Но оказались в губительной ловушке кольца телег… Они, возможно, и просили пощады – хотя иные дрались до конца. Но разгоряченные сечей, ожесточившись из-за высоких потерь ушкуйников (сгинуло не менее двух сотен ротников!), мы не ведали милости… Бесполезно было бросать сабли наземь и поднимать руки, моля о пощаде! Шла сеча, и пока один ворог пытался сдаться, второй уже накладывал срезень на тетиву, а третий набегал со спины, крепко зажав клинок в руке…

А потому мы рубили всех подряд в горячке ближней схватки.

Повезло лишь нукерам из числа мокши – причем из-за внешней схожести с братьями-славянами. В хаосе боя с татарами русую мокшу можно было принять за своих! Так что когда мордвины поднимали руки, их все-таки замечали, щадили… Я так и вовсе пообещал им жизнь и свободу уже после боя – конечно, после того, как «уберут» за собой, похоронив недавних соратников.

Но заодно я напомнил мокшанам и про инязора Пуреша, убитого татарами в далеких землях ляхов… Это когда перед самой сечей у Легнице в 1241-м Пуреш сговорился с ляхами, а монголы, разоружив уцелевшую мокшу под предлогом их неучастия в битве, ночью всех и перебили…

Также я вспомнил и про царевну Нарчатку, поднявшую мятеж после убийства отца, инязора Пуреша – мятеж, что завоеватели утопили в крови! Напомнил и про Тагая, основавшего в землях мокши собственный улус и притеснявшего местное население. Ведь в итоге многие бежали от татар в Рязанское княжество, основав в нем несколько поселений…

И да, я действительно приказал Твердиле отпустить уцелевшую мокшу, как закончат похоронные работы. Пусть вернутся на родную землю, пусть начнут обелять свою трусость, оправдываясь за то, что выжили!

Подспудно заряжая сородичей ненавистью к завоевателям и притеснителям – и к общему для нас с мокшей врагу!

Конечно, я мог бы так же поступить и с булгарами… Но булгарам просто не повезло. Ибо булгары не сильно отличались от прочих ордынцев, внешне и по экипировке – так вообще не отличались.

С известными для них последствиями в прошедшем бою…

Вообще, исконные волжские булгары после завоевания Батыя подняли еще несколько восстаний – прежде чем их окончательно покорили аж в 1278 году! В итоге уцелели лишь немногие представители славного и могучего в прошлом народа, воочию видевшие Серебряную Булгарию… Позже они смешались с кипчаками-половцами – основой кочевого населения Золотой Орды – да соседями из финно-угорских племен.

И потом, ведь в большинстве своем уцелели согласившиеся служить Батыю и прочим ордынским ханам, служившие в татаро-монгольском войске и отправившиеся собирать дань на Русь!

Но все равно можно было попытаться вбить еще один клин – между булгарами и татарами. Но не срослось… Не уцелели, если не считать царевича Ак-Хозю. Последний, кстати, теперь очень ценен, очень! И в случае боя я приказал ратникам беречь булгарина хоть даже ценой своих жизней – уж очень важно заставить говорить его при Донском… А после – если переговоры пройдут успешно – царевич поможет мне внести раскол в стан врага в Булгаре! Ибо я не собираюсь отказываться от идеи разделить завоеванных и завоевателей…

– Всадники на дороге! Идут не таясь!

Я подскочил как ужаленный, тотчас схватившись за рукоять клинка:

– Татары?! Каким числом?

Дозорный дружинник, буквально влетевший на стоянку отряда, отрицательно мотнул головой:

– По виду русичи. С полсотни наберется!

Я на мгновение замер, размышляя, как быть – после чего твердо приказал:

– Дружина – в броню и на коней! Ротники с самострелами хоронятся за деревья, Алексей – бери царевича, его необходимо доставить к великому князю и заставить говорить любой ценой! Это очень важно!

Гридь мрачно кивнул, двинувшись к притихшему, побледневшему булгарину – в то время как сам я, поспешно втиснувшись в панцирь, запрыгнул в седло Бурана. Моему примеру следуют и прочие ратники – в то время как ушкуйники резво втягиваются в лес, готовые, в случае чего, обстрелять неизвестных… Русичи – это, конечно, хорошо, среди русичей у нас врагов нет. Точнее не было… Но литовцы – их рати ведь на две третьих состоят из русских дружинников! И хотя литвины вроде как тоже замирились с великим князем… Но то князь Москвы, а не удельного Ельца!

– Ждем, братцы! Если враг – то пусть выйдут на открытую местность, тут-то их повольники болтами и угостят! А уж там и мы в копье ударим… Но, Федор, пока отмашки не дам, не бейте!

– Услышал тебя, княже.

Приглушенный голос атамана раздался из-за ближнего дерева, и я благодарно кивнул Косому. Пусть мы и не друзья в жизни, есть какой-то холодок в отношениях – но в брани всегда друг друга прикроем… С легким сожалением я обернулся на котелок с кашей – впрочем, я успел помешать обжаренную в смальце полбу, а Алексей залил воду. Тем более поленца будут гореть долго, давая крепкий, равномерный жар…

Эх, хорошо бы все же отведать наваристого кулеша в конце насущного дня!

Прошло несколько томительных минут, прежде чем на лесной дороге, примыкающей к небольшой поляне, показались всадники. Сама поляна расчищена от кустарника и служит нам стоянкой – но мы также оттянулись на дорогу, встав напротив неизвестных… Да оставив десятка три шагов на разгон, если потребуется таранить в копье!

– Кто вы, путники? И зачем следуете по земле моего княжества?!

Конные замерли на дороге, вперед подался лишь один всадник:

– Мы дружинные князя Даниила Пронского! И следуем по пронской земле!

– Да неужто?! С каких же пор моя елецкая земля вдруг Пронску отошла?

Однако дружинный не стал со мной спорить, вместо того спросив:

– Со мной говорит князь Федор Елецкий?

– Я и есть!

– Княже! Так к тебе на помощь в брани с погаными следуем, дружины пронского и рязанского князей! Мы – передовой дозор, но я сейчас же отправлю посыльного к Даниилу Владимировичу!

Чуть успокоившись, я громко воскликнул:

– Пошли посыльного и предупреди, что князь Елецкий Федор к трапезе приглашает владетелей Рязани и Пронска!

…К встрече князей я подготовился, как мог, выставив на «стол» (расстеленное на земле покрывало) не только котелок с наваристым, набравшим вкус кулешом (его обложили камнями, чтобы не перевернулся), но и нашинкованную татарскую бастурму, вывалянную в специях, и конскую казы – правда, вяленую и оттого очень твердую. Сухой, походный татарский творог-сыр, известный мне под названием курут и также захваченный нами в качестве трофеев, я выставлять уже застеснялся… Его в седле хорошо в рот закинуть и долго ждать, пока достаточно растает – словно сырный леденец! Кроме того, походный «дастархан» украсили ломти чуть зачерствевшего в дороге хлеба, порезанный на полукольца лук, четвертинки яблок… И свежий, горячий взвар, сваренный из меда, кислых сушеных ягод и тех же яблок перед самым прибытием гостей.

Как говорится, чем богаты!

Рязанская рать, насчитывающая примерно три тысячи ратников (и это с учетом воинов Пронска) встала на привал, не доезжая до нас пары верст – у обширного озера на самой границе леса. Эх, знал бы я, что впереди такой роскошный источник воды, обязательно дотянул бы до него с дружиной…

Но князья не пренебрегли моим приглашением, явившись на встречу в сопровождении верных воев-телохранителей; делать нечего, пришлось и их сажать за стол к моим дружинникам! Но это ничего, угостим – главное же, что соседи явились на выручку Ельцу! Пусть и запоздали на целую седмицу… Но и я отправил гонцов в последний миг, и осада надолго не затянулась – так что жест великого князя Рязани, равно как и его «вассала», я высоко оценил, встретив гостей с искренним радушием:

– Ну, здравствуйте, здравствуйте, верные други!

– Приветствую и тебя, князь Елецкий… Не обессудь, но еще утром ты вступил на мою землю – и здешние жители испокон веков платят подати Пронску, а не Ельцу!

Даниил Пронский, средних лет, не очень высокий мужчина ответил на мое приветствие весьма сдержанно – как видно, дозорные уже поведали о состоявшемся со мной «территориальном диспуте». Честно говоря, я только ПРЕДПОЛАГАЛ, что нахожусь в границах своего княжества – на самом-то деле они не очень четко очерчены… Ну и пускай. Все одно у меня недостаток в людях, а не в земле – при этом никаких весей поутру я уже не встречал, так что и спорить не вижу смысла. Тем более со славным пронским князем, участником битв на Воже и Куликах!

– Княже, не обессудь и ты! Встретил я незнакомых мне конных молодцев, да числом немалым. Вот и решил их чуть приструнить – мол, что делаете на моей земле, с какой целью по ней идете? Да, слава богу, что не вороги то, а друзья…

Пронский князь просветлел лицом – и, согласно кивнув, покинул седло, с интересом поглядывая на походный «стол», пусть и не столь богато украшенный угощениями. Как видно, проголодался с дороги… А вот князь Рязанский пока не спешит покидать седло. На дороге Олег Иоаннович держался чуть позади своего «вассала» – хотя князья Пронские в последние годы сильно тяготеют к Москве. К примеру, Даниил открыто привел свое войско на Куликово поле, сражался на Воже, командуя одним из русских полков…

Отец же его Владимир бился с Тагаем в Шишевском лесу вместе с «моим» дедом Титом Козельским и самим Олегом Рязанским. Но после сел на престол Рязани, когда Боброк поборол Олега в братоубийственной Скорнищевской сече… И ведь при всем при этом они были родственниками, двоюродными братьями! Соответственно, Даниил Пронский приходится Олегу племянником…

А вот сам рязанский князь неожиданно сильно постарел с нашей последней встречи: сильно прибавилось седины в волосах и в бороде, да и морщины стали глубже и явственнее заметны на лице Олега Иоанновича… Впрочем, спина его все еще пряма, а взгляд умных карих глаз все так же тверд – и направлен на меня с явным осуждением!

– Ну и заварил ты кашу, внук!

Я не сразу осознал услышанное, далеко не сразу… Понятно, что Олег говорит про «заваренную кашу», имея в виду далеко не кулеш (уже остывающий!) – но вот внук… Фигура речи?!

Мама дорогая! Да какая же это фигура речи – я действительно внук Олега Рязанского!!!

Но как я не «вспомнил» о том раньше?!

Ну, как-как… Отец Федора, Иван Титович, какое-то время успел поправить в Козельске, покуда его не изгнали литовцы – после чего подался на службу в Москву. Почему не пошел к тестю, Олегу Иоанновичу, чья дочь Агриппина (мама Федора) вышла за Ивана? Да кто же его теперь знает! Будущий елецкий князь, чьи воспоминания меня так подвели, про бегство из Козельска особо и не помнил…

Более того, на елецкое княжение Федор сел не без участия Москвы, где провел большую часть своей юности. Так что Олега он толком и не воспринимал как своего деда… Наконец, сам рязанский князь довольно холодно встретил меня в прошлую встречу. Впрочем, неудивительно, учитывая тот факт, что мы едва не оказались по разные стороны баррикад на Куликовом поле – да и после него! Что, кстати, не является чем-то выдающимся для Руси, где все враждующие Рюриковичи вышли из одного корня и порой воевали друг с другом в пределах одной семьи…

Однако же сам Олег Иоаннович все же не запамятовал, кем ему приходится Федор Елецкий! Ну, то есть я.

– И я рад тебя видеть… Дедушка. Да, кашу я заварил – каша вкусная, на смальце, с лучком, солью и специями, да копченой дичью!

– А ведь правду говорит, дядя! Истинно так, каша пахнет одуряюще!

Даниил Пронский не преминул вставить свои пять копеек – впрочем, поддержал он именно меня… На что «дедушка» лишь насмешливо фыркнул – и пружинисто покинув седло, подал поводья подоспевшему Алексею.

– Зубы не заговаривай-то, хохмач! Только ведь с Мамаем сладили и ратью Белой Орды, а теперь что же – с Синей придется схлестнуться?

Не удержавшись, я качнул головой – да и Даниил бросил на великого князя краткий, удивленный взгляд, в котором прямо читалось: «Когда же это рязанцы с Мамаем сладили?», но вслух ничего не сказал. Поостерегся с замечаниями и я, широким жестом пригласив обоих князей к «столу»:

– Отведайте с дороги горячего, тогда уже и поговорим.

– Да обожди ты потчевать! Лучше вот что скажи: цел твой Елец?!

Я согласно кивнул, отвечая на вопрос рязанского князя:

– Цел, стоит на прежнем месте… Еще краше прежнего. Вот только рвов еще накопали, схоронить татар да булгар.

Теперь уже Даниил Пронский не удержался от удивленного возгласа:

– Что же выходит, разбил поганых?!

Я согласно кивнул:

– Разбил, конечно, разбил. Да вы угощайтесь, други, угощайтесь… На выручку спешили, да?

Я присел к дастархану, подхватив яблочную дольку и послав ее в рот. Конечно, хочется уже кулешика – да вот беда, раз трапезничать будем из одного котла, то окунать в него ложки нам по очереди, начиная со старшего из присутствующих, коим является великий князь… А последний, хоть и последовал моему примеру и так же присел к покрывалу, ложку пока не достает.

– На выручку, хах… До границы княжества мы шли – а уж там по обстоятельствам. Отправили бы послов к татарам, запросили бы выкуп за твою жизнь – заодно бы разведали численность поганых, да от кого они пришли… Если какой мятежный мурза вдруг возомнил себя новым Тагаем, побили бы его под Ельцом – как пить дать, побили бы! А если нет, если явились татары от самого хана Тохтамыша… То лишь прикрыли бы дорогу на Пронск, да приняли бы всех беглецов, от ордынцев спасающихся.

Олег Иоаннович ответил глухо, чуть надтреснутым голосом, опустив глаза – но после, подняв взгляд, грозно рявкнул:

– Что думаешь, готова Рязань со всей Ордой силами мериться? Готовы мы с Тохтамышем драться?!

Ага. Все-таки серьезный разговор начался еще до трапезы… Посмотрев прямо в глаза великому князю, я ответил твердо, с полной убежденностью в собственной правоте:

– Готова или нет, но драка неизбежна. А вот как ее принять и на каких условиях, мы еще вольны решить… Пока вольны.

Прожевавший кусок бастурмы с луком и хлебом Даниил Пронский с легким вздохом вопросил:

– Значит, ордынцы явились по ханской воле?

Я склонил голову:

– Верно. Но не потому неизбежна брань, что, разорив Азак, я бросил вызов Орде, нет. Рязань окажется под ударом независимо от того, поможет она ли Ельцу продержаться супротив поганых – или останется безучастна.

Потяжелел взгляд Олега Иоанновича, уловил он немой укор в моих словах. Мол, что, раз внук первым ударил, так и выдать его голову ордынцам?! Но Олег – он ведь прежде всего князь, а не добрый дедушка. И как князь, он должен хранить свою землю прежде всего! Так что лезть в заваренную «внучком» кашу действительно не стоит, если затем пострадает собственное княжество. Нет – уж если сам заварил, так сам и расхлебывай, Федя…

Ну, примерно таков ход его мыслей. Вроде и справедливо, и правильно, а вроде и самообманом попахивает… В любом случае дружину он привел, готов был помочь – или хотя бы выкупить… Уже неплохо!

– Поясни.

– А что пояснять-то? Ты обернись… Дедушка. Видишь, сидит булгарин особняком среди моих дружинников? Это царевич Ак-Хозя, посланный во главе полутьмы под Елец. Так вот он поведал, что хан Тохтамыш князю Димитрию Московскому не простил, что тот дань не платит… А значит, следующим летом пойдет в набег.

Еще сильнее потемнел Олег Рязанский с лица – Димитрий Иоаннович вроде как и союзник… Но все же озвучил именно то, что я и ожидал от него услышать:

– Хан Тохтамыш – законный хан Орды. И если требует дань с Москвы – то его право. А Димитрий Иоаннович – великий князь Владимирский и Московский, и если не желает он платить выход, то это уже его право… Так вот пускай хан и великий князь промеж собой и разбираются.

Я только усмехнулся:

– Моя хата с краю, да, Олег Иоаннович? Не забыл, что так же Великим именуешься?

Карие глаза рязанского князя вспыхнули гневом – но прежде, чем он бы пролился на мою голову, я успел произнести только одно слово:

– Изгоном.

– Что изгоном?!

– Изгоном пойдет Тохтамыш на Москву из Булгара, нижегородскими да рязанскими землями выйдет к Оке. Так, что ни ты сам, ни даже Димитрий Иоаннович не успеете собрать свои рати… Потребует с тебя хан указать броды через Оку – а иначе землю твою разорит. Что выберешь, как поступишь?

Удивление, растерянность и смятение на мгновение промелькнули во взгляде Олега Иоанновича. Напряженно замер Даниил Пронский, успевший наполовину прожевать второй бутерброд с бастурмой и луком… Но вскоре «дед» пришел в себя, требовательно посмотрев мне в глаза:

– Царевич так и сказал? Именно так ударит хан Тохтамыш?

Я согласно кивнул:

– Царевич указал, что Тохтамыш не простил отказ платить ему дань, и подтвердил, что следующим летом хан собирает своих нукеров в Булгаре. Как он дальше будет действовать, догадаться не трудно…

Олег Иоаннович облегченно выдохнул, после чего позволил себе легкую усмешку – а заодно, наконец, извлек ложку:

– Ну, ты и мастак сказывать сказки, Федор!

– Следующим летом эта сказка обернется былью. А ты, дедушка, на двух топчанах усидеть не сможешь – или с Донским против ордынцев, но тогда уж готовься встречать ворога заранее… Или же ты с татарами против Руси!

Великий князь подавился кулешом – а я продолжил говорить горячо, убежденно:

– Только не забывай, что слову поганых верить нельзя! И даже если ты броды через Оку татарам укажешь в обмен на то, что они землю рязанскую не тронут, так на обратном пути Тохтамыш ее все одно разорит! Пока урусы опасность представляют, ордынцы еще готовы добычей поступиться, чтобы расколоть неверных… А вот взяв верх, они станут ноги вытирать об недавних друзей! Что считаться с псами, коли от них уже нет никакой опасности?

Откашлявшись, Олег возопил в голос:

– Что ты заладил – броды, броды?! Откуда знать тебе, как повернет Тохтамыш?!

– Оттуда и знать, что вражда между Русью и Ордой неминуема! А легче всего хану ударить на Москву изгоном, как то желал Мамай сделать… Как сам Ак-Хозя явился к Ельцу! Только ближе к бродам через Сосну мои дозоры поганых и заприметили… Иначе не я Ак-Хозю в Москву вел бы – а царевич мою голову привез бы в Казань! А заодно и жену мою непраздную на потеху и поругание хану привел бы на веревке, словно какой скот… Ударить изгоном – разумнее всего, но тогда бродов через Оку не миновать – как не миновать татарам и твоей земли, Олег Рязанский! Прав я или нет, узнаешь следующим летом… Но как окажется, что я был прав, что-то менять будет уже поздно.

Тяжело задышал Олег Иоаннович от нахлынувших на него чувств, взгрустнул от озвученных перспектив и князь Пронский, привыкший смело, грудь в грудь с татарами биться! Даже в кулеш ложку не обмакнул, хоть и его очередь… Наконец великий князь подозрительно, с недоверчивым прищуром посмотрел на меня, после чего вкрадчиво так заговорил:

– Сдается мне, что ты, Федор, хочешь и меня, и Димитрия Московского стравить с татарами. Потому как свое княжество походом на Азак под удар подставил!

Я только усмехнулся, готовый и к такому вопросу:

– Ежели бы разговор шел лишь за мое княжество, так мне Елец сжигать не впервой. Ушел бы из города, взяв жену да дружину верную, подался бы на службу к Кейстуту… Литвой ныне правит честный воин и князь, ему на брань с орденом Тевтонским нужны добрые ратники с крепкой рукой! И Тохтамышу он меня бы уже не выдал – Литва ныне больше Московского княжества, схорониться есть где…

На мгновение прервавшись, я продолжил:

– Так ведь не за себя же радею – за всю Русь. Нападет Тохтамыш изгоном следующим летом, что делать будете? А так я хоть предупрежу обоих великих князей…

Олег Иоаннович замолчал, не найдясь, что ответить – и я тут же добавил:

– Или скажешь, что я звал тебя с Ягайло биться, увечных выручать, потому как радел лишь за свое княжество?

Рязанский князь тяжело выдохнул, после чего ответил:

– Ну, коли так, коли прав ты… Что делать предложишь? Без московской рати Рязань все одно против хана не выстоит. А успеет ли Москва войска собрать да на помощь прийти?

Я кивнул головой, соглашаясь с доводами «деда»:

– Потому-то я и везу царевича в Москву, к князю Димитрию. И если он боится вражды с Тохтамышем, так пусть собирает дань и отдает выход в Орду, как и прежде…

– А ежели не станет великий князь дань платить?

Вопрос задал Даниил Пронский – и я веско произнес в ответ:

– Значит, нужно бить первыми.

Оба князя с удивлением подняли на меня глаза – и уже тогда я начал говорить чуть поспешнее, объясняя свою задумку:

– Грядущей зимой, когда лед скует реки и станет дорогой… Ведь по этим самым дорогам татары Батыя когда-то пришли на Русь! Теперь же пришел наш черед наведаться в их владения… Пока большая часть степняков откочевала на полудень. Пока в Булгаре стоит лишь личная тьма хана, к тому же раскиданная на зимовку по городам… Ну и сами булгары – но ведь уже битые ушкуйниками и Донским, понесшие потери под Ельцом! Вот сейчас и есть самое лучшее время нанести свой удар, опередить Тохтамыша – да навеки скинуть с Руси ярмо Золотой Орды!

– Верно говоришь, Федор!

Молодой пронский князь не сдержал восхищенного восклика – после чего все-таки нырнул ложкой в котел. И я тотчас последовал его примеру, дождавшись своей очереди – после чего с удовлетворением отметил, что каша хорошо запарилась, настоялась, «набрала силу». И вкусы копченостей, специй и соли, обжаренного в сале лука и самой полбы перемешались в лучших пропорциях, создав единую композицию…

А вот задумавшийся над моими словами Олег Рязанский кушать кулеш не спешит, вновь размышляет… Наконец, «дед» взял слово:

– Удивил ты, Федор, удивил – ничего не скажешь. Татары зимнего удара действительно не ждут… Вот только успеет ли собрать князь Дмитрий достаточно сильное войско, да добраться до Булгара по крепкому льду? По всему видать, что у хана под рукой две тьмы соберется.

Я отрицательно мотнул головой:

– Меньше. Одну полутьму мы под Ельцом в землю положили, и мокша вряд ли явится на призыв Тохтамыша… Кроме того, татары по городам разошлись на зимовку. Так вот если напасть на отдельные грады, то хан все войско в кулак стянуть никак не сможет! К примеру, с нами следуют ушкуйники через Москву на Вятку, в Хлынов – и если удастся, уговорят прочих повольников напасть на Булгар с полуночи, осадив Кременчуг да Жукотин.

Олег Иоаннович удивленно выгнул брови – но взгляд его уже просветлел! Приободрившись, я продолжил толковать свою задумку:

– А княжеское войско можно разделить – одна часть, причем большая, осадит саму Казань и запершегося в ней Тохтамыша. Вторая же пойдет ниже по течению Волги, на Булгар… А коли Тохтамыш успеет отступить на полудень, к Булгару, то осаждать Казань могу остаться и я. Правда, силенок наверняка не хватит… А потому я прямо сейчас зову вас с собой в поход. Ведь добычи много будет, на всех хватит – и не важно, придется ли нам осаждать Булгар или Казань! Ну, что скажете, князья?

– С тобой пойду, Федор Иоаннович!

Князь Пронский горячо – и ожидаемо поддержал мое предложение. А вот Олег Иоаннович немного помолчал, прежде чем ответить, после чего с усмешкой потянулся к котлу:

– Ты вначале с Димитрием Иоанновичем потолкуй – а уж когда великий князь примет решение, то пусть в поход и зовет.

Я понятливо кивнул, расценив ответ своего «деда» как твердое «согласен». Да и Даниил Пронский вон как весь посветлел с лица…

– Забыл спросить – что там с хлебными обозами?

– В Пронске стоят, отмашки ждут. Сейчас же гонцов и пошлем, чтобы в Елец скорее двинулись…

– Спаси вас Бог, други!

Глава 14

Грудень 1381 года от Рождества Христова. Москва, великокняжеский терем

Царевич Ак-Хозя ссутулился, съежился, словно стараясь быть незаметным. Но все одно взгляды великого князя Владимирского, хозяина Москвы, равно, как и его «Храброго» брата, как и великой княгини порой останавливаются на нем, волнуя и так едва ли не трясущегося царевича! Впрочем, в этих взглядах нет ненависти или ярости, что даёт надежду на благополучный исход. И порой даже сам Ак-Хозя позволяет себе поднять голову и тайком взглянуть на Дмитрия Иоанновича и его супругу!

Лишь только на Владимира Андреевича, чьи глаза буквально заполыхали воинственным пламенем, Ак-Хозя старается не смотреть… Уж больно близка его правая рука к рукояти клинка – а ну как в порыве чувств захочет опробовать его остроту на булгарине?!

Что же мог бы сказать царевич о великокняжеской чете? Пожалуй, только то, что в его понимании именно так и должны выглядеть князь и княгиня… Дмитрий Иоаннович статен, широкоплеч, а руки его крепки и весьма развиты упражнениями с тяжелым клинком и иным оружием. Чуть выпирающий живот не портит общего впечатления сильного, даже могучего мужа, скорее уж добавляет ему некой солидности – равно как и густая, окладистая чёрная борода. А вот от пронзительного, внимательного взгляда голубых очей князя становится как-то неуютно, страшновато… Вроде царевич и пленник, вроде Федор Елецкий и обещал ему жизнь. А все одно мучает Ак-Хозю потаенный страх: ну как великий князь, услышав наконец, что именно царевич привёл на Русь ханскую полутьму, выхватит меч из ножен да одним ударом располовинит булгарина, от шеи и до пояса?!

Этот урусский полумедведь сможет…

Потому все же чаще царевич жалобно, виновато посматривает на великую княгиню, словно прося её о защите. Ну, а что? У князей урусов жены имеют куда больше влияния и власти, чем женщины из ханских гаремов! Да и просто взглянуть на супругу Дмитрия Иоанновича приятно – не очень высокая, но женственно-ладная, пусть и без девичьего изящества… Так ведь сколько детей уж мужу принесла? Она и сейчас, как кажется, непраздна! Черты лица княгини правильные, морщин не видать – но на пленника Евдокия Дмитриевна посматривает отрешенно, прохладно. Можно подумать, что от излишней гордости… Но даже Ак-Хозя слышал, что великая княгиня любима своим народом. Ещё будучи совсем юной девушкой, она как могла помогала жителям Москвы после большого пожара. Раздавала голодным еду, творила милостыню на строительство новых домов взамен сгоревших, подбирала детей, оставшихся без родителей… И даже продала свои украшения, лишь бы помочь погорельцам!

Нет, эта женщина милостива. Она может заступиться, потушить гнев великого князя, коли сейчас разжалобить её грустными, повинными взглядами! Вот и кидает их украдкой Ак-Хозя на княгиню в надежде, что Евдокия Дмитриевна заступится в случае чего, защитит…

А между тем лик великого князя действительно темнеет с каждым словом Феодора Елецкого – и взгляд его наливается гневом! Наконец, в очередной раз возвысив голос, Дмитрий Иоаннович обратился напрямую к царевичу – а знакомый толмач перевёл его вопрос:

– Правда ли, что хан Тохтамыш готовит поход следующим летом на Русь, надеясь ударить изгоном?

Заколебался от неожиданности Ак-Хозя, едва не сказав «я не знаю» – или и вовсе «нет»! Но поймал он короткий, обжигающий взгляд елецкого князя, острый как бритва, вспомнил про расправу за «ложь»… И поспешно ответил – не особо, впрочем, кривя сердцем:

– Доподлинно я знаю, великий князь, что хан Тохтамыш не простил тебе отказа платить дань. И что упрямство твоё обернётся бранью с Ордой… Ударит ли хан внезапно, изгоном, или же будет собирать войско со всей своей земли – то мне неведомо. Знаю лишь, что темник Мамай в своём последнем походе желал обрушиться на твою землю изгоном, надеясь разорить её прежде, чем князья соберут войско…

Дмитрий Иоаннович перевел свой взгляд с царевича на Фёдора Елецкого, после чего строго вопросил:

– Полоненный царевич не подтверждает твоих слов, Федор Иоаннович. И с казачьих земель не пришло подтверждения тому, о чем говорил ты с Яковом Ерофеевым… Никто не слышал, чтобы казаков собирали следующим летом в Булгаре!

Ак-Хозя, впрочем, не понял вопроса Дмитрия Иоанновича – как и ответа своего пленителя:

– Может, хан и передумал собирать казаков, боясь, что наши братья по вере и крови выдадут его замысел. Может, он и мурз своих, и эмиров соберёт под предлогом празднеств и совместных охот, не оглашая своей истинной цели… Но брани быть – царевич сказал о главном. Или ты вновь платишь выход Орде, княже, – или же готовься вновь биться с ворогом, защищая Русь!

Дмитрий Иоаннович нахмурил брови, а взгляд его, обращенный на Фёдора Елецкого, потяжелел. С каких это пор мелкий удельный князек указывает, что делать ему, великому князю Владимирскому и Московскому?! Однако Федор вовсе не смутился – а лишь устало выдохнул:

– Об одном лишь молю тебя, княже, – коли не веришь моим словам, так хоть собери летом дружину да держи рати свои под рукой, поближе к бродам через Оку… Да выбери заранее крепкого воеводу, способного удержать Москву в случае осады. Воеводу, не доверяющего слову татар, кто не откроет городские ворота, купившись на лживые посулы ордынцев…

Великий князь невольно смутился последним словам Федора Елецкого. Но тут-то наконец заговорил брат его, Владимир Андреевич, доселе молчавший, да еле сдерживающийся!

– Брат, да что тут думать-то?! Вот, стоит перед тобой спаситель наших раненых воев, в одиночку воздавший фрязям за помощь Мамаю, за наёмников с самострелами на Куликовом поле! И он же всего с тысячей ратников побил целую татарскую полутьму! Так чего же МЫ теперь ждём?! Когда Тохтамыш налетит изгоном, покуда мы рати свои не собрали? Иль пока вновь стянется вся ордынская сила в Булгаре, ещё большая, чем на Куликах?! Правильно, правильно говорит князь Елецкий: Тохтамыш не смирится с отсутствием дани. А ворога нужно бить первыми, покуда тот не набрал силу!

Задумался, ох как тяжело задумался великий князь Владимирский и Московский… Мир – именно мир нужен его изможденной земле, а вовсе не брань! Мир и тишина нужны его обескровленному народу, так много мужей потерявшему на Куликовом поле… Подождать бы хоть десять лет, пока подрастут отроки, заведут семьи, народят новое поколение детишек! Да выучатся, переймут ратное искусство у матерых, опытных воев, бивших поганых на Куликах! Вот тогда можно и в новую брань…

Но прав и младший брат: без Фёдора Елецкого потери были бы куда больше. Прав, в конечном итоге прав и удельный князь – брани с новым ханом не избежать, коли не платить дани… Так, может, ну её, эту гордость великокняжескую? Ударить перед Тохтамышем челом, принять награду за разгром мятежного темника Мамая! Наверняка ведь тогда за Москвой оставит хан ярлык на великое княжения. Злато не дороже людских жизней…

Однако же что теперь скажет сам народ, давший Димитрию войско со всех концов русской земли? За что же дрались тогда на Воже и Куликовом поле, за что УЖЕ пролили реки своей и чужой крови? Чтобы вот так вот, без всякой борьбы, по одному лишь ханскому слову вновь платить дань?!

И к слову, как будут собирать тот же «выход» семьи, оставшиеся без кормильцев, павших на Куликах?!

Впрочем, злато и ранее не было дороже людских жизней. Но так ведь не только же в дани дело! А ну как новый хан, уже успевший заключить союз с фрязями, подобно Мамаю затребует пустить их на Русь?! Открыть их торговые дворы, разрешить латинянам проповедовать… Заодно отдав им на откуп всю торговлю мехами! Вон, ромеи в свое время пустили к себе фрязей, дали купеческие привилегии… В итоге последние взяли под контроль всю торговлю в Царьграде, задавили производство местных мастеров и разорили империю!

Когда в прошлый от лица фрязей говорил Мамай, первым, кто воспротивился присутствию их на русской земле, стал Сергий Радонежский. Хорошо бы и сейчас спросить совета у игумена земли Русской, унять мятущееся сердце его мудрым, честным словом – да взять благословение, коли уж действительно идти на брань!

Князь коротко переглянулся с непраздной, нежно любимой супругой. И та без всяких слов поняла мужа, мягко кивнула в ответ, коснувшись руки Дмитрия, да едва слышно произнесла:

– Поезжай в Троицкий монастырь к игумену Сергию. Он все верно подскажет и укрепит на верном пути…

Грудень 1381 года от Рождества Христова. Троицкий монастырь

Не так далеко добираться от стольного града княжества до обители игумена Сергия, за день верхами можно доехать, особенно без обоза… Глубоко в подмосковных лесах, на Маковецком холме спрятался Троицкий монастырь, в глуши сосновых боров и дубрав. Впрочем, дорога к нему, некогда бывшая едва протоптанной тропкой, уже расширилась до полноценной тележкой колеи, не зарастающей травой… Вот и сегодня, выехав из Москвы лишь с малой дружиной, Дмитрий Иоаннович добрался в обитель до заката.

Конечно, монастырь кажется великому князю чересчур бедным: невысокий частокол, окружающий её, защищает монахов лишь от диких животных, не имея перед собой цели уберечь братию от злых людей. И невысокие срубы келий один в один похожи друг на друга, не делая разницы для простого монаха или игумена… И лишь один-единственный пока большой сруб возвышается над прочими, что украшен маковкой деревянного купола, – то есть Троицкий храм, один из двух храмов обители. Второй же, освящённый в честь великомученика Дмитрия Солунского, святого воина, является крошечной надвратной церковью…

И все же этот монастырь, не так давно основанный действующим игуменом, прославился на всю Святую Русь! И с каждым годом принимал под свой кров все больше богомольцев и паломников… Убеждён великий князь: придёт день, и крошечные деревянные церкви сменят просторные каменные храмы. А однорядный тын превратится в мощные каменные стены – не хуже, чем у Московского крома!

Лишь на мгновение прикрыл глаза Димитрий Иоаннович, представив во всей красе и славе будущий монастырь – защищённый неприступной крепостью и уже издали ослепляющий золотом куполов многочисленных храмов… А если посадить в монастырь постоянный гарнизон из проверенных ратников, да прибавить к ним тех иноков, кто в миру был славным воином, подобно павшим на Куликах Пересвету и Ослябе! Вот тогда ни один враг не сможет его взять – и будет монастырь защищать стольный град великого княжества не только духовно, но и силой оружия, и крепостью своих стен…

Несбыточные мечты. Несбыточные при жизни великого князя Димитрия Иоанновича… Но кто сказал, что в будущем они не воплотятся в жизнь?! При внуках или даже правнуках, быть может и праправнуках – но ведь воплотятся же…

Воспоминание об иноках, павших на Куликовом поле, смутило сердце великого князя, заставив того остро пожалеть о потерях сечи, да в короткой молитве помянуть погибших в тот памятный день воев. А заодно и всех, кто положил живот свой за други своя, за всю историю земли Русской… После чего, покинув седло и подав поводья боярину из личной стражи, князь вошёл в заранее открытые перед ним ворота, бегло кивнув незнакомому иноку.

Ширится слава Троицкой обители – постепенно растёт и её братия…

Князь, явившийся в монастырь уже после службы и трапезы, тотчас направился к хорошо знакомой ему келье игумена… Налетевший вдруг порыв ветра зашумел в кронах пожелтевших берёз, обступивших обитель, срывая с них последние листья… И принеся с собой сладко-пряный аромат осеннего леса, самой глубокой его чащи. Глубоко вдохнув его, Дмитрий Иоаннович на мгновение замер на пороге кельи, приводя чувства в порядок, – после чего решительно шагнул внутрь:

– Благослови, отче!

– Бог благословит…

Игумен с явным трудом поднялся с колен – перед приходом князя Сергий совершал молитву перед образом Пресвятой Богородицы, Заступницы и Покровительницы земли русской… Князь также перекрестился и глубоко, в пояс поклонился святому образу, после чего обратился уже к старцу:

– Совет твой нужен, отче!

Среднего роста, седой как лунь игумен поманил Димитрия к себе широкой, натруженной за годы плотницкой работы ладонью. Ведь на пустом месте, собственными руками возводил Троицкую обитель Сергий вместе с братом Стефаном! Да и не её одну… Храмы, кельи, в том числе и кельи братии, стены – все это поднималось во многом благодаря посильному труду будущего игумена. Скромного, чурающегося любой роскоши и удобств как в зрелом возрасте, так и в старости…

– Помолимся, княже. Как сказано в Евангелии, «ибо, где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них»… Господь милостив, положит нам на сердце правильное решение…

Князь послушно приблизился к игумену, и уже вместе они встали на колени пред иконой Спасителя – после чего Сергий принялся торжественно читать неожиданно сильным для его возраста, но в то же время мягким, умиротворяюще спокойным голосом:

– О́тче наш, И́же еси́ на небесе́х! Да святи́тся имя Твое́…

Дмитрий Иоаннович тотчас подхватил слова древней молитвы, впервые прозвучавшей из уст Иисуса Христа. И в то же время мысленно он взмолился к Спасителю всем сердцем, всем жаром своей души:

– Вразуми, Господи, раба Твоего Дмитрия! Укажи мне верный путь, подскажи правильный и верный выбор, как мне ныне поступить! Не для славы моей и не по воли моей, но по Твоей… Как сохранить мне землю мою, жизни моих людей?!

Когда совместная молитва была закончена, великий князь помог старцу подняться с колен, после чего они вместе сели на широкую деревянную лавку.

– Ну что же, княже, поведай, какие думы тебя смущают, какие печали тебя волнуют.

Димитрий Иоаннович, успевший немного успокоиться и привести свои мысли в порядок во время молитвы, заговорил неторопливо – и в то же время вдумчиво, словно взвешивая каждое свое слово:

– Неспокойно нынче, отче. В орде новый хан, требует дани. Да союз с фрязями заключил – боюсь, коли признаю себя его данником и начну вновь платить выход, так затребует и фрязей пустить на Русь!

Сергий молча кивнул, и князь продолжил:

– Да ещё успел послать хан Тохтамыш на Русь карательный отряд под началом булгарского царевича Ак-Хозя. Только князь Елецкий Федор разбил ханскую полутьму под стенами своего града, захватил царевича и доставил в Москву. Булгарин же поведал, что Тохтамыш отказ от выплаты дани нам не простил…

И вновь молчаливый кивок игумена.

– Елецкий князь упреждает о возможном летнем набеге, говорит, что татары могут ударить изгоном, надеясь упредить сбор наших ратей… Но сам Фёдор в прошлом году напал с ушкуйниками на Азак и пограбил его, вот и ответный удар обрушился именно на Елец! Боюсь, что князь подспудно желает стравить нас с ханом, предлагая самим ударить зимой на Булгар, пока враг ещё не в силе… Задумка ладная – но крови вновь прольётся немало! И даже если возьмём мы верх, даже если сгинет Тохтамыш – так все одно брань не закончится, и новый хан начнёт бороться за власть в Орде, и вновь двинет татарские рати на Русь… А ежели врет Федор? Ежели боится он за своё княжество – и тем самым отводит от него удар?!

Вновь разволновался Дмитрий Иоаннович, понимая, какой тяжёлый выбор стоит перед ним! Глубоко выдохнул и игумен, всерьёз задумавшись над словами великого князя… Наконец он заговорил:

– Выбор твой тяжек – как и крест, что несёшь, княже… Но коли брань неизбежна – стоит ли ждать, покуда ворог наберет силу? Покуда он не ударит первым в тот миг, когда мы сами не готовы? В свое время князь Владимир Мономах первым вышел в степи, чтобы поразить становища и города половцев, терзавших Русь набегами! И тем самым он отвадил язычников от разбоя на многие годы…

На мгновение прервавшись, игумен продолжил:

– Я уже благословлял тебя, княже, на брань с погаными. И когда пять лет назад ты отправил на Булгар свою рать, и на сечу у Вожи, и на брань на Куликовом поле… Благословлю тебя и вновь. Ибо свято дело защиты родной земли и православной веры от инородцев и иноверцов, откуда бы они ни явились! Хоть с восхода, хоть с заката…

И вновь короткая пауза, после чего келью в очередной раз огласил голос Сергия:

– А то, что прольётся кровь русичей, – так ежели брань неизбежна, ей все одно обагрить нашу землю. Но ведь сколько её было пролито в братоубийственных усобицах? И на твоём веку, княже, немало… У Скорнищева с рязанцами, в походах на Тверь… Вот где великая скорбь – когда льётся братская кровь, кровь единоверцев! Мыслю я, что коли вновь бы враждовали русичи после сечи с Мамаем, хоть те же москвичи с рязанцами, Господь мог отвернуться от нас… Но коли Русь вновь едино выступит против Орды, мыслю я, что и на сей раз поможет нам Господь, дарует славную победу!

Взволнованный словами старца, Димитрий задал свой последний вопрос:

– Отче, но как понять, врет ли Фёдор Елецкий и его пленник или нет? Действительно ли готовится Тохтамыш к брани – или все же можно избежать её, не пропустив и фрязей на Русь?

Вновь глубоко задумался игумен – после чего задумчиво произнёс:

– Не просто так молимся мы, чтобы принять важные решения – и о том просим, чтобы Господь указал нам верный путь, положил на сердце правильные мысли… Думаю, что Фёдор Елецкий может лукавить и схитрить в мелочах, преследуя свою выгоду. Но в главном – в главном он вряд ли врет. Не пришло ещё время окончиться брани с татарами, и не скоро оно придёт…

Глава 15

Просинец (январь) 1382 года от Рождества Христова. Земли Московского княжества

Московская рать выступила в поход сразу после Крещения – и священники, провожая на брань дружинников и воев ополчения, дружно и щедро кропили всех святой водой… День выдался солнечный, неожиданно теплый – в просинец-то, с его самыми крепкими в году морозами! И выход войска получился каким-то торжественным, даже праздничным что ли… Несмотря на тоску простых воев, и бояр, и даже самого князя по оставленным дома семьям.

Евдокия вон скоро уж родить должна – а Дмитрий Иоаннович встретит ее роды в Булгаре, и еще неизвестно, доведется ли увидеть будущее чадо?! Одно утешает – ради детей своих, чтобы не жили они в постоянном страхе татарских набегов, и уходит московская рать в поход, выбить дух из степняков! Подобно князю Владимиру Мономаху, чей удар по половцам порой именовали «русским крестовым походом»…

Впрочем, на Булгар идут далеко не только москвичи. Как и прежде, под руку Дмитрия Иоанновича привели свои дружины верные ему князья, поставив в один строй рати Серпухова, Коломны, Тарусы, Можайска, Владимира, Переяславля, Галича и Белоозера, Стародуба, Дмитрова, Углича. Привели также дружины свои и верные союзники – князья Ярославля и Ростова, не остался в стороне Святослав Иванович Смоленский…

Даже Кейстут откликнулся на просьбу Дмитрия Иоанновича – и к самому выходу московской рати явились дружины Андрея Полоцкого, коему великий князь Литовский вернул родовой удел. А брат его, Дмитрий Ольгердович, так и вовсе собрал дружины со всей северской земли!

Сам же Дмитрий Иоаннович исполнил горячую просьбу Федора Елецкого – и отправил Кейстуту тайное послание: подлый Ягайло, по великодушию своего дяди прощенный им и вернувшийся в родовые Крево и Витебск, готовит заговор против действующего великого князя Литовского. Что ведет он переговоры с тевтонцами – и вместе с прочими своими единоутробными братьями от Иуалинии Тверской уже грядущей весной надеется выступить против Кейстута!

Конечно, великому князю Владимирскому и Московскому было сложно поверить, что столь важные вести миновали московских соглядатаев и не известны никому в Литве, но каким-то чудесным образом оказались случайно открыты Федору Ивановичу «раненым боярином»! Однако столь же чудесным образом князь Елецкий успел предупредить нападение Ягайло на обозы с ранеными воями – а потому Дмитрий Иоаннович счел необходимым послать Кейстуту весточку о возможном заговоре… В конце концов, великому князю Литвы будет не лишним поостеречься своего подлого племянника, даже если вести из Ельца и не соответствуют истине. Ведь страшно даже подумать, каким заклятым врагом Москвы станет Литовское княжество, коли Ягайло действительно захватит в нем власть!

…Мерно идут по крепкому, хорошо скованному морозами льду Клязьмы воины московской рати! Многочисленные конные гриди – не менее шести тысяч! – коих успели привести князья-вассалы и союзники, явившиеся во главе личных да боярских дружин, да две тысячи московских ополченцев, поспевающие за конными на артах… Впрочем, войско движется со скоростью огромного, растянувшегося обоза, в коем собраны запасы снеди, пополняемые в каждом встречном городе – а также осадные пороки. И даже трофейные булгарские тюфяки с солидным запасом каменных ядер и огненного зелья! Все пойдет в ход в случае осады Казани и Булгара, вышибая городские ворота и круша стены камнем да заледеневшими чурбанами…

Все как в годы нашествия Батыя – с той лишь разницей, что осажденные и осаждающие ныне поменяются местами!

Более того, в настоящий момент русское войско словно следует по следам Батыевой орды, поднимаясь по льду Клязьмы от Москвы до Владимира. Впрочем, это единственное, но весьма символичное совпадение! Тогда, более ста лет назад, крошечная Москва отчаянно защищалась от татар, подарив Владимиру несколько лишних дней укрепить оборону – что, впрочем, нисколько не помогло стольному граду…

Но теперь Москва, сама ставшая столицей сильнейшего на Руси княжества, делает ответный ход – и горе поганым, когда-то пришедшим в ее владения с мечом! Грядет день, когда слова, изреченные славным воином и князем Александром Невским (предком Дмитрия Иоанновича!), станут пророческими и для татар…

Кто с мечом к нам придет – тот от меча и погибнет!

Конечно, восемь тысяч воев – не столь и великая рать. Но в Нижнем Новгороде собирается также и войско тестя, Дмитрия Суздальского – тот обещал дать еще две тысячи дружинников. Да три с лишним тысячи мужей в Нижний придет в составе рязанской, пронской да елецкой ратей! Князь Федор обещался даже привести тюфенги, раздобытые им во время набега на Азак, – пришлось уступить ему и отправить в Елец небольшой обозец с запасом огненных смесей… Зато войско, собранное Олегом Рязанским, ныне способно вести осаду столь крупных городов, как Казань или Булгар, не задерживая движение прочих сил Дмитрия Иоанновича.

А это очень важно, учитывая разброс тумена Тохтамыша по всему Булгару!

Наконец, откликнулись на призыв к совместному походу и ушкуйники. Так, на Керменчук и Жукотин выступит едва ли не двухтысячная рать вятских да новгородских молодцев, решивших поучаствовать в законном разорении Булгара! Весточку о том гонец принес в Москву уже перед самым выходом великокняжеской рати – а сами повольники должны выступить из Хлынова не позднее первой половины снеженя…

Хорошо бы, конечно, застать поганых врасплох – как и предложил Федор Елецкий. Для того с самым началом зимы (и прибытием в Москву первых союзных ратей!) Дмитрий Иоаннович приказал задержать по всей земле княжеской любых татар – хоть торговых гостей, хоть каких путешественников. Чуть позже, уже в просинец, полонили булгарских купцов и в Нижнем Новгороде… Конечно, какие-то неясные, тревожные вести могут дойти до Тохтамыша – но успеет ли он теперь что-то предпринять, встрепенуться по зиме? Вряд ли… Снега нападало густо, и откочевавшие на полудень кочевья точно не поспеют на помощь хану, даже если захотят. Разве что сам хан решится бежать по льду Волги? И это сомнительно – по крайней мере, на основании неясных слухов Тохтамыш вряд ли ударится в бегство. Тем более что отступление его личного тумена также нужно подготовить – а собирать по всему Булгару обоз с продовольствием дело весьма не быстрое, хлопотное…

Снежень (февраль) 1382 года от Рождества Христова. Нижнее течение Вятки

Федор Косой шумно выдохнул, обернувшись на следующих по пятам его повольников, растянувшихся по заснеженному руслу Вятки длинной, прерывистой змеей. Ох и тяжко следовать в поход ножками, на артах, пробивая лыжную колею в переметенных ветром сугробах! То ли дело на ушкуе, пусть и нагружая руки гребками весел – но все одно не так устаешь, да и гребки эти привычны уж давно… А ножки вот устают, ой устают от монотонных, длинных и таких медленных переходов по льду рек!

Атаман повольников провел по лицу заиндевевшей, задубевшей от мороза варежкой, стирая с лица вновь набежавший пот. Ох, как неудобно! Крепкий мороз нынче придавил – а от шага на артах, да по сугробам, все равно покрываешься соленым потом. Теперь до самой вечерней стоянки нужно идти – через не могу идти! Покуда не разведут ротники костры, пока не закипит в них похлебка, пока не будут готовы зимние лежаки из лапника вкруг костров… Только тогда можно будет постепенно остыть и одновременно с тем подсохнуть, в то же время согреваясь горячей пищей и жаром огня. Подготовка стоянки и ночлега занимает не один час и ворует у ушкуйников столь драгоценное время – особенно драгоценное в короткие еще поздней зимой дни! Но ничего – русло Вятки уже заметно расширилось, и скоро повольники дойдут до места впадения ее в Каму. Дойдут не позднее следующего дня – а там уже и до Керменчука рукой подать…

Еще один короткий взгляд атамана назад – и легкая досада. Несмотря на то, что в поход на «родные» уже, не един раз взятые Жукотин и Керменчук выступило под две тысячи ротников, бывалых воинов среди них меньше половины. Много вятских и новгородских новиков, грезящих о богатстве и славе и решивших показать дурную богатырскую силушку! И все бы ничего, все когда-то были молодыми и неопытными воями, да быстро возмужали после первой же сечи с погаными… Но, как правило, новиков от общего числа повольников – не более пятой части. Тогда и учатся быстрее, перенимая ратное искусство у старших товарищей, и чаще выживают.

Ныне все изменилось по двум причинам. Во-первых, ядро ушкуйников осталось в Ельце, на север подались лишь вои поверженного в поединке Уса, да и то не все… Так что новый хлыновский вожак с радостью брал в дружину всех охотников, явившихся на его зов, не делая разницы между бывалыми волками и едва-едва подросшими щенками!

А во-вторых, ротников подмял под себя лихой атаман Иван Буслай, сумевший летом практически без потерь побить татарское посольство – захватив все дары, предназначенные великому князю! Что мигом возвысило Буслая, тотчас выбившегося в вожаки… На приглашение поучаствовать в разграблении Булгара он откликнулся с живым интересом – ибо предвидел возможность пограбить не только Жукотин и Керменчук, но и все верховье татарского улуса! И чем бы ни закончился поход Донского в Булгар на сей раз, татары все одно будут отражать именно княжью рать. А на полуночи нукеров останется раз-два и обчелся… Так что легкость обретения будущей добычи и слава воинственного, везучего атамана привлекли в его рать молодых охотников даже с далекого Новгорода!

Ныне же как нельзя более наглядна разница между молодыми воями и опытными ватажниками – последние стараются держаться кучно, следовать все вместе, подле своего атамана… Не спеша вперед и не отставая. Правда, при этом каждая ватага следует все одно раздельно… А вот молодежь, не успевшая толком разделиться по старым ватагам или организовать собственные, растянулась по речному льду до самого обоза. И нет среди новиков даже просто старших ратников, способных собрать вокруг себя воев в случае чего… А ведь это особенно опасно в грядущих схватках – вроде и много их, а как на стены пойдут, так ведь каждый сам за себя и сам по себе! Не кулак – растопыренные пальцы. А растопыренными пальцами, как известно, толком не ударишь…

То ли дело в Ельце, у Федора Иоанновича! Тот не только собственную дружину, тот сумел и вставших под его стяг повольников грамотно поделить на десятки и сотни – каждый под своим головой. Так куда легче управлять войском на поле боя, идти на штурм или защищать стены! И атаман Косой оценил это, как никто другой, проникнувшись к князю глубоким уважением не только за успехи его похода на Азак и разгрома татар под Ельцом, но и за умелую организацию войска…

Однако Буслай от предложения ввести в ряды ушкуйников татарскую организацию просто отмахнулся – мол, и без нововведений справимся, по старинке. Эх, как же жаль, что собственная дружина Федора Косого осталась под Ельцом! Ныне уж следует к Нижнему Новгороду в составе рязанской рати… Уж тогда бы не побоялся старый вожак бросить вызов молодому, взял бы верх над всей ратью ушкуйников! Но, увы, пара десятков повольников – не то войско, с коим можно бросить вызов Буслаю… Не стать столь малой дружине и ядром для объединения молодых воев – хотя три десятка новиков и присоединились к Косому, заслышав славное атаманское имя.

И то хлеб…

Переведя дух и немного отдохнув – мокрую спину начало всерьез так подмораживать – Федор развернулся вперед и молча двинулся к очередному снежному заносу, расположенному всего в пятистах шагах впереди… Буслай хоть и не видит в Косом действительно опасного соперника в борьбе за место вожака, но все же исподволь ему гадит. Так, например, небольшая дружина Федора чаще прочих идет впереди войска, пробивая дорогу в сугробах собственными артами – и меняют повольников Косого только тогда, когда они полностью выбиваются из сил! Вот и теперь двигаются его ушкуйники головным отрядом – и в дозоре, и прокладывая путь остальным…

Последние пятьсот шагов дались особенно тяжело: левый берег Вятки оказался здесь на диво пологим, без всякой растительности – а потому ветер гонит снег на речной лед, завьюживая даже сейчас! Увы, лес на этом участке наоборот, отстоит от берега довольно далеко, и не служит преградой ветру – треть версты до него, не меньше… Но вот и самые глубокие сугробы, самый высокий занос – вполовину человеческого роста! Преодолеть бы его выбившимся из сил ушкуйникам – а уж там смена. Даже Буслай устыдится вновь гнать вперед дружину Косого…

Окрыленный тем, что до желанной передышки осталось всего ничего, Федор первым приблизился к снежной преграде, попытавшись взобраться на на нее на артах, примять… И замер, неприятно изумленный тем, что под неглубоким слоем снега обнаружились уложенные друг на друга сосновые стволы – неплохо так ошкуренные и, как видно, добро политые водой. Потому как примерзли друг к другу намертво!

Не понял ничего атаман, кликнул дружинникам, чтобы в сторону прошли, попробовали в ином месте перемахнуть через занос – но и там под снегом обнаружилось вмороженное в лед дерево. И лишь когда взвились вдруг стаи воронья от дальнего леса у пологого берега реки, понял все Федор Косой… Понял еще прежде, чем разглядел вылетающих из-под сени деревьев всадников – сотен татарских всадников, бодро рысящих к реке по неглубокому снегу!

– Засада! Засада!!! Татары идут! – не своим голосом закричал Косой, внутренне холодея: не сдюжить ушкуйникам, никак не сдюжить! И дело даже не в том, в каком количестве атакует враг – дело в том, что растянувшуюся на добрых две версты колонну повольников Буслай уже никак не успеет объединить в единый кулак, построить стену щитов… Да и каких щитов? Больше половины ротников свои щиты в обоз сдали, измученные долгими, изнурительными переходами по заснеженным рекам! Это когда плывешь на ушкуе, щиты можно вывесить вдоль бортов, и они всегда под рукой… А тут не каждый бывалый повольник сохранил свою основную защиту.

Про броню и говорить нечего – только стеганки на воях, и все. Железо кольчуг и дощатых броней не только чрезвычайно тяжело – оно ведь еще и морозит жутко! В обозе остались и имеющиеся шеломы, и большая часть запаса сулиц… Чем отбиваться от конных? Одним дротиком на двух-трех воев, да неизменной секирой или трофейной саблей – единственным оружием повольников, что каждый сохранил у себя?!

Понял Федор, что осталось ему и дружинникам его иль сгинуть честно, иль…

– Перелезай через дерево, быстрее! Да арты перебросьте через завал! Вон к тому лесу дернем – коли успеем, спасемся!

Чуйкой опытного, битого волка атаман уловил для себя и ближников единственный шанс уцелеть. Не ждать, пока татары вырвутся на лед, конной массой захлестнув растянувшихся на льду повольников, а перемахнуть через препятствие, за которое и конному никак не пройти! А там до ближайшего леса с противоположного, пусть и высокого берега Вятки – обрывист берег, да склон его сглажен напавшим снегом. Главное же, что деревья здесь растут почитай у самой кромки воды…

Не обращая внимания на бегство дозорного отряда, лишь послав вдогонку урусам пару десятков стрел (впрочем, те ударили по навешенным за спину щитам), отборные нукеры Синей Орды вылетели на лед Вятки. Здесь снег оказался уже глубже, и никакого удара конного войска по пешим не случилось… Да и не должно было случиться. Татары принялись сближаться с урусами, спешно сбивающимся в плотные кучки, – да засыпать их на сближении ливнем стрел!

Надо сказать, что в личном тумене хана Тохтамыша собрались отборные степные лучники, с сорока шагов довольно точно посылающие свои срезни. И в то же время у урусов, как оказалось, недостает щитов – плотно сбившись в некое подобие круга, в каждом из разрозненных отрядов ушкуйников лишь первый, самое большое второй ряд воев имеет щиты… Но даже те, кто имеет защиту, не могут укрыться одновременно и от летящих в упор стрел, и от падающих на головы срезней! Конечно, если нет соратника, вставшего позади и поднявшего свой щит над головами обоих воев…

Впрочем, пока татары безнаказанно расстреливают тех урусов, что кучно сгрудились в глубине отрядов, не имея при этом никакой защиты! Да тут каждая стрела, каждый пущенный в противника срезень находит свою цель! Кто-то, не выдерживая безнаказанного истребления, ломает строй, кидается в атаку, на конных татар… И некоторые даже добегают те самые сорок шагов до ордынцев, успев поразить одного, а то и двух нукеров размашистыми, яростными ударами секир! Но, так или иначе, все эти смельчаки находят свою смерть от татарских стрел…

Иные же наоборот, не пытались найти спасения в глубоком строю пешцев, а просто ринулись бежать во все стороны от татарских всадников! Что же, кому-то действительно повезло уйти от них на артах – но большинство беглецов нукеры, разгоряченные преследованием, настигли. Щиты не спасли урусов от оперенной смерти – ибо ни у кого из беглецов не было щитов! Но бегущего веселее поразить не срезнем – а догнать, сбить на заснеженный лед грудью коня, растоптать копытами скакуна… Или же хорошенько полоснуть по спине труса саблей, с протягом, развалив плоть уруса до костей! Иль догнать его наконечником копья – коротким, выверенным уколом в спину!

– Ахаахахаха!!! И это те самые грозные ушкуйники, гроза булгар?! Да на что они способны?!

Тохтамыш раззявил рот в довольной усмешке – но лишь звериная, выпестованная множеством схваток реакция еще молодого хана спасла его: с силой брошенная сулица едва не вынесла татарина из седла! Иного бы она поразила навылет и с сорока шагов, несмотря на добрую броню, – но Тохтамыш не столько увидел, сколько почуял опасность и в последний миг успел распластаться на холке коня… Умеют урусы смертельно огрызаться! И огрызаются редкими стрелами и дротиками… Причём большинство их находит свои цели, унося жизни ханских нукеров!

И все же урусам не пережить этот день. Возможно, они сумели бы отбиться и отступить… Ежели бы каждый имел при себе достаточное количество дротиков, а лучники – добрый запас стрел, оставленный ныне в обозе. Да броню – а главное, щиты! Тогда, сбившись черепахой, урусы могли пятиться назад от всадников до самой темноты, яростно огрызаясь бросками сулиц…

Но ничего этого нет. И вместо того, чтобы внезапно нагрянуть под стены Керменчука, ушкуйники сами попали в подготовленную ханом ловушку!

Пережитый страх понемногу отступил – а сам Тохтамыш удалился от ближайшего круга урусов, едва ли не целиком окруженного конными лучниками. Ну, словно раненый медведь, затравленный сворой крупных, зверовых псов! Или даже волков, с голодухи поднявших шатуна из берлоги…

Окончательно успокоившись, хан хищно, мстительно оскалился. Первый шаг сделан – и попавшие в ловушку повольники будут истреблены! А сам Тохтамыш, помимо тысячи своих нукеров, отправленных на зимовье в Керменчук и Жукотин, приведет с полуночной стороны улуса вдвое больше булгар, железной рукой хана собранных под началом татарских кюганов! Тохтамыш отправился встречать урусских разбойников всего с тысячей всадников, бывших под его рукой, еще тысячу он собрал с зимовий по пути… Вернется же под Булгар хан во главе целой полутьмы!

И это только начало…

Как же все-таки вовремя предупредил Тохтамыша Семен Дмитриевич, младший сын суздальского и нижегородского князя! Не смея выступить против великого князя открыто, побоявшись идти против воли отца и старшего брата, он, однако, счел необходимым послать тайного гонца в Казань… Гонца из числа купцов-булгар, спасенного им от плена в Нижнем Новгороде.

Тохтамышу сложно было понять решение княжича – возможно, тот действительно не верил в успех внезапного удара урусов и надеялся тем самым отвести беду от своего княжества, от семьи… Заодно попросив для себя великокняжеский ярлык!

Впрочем, золотоордынский хан, ознакомившись с тайным сообщением и покрывшись ледяным потом, заслушивая его, был однозначно уверен: если бы не предательство Семена, урусы с легкостью воплотили бы свой замысел в жизнь. Но княжич, быть может, лишь задабривал хана, льстил ему, когда писал, что не верит в успех Дмитрия Иоанновича в Булгаре… Возможно и иное: княжич был наверняка уверен в победе урусов – но не желал ее под рукой великого князя! Ибо боялся, что тот напрямую решится присоединить к своим владениям Нижний Новгород и Суздаль, Городец и Шую, и прочие города отцовского удела на том простом основании, что сыновья его также имеют право на эту землю. И чрезвычайно усилившись после победы в Булгаре, горячо любимый простым народом Дмитрий Иоаннович просто заберет себе родовые земли Симеона…

Но, в конце концов, уже и не важно, что побудило сына нижегородского князя на предательство! Важно иное – Тохтамыш успел продумать ответные действия, успел приступить и к их воплощению. Отправившись встречать повольников, он оставил верных кюганов в Казани и в Булгаре – собирать со всего улуса как нукеров ханского тумена, так и местных всадников! По задумке хана, в Казани должно остаться две тысячи его батыров – и три тысячи булгар. При этом большая часть нукеров не покажется на стенах до настоящего штурма! И если Дмитрий действительно не задержится у Казани, а последует сразу к Булгару, оставив вести осаду лишь рязанскую рать…

Что же, вылазки целой полутьмы должно хватить, чтобы разбить однозначно меньшее войско урусов!

Прочие же нукеры, что соберутся у Казани, отступят к Булгару, как только дальние дозоры обнаружат московитов. Тогда крупный конный отряд уйдет вниз по льду Волги – а специально подосланные «языки» сообщат Донскому, что Тохтамыш с основными силами бежит к древней столице улуса…

В Булгаре, по оценкам хана, соберутся главные его силы: четыре тысячи нукеров Синей Орды и немногим меньшее войско самих булгар. Конечно, князь Дмитрий осадит город – и возможно, успеет сходить на штурм, потеряв часть воинов в бесплодных попытках взять крепость… Тогда он начнет осаду – и будет ждать, что на помощь поспеют ушкуйники и Олег Рязанский с дружиной. А вместо этого по осадному лагерю урусов ударит полутьма Тохтамыша и Казанская рать! И одновременно с тем из Булгара выйдут основные силы хана…

А после – после Русь останется без защиты. И тогда хан покажет подлым урусам, каково бунтовать против него, каково замыслить вторжение в его владения! Живые станут завидовать мёртвым… А опустошение, коему подвергнется земля урусов при Тохтамыше, затмит собой все карательные походы татар со времен Батыя!!!

Глава 16

Снежень (февраль) 1382 года от Рождества Христова. Казань

– Братья булгары! Я, царевич Ак-Хозя, потомок эмиров Серебряного Булгара, призываю вас скинуть ярмо власти завоевателей, скинуть ярмо власти хана Тохтамыша! Пришедшие с Батыем монголы и покоренные были единым врагом для наших предков – и предков урусов. Так зачем нам теперь проливать кровь друг друга?! Князь Дмитрий Московский обещает сохранить Булгару независимость под моей рукой – рукой потомков законных владык Биляра! А также он обещает нам союз – союз против ханов Золотой Орды! Присягните мне на верность, дайте нукеров в мою личную дружину – и мы вместе пойдем забирать Булгар у завоевателя Тохтамыша! Обещаю – примите меня, своего эмира, и никто из ваших семей не пострадает! Урусы не войдут в город и не станут грабить!!!

Я еще совсем плохо понимаю татарский – точнее, один из диалектов кипчакского языка, наиболее распространенный в Булгаре; зато его хорошо понимает Алексей, синхронно переводящий мне слова Ак-Хози. Царевич, в свою очередь, цитирует заученный текст, крича во всю мощь своей глотки – так, что под конец его голос начинает срываться… А кричать ему приходится потому, что мы бережем драгоценного пленника, стараясь не подпускать его к стенам на длину полета стрелы, а заодно и арбалетного болта. Есть правда смутные сомнения о наличии у противника артиллерии – но это именно сомнения… Впрочем, если со стен Казани действительно ударит каменным ядром даже небольшая пушка (и сумеет точно попасть!), Ак-Хозю уже не спасут щиты дружинников, закрывших собой царевича…

Но не очень высокие стены не столь и большой по факту крепости пока молчат. Булгары слушают наследника древних эмиров, внемлют ему – и как знать? Быть может, потомки кипчаков, согнанных на землю самого стойкого врага монголов и перемешавшихся с остатками местного населения, героически сопротивлявшегося завоеванию… Может, они действительно проникнутся словами царевича? В конце концов, половцы также сражались с монголами Батыя – и состояли в союзе с булгарами, целых тринадцать лет сдерживающих натиск улуса Джучи! Ведь именно булгары разгромили тумены Джэбэ и Субэдэя в Бараньей битве (правда, к тому моменту монголы уже понесли немалые потери на Калке). А после тринадцать лет героически защищали Заволжский рубеж! Сплотив в оборонительный союз все народы, проживающие на границах Булгара: мокшу, буртасов, кипчаков, мадьяр…

Этот рубеж, к слову, фрагментально сохранился аж до двадцать первого века под названием «Заволжский оборонительный вал», или «Заволжская великая стена». В сущности, это было грандиозное сооружение, по масштабу своему и протяженности в 2500 километров соответствующее Великой Китайской стене! И пусть, возможно, булгары могли использовать и более древние валы (как и русские солдаты и крестьяне использовали «татарский вал» булгаров при возведении Закамской линии), все же масштаб строительства древних булгар действительно впечатляет.

И даже лучший монгольский полководец, Субэдэй, не смог прорваться за него с тремя туменами (тридцатитысячным войском!) в 1229–1230 годах! Только всеобщая мобилизация монгольской империи и огромная, более чем стотысячная армия монголов и покоренных сумела сокрушить оборонительные рубежи Серебряной Булгарии – а после паровым катком пройтись по ее земле… Биляр, столица тринадцатого века, Сувар, один из самых крупных и значимых городов – оба сгинули во время нашествия Батыя! И так и не возродились, подобно Старой Рязани… И ведь это только те города, что на слуху.

Конечно, задумываясь об этом, сильно сожалеешь, что князья северо-восточной Руси, государи Владимира и Рязани не привели свои рати на помощь булгарам в 1236 году. Сожалеешь, что их не было в решающей битве на реке Яик (Урал), упомянутой в персидских хрониках Рашид ад-Дином… Что стремительно и внезапно переправившихся монголов (они атаковали под покровом ночи) не опрокинул в реку встречный удар тяжелых русских дружин! Подарив время союзникам изготовиться к бою… Удар той самой «богатырской» конницы, что «рассекла многие полки татарские» в битве рязанцев с завоевателями на льду Воронежа… Удар тех самых бронированных дружин, что разметали у Коломны два, а то и три тумена монголов, истребив всю имеющуюся под рукой Кюльхана панцирную кавалерию тургаудов! И ведь сам сын Чингисхана был втоптан в снег копытами русских коней…

Увы, в ходе войны с татарами булгары хоть и замирились с русскими князьями (до того мы нередко обменивались встречными ударами) – но это было лишь примирение, а не полноценный союз. Более того, булгарский щит, на тринадцать лет закрывший Русь от монгольских завоевателей, в то же время сыграл злую шутку с князьями Юрием Всеволодовичем Владимирским и Юрием Ингваревичем Рязанским. А заодно и Михаилом Всеволодовичем Черниговским… Они так и не успели узнать нового противника и его возможностей, сильно недооценили его численность – и даже не подозревали об имеющемся в распоряжении «очередных» кочевников парке осадных орудий! А потому потеряли свои рати в полевых сражениях (битвы на Воронеже, под Коломной и на Сити), оставив города без сильных гарнизонов, рассчитывая на довольно совершенную на момент фортификацию…

А Михаил Черниговский отказал Рязани в помощи, полагая, что рязанцы сумеют и сами отбиться – пусть и с куда большим трудом, и с куда большими потерями.

Ладно, чего мечтать о несбыточном? Историю вторжения Батыя уже не переписать, как ни хотелось бы… Теперь над ней властны лишь писатели-фантасты, создающие альтернативную историю в своих книгах. Но хотя бы спасти Русь от второго завоевания ордынцев – это я еще могу! И спасаю, изо всех сил спасаю…

– Урусы дают вам один день на размышление! Целый день – чтобы заявить о своей независимости от ханов Золотой Орды, чтобы признать меня, потомка эмиров Серебряного Булгара, своим законным правителем! Но после – после начнется штурм, и тогда тюфенги урусов выбьют городские ворота каменными ядрами!

Как только Алексей завершил перевод, я дал отмашку Ефиму. Мгновение спустя его лучший «расчёт» скинул покрывало с саней, стоящих подле Ак-Хози, явив булгарам бомбарду. Ещё пара секунд довести пушку – и Ефим прижал тлеющий фитиль пальника к запальному отверстию уже заряженного «тюфяка»… И грянул гром!!!

В подтверждение слов царевича в крепостные ворота ударило первое ядро, хорошенько так тряхнув деревянные створки… Конечно, я сильно рискую, с ходу открыв козыри, – и если ворота теперь заложат изнутри камнем да зальют водой, ничего с ними легкие бомбарды уже не сделают… С другой стороны, ворота есть самая уязвимая точка в обороне любой крепости. И если булгары образца четырнадцатого века знакомы с оборонительным зодчеством предков, они УЖЕ укрепили деревянные створки. Хотя… Судя по тому, как их дернуло от первого же попадания (ох и молодец Ефим, отлично навел!), изнутри створки ничем не укреплены. Что в свою очередь наводит на определенные размышления…

Ведь получается, что противник или настолько глуп и безответственен, что не укрепил ворота, – или он готовит вылазку. Как с минными полями – пока враг сидит в обороне, понаставит растяжек, прикопав всяких «лепестков», «лягушек» и иже с ними… Тогда особых сюрпризов от него не ждёшь. А вот когда противник сам готовит наступление, то минные поля снимает – и свои, и чужие.

Интересно как… Ну что же, свои «добрые» намерения мы обозначили, пищу для размышлений булгарам дали. А лагерь, пожалуй, стоит получше укрепить, да и дозоры выставить понадежнее – ну так, на всякий пожарный!

– Все, братцы, уходим в лагерь!

…Нижегородский, рязанский и московский князья соединили свои рати (включая и вассальные) в последних числах января, просинца (потому как в январе день идет на увеличение, «просияв» солнцем). А уже в середине февраля, снеженя (потому как слой снега в этом месяце достигает максимума), мы достигли стен древней Казани.

При первом взгляде на будущую столицу Казанского ханства (а может, и Волжского союза, это мы еще посмотрим, чем закончится текущий поход!) я испытал легкое разочарование. Не такой и большой городок, не такие и серьезные у него укрепления – кстати, весьма похожие на деревянные крепости русских градов.

Ну, а с другой стороны, что я хотел увидеть? Ведь ханскую цитадель (Арк) с дубовыми, вековыми стенами, что не сразу смог взять Иоанн Четвертый (прозванный «Васильевичем» за буйный нрав, ага) возвели лишь в пятнадцатом столетии. Хотя бывшая северным форпостом, лишь небольшая крепость волжских булгар (по одной из версий названная в честь казана, утопленного в реке), ныне стала довольно важным торговым центром ханского улуса… И по какой-то прихоти Тохтамыш именно здесь разместил свою временную ставку – возможно, с целью быть поближе к Руси, «держать руку на пульсе».

Компактный деревянный кремль – и разобранный, а где и сожженный перед нашим приходом посад (куда как более обширный, судя по площади пепелища!). Все визуальные отличия заключаются в отсутствии обязательных для Руси маковок церквей, увенчанных крестами – да наличием башенок-минаретов… Саму крепость с севера прикрывает река Казанка, впадающая в Волку на значительном удалении от кремля, с запада – река Булак, несущая свои воды из системы озер Кабан; она течет параллельно Волге. Впрочем, реки и озера сейчас схвачены крепким льдом, что позволяет вести штурм на любом участке стен кремля… Или даже участках.

Правда, с этим как раз туго: Дмитрий Иоаннович еще на подходе к Казани получил от языков сведения, что хан покинул ставку и ушел по льду Волги к Булгару (информация подтвердилась и сообщениями дозоров). В общем-то, это и логично – Булгар единственный из городов улуса, в свое время сохраненный Батыем в качестве временной столицы Орды и своей летней ставки. В отличие от погибшего Биляра, бывшая столица Серебряной Булгарии (до двенадцатого века) сохранила свое величие и могущество! И довольно мощные укрепления, что русичи во время похода 1376 года брать и не пытались… Согласились на выкуп и дипломатические уступки.

Так вот, ныне все решится под Булгаром, куда Донской без промедления отправился во главе московской, нижегородской и прочих союзных ратей. Осаждать же Казань, пока лишь только второй город улуса (да и со вторым «местом» можно поспорить!), оставили рязанскую рать – включая и пронскую дружину, и моих ушкуйников… Всего три тысячи воев с минимумом стрелков – так что я очень надеюсь, что булгар проймет предложение царевича вкупе с демонстрацией нашей огненной мощи! Ибо очень не хотелось бы терять людей на штурме – пусть и не столь сильного укрепления.

Кроме того, не стоит забывать и о возможности вылазки…

Но тут все не столь и сложно. Южные ворота, расположенные напротив нашего лагеря, являются не единственным проходом в кремль – однако же северные врата крепости обращены к берегу Казанки и ведут на торг. При этом берег на данном участке довольно высок и крут, а спуск к воде переметен глубоким снегом – внезапно через «торговые» врата булгары точно не ударят… Хотя дозор напротив мы выставим, ясное дело. Вдруг решатся отправить один отряд к Казанке, чтобы после, сделав большой крюк по ее льду и льду Волги, зайти нам в тыл? Так что да, дозор нисколько не помешает… Но между тем основное направление для вылазки – это южная сторона и, соответственно, южные ворота.

– Что скажешь, князь Елецкий? Готовы булгары сдать Казань?

Олег Иоаннович Рязанский встретил меня верхом на коне, неодобрительно посматривая в сторону угрюмо молчащей крепости.

– Готовы или нет – время покажет. Я дал им день на раздумья – и надеюсь, что здравый смысл в итоге возьмет верх… Но вряд ли они переметнутся с ходу – скорее всего, придется пару раз сходить на штурм, прежде чем булгары действительно «проникнутся» нашим предложением!

Дед нахмурил все еще вороные, без проблесков седины брови:

– Пару раз?

Я пожал плечами:

– Мы попробуем выбить ворота тюфяками – но если они не готовят вылазку и хоть немного дружат с головой, то сами створки постараются укрепить как можно сильнее… Однако пока три тюфяка будут дырявить ворота, отвлекая на себя внимание татар, еще три разобьют облам с закатной стороны, понаделав в боевом поясе обширных брешей! И тогда мои ушкуйники смогут приставить лестницы к проломам, завяжут бой… А в тот миг, когда противник поверит, что со стороны ворот мы лишь обозначили опасность, не представляя ее на самом деле, и начнет перебрасывать подкрепления к месту прорыва, оставшиеся тюфяки проломят облам и на полуденной стене! Здесь на штурм пойдет, к примеру, дружина Пронска. И глядишь, боевой дух булгар станет послабее, а сами они куда сговорчивее…

Князь Рязани не смог сдержать довольной улыбки:

– Надо же, каким хитрым и толковым воеводой вырос мой внук! Да будь ты под моим началом у Скорнищева, уже не проиграли бы москвичам…

Я отрицательно мотнул головой, оборвав «размышления вслух» и так уже смутившегося собственными речами Олега Рязанского:

– Не надо о том думать, деда. Все эти междоусобицы от лукавого. Как говорят? Когда грешишь, даёшь нечистому власть над собой? Вот и не будем давать власти врагу междоусобной бранью… Не потому ли агаряне Батыя смогли покорить Русь, что братская кровь лилась рекой в княжеских междоусобицах? Тем самым предки наши отвергли от себя Господа, сами отказались от Его помощи…

Олег Иоаннович мрачно кивнул, безмолвно соглашаясь с моими доводами. Пару мгновений мы оба помолчали, после чего я добавил:

– Стоянку стоит обнести сцепленными санями по кругу, а где их не хватит – утоптать снег и рассыпать чеснок. И лошадей держать внутри гуляй-города, а то ещё попробуют татары их угнать…

Князь удивлённо переспросил, в изумлении изогнув бровь:

– Чеснок?

Поняв, что оговорился по старой привычке, я старательно поправился:

– В смысле рогульки, репьи железные! А ещё конный дозор надобно отправить на полуночную сторону, к воротам крепости, что к реке ведут, – да встать ему на дальнем берегу Казанки. Пусть бдят… А я своих ушкуйников размещу прямо напротив полуденных врат, да сторожу выставлю крепкую. Одна просьба: дай мне, княже, всех рязанских и пронских лучников – а то у меня стрельцов с самострелами и тугими татарскими луками раз-два и обчелся.

Князь внимательно посмотрел мне в глаза:

– Думаешь, отважатся пойти на вылазку? Силенок-то поди не хватит… У нас в трех дружинах воев всяко больше, чем у булгар!

Я вновь пожал плечами:

– Спорить не буду, силенок в Казани наверняка меньше, чем у нас. Но створки ворот изнутри пока не заложены – и кто знает, что у татар в головах? А ну как вздумают, что ночью у них есть шанс внезапно ударить?! И пока мы в брони не облачились, пока коней не оседлали, то могут нас и тёплыми взять… Если на то пошло, в этом действительно есть смысл. Вон, Александр Ярославич именно так свеев и уделал на Неве, атакуя втрое меньшим войском, покуда рыцари не проснулись и в брони не облачились… Потому-то ушкуйники мои и встанут напротив городских врат – если что, первый удар сдюжим, а там уж и дружинники пронские да рязанские нам на помощь поспеют!

Олег Иоаннович согласно кивнул головой:

– Добро! Лучников всех соберу, под твоё начало направлю; впрочем, думаю, что обойдётся. А вот вы с ушкуйниками начинайте лестницы уже сейчас рубить-крепить, да вязанки сушняка увязывать. Пусть видят поганые, что к штурму всерьёз готовимся и что кровь пролить твёрдо готовы – и свою, и чужую… Тогда глядишь, согласятся служить царевичу без боя – а нам и кровушку лить не придётся!

Согласно мотнув головой, поддержав предложение деда, я невольно вспомнил расхожую истину – пусть и не совсем подходящую под текущие обстоятельства, но все же довольно близкую.

Хочешь мира – готовься к войне…

Глава 17. Битва под Казанью

часть первая

Снежень (февраль) 1382 года от Рождества Христова. Стоянка рязанского войска у Казани

Ефим Михалыч, голова «пушкарского наряда» (так заковыристо назвал обслугу тюфяков князь Федор), с тоской обернулся на стоящий чуть поодаль войлочный татарский шатер, для тепла укрытый шкурами. Впрочем, пока внутри юрты (так ее именуют сами степняки) горит обложенный камнем очаг… Тепла его вполне хватает, чтобы согреться и сладко уснуть, грезя о жарких объятьях жены. Бывший десятник лишь зябко поежился – вроде и плотно укутался в подбитый мехом тулуп, а все одно ночной мороз пробирается за шиворот, леденя спину! Пушкарскому голове-то еще хорошо: он может пройтись от одного дозорного поста до другого, проверяя, не уснул ли кто из воев, стерегущих ворота Казани. Ратникам же остается лишь на месте приплясывать, чтобы хоть как-то согреться! А ежели кто обопрется о сани, да позволит озябшему телу занеметь, вроде как и привыкнув к холоду… Тут уже можно и замерзнуть.

Насмерть…

Вот и ходит Ефим Михалыч от одного дозора к другому, проверяя воев, чтобы не померзли за треть ночи: именно столько дежурить каждому сменному посту – и собственно голове. Хорошо хоть безоблачно – и движение месяцу по небосводу легко отследить, просто запрокинув голову! Заодно сверившись, сколько еще осталось дежурить… Впрочем, смена пушкарского головы началась не столь и давно, а пересменок дозора состоится уже на рассвете. Но все одно хочется устремить свой взгляд ввысь, отмеряя пройденным тонким еще, совсем молодым месяцем путь – а заодно любуясь яркими, такими манящими и такими загадочными звездами…

Но в очередной раз задуматься о природе происхождения звёзд голова уже не успел. Ибо на реке вдруг послышался какой-то вопль, донесший до слуха отвлеченного лицезрением небосвода Ефима лишь отдаленное «та-ры!». Однако же старшой пушкарей тотчас встрепенулся, напрягся, вслушиваясь в потревоженную внезапным криком ночную тишь… И тотчас почуял, как сердце его пропустило очередной удар: створки ближних к лагерю, полуденных ворот крепости внезапно раскрылись – и за стену Казани бодрой рысью, практически галопом устремились сотни всадников в размашистых лисьих малахаях!

– Вылазка… Татары! Татары идут!!!

До Ефима окончательно дошел смысл отзвука «та-ры» с реки – а мгновением спустя голова вспомнил и о витом турьем роге, висящем у него на груди. Спохватившись, он прижал к губам его костяное острие – чтобы тотчас протяжно, гулко затрубить, пробуждая лагерь русичей ото сна!

Тревожно закричали дозорные – в шатрах же послышались испуганные вопли только-только проснувшихся воев, не совсем понимающих, что и происходит… А между тем летящие из распахнутых ворот крепости татары успели проследовать уже добрую четверть пути, разделяющего их с лагерем русичей, – и поток всадников, рассыпной лавой летящих к невысокой стене из саней, лишь ширится с каждым мгновением!

– Что-то многовато поганых-то…

Вылазка застала пушкарского голову в стороне от дозоров, на полпути от двух постов ушкуйников, ныне спешно натягивающих тетивы на свои самострелы. И Ефим со всех ног бросился назад, к дозору, в десяти шагах от которого стоит укрытый войлоком тюфяк! Ведь неизвестно, кто быстрее до него доберется – всполошенный тревожной побудкой расчет или бывший десятник дружинных?!

Но как бы споро ни бежал Ефим Михалыч к трофейному тюфяку (князь иногда кличет его бомбардой), конные татары скачут все одно быстрее: уже и треть пути они миновали от ворот до границы стоянки русичей! Вдруг впереди неожиданно громко бахнул тюфяк, стоящий прямо напротив ворот. Бахнул мелким железным и каменным крошевом, мудрено именуемым князем Федором «картечью»! Но выстрелил дозорный расчет слишком рано: каменное ядро уже достало бы до ворога, а вот картечь пока нет… Лишь бы теперь успели перезарядить бомбарду, балбесы!

…Последние шаги до тюфяка Ефим Михалыч буквально пролетел, вскинув над головой легкий степняцкий калкан, по обыкновению запасливого гридя прихваченного в дозор. Ведь сверху на русичей, спешащих встать у стены сцепленных саней, уже посыпались срезни и прочие татарские стрелы! И некоторые находят свои цели среди воев рязанской земли… В ответ, правда, дружно хлопнули тетивы самострелов: дозор решил подпустить ворога поближе и бить наверняка, прицельно. Так что с десяток легких татарских скакунов тотчас полетели на снег вместе со всадниками, смертельно раненные тяжелыми арбалетными болтами! Но остановить накат остервенело летящих к стоянке русичей степняков этот жиденький залп, конечно, не смог…

Впрочем, вдогонку ему уже запели тетивы рязанских и пронских лучников, успевших встать у «стены». Захлопали самострелы также подоспевших на помощь своим повольников – хорошо трофейное оружие фрязей, да только перезаряжать его долго! И стрельцов русичей все одно куда меньше, чем у ворога, в разы меньше – а обстрел поганых становится гуще и плотнее с каждым ударом сердца… Грозно гудящими шмелями шелестит оперенье падающих с неба стрел, совершенно невидимых в ночи! И трижды дернуло калкан Ефима прежде, чем тот поравнялся с тюфяком, до которого не успел покуда добраться пушкарский расчет…

– Ну, твари! Сейчас накормлю вас картечью!!!

Действия головы отточены до совершенства или «автоматизма» – как иногда, забывшись, скажет князь… Под плотным войлоком был укрыт не только тюфяк, но и «картузы» (мерные заряды огненного зелья), и отдельный пороховой рог, и прибойник с пальником. И Ефим спешно забил первый картуз в ствол бомбарды, утрамбовал прибойником – после чего проткнул его иглой-протравником сквозь запальное отверстие. Затем голова спешно сыпанул сверху из рога немного черной смеси огненного зелья – а после попытался схватить добрую горсть картечи из стоящей подле кадки… И злобно выругался от боли и удивления: нерадивые пушкари допустили, что в кадку попал снег – и каменное крошево смерзлось! А может, оно смерзлось само по себе… Так или иначе, голова лишь порезался о сломанный пополам гвоздь-ухналь, торчащий из кучи щебня – после чего растерянно оглянулся по сторонам в поисках каменных ядер… И также не обнаружил их в темноте – чувствуя при этом, как все чаще, все сильнее бьется в груди встревоженное сердце!

– Стрелы! Сюда дай свой колчан, бегом!!!

Начальственный рык стремительно звереющего головы произвел впечатление на рязанского лучника, неосторожно приблизившегося к тюфяку – и после недолгих колебаний он протянул Ефиму свой колчан. А голова пушкарского наряда, вовремя вспомнивший ночной бой на пристани Азака, тотчас забил в ствол бомбарды добрую половину стрел из колчана стрельца! При этом тревожно посматривая на их широкие наконечники, оставшиеся торчать из жерла тюфяка, лишь холодно поблескивая наточенной сталью… Князь в свое время использовал болты самострелов, те были-то короче… Но прочь сомнения! Наведя ствол пушки на татарских всадников, приблизившихся уже на полсотни шагов (!), голова чуть приподнял его так, как если бы целился в ворога, паля картечью… После чего высек огнивом целый сноп искр прямо на огненное зелье – осознав, что запалить фитиль на протравнике просто не успевает!

Пламя вспыхнуло мгновенно, больно ударив по привыкшим к темноте глазам ошеломляюще яркой вспышкой – а тюфяк тотчас оглушительно грохнул знакомым, давно уже полюбившимся Ефиму выстрелом… Рязанец (а может, и пронский лучник) аж рухнул на снег, зажав уши! Но и в татар, также испуганных громовым раскатом бомбарды, с ошеломляющей скоростью устремился рой из целой дюжины стрел! Пронзивших ночную тьму огненным следом пламенных светлячков, жадно пожирающих гусиное оперенье.

Неожиданно завораживающее зрелище.

И столь же грозное: врезавшись в гущу булгарских всадников, веером разлетевшиеся стрелы выбили из седел не менее десятка нукеров, пронзив их тела насквозь! С легкостью прошивая не только калканы и стеганые халаты степняков, но даже и кольчужную броню – столь высока сила удара стрелы, выпущенной из бомбарды!

Впрочем, временно ослепленный вспышкой огненного зелья, Ефим не мог видеть результатов своего выстрела. Зато голова успел предупредить подбежавший к тюфяку наряд громким окриком, услышанным и парой стоящих вблизи расчетов:

– Если картечь смерзлась, бейте стрелами! Слышите, пушкари?! Если картечь смерзлась, бейте стрелами!!!

И словно в ответ на его крик, уже второй раз грохнул тюфяк дозорного наряда. Правда, не сумев воспользоваться смерзшейся от ночного мороза картечью (хорошо хоть ствол пушки не разворотило первым выстрелом!), вои зарядили ядро… Опрокинувшее на снег единственную лошадь – удар каменного снаряда разворотил грудь бедного животного. Но лиха беда начало! Поднятые Ефимом стрельцы и пушкари встретили накатывающих на них татар нестройным, но убийственным залпом арбалетных болтов – и все усиливающимся ливнем стрел, выкашивающим первые ряды всадников. А громогласные выстрелы тюфенгов вселили страх в сердца пошедших на вылазку булгар… Брошенных в бой злой волей ханских нукеров, пришедших с Тохтамышем из степей Кок-Орды! И накат на лагерь русичей захлебнулся – булгарские всадники стали заворачивать коней, как только поняли, что внезапно прорваться за кольцо саней им не удастся…

Джумуш глубоко вдохнул свежий, морозный воздух, колющий ноздри изнутри, – и одновременно с тем с силой ударил пятками по заметно опавшим бокам Вороного, посылая его вперед. Колонна булгарских всадников, опасно сжатая на льду Булака, наконец-то поравнялась со стоянкой урусой, не прикрытой сцепленными санями с тыла, – и направилась именно к ней, вырвавшись с реки на утоптанный снег!

Все это время Джумуш – молодой булгарский нукер из Казани, еще ни разу в жизни не бывший в настоящей сече – отчаянно трусил, представляя, что лед в протоке треснет именно под копытами Вороного. И тогда верный конь, еще жеребенком доставшийся Джумушу, в один миг окажется в ледяной воде вместе с наездником… В ледяной воде, от одного прикосновения к которой сердце опасно сжимается в груди!

Ежели человек провалится зимой под лед, у него есть считаные мгновения, чтобы выбраться, – это если сердце выдержит резкий перепад температуры, если несчастный не потеряет сознание, если не сведет руки и ноги… Как много этих «если»! Так вот, если он еще может побороться за свою жизнь, у него есть считаные мгновения, чтобы вынырнуть в пробитой им же полынье, зацепиться за крошащиеся ледяные края, обрезая руки… Иначе поток воды просто унесет несчастного под лед – и еще очень повезет, если тело утопленника вынырнет в другой полынье, чтобы родные смогли его достойно похоронить!

Подобные мысли постоянного посещали Джумуша, потерявшего в детстве старшего брата, Азата – без всплеска и вскрика провалившего под лед Булака на глазах младшего, совсем еще маленького братика… Тела Азата так и не нашли. А сам Джумуш ныне мечтал лишь об одном: выбраться с коварного речного льда на земную твердь, скрестив саблю с клинком уруса в честном поединке!

И как кажется, ныне все к этому и идет…

Кюган Ильзат-бей, поставленный ханом Тохтамышем во главе Казанской полутьмы, подготовил ночную вылазку с учетом поста урусов, выставленного напротив полуночных ворот. И прежде чем они были бы открыты, а на лед Казанки хлынули бы многочисленные булгарские всадники, отряд отборных ловчих покинул город через узкую дверь в створках ворот, бесшумно растворившись в ночи… Охотники сумели скрытно подобраться к урусам – но чужаков почуяли вражьи кони; дозор всполошился, но не успел поднять тревоги! Стрелы ловчих оказались быстрее… Впрочем, пара всадников бросились наутек, вырвавшись из западни, но за ними последовала погоня нукеров на самых быстроногих лошадях! А следом крепость покинули полторы тысячи булгарских всадников и еще пять сотен нукеров кюгана… Они проследовали по льду Казанки, а затем и Булака, заходя с тыла стойбища урусов – открытого для лихого удара батыров! Одновременно с тем сквозь полуденные врата Казани на вылазку последовали еще две тысячи булгарских и татарских нукеров… И еще одна тысяча отборных всадников Ильзат-бея осталась в городе, в качестве резервного отряда.

Ох, и умен кюган, ох, и хитер! Хан знал, кого оставить во главе полутьмы…

А еще Ильзат-бей безмерно жесток: когда среди горожан стал распространяться слух о призыве царевича Ак-Хозя перейти под его руку и заключить союз с урусами, кюган приказал казнить десяток уличенных им в «предательстве» булгар степной казнью. Несчастных, наугад вытащенных из числа прочих нукеров, разорвали лошадьми – а Ильзат-бей обратился к защитникам Казани, доступно объяснив, что поступит так с каждым, кто рискнет переметнуться на сторону урусов! А заодно и с семьями предателей – ведь урусы за городской стеной, в то время как верные нукеры хана Тохтамыша уже внутри…

Джумуш наверняка знал, что многим горожанам не понравилось самоуправство кюгана. Что показательная жестокость хоть и вселила ужас в сердца многих булгар, но также щедро подлила масла в пока еще слабый огонек сомнений, зажженный царевичем Ак-Хозей… Но в то же время Ильзат-бей совершенно прав: его нукеры уже внутри Казани! Подчиненные своим сотникам и десяткам, спаянные личной преданностью хану – они умелые и ловкие нукеры. Кроме того, среди них хватает и закованных в прочные куяки батыров!

В то время как городская молодежь (всех опытных казанских нукеров, облаченных в броню, Тохтамыш забрал с собой), а также спешно собранные со всех окрестностей булгары неорганизованны, несобранны и не знают друг друга. К тому же их мелкие степные ватаги не спаяны воедино под рукой единого для всех военачальника из числа местных… Выходит, что булгар вроде и больше, чем татар Кок-Орды – да только они разрозненны, неспособны выступить против ханских нукеров единой силой…

К тому же далеко не едины булгары в своем отношении к словам царевича. Одни, быть может, и перешли бы под руку Ак-Хози. Но иные же люто ненавидят урусов за княжеский поход шестилетней давности, за набеги ушкуйников! У самого Джумуша средний брат сгинул в схватке с речными разбойниками – так что молодому нукеру из Казани есть, за что мстить урусам! Вот и подгоняет он Вороного частыми ударами пятками по бокам, уже потащив дедовскую саблю из ножен… Настал сладкий час мести – а все сомнения прочь!

Вот уже и берег… Облегченно выдохнул Джумуш, до последнего мгновения ожидавший, как предательски затрещит лед под копытами Вороного! Пусть теперь и не столь тяжелого, как летом, но все же весящего куда больше любого нукера… А ведь лед над протокой может разойтись даже под ногами ребенка!

Конечно, верный конь поисхудал за зиму, потерял прежнюю силу – но все же вполне уверенно несет своего наездника на врага, пусть и не в первых рядах… Вперед-то вырвались нукеры на лучших конях!

Но вот уже и стоянка урусов, пока лишь бестолково мечущихся промеж шатров… Да, проревел рев дозора, заприметившего вылазку из крепости, одиноко бахнул тюфенг противника – как видно, единственный! Но покуда часть полутьмы наносит лишь отвлекающий удар, вторая ее половина вскоре лихо ворвется на стойбище врага, круша не успевших облачиться в броню урусов, опасных лишь копейным тараном! Но как же его нанести, если даже кони не оседланы?!

Джумуш свирепо оскалился, мысленно представив, как дедовский клинок рассекает голову бестолкового дружинника, забывшего надеть шелом. И как молодой булгарин вернется к телу поверженного ворога после боя – взять с него законную добычу!

Но тут безумный, дикий рев коней – и неожиданно громкие, отчаянные крики нукеров, раздавшиеся впереди, привлекли внимание разом похолодевшего Джумуша… На его глазах рванувшие внутрь стоянки урусов всадники вдруг полетели наземь вместе с лошадьми, закричав от дикой боли после падения! Иные же животные спешно рванули в сторону от свободного, казалось бы, прохода, совершенно не слушаясь наездников… И булгары, оставив на окровавленном снегу ворочающиеся тела десятков коней и нукеров, замедлились, осадив скакунов будто у незримой стены… Одновременно с тем по рядам всадников покатилось угрюмое, встревоженное:

– Шипы… Шипы в снегу… Урусы нас ждали!

Словно бы в подтверждение этих слов с полуночной стороны стойбища урусов вновь грохнул тюфенг – и тут же следом еще один. Значит, их действительно несколько?!

– Что замерли, трусливые собаки?! Спешивайтесь, разбирайте эти сани, готовьте новые проходы! Никто не даст вам отсидеться!!!

Сзади послышались презрительные, гневные крики ханских нукеров, гонящих булгар впереди себя. И многие воины послушно спешились, побежали к саням – рубить связывающие их, заледеневшие веревки… Впрочем, Джумуш остался в седле, встревоженный происходящим, – и воочию наблюдающий за тем, как урусы неожиданно быстро облачаются в броню, как спешно седлают своих жеребцов! Еще чуть-чуть, и всякое преимущество внезапного удара булгар будет потеряно…

И одновременно с тем сердце его вновь захватило раздражение, пока еще глухая неприязнь к нукерам Ильзат-бея. Раз вы такие храбрые и умелые, почему гоните легких булгарских всадников перед собой? Почему бы бронированным батырам хана самим не показать свою удаль в сече с дружинными урусов, выступив вперед?!

Глава 18. Битва под Казанью

часть вторая

Снежень (февраль) 1382 года от Рождества Христова. Стоянка рязанского войска у Казани

Я проснулся от звука сигнального рога, буквально подпрыгнув на месте! И первые пару секунд не мог прийти в себя, вообще не понимая, где нахожусь и что происходит… Наконец, разглядев в слабом свете мерцающего, практически прогоревшего очага лицо Алексея и прочих своих гридей, делящих со мной один шатер, я уже немного оклемался – и тотчас рявкнул:

– Облачаемся в броню! Алексей, развяжи царевича, помоги ему натянуть кольчугу; в сече отвечаешь только за него!

Лицо ближника исказилось в гримасе отвращения, но в ответ он лишь согласно кивнул, тут же рванувшись к испуганному Ак-Хозе. Последнего мы действительно связываем на ночь – ну кто его знает, что придет на ум булгарину? Вдруг страх перед Тохтамышем окажется сильнее здравого смысла и собственных амбиций?!

Но ладно царевич – а вот защитники Казани меня действительно удивили! Я предостерег деда на случай вылазки по принципу «осторожность лишней не бывает», но был практически наверняка уверен в том, что на вылазку булгары не пойдут. По крайней мере, не сегодня ночью так уж точно! Однако же повторюсь, удивили…

Трофейную юрту десяток моих дружинников покинул минут через пять – под грохот выстрела бомбарды дежурного расчета… Все вместе мы направились к коновязи, где коротали ночь жмущиеся друг к другу лошади, укрытые и шкурами, и попонами. Еще три-четыре минуты ушло на то, чтобы оседлать наших боевых коней, затянуть заледеневшие подпруги и влезть в седло – после чего моя малая дружина покинула коновязь уже верхом, следуя к центральной «площади» лагеря.

Н-да… Это, конечно, не римский каструм – ибо хаотичное расположение шатров, кибиток, юрт и прочих походных «палаток» не позволяет вести речь об организованном перемещении по лагерю таких же организованных отрядов. Но все возможное от себя я все-таки сделал! Не только расположив своих ушкуйников и рязанских да пронских стрельцов с пушкарями у северной оконечности лагеря, напротив городских ворот. Нет, я также убедил князя Рязанского оставить в центре стоянки достаточно большую площадь, чтобы всадники могли проследовать к ней со всех сторон, собираясь в единый кулак бронированных дружин! И пусть появление этой площади значительно раздуло периметр лагеря – так, что саней для возведения сплошной стены просто не хватило… Но там, где образовалась брешь временного укрепления, по моему настоянию был рассыпан чеснок – то есть «железные рогульки».

А заодно русичи оставили и довольно широкие проходы от «плаца» до северной и южной оконечностей лагеря соответственно – разве что на восток и запад мы не сделали дорожек, как у римлян! Но у тех была профессиональная армия, а не сборная солянка из разрозненных дружин… Тем не менее имеющиеся проходы позволят конным довольно быстро перемещаться по стоянке – а при необходимости даже ударить в копье! Также проходы служат и точкой сбора для тех воев, чьи дружины расположились на удалении от центра лагеря… И да, ратников мы постарались разместить компактно, отдельными дружинами – так, чтобы в случае нападения каждый голова, воевода или удельный князь мог собрать вокруг себя именно своих воев.

Вот только не верил я в вылазку татар. Думал, что все сработает по принципу «когда хорошо подготовишься, ничего плохого и не произойдет». Однако же оказалось, что в этот раз правило дало сбой-исключение…

– Что, Федор? Не убедил царевич своих булгар? Быть ныне сече?!

Олег Иоаннович, в числе первых явившийся на «плац» в сопровождении лишь верных ближников и телохранителей, встретил меня язвительным окликом – но за княжеской насмешкой скрывается серьезная тревога. И, пожалуй, она стала только сильнее, когда он заслышал сдвоенный выстрел бомбард…

– Не думаю, княже, – возможно, все как раз наоборот. Тохтамыш не мог оставить Казань на одних лишь булгар под рукой булгарского же воеводы – местные ведь уже признавали над собой княжескую власть… Значит, в городе наверняка верховодит кто-то из преданных лично хану татар. И этот кто-то имеет достаточно сил, чтобы бросить булгар на вылазку, стремясь поскорее пролить кровь промеж нас…

Я прервался на мгновение, приветствуя Даниила Пронского, также показавшегося на плацу в сопровождении лишь малой дружины, после чего продолжил:

– В свою очередь, спешка вызвана брожением среди горожан. И это тоже неплохо: ныне мы сумеем опрокинуть татар одним тараном и ворвемся в крепость на их же плечах! Никакого штурма и потерь, с ним связанных… Только я попрошу сохранить жизни тем булгарам, кто решится сдаться в полон – и не грабить горожан. Пусть не в Казани – но позже нам это обязательно поможет…

– Олег Иоаннович! С реки показался крупный отряд поганых! Вряд ли меньше тысячи, в темноте не разобрать! С тыла к нам заходят!

Окрик князя Пронского заставил Олега Иоанновича измениться в лице – да и меня он, признаться, тоже огорошил:

– А что дозор, стерегущий полуночные врата? И точно ли тысяча ордынцев?! С кем тогда они атакуют лагерь у полуденных ворот?

Даниил Владимирович, поравнявшись с нами, только раздраженно махнул рукой:

– Больше, возможно, но никак не меньше! Ловушка это, не иначе! Откуда в Казани так много татар?!

Взгляд деда, обращенный на меня, явственно потяжелел. И в стремительно сереющий сумерках я прочитал в глазах рязанского князя пока еще только немой укор: «Вот внук, чем затея твоя обернулась: в ловушку нас завел, в самую волчью пасть!» Может, он и прав – но как же ловушка? Как ордынцы сумели собрать в Казани столь сильный отряд, что рискнул напасть на укрепленную стоянку сильной дружины русичей?!

– Сколько бы их ни было – отобьемся! Олег Иоаннович, мои ушкуйники удержат полуночную стену лагеря, даже не сомневайся. А как татары откатятся в очередной раз от наших саней, бей им вдогонку – у твоих гридей кони свежие, на разгоне стремительные. А у булгар лошади скоро устанут… Даниил Владимирович, а твои вои ведь все с полуденной стороны встали?

Пронский князь коротко махнул головой.

– Верно.

– Позволь же мне тогда, великий князь, с пронской дружиной встретить ворога от реки… Глядишь, пригодится нам и полоненный царевич!

После недолго раздумья дед согласно кивнул:

– Дерзай, внук, с Божьей помощью!

… – Вперед, трусливые шакалы! Вперед!!! Покажите нам свою храбрость, заслужите ханскую милость!

Джумуш вынужденно покинул седло – как и многие иные булгары, коих гонят в бой сородичи Тохтамыша. И пока пара сотен лучников спешились да собрались в кучу, чтобы вести более плотный обстрел, накрывающий стойбище урусов густыми, слитными залпами, иные нукеры уже ринулись к ограде из саней, где завязалась сеча!

Да, урусы напали на булгар, пытающихся растащить сани, приняв бой пешими, – но это лишь малая часть дружинных. В большинстве же своем батыры противника все еще собираются в широком проходе между шатрами, на достаточном удалении от падающих с неба стрел… Покуда они не спешат на выручку сородичам, жарко рубящимся с булгарами у саней. Но ведь и пешие дружинники все еще справляются, сдерживая булгар за счет доброй брони и своей ратной выучки! Правда, защитников Казани становится все больше с каждым мгновением, и вскоре они сделают проходы в заграждениях в стороне от сражающихся… Собственно, и сам Джумуш уже не спешит окунуться в жаркую сечу – где приходится рубиться с бронированными дружинниками урусов кость в кость! И те не спешат умирать, охаживая татар частыми, размашистыми ударами наточенных секир…

Но голову молодого булгарина не покидает страшная догадка: как только проходы в заграждении будут свободны, сквозь них тут же ударят навстречу закованные в сталь конные урусы! Ударят страшно, ударят в копье, снося противника с пути, давя спешенных булгар копытами тяжелых жеребцов! Быть может, чуть позже татарские лучники и смогут сбить их ход… Перед встречным «напуском» ханских батыров.

Но Джумушу, раздавленному копытами урусских скакунов, будет уже все равно…

– Смотрите, они пошли вперед, разгоняются!!!

Испуганный окрик кого-то из нукеров тотчас подхватили прочие булгары – и Джумуш замер на месте как вкопанный, не в силах идти вперед. Здравый смысл, подсказывающий, что урусы не смогут ударить в копье, пока проходов в заграждениях нет, уступил место животному страху перед тараном тяжелых всадников… Под копытами жеребцов которых дрожит сама земля!

Нет, молодой булгарин едва нашел в себе силы поднять голову и устремить свой взгляд вперед – туда, где в проходе между шатрами скапливаются дружинники. И он действительно заметил движение конных, от которого сердце парня просто обмерло… Но уже в следующий миг к своему вящему облегчению Джумуш понял, что вперед двинулось не более десятка урусов, – а затем раздался уже знакомый голос царевича, обратившегося к булгарам на их родном языке:

– Братья! В последний раз призываю вас: остановитесь! Сбросьте с себя рабские оковы, прекратите пресмыкаться перед завоевателями, словно шелудивые псы пред господином! Нукеры Тохтамыша гонят вас на убой под копья и секиры урусов, трусливо встав позади вас! Но разве свои жизни они жертвуют за Тохтамыша?! Нет, они губят вас, словно покоренных хана Бату! Булгары, сородичи мои, остановитесь, перейдите под мою руку – и я обещаю вам жизнь! Жизнь вам и вашим родным, я обещаю мир Казани!

Многие нукеры действительно замерли на месте, отчаянно колеблясь. Ведь не только же Джумушу стало очевидно, что внезапного удара по стойбищу урусов не получится! И что во время удара дружинных спешенным булгарам умирать первыми… А слова царевича Ак-Хози – и все усиливающийся, частый грохот выстрелов из тюфенгов со стороны полуденных ворот крепости только усилили эти сомнения.

Даже стрелки опустили свои луки в замешательстве… Впрочем, никто из булгар не знает, что же теперь делать дальше – даже те, кто действительно готов перейти под руку царевича, потомка эмиров Серебряного Булгара. Нет, нукеры лишь замерли на месте в нерешительности, готовые склониться в любую из сторон…

И именно теперь ханские воины, степняки Кок-Орды налетели на спешенных булгар, обрушив на их головы яростные удары плетей:

– Трусы! Тохтамыш покарает вас за малодушие – а предателя Ак-Хозю уже на рассвете порвут конями! Идите вперед – и добудьте победу! Иначе ваши семьи ждет суровая расплата!!!

Удары плетей возымели свое действие – многие булгары тотчас бросились вперед, спасаясь от режущих воздух, узких кожаных ремней… Но тут плеть рассекла воздух над головой Джумуша, уже последовавшего вперед, за сородичами – и самым «шлепком» дотянулась до виска молодого нукера!

Острая боль, резкий запах собственной крови, весело побежавшей из сечки – и обидное унижение просто оглушили парня… Неожиданно для самого себя зарычав и не думая о последствиях, Джумуш заученно выхватил из ножен дедовскую саблю, в один миг распластав бедро обидчика резким ударом снизу-вверх! Всадник отчаянно закричал от дикой боли, а булгарин замер на месте как вкопанный, только теперь осознав, что же он натворил… Покаяться Джумушу не дали – тотчас налетевший на парня десятник-арбанай резким ударом буздыгана проломил булгарину висок.

Шипастое навершие тюркской булавы не оставило ему не единого шанса…

Однако же убийство булгарина, посмевшего поднять руку на ханского нукера, не устрашило прочих защитников Казани – вовсе нет! Оно разом прорвало плотину их недовольства – и вместо того, чтобы послушно ринуться на урусов (бесславно сгинув под тараном тяжелых всадников!), дюжина спешенных булгар бросилась на татар Кок-Орды. А мгновенно вспыхнувшая промеж ними сеча в считаные мгновения переметнулась на обе тысячи нукеров под отчаянный, яростный клич:

– Бей псов Тохтамыша!!!

… – Вот сейчас и ударим, покуда смута у них! Вои…

– Нет, Даниил Владимирович, нет!!! Булгар больше татар Тохтамыша, наверняка больше! Они сами с ними справятся – а если сейчас ударить, весь разлад у них пройдет, и с нами рубиться будут уже вместе!

Пронский князь, чей призыв к атаке я бесцеремонно оборвал, нехотя кивнул, вынужденно соглашаясь с моей правотой.

– Олегу Иоанновичу лучше помоги сейчас – да передай, что удалось царевичу разделить местных и пришлых, что сработала моя задумка! А я с моими ратниками здесь подожду – как закончится промеж татар бой, глядишь, мы в Казань сквозь полуночные врата войдем…

– Добро! Дружина пронская! За мной следуем, к крепости!!!

Всадники Даниила Пронского начали разворачиваться, уходить в сторону «плаца» – в то время как на лице Ак-Хози отчетливо проступила тревога. Ну, конечно, он остается со мной лишь в окружении пары десятков дружинников!

– Царевич! Не показывай им своего страха и своей неуверенности – иначе твой век в качестве эмира Булгара будет короток и печален. Подумай, мне и самому страшно оставаться с горсткой гридей супротив такой огромной толпы булгар! Но они сейчас льют кровь недавних союзников, восстав против своего хана по твоему слову! А значит, ни тебе, ни нам уже ничего не грозит… Просто помни, царевич: обратного пути уже нет, Тохтамыш тебя никогда не простит – твоя дорога теперь только с нами, плечом к плечу!

Выслушав перевод моих слов из уст Алексея, Ак-Хозя не удержался от усмешки, ответив мне также через толмача:

– Что же, даже вязать на ночь больше не будете?

Я усмехнулся в ответ:

– До сего мгновения ты был врагом, пришедшим в мой дом, – и полоняником, взятым в сече. Но ныне – ты истинный эмир! Скоро Казань станет твоей – а за ней и весь Булгар… А значит, ныне я ищу твоей дружбы, царевич, – и в ответ прошу принять мою дружбу… Ну и защиту, покуда ты не выберешь себе верных нукеров в телохранители.

Царевич обескураженно мотнул головой, словно не веря в происходящее, – но протянутую мной руку крепко сжал, как равный равному.

Хотя вскоре его акции стремительно взлетят вверх – а политический вес и влияние станут несоизмеримо больше моих. Что же… Надеюсь, некогда трусливый, малодушный царевич оправдает сделанную на него ставку.

В чем я правда не очень сильно уверен…

… – Бей!!!

Очередной выстрел бомбарды – и выпущенный из нее веер подпаленных стрел летит в сторону татарского «хоровода», держащегося в полусотне шагов от стены гуляй-города. А Ефим Михалыч, все ещё держа калкан над собственной головой, трубно воскликнул:

– Перезаряжай!!!

Между тем кольцо татарских всадников, закрутивших «хоровод» напротив тюфяка пушкарского головы, подалось назад – ощутимо прореженное очередным выстрелом бомбарды. Вдогонку им густо полетели болты самострелов – ушкуйники подготовили очередной залп, после чего принялись спешно перезаряжаться под прикрытием щитов своих соратников. Также из-за щитов пеших повольников, замерших у саней с секирами и сулицами в руках, бьют по врагу и рязанские лучники – не столь много их, увы… Но татарам достается крепко!

Чего только последние ввязались в проигрышную для них перестрелку? Болты самострелов бьют дальше и сильнее, не говоря уже о зарядах тюфяков. Что стрельцов у русичей меньше – так за санями и щитами повольников они несут все одно меньшие потери! Покуда вои спешили занять оборону у стены гуляй-города – тогда да, увечных и погибших было немало… Но теперь-то что? Чего степняки бесцельно кружат хороводы, теряя уже последние мгновения, оставшиеся на прорыв?! Чего им выжидать – пока дружины княжеские целиком изготовятся к бою?! Так глупо же…

Но если враг сделал ставку на внезапный удар, УЖЕ не увенчавшийся успехом, – так чего татары не откатятся под защиту стен, в Казань?!

Ответа на свой вопрос Ефим Михалыч получить не успел: десятка три дружинников галопом подскочили к саням в трех разных точках – и принялись спешно растаскивать их в стороны, освобождая проходы… Одновременно с тем земля под ногами ощутимо дрогнула, а за спиной почувствовалось движение конных. Когда же в проходе промеж шатров показались первые рязанские дружинники, тотчас утробно загремел атаку княжий боевой рог!

– Ждем! Стрельцы и пушкари – ждем! Не стрелять, покуда дружинные со стеной не поравняются!!!

Пушкарский голова придержал уже практически готовый выстрелить расчет, завершающий приготовление бомбарды. Услышали его срывающийся голос и у соседних тюфяков, там команду головы также повторили… Наконец, восприняли слова Ефима и повольники, крепко уважающие дружинного за то, что освоил столь сложное и убийственное оружие – и уже дважды показал свое мастерство в бою!

Между тем вновь потянувшиеся к стене гуляй-города степняки в нерешительности замерли при виде разгоняющихся для тарана дружинников, тремя потоками устремившихся к каждому из проходов в санях… И в тот самый миг, когда татары уже потянулись назад, наложив стрелы с гранеными наконечниками на тетивы, готовясь ударить по витязям Рязани, Ефим что есть силы закричал:

– Бей!!!

Тюфяки и самострелы ударили одновременно, отправив десятки стрел и болтов во врага! К залпу елецких ратников тотчас присоединились и прочие стрельцы – а прогремел он именно в тот миг, когда первые дружинники уже миновали проходы в стене гуляй-города… Наконец пушкарский голова тяжело выдохнул, понимая, что для него бой окончен. Рязанские всадники закрыли врага собой; ныне настал час дружинных рубиться с ворогом…

И тяжелые всадники в дощатых бронях не подвели! Лихо разогнавшись на свежих, еще не бывших в бою жеребцах, гриди склонили копья, нацелив их в спины пытающихся бежать татар… Татар, не успевающих ускакать на заметно уставших в хороводах, менее резвых и быстрых на разгоне лошадях! И вот уже наконечники граненых пик русичей обагрились кровью, вот уже первые поганые полетели под копыта их жеребцов…

Этак рязанская дружина долетит до самых ворот, ворвавшись в Казань на плечах бегущих! Хотя…

Ефим, опытный в недавнем прошлом рубака-дружинник, лишь невесело усмехнулся – за один раз рязанцы точно не доскачут до воротной башни. И расстояние до стен крепости все же немалое, и разгоняться всадники Олега Иоанновича начали еще в лагере… Сейчас подвыдохнутся жеребцы, устанут – придется перевести их на легкую рысь, а то и на шаг. И лишь потом, восстановив дыхание, скакуны русичей смогут повторить свой забег! Но ничего, татарвы много, вся уйти за врата не успеет. Да и закрыть их бегущие, отчаянно спасающие свои жизни ордынцы также не позволят! Нет, успеет великий князь, успеет прорваться…

Однако же чем больше Ефим следит за разворачивающейся на его глазах схваткой, тем сильнее становится его смущение: что-то непохоже, чтобы враг очертя голову бежал в крепость! По крайней мере, большинство легких всадников, избежавших встречи с копьями русичей, утекают не к воротам – а расходятся в стороны. При этом посылая стрелы уже не в бронированную грудь жеребцов русичей, а в зачастую прикрытые лишь попонами бока… Еще минуту спустя опытного рубаку окончательно проняло: это же ловушка! Излюбленное татарами ложное отступление!

Впрочем, последнее осознал не только Ефим Михалыч – в гуще дружинников протяжно заревел княжий рог, и рассеявшиеся было в стороны всадники принялись суетливо сбиваться в единый, ударный кулак… Да только поздно! Во-первых, жеребцы витязей уже устали, и быстро перестроиться русичи просто не успели. Во-вторых… Во-вторых, легкие всадники ордынцев окончательно разошлись на крылья татарской рати – открыв многочисленный отряд тяжелых всадников в центре! Последних никак не меньше тысячи… И эта тысяча ханских батыров тотчас устремилась в копейный напуск навстречу русичам! Устремилась в бой на свежих, еще не бывших в бою скакунах…

К тому же полуденные ворота Казани по-прежнему открыты – и сквозь них все еще следует густой поток ордынцев, спешащих вслед за соратниками. Как видно, опытный воевода поганых бросил в сечу весь резерв, сделав ставку на собственный, встречный таран! И кажется, что ордынских батыров даже больше, чем русских витязей…

Олег Иоаннович сделал все, что смог – бросив дружину навстречу тяжелым татарским всадникам, пытаясь разогнать до галопа уставших скакунов… Не получилось. Не смогли как следует разогнаться уставшие жеребцы гридей – и ордынцы с куда большей скоростью врезались в русичей! Сжимая копья в обеих руках на манер древних катафрактов Парфии…

Впрочем, про последних Ефим ничего не слышал. Зато воочию увидел, как поганые потеснили русичей в центре, к тому же охватывая кулак дружинных с обоих крыльев! Тех же воев, кто не успел соединиться с соратниками под княжеским стягом, ордынцы так и вовсе опрокинули без особых усилий… Наконец, оба отряда легких татарских лучников, до того откатившихся в стороны, вновь поспешили в бой – заходя в тыл рязанцам, расстреливая их со спины!

Однако же поганые не успели замкнуть кольцо окружения вокруг дружины Олега Иоанновича. Ибо к месту сечи, минуя стену гуляй-города, поспешили четыре сотни пронских дружинников! Они вышли из лагеря шагом, сберегая силы своих коней – но вскоре перешли на легкую рысь… А затем и галоп, разметав зазевавшихся татар, не успевших разойтись на крылья! Только прогремел над полем бешеный клич:

– Пронск!!! За Пронск!!!

Даниил Владимирович – опытный воевода. Развернув дружину широкой линией копейщиков, он обошел сражающихся с правого крыла. После чего ударил по батырам ордынцев и с тыла, и сбоку – прижимая поганых к яростно рубящимся рязанцам!

Но только чаша весов боя склонилась в сторону русичей, как с заледеневшей реки показался еще один татарский отряд в несколько сотен всадников. И они тотчас устремились к левому крылу сражающихся – заставив сердце Ефима Михалыча болезненно сжаться от предчувствия неотвратимой беды…

… – Алексей! Переведи Ак-Хозе: пусть его булгары бьют стрелами в спины татарам, как сблизятся с ними – после чего оставайся подле царевича! Быть может, он сможет убедить и прочих сородичей выйти из боя, перейти на нашу сторону!

– Сделаю все, княже!

– Давай, брат, верю в тебя!

Схватка булгар и ханских нукеров была яростна и ожесточенна, но не очень длительна – сказалось численное превосходство местных и неожиданность вспыхнувшей сечи. А также тот факт, что всадники Синей Орды, пришедшие в Булгар с Тохтамышем, с началом боя оказались буквально окружены булгарами… И после победы последних Ак-Хозя повел своих новоиспеченных воинов к Казани, возвращаясь в город тем же путем, коим отряд следовал на вылазку.

Однако при приближении к крепости, с первыми лучами только показавшегося над горизонтом солнца я увидел, что перед южными воротами идет нешуточная сеча. И судя по масштабу хаотичной схватки и настежь открытым вратам, я сделал вывод, что ханский мурза пошел ва-банк и бросил в бой свой главный козырь, тяжелых батыров-катафрактов!

А значит, в самом городе защитников уже не осталось…

Стало совершенно очевидно, что именно наш удар способен изменить исход боя – тем более что в тылу ханских нукеров я разглядел отдельно стоящую группу тяжелых всадников с бунчуком мурзы. После чего и повел к ней уцелевших в сечи булгар, рассчитывая решить исход боя одним лихим ударом!

– Ну, братцы – с Богом! Се-ве-е-ер!

– Се-ве-е-ер!!!

– АЛ-ЛА-А-А!!!

Клич булгар прогремел над полем боя, заглушив рев моих немногочисленных дружинников. И наши новые союзники на полном скаку отправили в полет первый заряд стрел, убийственным градом хлестнувших по спинам и головам ордынцев! Обратив на себя внимание и телохранителей ханского мурзы… Заодно заприметивших два десятка русских дружинников, уже во весь опор летящих в их сторону!

А ведь тургаудов у мурзы больше, как минимум в два раза больше нашего…

Упрямо стиснув пику под мышкой, я только пришпорил летящего словно ветер Бурана, направляя его к ворогам – и молясь лишь о том, чтобы они не бросились наутек! Но нет, эти гордые, эти решились принять бой – перехватив чжиды обеими руками и рванув нам навстречу…

Свист ветра в ушах, сливающийся в единое белое полотно снег под копытами верного скакуна – и темные, карие глаза врага, уже хорошо различимые над кольчужной бармицей. Батыр направил наконечник копья мне в лицо – что же, я лишь сгруппировался в седле, закрыв павезой и лицо по самые глаза, и низ живота с седельной лукой… И никаких попыток рвануть в сторону, сместиться с линии атаки, ударить по коням – нет! Чего бить по лошади, если долю секунды спустя в тебя ударит вражеское копье?! И потом – что меня, что татарина по бокам подпирают соратники, атакуя друг друга вытянутой шеренгой конных копейщиков.

Просто вторая половина ордынцев обтекает нас на крыльях, намереваясь зайти с тыла…

Удар!!!

В последний миг я чуть приподнял щит к лицу, полностью его закрыв – и тотчас получил кромкой павезы по лбу, отброшенный на заднюю луку седла! С такой силой рвануло павезу от удара чжиды… Причем вражеское копье пронзило ее – и пусть наконечник вылез из щита лишь на две трети, полоснув меня по щеке, со смертью я разминулся буквально в пару вершков!

Тяжело рвануло в правой руке и мое собственное копье, древко которого спустя секунду переломилось с оглушительным треском! Но мой собственный, натренированный летом удар нашел цель – граненый наконечник вонзился именно в лицо батыра, без труда пронзив кольчужную бармицу. Чистый «рыцарский удар», прошивающий даже хундсгугель, забрало бацинетов! Причём собственным щитом татарин закрыться не смог – накинутый на левую руку (локтевым хватом), он прикрывал лишь корпус всадника. Вскинуть его к голове противник, сжимающий копье обеими руками, не имел никакой возможности…

Мгновением спустя конь поверженного всадника (буквально вылетевшего из седла!) благополучно проскакал справа. А мы с Бураном оказались за спинами ордынцев – вблизи трех оставшихся с бунчуком всадников!

– Давай!

Подгоняя тяжело задышавшего скакуна, я выхватил трофейный новгородский клинок, склонив его параллельно земле, подобно кончару – и полетел на татар, ведомый горячкой боя! Трое – наверняка ведь обойдут со спины и срубят… Но не думать об этом, не трусить! Трусить сейчас подобно смерти – а лихая атака способна подарить шанс на спасение и победу!

Однако же, к моему вящему удивлению, оставшиеся подле мурзы нукеры – да и сам татарский военачальник! – не приняли бой. Нет, развернувшись к открытым воротам, они бросились наутек в крепость… Как кажется, сейчас хватило лишь моей решимости, чтобы обратить врага в бегство! А может, они просто испугались, что, завязав бой со мной, потеряют время – и тогда мои гриди успеют ввязаться в схватку?!

Тяжело дышащий Буран начал замедляться, стремительно теряя силы, – и я позволил верному скакуну перейти на шаг. Обернулся назад, где мои дружинники отчаянно рубятся с оставшимися ордынцами – и понял, что сам-то остался совсем один, в тылу всего татарского войска!

Ох, и щекочущее нервы ощущение!

Но все же я решился – и прижав к губам костяной рог, что есть силы затрубил в него, привлекая внимание ордынцев! Привлекая его к себе – а заодно и к бегущему с поля боя мурзе, спасающемуся в крепости…

Пожалуй, пора и мне последовать его примеру – пока ханские нукеры не стоптали меня, отступая вслед за своим вождем! Вон, татары в задних рядах уже потянулись назад… Хорошо бы ещё, чтобы князьям удалось превратить отступление врага в бегство! Но это как пойдёт…

Развернув Бурана, я направил его в сторону сражающихся, спеша на помощь гридям – на ходу бросив меч ножны и перехватив правой рукой шестопер. Пара мгновений скачки – и вот я уже поравнялся с ближним ко мне ордынцем, заходящим к русичу со спины… Противник увидел меня, вскинул саблю, пытаясь закрыться лёгким клинком! Но тяжёлая булава с лёгкостью снесла вражий блок, врезавшись шипастым навершием в кольчужную маску, разорвав её – и в кашу смяв плоть, что была укрыта под ней…

Глава 19. Бой под Булгаром

часть первая

Зимобор (март) 1382 года от Рождества Христова. Осадный лагерь нижегородцев у полуночных (северных) врат Булгара

Симеон Дмитриевич, младший сын князя Дмитрия Константиновича, с тревогой посматривает в ночную тьму, что должна уже вот-вот смениться предрассветными сумерками. Вон, на восходе стык тверди небесной и тверди земной уже просветлел, предупреждая о скором пробуждении солнца… Но у полуночных врат Булгара, где встала лагерем нижегородская рать, беспросветный мрак пока не сдается. Ведь тонкий, едва видимый месяц с ночного неба ушел окончательно – да и просто пасмурно! Вон, нависшие над головой тучи были готовы прорваться плотными зарядами снега еще вчера вечером… Но и хорошо, что не прорвались, что не завьюжило – иначе пришлось бы ждать хана еще день! А то и два, и три…

Но нет – вскоре уже должна показаться на реке могучая рать татар, уже очень скоро! И первый ее удар обрушится именно на нижегородцев, разбивших свой лагерь у самой кромки волжского берега…

Тяжело выдохнул Симеон Дмитриевич, очень тяжело. Что и говорить, жаль нижегородских воев, очень жаль! Свои же ведь ратники! Хорошо хоть сумел убедить отца удержать половину княжеской дружины и суздальских ратников, и так понесших немалые потери на Куликовом поле. Да напросился в поход вместо старшего брата Василия – пусть и под общим началом дяди, Бориса Константиновича…

Брата Василия Симеон любит, пусть и не всегда с ним ладит. А вот дядю ему не жалко – чего жалеть немолодого уже, въедливого и жадного князя Городецкого? Причем верного именно великому князю Московскому… Много о себе думает Борис Городецкий, много о себе мнит победитель мокши, что разграбила Нижний внезапным налетом четыре года назад! А ведь в свое время гордый дядя пытался забрать стольный град у отца – и никакие увещевания церковников не смогли его переубедить. Борис даже на закрытие храмов в Нижнем Новгороде не посмотрел! И только московские полки заставили его искать мира с Дмитрием Константиновичем, отцом Симеона… А не станет отца, так забудет Борис про Городец, ринется добывать себе Нижний!

Нет уж… Пусть лучше сгинет. Вместе со всей своей дружиной…

Вновь тяжело выдохнул княжич, замерший с десятком лично преданных ему ближников у самого берега Волги. В эту ночь дозор несли вои из личной дружины Симеона – да к рассвету он отправил их отдыхать. Мол, все одно не спится княжичу, так пусть он сам с ближниками у берега и постоит, побдит в дозоре – а дружинным-то что? Те и рады отогреться после бессонной, холодной ночи – уж тем более, если сам Симеон Дмитриевич отпустил!

Только неладно на сердце княжича, ох как неладно… Шут с ней, городецкой ратью, ее дружина верна лишь Борису. А вот нижегородцев под удар подставлять (включая воев собственной сотни!) ему действительно жаль… Но ведь и ничего с тем не поделать! Простые ратники уже не раз воевали вместе с москвичами в одном войске – общим походом они громили Булгар шесть лет назад, взяв богатую добычи. И также все вместе были биты на Пьяни спустя год…

Но позор хмельного поражения нижегородцы смыли и своей, и чужой кровью на Куликовом поле! И теперь дружинники Нижнего Новгорода почитают за вождей именно великого князя, его «Храброго» брата и первого воеводу Боброк-Волынского – а вовсе не престарелого Дмитрия Константиновича или его сыновей! Нет в ратниках и страха перед татарами, готовы они с ханской ратью биться грудь в грудь… Так поддержат ли эти вои Симеона Дмитриевича, когда он поклонится Тохтамышу всем княжеством, признавая власть хана над Русью? Согласятся ли вновь платить дань татарам без очевидного, сокрушительного поражения?!

Нет!

Так пусть уж лучше сгинут здесь, у Булгара – чем на стенах Нижнего Новгорода, куда в конечном итоге пришел бы Тохтамыш с великой ратью…

Симеон Дмитриевич пожил на бренной земле уже практически тридцать лет, и когда-то честную детскую веру в Господа в его душе сменила гордыня и властолюбие… А следом пришло и снисходительное презрение к нищим церковникам, подобным Сергию Радонежскому, не сумевшему переубедить Бориса Городецкого отдать Нижний отцу! Как же… В этом случае дядя показал младшему из племянников наглядный пример того, что имеет действительный вес на бренной земле: мирные увещевания – или же ратная сила!

Но все-таки остатки совести, что некоторые именуют «гласом Божьим» в людском сердце, Симеон из своей души вытравить так и не смог. И понимая, что Василий может и сгинуть в походе, княжич убедил отца оставить старшего брата в Суздале, сохранив под его началом также и остатки местной дружины, заметно поредевшей на Куликах…

А грядущий разгром и истребление нижегородцев Симеон оправдал заключенным с Тохтамышем соглашением – теперь, когда хан пойдет в обратный поход на Русь, он не должен тронуть отцовский удел! И это большое благо для Нижегородского княжества… Ведь в противном случае, когда ордынцы, озлобленные отказом Москвы платить дань, явились бы к Нижнему, они бы не пощадили никого – ни воев, ни членов их семей! И старых, и малых…

Так что по всему выходит, что Симеон благое дело делает.

О том, что не случись его предательства, так великий князь Дмитрий Иоаннович мог бы разбить Тохтамыша в Булгаре, младший сын суздальского князя старается просто не думать. А если все же невольно возвращается к этим мыслям – то тотчас гонит их от себя: Донской, быть может, и разбил бы хана зимой, но летом-то Тохтамыш вернется с куда большей силой! И уже тогда отомстит сполна! Нет, пусть все идет своим чередом: великий князь сгинет здесь со всем своим войском и братом Храбрым – а хан даст ярлык на великое княжение Симеону. А уж тот достойно воспитает племянников от сестры Евдокии, даст им наделы… Какие-никакие. И будет править в Москве – или Суздале, или Нижнем, не столь и важно!

Главное, что Симеону быть великим князем на Руси!

Только бы хан успел ударить сегодня, перед рассветом. Не зря же Симеон предложил именно нижегородцам встать у полуночных ворот крепости – да ныне снял дозоры! Легко перебьют татары сонных воев, уничтожив разом пятую часть русской рати – а уж там из Булгара поспешит на выручку хану сильное войско… Благо, что княжич сумел передать весточку в город.

Но ведь и медлить нельзя! Не сегодня-завтра на помощь великому князю подойдут рязанцы, сумевшие в упорном бою захватить Казань… И переманившие часть булгар под руку предателя, царевича Ак-Хозя! Олег Рязанский успел упредить князя Дмитрия гонцом, указав, что в Казани русичей ждала засада – и что отбились благодаря измене булгар. Да все одно рязанцы понесли значительные потери… Однако же две с лишним тысячи дружинников и ушкуйников ныне спешат на соединение с великим князем! Да еще и булгар с тысячу под рукой мятежного царевича прихватил с собой рязанский князь.

Хорошо хоть командующий в Казани мурза пал в бою, как и многие его ближники – и рязанцы не смогли целиком раскрыть ханский замысел, известный лишь нескольким соратникам Тохтамыша. А потому, даже получив известия от Олега Рязанского, на совете у Дмитрия Иоанновича никто из князей не решился уходить из-под Булгара.

Наоборот! При активном содействии Симеона, не раз повторившего о необходимости штурма стольного града и разгрома Тохтамыша (ведь иначе Нижний Новгород первым попадет под ответный удар татар!), было решено остаться. Остаться, исключив всякую возможность успешной вылазки ордынцев – коих, судя по сече у Казани, теперь куда меньше, чем ожидалось…

Так что дозоры у городских врат сменились полноценными осадными лагерями русских дружин, серьезно укрепившихся со стороны возможной вылазки тыном или надолбами, да противоконными рогатками ближе к городским стенам. Появились укрепления и у полуночных врат, здесь схитрить Симеон уже никак не мог… Зато с тыла ни одна из стоянок русичей толком не прикрыта – никто не ждет удара с тыла, полагая, что татары поголовно собрались в Булгаре! При этом нижегородцы и «литовские» дружины, включая смоленскую, полоцкую и брянскую рати встали отдельными лагерями у полуночных и полуденных ворот. А вот московское войско, разделенное надвое между Донским и Храбрым, расположилось с закатной стороны и на восходе…

Это два основных направления будущего штурма Булгара – московские мастера уже собрали осадные пороки. Теперь же готовятся к бою и крытые поверху тараны, и штурмовые лестницы, и вязанки мерзлого сушняка, коим закидают ров. Дмитрий Иоаннович желает начать штурм, как только рязанцы поспеют к Булгару, а царевич Ак-Хозя обратится к сородичам, предлагая им отринуть власть Тохтамыша… А это опасно не только тем, что кто-то из горожан действительно рискнет помочь русичам. Нет, Ак-Хозя наверняка узнает кюгана, облаченного в ханские одеяния и броню, и до сего дня играющего роль Тохтамыша, изредка показываясь на городских стенах! Пока эти появления редки, и «хан» гордо молчит в ответ на предложения московитов начать переговоры о мире или сдаться, распознать подмену Донскому не удалось. Но когда предатель Ак-Хозя обратится к своему народу, молчание «хана» не поймут ни русы, ни сами булгары! А значит, царевич, лично знакомый с ханом и его приближенными, так или иначе раскроет подлог.

Нет, Тохтамыш должен ударить раньше – по-хорошему сегодня ударить, будь он неладен! Иначе справиться с ратью Донского станет гораздо сложнее… Особенно если Дмитрий догадается, что в Булгаре нет хана, и отправит гонцов в Жукотин к ушкуйникам – а также дополнительные разъезды во все концы улуса. А уж те наверняка натолкнутся на свежую рать ордынцев!

Собственно, великий князь и его воеводы ни разу не дурни – дозоры сторожат русское войско и сейчас. Но это дежурные посты, не ожидающие появления татарского тумена, следующего по льду Волги! А потому высока вероятность, что посланные вперед ордынские ловчие сумеют перехватить их и бесшумно снять воев, коротающих ночи у обязательных костров…

Симеон вновь тяжело выдохнул, безуспешно вглядываясь в непроглядную тьму над рекой, пытаясь хоть что-то в ней разобрать. После чего княжич вновь обернулся на восход с явной тревогой: светлая полоса грядущей зари успела уже немного расшириться, а небо стало понемножку сереть… Но тут же Симеона окликнул Осип, один из верных его ближников:

– Княже, посмотри молодыми очами. Кажись, едет кто по реке?

Симеон Дмитриевич вновь напряженно всмотрелся в ночную тьму – после чего радостно выдохнул:

– Да! Идут!

И тут же словно в ответ ему вдруг раздался протяжный рев рога – а после послышался и приглушенный крик:

– Татары! Татары идут! Большим войском!

И вновь протяжный звук рога…

Княжич весь обмер – словно маленький воришка, пойманный кем-то из взрослых за кражу соседских яблок. Не сняли ордынцы дозора великокняжеского, упредил нижегородцев безымянный вестник… Выскочить ему навстречу, на речной лед, срубить наглеца? А если не один, если весь дозор бежал?! И потом, ведь уже проснулись вои от рева рога, слышанного издали – а вдруг кто увидит, что ближники княжича напали на своих?!

Открыто заявлять о своем предательстве Симеон не собирался, рассчитывая или вовремя ускакать во время сечи, схоронившись в стороне, или же предъявить татарам переданную ханом пайцзу – чтобы взяли в полон, не навредив княжичу. В любом случае весть о его предательстве не должна дойти до отца и брата, и будущих подданных – иначе даже с ярлыком ханским на великокняжеском престоле не усидеть…

Впрочем, княжич недолго колебался – в конце концов, это сами татары опростоволосились, упустили дозорных! Все одно Донскому теперь уже не устоять перед натиском вдвое превосходящей его рати, что ударит одновременно и с Волги, и ринется на вылазку из Булгара…

А вдруг устоит?! Вдруг русичи каким-то чудом возьмут верх?!

Случаются же чудеса на поле брани…

– Осип, скачи к великому князю, упреди: татары идут! Пусть поспешит на помощь нижегородцам… И пусть знает, что Симеон Дмитриевич первым упредил его о приходе хана!

Удивленный ближник, лично бывавший у Тохтамыша по поручению княжича, все же не стал задавать никаких вопросов, а, молча поклонившись, развернул коня, направив его в лагерь Донского. Сам же Симеон тем временем извлек из-под плаща собственный рог – и трижды в него протрубил, будоража сонных нижегородцев.

Раз уж проснулись, то пусть и погибнут в честном бою! Видя, что княжич был с ними и в начале сечи…

Владимир Андреевич Храбрый, славный князь-воин, в походах всегда спал чутко, тревожно – словно в дозоре. Готовый вскочить со своего ложа и тотчас выхватить верный клинок, чтобы без устали рубить ворогов! Очередная ночевка в осадном лагере не стала исключением – без тепла родной Елены князь Серпуховский никак не мог расслабиться и провалиться в глубокий, ровный сон. А потому звук сигнального рога, раздавшийся пусть и вдали, все же поднял его с ложа. И еще не вполне осознав происходящее, Храбрый князь – известный так же как Донской, наравне со страшим братом! – заученно натянул на себя панцирь из дощатой брони, подшлемник и шлем, после чего затянул ремешки наручей… И вполне себе готовый к бою, покинул трофейную юрту в сопровождении также изготовившихся к сече ближников!

– Кто тревогу поднял?! Нешто нижегородцы?

– Как есть, княже, с полуночной стороны трубят!

К князю тотчас подскочил ночующий в соседнем шатре Добрыня – тысяцкий московских ополченцев, обслуживающих осадные орудия. Последний выглядит крайне встревоженно и даже растерянно, но надеть на себя усиленную железными пластинами кольчугу (трофейный татарский калантарь) он не забыл… Как и остроконечный дедовский шелом – так что на смущение тысяцкого Владимир Андреевич не озлобился, а принялся громко, четко и внятно приказывать:

– Собирай своих воев, возьмите с собой запал стрел, сулиц и болтов, сколько сможете – да следуйте к тыну. Изготовь пороки к бою – и тотчас пристреливайся к воротам, чтобы татары даже не думали сквозь них на вылазку идти! Поторопись, Добрыня!

– А коли поганые на вылазку все же отважатся?

– А коли все же отважатся… Из пороков по воротам бить не прекращайте – а кто к тыну приблизится, тех встречайте болтами из самострелов, бейте стрелами и сулицами. Наконец, коли уж прорвутся за тын – пошлешь гонца за мной, да в лагерь Андрея Полоцкого… Нет, за ним лучше прямо сейчас пошли! Так вот, пешцы твои пусть кучно встанут, щитами прикроются у пороков, чтобы тын осадный спину защитил – да из-за щитов болтами в упор ворога бьют!

– Все сделаю, княже!

Получив ясные указания на все возможные варианты развития событий, Добрыня успокоился, чуть просветлел лицом. Но природная вдумчивость, въедливость уважаемого московского мастерового, способного строить и даже стрелять (!) из пороков, подтолкнула его задать еще один вопрос:

– Сам же куда подашься, Владимир Андреевич?

Храбрый лишь насмешливо хмыкнул:

– Дружины свои поведу на помощь нижегородцам! Коли трубят тревогу, то по всему видать, нужна им помощь!

Всадников под рукой младшего брата великого князя не так и мало – это и его личные дружины из Серпухова, Дмитрова, Галича и Боровска. Пусть и поредели на Куликовом поле, но ведь все увечные давно уже вернулись в строй… А также и союзные рати из Ярославля и Ростова переданы под руку Владимира Андреевича – целых две тысячи тяжелых всадников общим счетом! Их и поведет за собой Храбрый князь в сечу… А ведь ратники знают славу князя Серпуховского, знают его храбрость в бою и верность долгу, чистоту его сердца и твердость воли. Знают – а потому смело идут за ним в бой, без всякого страха!

Ибо уже коли сам князь рубится с ворогом в первых рядах, презрев смерть, то негоже и прочим дружинникам трусить и бежать от сечи…

Вот и сейчас могучая дружина покинула лагерь после недолгих приготовлений, вытянувшись не очень широкой (увы!) колонной всадников. Следуют ратники зимником, вытоптанным шириной в несколько саженей на безопасном удалении от стен… И хоть сам серпуховской князь горячится, рвется в бой всем своим сердцем, а все же не спешит, не гонит понапрасну тяжелых скакунов в сечу! Нет, опытный воин понимает, что разгоняться можно лишь перед самым тараном – а потому бережет силы коней.

Зато в утешение ему дивной музыкой заскрипели канаты пороков, со свистом посылающих тяжелые, заледеневшие чурбаны в городские ворота Булгара! И пусть москвичам не удалось сразу пристреляться, Владимира Андреевича уже радует тяжелый грохот и скрежет промерзшего дерева при каждом попадании его мастеров…

Колонна дружинников Храброго приблизилась к реке, когда небосвод словно пополам разделила ночная тьма, жмущаяся к закату – и проясняющиеся сумерки, наступающие впереди солнца с восхода. Последнее также заявило о себе блеклой полосой желтого света у самой границы земной тверди… А потому следующих плотным, густым потоком татар, растянувшихся на льду Волги, Владимир Андреевич узрел издали.

Причем голова ордынской «змеи» уже поравнялась с нижегородской дружиной, ударившей навстречу поганым на глазах серпуховского князя!

Правда, ударившей наспех, не успев толком и разогнаться…

Наметанным глазом Храбрый тотчас определил, что полторы тысячи наиболее подготовленных к сече, тяжелых ордынских всадников следовало в голове вражеской колонны. Причем они уже увязли в схватке с нижегородскими ратниками! В то время как за батырами неспешным шагом следуют скученные, стиснутые обледенелыми берегами реки (к тому же покрытыми густым лесом!) легкие татарские лучники.

Последние весьма опасны в поле, опасны дождем стрел и своей маневренностью – но сейчас-то поганые ее лишены! Недолго думая, серпуховский князь бросил свои дружины вперед, на врага – рассчитывая рассечь ордынцев на льду Волги ударным кулаком панцирных всадников русичей!

Но при этом сам Владимир Андреевич, сильно возмужавший после Куликова поля, очертя голову в бой не ринулся. Нет, отъехав в сторону во главе лишь сотни личников, он принялся ждать… Ждать, когда полуночные ворота Булгара откроются, и сквозь них на вылазку последуют многочисленные татарские всадники, на скаку обтекая осадный тын с двух сторон!

Ох, не достроили нижегородцы надолбов напротив ворот, не так и широка их преграда на пути татар – вполне можно объехать ее и ударить в спину русичам… Это было ожидаемо, но Борису Константиновичу просто не хватило людей и татар на реке встретить, и обезопасить тыл. Ему и времени не хватило как следует построиться и разогнаться для тарана… Но городецкий князь все же рискнул ударить навстречу тумену ордынцев лишь со своей дружиной – в надежде, что спину ему прикроют вои Московского княжества!

Что же, Владимир Андреевич Храбрый оценил рискованную атаку Бориса Константиновича – и послал к реке две трети своих ратников. Оставшихся же воев – дружинников Ярославля и Ростова! – он повел за собой, спеша перехватить уже идущих на вылазку татар и завязать бой на берегу Волги…

Два ударных кулака русичей врезались в поганых практически одновременно! Сметая ворога натиском бронированных всадников, пронзая их гранеными пиками – и опрокидывая ордынских лучников с их невысокими лошадьми тараном массивных жеребцов… Клин дружинников легко рассек татарскую змею на льду Волги, живой пробкой закупорив поганым дорогу вперед! И одновременно с тем отрезав путь назад батырам, завязшим в сече с нижегородцами, разом погасив боевой дух последних…

Удар основных сил Владимира Андреевича мгновенно переломил ход боя на реке, где легкие татарские всадники уже пытались обойти нижегородцев на крыльях, обстреливая русичей с трех сторон! Но вот сеча у ворот после первого успеха ростовских и ярославских витязей сменилась тяжелым, яростным боем… Ибо на потерявших разгон дружинников, опрокинувших пару сотен лучников ударом в копье, накатились ордынские батыры, сойдясь с русичами в жестокой рукопашной! В схватке на месте, когда разгон и таран остались позади – а посадка в седле, как и его конструкция, и даже хват копья уже ничего не решают… Нет, здесь сабля на меч и секира на булаву; здесь никто из воев не имеет явного преимущества в силе, а все решает боевой дух сражающихся и их численность. И если русичи верят в своего храброго князя, то ордынцы явно воодушевлены появлением ханской рати!

А кроме того, ворогов просто больше…

Много больше.

Глава 20. Бой под Булгаром

часть вторая

Зимобор (март) 1382 года от Рождества Христова. Полуночные (северные) врата Булгара

Мурза Искандер-бей, темник личного тумена Тохтамыша и родственник его по матери, дрался бок о бок с будущим ханом в каждом его сражении – и против сыновей Урус-хана, и против узурпатора Тимур-Малика. Ныне же мурза внимательно следит за тем, как развивается решающее сражение с урусами у Булгара – следит с высоты «проезжей» башни полуночных ворот, отдавая приказы гонцам и барабанщикам, подающим сигналы с высоты стен…

Признаться честно, мурза не поверил переданному накануне посланию о приближении ханской рати. Ведь то послание было написано на языке урусов на выскобленной коже, лоскутки которой прикрепили к десятку стрел, летящих в защитников Булгара! Одна из них убила знатного батыра, попав тому в открытое лицо… Мало веры словам врага – особенно если тот призывает открыть ворота и пойти на вылазку, ожидая ее!

Но все же Искандер-бей решил приготовить к рассвету все восемь тысяч своих всадников, оставив на стенах лишь немногих дозорных. И хан действительно явился к Булгару! Однако же сама сеча началась раньше, чем темник сумел направить своих нукеров на помощь Тохтамышу… Но ясно осознавая уязвимость урусов, разделивших свое войско с расчетом на вылазку из крепости – но не ожидающих удара извне! – Искандер-бей поспешил связать боем отряды врага. Да, он приказал идти на вылазку из каждых ворот града одновременно! Впрочем, нанося главный удар имеющейся у него тяжелой конницей именно сквозь полуночные ворота, атакуя навстречу хану…

Конечно, второстепенные вылазки не принесли темнику особого успеха. Дружина урусов, осаждающая град с восхода, успела сняться с места и уйти к реке, оставив у осадного тына лишь пешцев – полностью готовых к бою. Причем враг начал обстрел ворот из пороков до начала вылазки! А когда их все же открыли (уповая, что урусы вновь промажут), огромный деревянный чурбан, залитый водой и целиком обледеневший, влетел точно в распахнутые створки! Он смял сразу несколько всадников вместе с лошадьми, покалечив и раздавив десяток нукеров, и едва не сорвал вылазку… Впрочем, десятники все же навели порядок среди дрогнувших было воинов и погнали их вперед – но еще на полпути до осадного тына татар встретил убойный залп сотен арбалетных болтов! И в довесок, очередной снаряд пристрелявшегося к воротам порока вновь влетел в раскрытые створки… Расплющив, поломав неполную дюжина всадников с лошадьми!

Вылазка с восхода окончательно застопорилась – и темник, получив известие об уходе дружины урусов, тотчас остановил самоубийственную атаку.

Не сильно успешнее прошла вылазка и на закате. Пусть татар здесь не встретили снаряды пороков на выходе из ворот, но пешцы урусов успели изготовиться к бою у осадного тына. И арбалетные болты, стрелы и сулицы градом ударили по ордынцам, стиснутым между крепостными стенами и надолбами… А короткая контратака пары сотен урусских дружинников опрокинула пошедших на вылазку нукеров, загнав их обратно в крепость! К тому моменту князь Димитрий, чей штандарт с изображением пророка Исы узнали булгары, уже понял, что татары нанесли лишь отвлекающий удар, и также поспешил к Волге с конной дружиной.

Но все же Искандер-бей сумел задержать великого князя, введя главные силы в бой у реки до появления кагана Москвы!

Наконец, позже прочих состоялась вылазка сквозь полуденные ворота Булгара. Однако и урусы, вставшие там осадным лагерем, получили известие о начале битвы лишь в последнюю очередь. А из-за удаленности от Волги они не услышали тревожных сигналов русского рога… Подумав, что татары всерьез пошли на вылазку, дружинники смело вступили в бой, также опрокинув нукеров Кок-Орды! Однако и сами они пострадали от бьющих в упор стрел легких всадников, старающихся зацепить срезнями ничем не прикрытые ноги скакунов… А кюган Ильсур-бей успел поднять на стены половину своих лучников – и когда урусы приблизились к воротам, на них обрушился слитный залп стрел с редкими у татар гранеными и шиловидными наконечниками! Тем самым спешенные нукеры замедлили врага, позволив своим соратникам укрыться за створками ворот…

Впрочем, главная сеча развернулась у полуночных ворот города – и на льду Волги. Здесь вступила в схватку половина тяжелых всадников врага – но здесь же Искандер-бей бросил на вылазку всю имеющуюся у него панцирную конницу, две с половиной тысячи всадников… И едва ли не всех булгар, гонимых в сечу железной волей темника и его кюганов! Именно булгары приняли на себя удар урусов, пытающихся остановить татарскую вылазку – и именно булгар мурза направил на левое крыло битвы, встречать дружину великого князя…

Впятеро превосходя врага числом, батыры темника потеснили не столь и большой отряд урусов в жаркой сече у ворот. После чего, разогнавшись, полуторатысячная масса их с разбега ударила в бок и тыл урусам, сражающимся на реке! И те не выдержали натиска бронированных ханских нукеров с обеих сторон, дрогнули – и побежали… Вначале всего пара-тройка всадников, потом десяток, потом еще один… А затем вся дружина урусов, сторожившая именно полуденные ворота, вдруг разом обратилась вспять на глазах довольного темника, тотчас пославшего вслед бегущим легких всадников Кок-Орды – всех, кто был под рукой. Пусть гонят урусов как можно дальше, не позволив им прийти в себя и перестроиться, вернуться в бой…

Между тем каган Димитрий провел дружину неспешным шагом до самого поворота крепостной стены. После чего принялся столь же неспешно разворачивать всадников в две линии копейщиков в три ряда каждая, от стены и до самого берега… Совершенно не обращая внимания на хороводы сблизившихся с урусами булгар, пытающихся поразить скакунов срезнями! Темник только подивился такому хладнокровию и расчетливости: князь готовится к тяжелому тарану с достойной похвалы выдержкой, намереваясь переломить ход боя одним ударом. Но в то же время Димитрий потерял время – а легкие булгарские всадники закрыли собой обзор воям кагана.

И те слишком поздно увидели разгром и беспорядочное бегства союзников, утекающих на полуночный берег Волги…

В то же самое время ханский тумен едва ли не намертво застрял на льду реки – уперевшись в полуторатысячную дружину урусов, словно в бобровую плотину… Удар тяжелых всадников смелого князя урусов рассек колонну ханских всадников, отрезав им путь вперед – и едва не обратив избранных батыров Тохтамыша в бегство! Но судя по бунчуку, сам хан был среди своих отборных нукеров. И, не имея возможности командовать большей частью тумена, он все же стал для них живым знаменем, вокруг которого сплотились ордынцы… В тяжелой, яростной сече, стиснутые урусами с двух сторон, они отвечали ударом на каждый удар врага, вновь и вновь поднимая бесконечно уставшими руками тяжелые, окровавленные булавы…

И сумели выстоять до удара в тыл нижегородцам, обратившимся вспять!

Бегство крупного вражеского отряда вернуло сильно поредевшим катафрактам хана силы и веру в победу. И теперь уже батыры насели на урусов, закрывших реку живой стеной – а ныне практически окруженных татарами! Притом легкие всадники тумена Тохтамыша, подобно потокам воды начали искать пути обхода «плотины» – и нашли их! Начав «выплескиваться» на полуденный берег реки и обтекая урусов с правого крыла… Правда их тотчас опрокинули три сотни дружинников Владимира Храброго – оттесненных было от ворот, но успевших перестроиться и вернуться в бой.

Ведь сам темник принялся спешно выводить своих батыров из сечи, спешно строя их против дружины великого князя, только что начавшей атаку…

Итак, мурза Ибрагим-бей сумел провести первый этап битвы, словно партию в «шатрандж», где каждый из противников сделал свой ход. Но преимущество за счет большей численности и умелого маневрирования войском осталось за темником, грамотно воспользовавшимся раздробленностью русской рати.

Но ведь еще не вступил в бой великокняжеский полк, еще только следует к Волге рать Андрея Полоцкого… А на бренную землю, где столь густо льется людская кровь, вдруг повалили крупные, пушистые хлопья белого снега.

… – РУ-У-УСЬ!!!

– НЕ ЖА-ЛЕ-Е-ЕТЬ!!!

Древние боевые кличи владимирских ратников грянули единым, устрашающим ревом, напугав татарских лошадей! Много лет назад под Коломной этот клич услышал монгольский темник Кюльхан – и он же стал последним, что услышал в своей жизни младший сын Чингисхана… Ныне же от него испуганно подались назад лошади булгар, не так давно битых русичами здесь же, под стенами Булгара. Но откатиться назад легким ордынским всадникам не дали – на урусов полетели вновь изготовившиеся к сшибке багатуры! Склонив копья навстречу московским ратникам – и бегущим от них булгарам! – они бросили арабских скакунов в галоп, рассчитывая, что наберут разгон, когда жеребцы дружинных уже выдохнутся и потеряют скорость…

Но нет, в этот раз расчет поганых не оправдался. Невзирая на потери при обстреле булгарских лучников, Боброк-Волынский повел первую линию всадников в бой неспешным шагом, упрямо отгоняя от себя конных стрелков… Опытный воевода очень корил себя за то, что предложил разделить войско. Но ведь он считал, что, потеряв целых полтумена в Казани, хан располагает еще одним туменом – самое большое! Ведь у Тохтамыша просто не хватило бы времени собрать в Булгаре большую рать… Четыре осадных лагеря русичей, оградившихся тыном со стороны крепости, исключали вероятность успеха возможной вылазки поганых! Ибо любая из русских ратей успела бы изготовиться к бою и принять его, покуда конные дружины великого князя и его брата поспеют на помощь к точке прорыва…

Но враг, надо отдать ему должное, сумел раздергать русичей, обмануть ложными вылазками, нанеся главный удар с полуночи. Но ведь и воевода не знал о еще одной татарской рати! Просто не мог знать… Теперь же опытный воин был готов сделать все необходимое для победы – и пожертвовать любым количеством ратников при обстреле, лишь бы добиться преимущества в момент тарана!

А потому лишь когда ордынские катафракты полетели навстречу русичам, гоня булгар впереди себя – только тогда русские витязи, закованные едва ли не в лучшую в Европе броню, ударили навстречу. В считаные мгновения перейдя на тяжелый галоп, разгоняясь перед эталонным рыцарским тараном…

– НЕ ЖА-ЛЕ-Е-ЕТЬ!!!

– АЛ-ЛА-А-А!!!

Две конные массы сшиблись на разгоне, стиснутые между обрывистым участком берега Волги – и городской стеной Булгара! Жуткий хруст и треск копейных древок – созвучный с хрустом людской плоти и треском костей. Отчаянное ржание и визг покалеченных лошадей, смутно похожий на человеческий крик… И дикие вопли насквозь пронзенных пиками нукеров да смертельно раненных чжидами дружинников – совершенно животные, протяжные и отчаянные… Все эти звуки слились в чудовищную какофонию смерти, способную смутить сердце самого отчаянного храбреца! Но те, кто уцелел при сшибке, принялись безжалостно убивать друг друга, круша шлемы и черепа шестоперами, вонзая клевцы в сочленения пластинчатой брони… Или вгоняя стальные пластины, смятые чудовищными ударами узколезвийных чеканов, прямо в тела ворогов!

Без всякого сожаления и сомнений, не зная сострадания – спеша убить прежде, чем убьют тебя… Порой схватываясь с ворогом в рукопашной – и скидывая проигравшего из седла под копыта коней! На ставший совершенно красным, тающим от парящей крови снег…

Булгары, оказавшиеся промеж двух таранящих друг друга конных масс, погибли в считаные мгновения – частично погасив таран русичей. Однако сами ханские багатуры, потесненные в первые мгновения сшибки, все же не дрогнули, устояли на месте. Что же… Дмитрий Иоаннович, бросив краткий взгляд на лик Спасителя, вытканный на великокняжеском знамени, истово перекрестился, закончив краткую молитву перед сечей. И в то же мгновение в памяти Донского воскресло чудо битвы Андрея Боголюбского с булгарами – когда русичи несли пред собой Честной Крест, а икона Богородицы со Спасителем вдруг засияла небесным светом! Приободрился от воспоминаний московский князь – а затем затрубил в свой рог, призывая ратников первой волны выйти из боя…

Но одновременно с тем уже вторая тысяча дружинников, приблизившись к сражающимся на сотню шагов, начала разгон перед тараном! Разбившись на несколько клиньев – чтобы соратники могли втянуться в свободное пространство промеж них…

– НЕ ЖА-ЛЕ-Е-ЕТЬ!!!

Второй удар русичей пришелся по замершим на месте багатурам. И сразу несколько клиньев разогнавшихся всадников пронзили ломаную линию ворогов насквозь, зайдя татарам в тыл! Побледнел от увиденного мурза Искандер-бей, тотчас призвав бить в барабаны, играть очередную атаку уже уставшим легким всадникам… Едва ли способным остановить великокняжеских дружинников – скорее уж задержать, замедлить, пока ханский тумен наконец-то развернется и вступит в бой всей своей силой!

А в те же самые мгновения серпуховские ратники чудом прорубились из кольца окружения, ведя под уздцы верного скакуна своего Храброго князя – израненный, оглушенный ударом булавы Владимир Андреевич потерял сознание…

Вся его дружина, замершая на льду Волги, была стиснута татарами с обеих сторон. А потому уже не могла выйти из сечи, перестроиться и разогнаться, вновь ударить в копье… Так что русичи во многом потеряли свое преимущество в ближнем бою. И пусть клепано-пришивная чешуя отлично защищала воев от рубящих и даже колющих ударов – а падающие сверху клинки лишь скользили по стали шеломов, бессильно падая вниз, но верткие сабли степняков доставали до открытой части ног дружинников, а стрелы их летели в упор, прямо в лица…

И пускай размен в этой рубке шел один к трем, а то и четырем, все же татары, остервенело прущие на русичей, могли себе позволить и куда большие потери… Это не говоря уже о ханских багатурах, сражающихся с урусами едва ли не на равных – и отвлекших большую часть гридей на себя! Оттого и оставшиеся нукеры столь бесстрашно лезли напролом – видели, что сражаются лишь с малой частью дружины.

Ну и потом, отступать стиснутым на льду Волги татарам, подпираемым свежими тысячами всадников со спины, было просто некуда…

Атака вернувшихся в бой дружин Ростова и Ярославля, ударивших в копье под началом князя Храброго, подарили прочим воям лишь немного времени. Уже вскоре быстро тающая «плотина» русичей была прорвана сразу в нескольких местах – а оставшиеся вои принялись прорубаться к берегу, вырываясь из окружения…

Иным же осталось лишь подороже продать свои жизни.

А потому в тот самый миг, когда отборные батыры Искандер-бея хлынули назад, спасаясь от копий, шестоперов и секир великокняжеской рати… Когда темник потерял всякое управление своими нукерами – ибо никто из конных лучников не захотел умирать под копытами тяжелых рыцарских жеребцов! Именно в тот самый миг на сильно поредевшее московское воинство неотвратимой волной покатил ханский тумен…

Татары поверили в свою победу!

Но в то же время мерно падающий с неба снег вдруг повалил еще гуще – и вскоре завьюжил, хлестнув зарядом пурги прямо в лица поганым…

Снег, мерно падавший до того какими-то сказочными, пушистыми хлопьями, вдруг подхватили порывы налетевшего из неоткуда ветра, бросив его прямо в лица воев! Но ничего… Устье Камы, питающей Волгу своими водами, мы миновали вчера днем – а очередной переход начали с первыми лучами вставшего солнца. Так что до Булгара осталось всего ничего…

Правда, теперь уже никто не знает, как сложится наше будущее в ближайшие пару часов! Шли побеждать – но, по всей видимости, идем умирать, даже не имея альтернативы… Без нас рать Донского наверняка сгинет – а там Русь станет просто некому защищать.

А все дело в том, что вчера, проследовав устье Камы, мы натолкнулись на свежий след прошедшей впереди нас конной рати. И если вытоптанный тысячами копыт снег, буквально прибитый к речному льду, можно было объяснить проходом московского войска… То естественные, а главное свежие следы органики, оставленной лошадьми, как-то иначе объяснить уже не удалось.

Естественно, мы отправили вперед разъезды из ряженых в булгар гридей – несмотря на то, что казанские нукеры теперь буквально повязаны кровью, переход разведчиков на сторону хана было нельзя исключать. Так вот, наши дозоры и обнаружили хвост могучей татарской рати, следующей к Булгару…

Увы, так же ряженные гонцы до великого князя добраться не смогли. Ведь никто же в войске не знает обходных путей до Булгара, минуя заледеневшую реку! А проход по ней перегородила татарская стоянка, раскинувшаяся во всю ширину волжского русла. Стоянка, естественно прикрытая цепочкой дозоров… Так что все, что мы могли сделать – это расположить собственную рать за крутым изгибом реки и молиться, чтобы враг никак не обнаружил нас во время ночевки.

В противном случае татары просто раздавили бы нас числом…

На Булгар войско Олега Ионовича выступило на рассвете, еще до восхода солнца – и все же мы несколько опоздали за татарами, двинувшимися к столице улуса в кромешной тьме. Временной разрыв в преследовании перевалил за пару часов, а «дедушка» вместо того, чтобы отчаянно гнать ратников, приказал идти неспешно, легким походным шагом. Опасное решение… Но верное в определенных обстоятельствах. Конечно, если мы поспеем к «шапочному разбору» в тот самый миг, когда татары будут добивать последних русичей, рязанская рать сумеет лишь славно погибнуть.

Ну, ровно как семьдесят богатырей северо-восточной Руси, опоздавших к сече на Калке – и до единого павших в коротком, яростном бою вместе с вожаком, храбром Алексеем Поповичем. Реальным прототипом того самого сказочного богатыря Алеши…

С другой стороны, когда Гарольд Годвинсон атаковал войско Харальда Хардрада у Стамфордского моста, на помощь своему конунгу спешно ринулись те урманские викинги, кто охранял корабли. Пожалуй, что пеший забег скандинавов не имеет равных – и ведь они даже успели на помощь соратникам! Но так обессилели за время пути, что уже не смогли толком сражаться – и были без труда перебиты англо-саксонской дружиной.

А потому решение Олега Иоанновича по-своему верно – уж лучше поспеть на сечу полностью готовыми к бою, имея реальный шанс переломить ход схватки ударом в тыл, чем полностью обессилить людей и животных изнурительной погоней, чтобы позже безрезультатно пасть, подобно викингам Эйстейна Тетерева…

Итак, в голове войска великий князь Рязани расположил оставшихся пронских и елецких дружинников (у меня уцелело аж тринадцать гридей!), а также «конную батарею» Ефима, следующую на санях. Правда, к бомбардам-то и осталось всего по пять пороховых картузов… Зато на сей раз картечь заранее прогрели и разрыхлили.

Следом за нами двигается тысяча булгар Ак-Хози. Много было сомнений насчет использования «союзников» в сече – и не от хорошей жизни мы решились ввести их в бой. Просто дружины под Казанью поредели у кого на четверть, а у кого и на треть – да и на большее число воев… А уж как страшно было оставлять булгарам наших раненых на излечение!

Впрочем, местные вполне ясно осознают последствия, коли они нанесут какой вред увечным – в случае нашей победы. О том, чем обернется поражение, лучше даже не думать…

В свою очередь булгары, переметнувшиеся под руку Ак-Хози, вступят в сечу с его именем на устах, добавляя: «Законный эмир Булгара, переходите на нашу сторону!» Ну, а коли доведется им встретиться с русскими дружинниками, клич будет уже другой – «Славен князь Донской, други!». Кое-как заучили русские слова… Наконец, чтобы хоть как-то отличать друг друга в бою, наши булгары повязали на правую руку повязки из рваных кусков нижних рубах.

Как говорится, голь на выдумку хитра!

Следом за булгарами держится дружина Олега Иоанновича – наша ударная сила и главный аргумент в грядущем бою. Все рязанские всадники облачены в броню, изготовив к схватке и скакунов – как, впрочем, изготовилось к бою и все войско… Наконец, замыкают колонну всадников ушкуйники под началом Дмитрия Шуя, они ведут обоз за собой. Вятским повольникам особо нечего делать в маневренной рубке конных – а потому с началом боя они перекроют русло реки стеной из сцепленных промеж собой саней, оставив лишь пару-тройку проходов. Если потерпим поражение – будет хотя бы куда откатиться и где остановить преследование татар…

С началом снегопада мы прошли не меньше версты по льду реки, постепенно теряя скорость из-за все растущего снежного покрова. Причем пурга метет так интенсивно, что видимость едва ли не полностью теряется с десяти шагов! Но одновременно с тем сеча под стенами Булгара различима уже по звуку – реву рожков, бою барабанов, звону стали и крикам людей… И это хорошо – значит, бой все еще идет, и надежда переломить его ход по-прежнему согревает мое сердце!

– Впереди татары, всего в сотне шагов от нас! Уже на берег выходят – видно к крепости!

Алексей, отправленный в дозор с парой ряженых дружинников, вырос перед нами словно из неоткуда. Благодарно кивнув гридю за доставленную весть, я обернулся к князю Пронскому, следующему подле меня:

– Ну что, Даниил Владимирович, вот и наш черед пришел? Отправляй гонцов к Ак-Хозю и Олегу Иоанновичу – и как будешь готов, идем вперед.

Хмурый, сосредоточенный князь только угрюмо кивнул:

– И так уже давно готовы, только с заводных коней пересесть.

Сказано – сделано. Потребовалось всего пара минут, чтобы пронские витязи двинулись вперед неспешным шагом…

– Ефим, зарядите картузы и картечь, приготовься по моей команде развернуть сани в линию – и тотчас выпрягайте лошадей, иначе понесут! Целиться сегодня особо и не требуется – главное, успейте быстро перезарядиться.

– Сделаем, княже!

А вот у пушкарского головы настроение даже приподнятое: возможность вновь опробовать бомбарды в бою выпадает не каждый день! Радуется каждому выстрелу, словно ребенок… Что, впрочем, говорит об одном – над артиллеристами я поставил нужного человека.

– Ну, с Богом, братцы…

– С Богом!!!

Прошло от силы пару минут прежде, чем мы приблизились к татарам на полсотни шагов – и словно по команде, порывы пурги, гонящие снег нам в лица, заметно ослабели. Что не может не радовать, учитывая необходимость стрелять из орудий четырнадцатого века! К тому же просто прояснилось – настолько, что мы смогли различить спины нукеров Тохтамыша за пеленой ослабевшего снега…

– В линию, заворачивай!

Ефим, увидев цель, принялся деловито командовать – без всякой опаски, что враг нас услышит: в какофонии царящих над полем боя звуков его крик смогли разобрать лишь расчеты орудий.

– Распрягай лошадей, покрывала снять!

Спустя еще пару минут моим глазам предстала готовая к бою батарея – выровненная, словно по нитке. При этом пушкари уже успели проколоть картузы протравником и насыпать на запальное отверстие необходимое для выстрела количество пороха. После чего, вооружившись огнивом, вои обернулись к своему голове – а Ефим выжидательно посмотрел на меня.

– Бейте по готовности.

Пушкарский голова согласно кивнул, после чего резко опустил поднятую до того руку:

– Пали!

– Ох, елки…

Испуганно заржали лошади, встревоженные грохотом выстрелов, – да и у меня, признаться, заложило уши от столь близкого, слитного залпа! Но наше неудобство – просто ничто по сравнению с действием картечи, ударившей по татарам в упор… В одно мгновение над ближними к нам ордынцами вдруг взвилась в воздух кровавая взвесь под оглушительный крик увечных – после чего два-три ряда степняков буквально рухнули на окровавленный снег вместе с лошадьми.

– Перезаряжай!

Конечно, первый же залп не мог не привлечь внимание врага. Но, обернувшись, татары увидели батарею – а за ней неизвестное число тяжелых русских дружинников! В реальности насчитывающих всего две с половиной сотни бронированных гридей… Тем не менее ордынцы пришли в смятение. И вместо стремительного рывка к пушкам – ведь степняки вполне могли обстрелять расчеты прямо на скаку! – ханские нукеры лишь невольно подались назад.

Уперевшись в спины сородичей…

– Пали!

И еще один залп оглушительно грохнул, сметая замерших впереди нас татар. Вот тут-то их соратники принялись спешно разворачивать лошадей, чтобы податься в стороны… И кто-то даже успел ускакать – прежде, чем вновь раздалась команда Ефима:

– Пали!

Очередной заряд картечи сметает и бегущих, и попытавшихся было ринуться к нам смельчаков… А за спиной на реке уже послышался вой приближающихся булгар, сигналом на атаку которых как раз и послужил первый выстрел бомбард:

– Эмир Ак-Хозя! Истинный правитель Булгара!

Несмотря на весьма посредственные знания кипчакского, изучаемого мной от случая к случаю, перевод боевого клича союзников я вполне уловил…

– Все, Ефим, отходите, покуда вас не стоптали! Пора!!!

Даниил Пронский, коему и был адресован последний призыв, согласно кивнул головой:

– Пора… В бой, русичи! За Пронск!

– ПРО-О-ОНСК!!!

Оглушительно грянул боевой клич дружины соратника – но постарались и ельчане, уже разгоняя жеребцов для тяжелого галопа:

– Се-е-еве-е-ер!!!

Мы ринулись в атаку, склонив пики к врагу – и за считаные мгновения пролетели полсотни метров, разделяющих нас с ордынцами. Легкие же всадники Тохтамыша, не имея реальной возможности уйти от столкновения и бежать, попытались остановить атаку дружинников единственным доступным им средством – стрелами…

Что же, несколько срезней, направленных в Бурана, безрезультатно срикошетили от нагрудной брони, чуть удлиненной к ногам верного коня. А стрела с единственным бронебойным наконечником, отправленная в мою сторону, завязла в досках вовремя вскинутой к лицу павезы…

– Се-е-еве-е-ер!

Я успел закричать от переизбытка разом плеснувшего в кровь адреналина за мгновение до того, как наконечник пики с легкостью вошел в грудь ордынского лучника…

Тохтамыш услышал грохот тюфенгов издали, тотчас узнал их – и с тревогой обернулся назад, на реку. Ведь выстрелы раздались в тылу татарской рати… И теперь, когда метель неожиданно стихла, сердце хана ударило с перебоем – ведь он узрел натиск свежей дружины урусов, ударившей в спину его нукерам!

– Это же невозможно…

Сеча под Булгаром, задуманная ханом Золотой Орды как легкая победа, обеспеченная внезапным ударом татар, в реальности обернулась хаотичным боем. В ходе которого новый враг появляется в тот самый миг, когда Тохтамыш был готов уже праздновать победу!

Пожалуй, что наибольший страх темник испытал еще на рассвете. Это когда дружина нижегородцев, легкое истребление которых во сне обсуждалось заранее, неожиданно встретила батыров Тохтамыша лобовым ударом… И когда рать Владимира Храброго бросилась в безумную атаку, сумев надолго остановить продвижение тумена на льду Итиля! Одновременно с тем окружив ордынских багатуров вместе с их ханом…

По сути, Тохтамыша спасла лишь вылазка осажденных. Но вскоре уже нукеров Искандер-бея обратил вспять копейный таран дружинников великого князя Дмитрия! Да, их бегство остановил сам хан, выскочив вперед своего тумена – после чего воодушевленные мужеством своего вождя, батыры вернулись в бой… Усиленные отрядом соратников, бившихся до того на реке.

Вот только и те, и другие уже успели устать – и даже имея численное превосходство, они не опрокинули дружину великого князя, а лишь сумели остановиться ее разгон! Впрочем, хан тотчас принялся окружать русичей, пустив по реке своих конных стрелков, намереваясь завести их в тыл урусам… Но неожиданно сильно разыгралась метель, закрывшая лучникам всякий обзор – так что с ударом в тыл урусам как-то не сложилось.

И, наоборот, на левом крыле ордынцев вдруг показались воины Литовской Руси…

Да, из-за густого снега Андрей Полоцкий не смог организовать собственного таранного удара. Но его всадники и так внесли сумятицу в сечу, сблизившись с ордынцами, ослепленными бьющим в лицо снегом, и принялись яростно рубить дрогнувших всадников! К моменту, когда метель чуть стихла, русичи обратили в бегство целую тысячу конных лучников…

И вот, наконец, очередной удар в тыл внезапно появившихся урусов – не иначе как следующих по пятам за ханской ратью. Что же, неужели рязанцы сумели взять Казань, да еще и поспели на битву?

Додумать хан не успел. На берегу Волги по правую от Тохтамыша руку показалась еще одна дружина урусов в несколько сотен всадников! Да откуда?! Впрочем, присмотревшись к стягам, хан узнал нижегородцев. Не иначе последние сумели оторваться от погони и перестроиться под покровом снега – после чего опрокинули преследующих их легких всадников… И вернулись в бой?!

Немыслимо!!!

С заледеневшим сердцем Тохтамыш безмолвно следил за тем, как нижегородское войско ударило по его конным лучникам, преградившим путь дружине Бориса Городецкого на реке. И как, смяв их, заметно уставшие урусы без всякого разгона навалились на правое крыло тяжелых батыров… Но ведь и те до предела измучены продолжительным боем! И на глазах хана ордынские катафракты дрогнули, начав отступать – а первые трусы так и вовсе показали спину, спешно вырываясь из рубки…

И в довершение разом обрушившихся на Тохтамыша бед он услышал, как на реке за его спиной раздался вдруг яростный клич:

– Эмир Ак-Хозя! Истинный правитель Булгара!

Глазам хана предстала совершенно немыслимая картина – крупный отряд булгарских всадников врезался в спину татарам на льду реки, продолжая орать что-то про Ак-Хозю… Что тотчас привело в замешательство многие сотни булгарских нукеров, коих Тохтамыш набрал на восходе!

И наконец, из-за поворота Итиля показалась еще одна, многочисленная дружина урусов – не менее чем в тысячу тяжелых всадников…

Тот, кто имеет богатый опыт поражений, умеет предчувствовать катастрофу ещё до того, как она наступила, угадывая её по первым признакам… Или же все дело в малодушии тех полководцев, кто не способен сражаться до конца? Как бы то ни было, сейчас трижды битый хан ясно увидел, что его войско, атакованное со всех сторон, вскоре окажется в глухом кольце окружения. Что, несмотря на большую численность его нукеров, последние уже очень устали и дрогнули после выстрелов тюфенгов, призывов изменивших булгар – и внезапных ударов тяжелой конницы урусов.

А кто-то уже и вовсе бежит…

Прежде всего хан подумал, что стоит как можно скорее отступить под защиту стен Булгара – но Тохтамыш тотчас понял, что в грандиозной рубке спасется лишь горстка верных ему воинов. На булгар же теперь нельзя полагаться – раз изменили нукеры Казани, найдутся и другие предатели…

Бежать?!

Что же, Тохтамышу не раз и не два приходилось бежать с поля боя – порой раненому, спасаясь от преследователей Урус-хана. И каждый раз будущий хан Золотой Орды находил убежище в Мавераннахре, у эмира Темир-Аксака… Убежище – и военную помощь.

Да, Чингизиду было очень унизительно молить о милости безродного эмира – но все же в Самарканде Тохтамышу действительно помогали, не раз и не два.

Помогут и вновь, обязательно помогут – лишь бы выжить…

– Нукеры! Все ко мне! Все ко мне, мои храбрые батыры!!!

Лишь бы успеть организовать прорыв прежде, чем кольцо окружения на Итиле окончательно замкнется…

Эпилог

Цветень (апрель) 1382 года от Рождества Христова. Булгар

… – Звал меня, княже?

Дмитрий Иоаннович Донской-Булгарский замер на вершине холма, возвышающегося над рекой, внимательно следя за тем, как идут по Волге суда – ушкуи, струги, ладьи… По реке, со сходом льда вновь ставшей главной транспортной артерией, русичи вывозят из Булгара тонны трофейного железа! Включая броню истребленных в решающем сражении катафрактов и оружие татарских нукеров, пришедших с Тохтамышем из степей Синей Орды. А также брони и ратную сбрую тех наших воев, кому она уже никогда не понадобится…

На судах Булгар покидают и увечные мужи, не восстановившиеся от своих ранений за те несколько недель, что мы дали воям на исцеление. Вернуть домой раненых по морозам не представлялось возможным – девять десятых воев погибли бы в пути… А с учётом потерь одних только павших и умерших в первые дни после сечи это стало бы катастрофой. Точнее, её довершением… Сейчас же наоборот, только десятая часть воев не вернулась в строй – и, к сожалению, это уже калеки.

Впрочем, они хотя бы вновь увидят семьи, любимых – а уж князья позаботятся о том, чтобы семьи этих воев не знали нужды. Как, впрочем, и семьи сгинувших в страшной сече ратников…

Но не только русичи возвращаются ныне домой. Булгар покидают мастера-оружейники вместе со своими семьями. И не только Булгар – но и Казань, и Керменчук, и Жукотин, и мокшанский Мохши! Н-да, много где побывали уцелевшие дружинники под началом контуженного в сече, но быстро восстановившегося и рванувшего вдогонку Тохтамышу Владимира Храброго! Серпуховский князь отчаянно гнался за беглым ханом, надеясь воздать тому за павшую дружину… В то самое время, когда наши раненые вои возвращались к жизни в Булгаре.

Увы, Тохтамыша Владимир Андреевич не настиг: тот бежал отчаянно, спасая свою жизнь – и у хана нашлось много сторонников, кто помог ему уйти от погони, задержать её… Зато позже разгневанный Храбрый буквально зачистил землю Булгара и Мохши! Так что теперь во всех городах и крепостях обоих улусов установлена или русская администрация, или лояльное руководство из местных.

А оружейные мастера вынужденно покидают дома, перебираясь на Русь…

Да, у ставшего эмиром Ак-Хози, подле которого останется пятисотенный отряд русских дружинников во главе с опытным Боброк-Волынским, уже не будет собственной тяжёлой конницы. Но и хорошо – пусть полагается на русскую дружину, пока Боброк «рулит» от лица хана, понемногу возрождая лёгкую конницу Булгара…

По-хорошему, конечно, неплохо бы было «интегрировать» фактически завоеванные территории – но рано. Московскому княжеству так-то ещё очень далеко до Царства, способного вобрать себя и весь Булгар, как это случилось при Иоанне Васильевиче… А между прочим, Казань русское войско брало ещё при деде Грозного, Иоанне Третьем. И он к тому моменту уже завершил объединение северо-восточной Руси под своей рукой… Но взять-то взял (1487 год), да к Москве присоединить не смог, не хватило тогда ещё сил на «поглощение».

Сейчас же Булгар и земля мокши выступают в роли необходимого нам буфера, чья задача и цель – принять на себя первый удар врага. Оба бывших улуса сами по себе очень слабы и неспособны оказать реального сопротивления ордынцам без помощи великого князя. Да и сама власть русских ставленников держится сейчас на мечах русских же дружинников… Но в то же время у местных есть своя история противостояния татарам Батыя, есть история восстаний и идеологическая основа для борьбы с ханом, коли тот вернётся… Хорошо бы его встретить как раз на земле новоиспеченных союзников – да только теперь уже некем встречать. Практически некем… После потерь в битве у стен Булгара Москва способна лишь на оборону бродов на Оке – в лучшем случае.

И ситуация в лучшую сторону не изменится в ближайшие лет пять, не меньше…

С другой стороны, после разгромного поражения Тохтамыша, чудом бежавшего на юг, за мокшей и булгарами захотели свободы и буртасы, и уцелевшие кипчаки, и черемисы… Собственно, власть хана рухнула на всей территории Белой Орды! И даже если Тамерлан вновь даст Тохтамышу достаточно большое войско (увы, следы хана ведут в Самарканд), ему придётся какое-то время повозиться с мятежниками…

Но какого качества будет эта армия? Дело ведь не только в числе, но и в присутствии тяжёлых всадников, коих у Тохтамыша сейчас просто не осталось. Ну, исключая горстку телохранителей… И что-то я сомневаюсь, что Тимур отдаст хану собственную военную элиту – это с его-то «послужным списком»! А значит, уже возможны варианты… Хотя бы на бродах – повторение Вожи – или, на худой конец, прообраз стояния на Угре.

По той же причине производственную базу ордынцев мы переносим на Русь. Неизвестно, что и далее будет с «буферной зоной», если Тохтамыш сумеет вновь вернуть себе власть в Орде. Но так он останется не только без элиты своей армии, но и без шансов её восстановить… Практически без шансов – до Булгара мы дотянулись, волжские города татар и обе столицы – Сараи – сильно пострадали в период замятни и от набегов ушкуйников.

Но производственная база есть также на юге – в Азаке, например…

– Звал. Как же не позвать такого лихого молодца?

Вроде шутит великий князь. Но как-то больно не смешно…

– Дмитрий Иоаннович, не томи душу! Я наказания за поход в Булгар жду с самой битвы, уж пора бы…

Но изрядно похудевший и даже осунувшийся за время затянувшегося похода князь только отрицательно мотнул головой:

– Решение идти в Булгар принимал я сам, а предательства покойного Симеона Димитриевича никто не ожидал… И кого надо, того Господь уже Сам к ответу призвал. Вон, предателя случайная татарская стрела в сече настигла, и ханская пайцза не спасла… О другом хочу сказать: великий князь Кейстут мне весточку послал, да горячо благодарил! Оказалось, ты был прав: Ягайло вновь с орденом снюхался и восстание вместе с братьями от Иуалиании Тверской готовил. В последний миг то вскрылось, ещё пара-тройка седмиц и все… А моё предупреждение, выходит, Кейстута как раз и спасло.

Вот это действительно хорошие новости! У меня аж на сердце потеплело, не будет войны на два фронта… Но не успел я осознать всю радость новостей из Литвы, как Дмитрий Иоаннович, обернувшись ко мне, строго посмотрел в глаза:

– Как-то уж очень часто выходит, что столь важные и тайные события открываются только тебе, Фёдор Иоаннович. Говори по совести: Господь тебе видения какие посылает, а, князь Елецкий? Неужто прозорлив ты?

Я мотнул головой – отрицательно и совершенно искренне. Ибо столько уже успел натворить, что имеющиеся у меня знания о хронологии и порядке грядущих событий теперь совершенно бесполезны. Теперь я наравне со всеми…

Разве что Тамерлан, если и даст Тохтамышу войско – так оно все одно будет гораздо меньшим, чем та рать, что Железный Хромец привёл бы под Елец в 1395-м! Практически наверняка…

Великий князь чуть усмехнулся:

– Хорошо… А куда, думаешь, я хочу тебя послать с судовой ратью?

Я пожал плечами:

– На Азак, куда же ещё? Только там уцелевшие мастера ордынцев смогут ковать броню для Тохтамыша. Ну, может быть, ещё в Матреге…

– Тмутаракани? Да, и там фрязи куют панцири для татарских батыров. А говоришь, не прозорлив ты, князь Елецкий… Может, и так, но голова у тебя светлая, догадлив, Фёдор Иоаннович! Но согласись, справедливо: раз уж сам кашу заварил с ушкуйниками в прошлом году…

Только теперь я позволил себе чуть поправить Дмитрия Иоанновича:

– Кашу заварил ещё Батый, когда на Русь пришёл с ордой поганых. Но, даст Бог, мы её действительно «расхлебаем»!

Великий князь, невесело усмехнувшись, отвернулся к реке. После чего едва слышно, одними губами повторил:

– Даст Бог…

Content

Даниил Калинин, Роман Злотников
Князь Фёдор. Русь и Орда

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17. Битва под Казанью часть первая

Глава 18. Битва под Казанью часть вторая

Глава 19. Бой под Булгаром часть первая

Глава 20. Бой под Булгаром часть вторая

Эпилог