Табита Стэнмор

Магия в Средневековье. Любовные заклинания, злые заговоры, ведуны-целители и охота на ведьм

Wellcome Collection (по лицензии CC BY 4.0)

Информация от издательства

Оригинальное название:

CUNNING FOLK: PROBLEM SOLVING WITH PRACTICAL MAGIC IN MEDIEVAL AND EARLY MODERN EUROPE

Научный редактор Анастасия Паламарчук

На русском языке публикуется впервые

Стэнмор, Табита

Магия в Средневековье. Любовные заклинания, злые заговоры, ведуны-целители и охота на ведьм / Табита Стэнмор; пер. с англ. А. Рахманько; науч. ред. А. Паламарчук. — Москва: МИФ, 2025. — (Страшно интересно).

ISBN 978-5-00214-887-5

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Copyright © Tabitha Stanmore 2024

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «МИФ», 2025

Посвящается моей семье и другим магическим существам

Введение

Эй, ручаюсь вам, что я разбираюсь в этом деле не хуже остальных: вы слышали о матушке Ноттингем, которая в то время была весьма искусна в заклинаниях на воде; а после нее — матушка Бомби; и еще есть один Хэтфилд в Пеппер-Алли, он прекрасно находит потерянные вещи. Одна в Коулхарборе, она разбирается в планетах. Матушка Стертон в Гулден-Лейн — для предсказаний; матушка Филлипс в Бенксайде — от слабости спины; и еще очень почтенная матрона на Кларкенвелл-Грин умеет многое; госпожа Мэри в Бенксайде — для создания фигурок; и еще одна (имени не помню) в Вестминстере, которая делает книгу и ключ, сито и ножницы; и все справляются хорошо, в соответствии со своим талантом. Что касается меня, то пусть скажут окружающие.

Томас Хейвуд. Мудрая женщина из Хокстона

Осенью 1637 года Мейбл Грей заметила, что пропало несколько ложек. Все утро она переворачивала дом с ног на голову в поисках, после чего обратилась за помощью к соседям. К сожалению, ложек никто не видел, но друзья Мейбл предложили ей поискать колдуна, который, возможно, вернет столовые приборы. Так началось ее долгое путешествие через весь Лондон: Мейбл пришлось побывать в самых злачных местах столицы и повстречать нескольких волшебников в надежде вернуть себе то, что ей принадлежало.

Сначала она обратилась к «ведунье» в боро Саутуарк, специализирующейся на простых заклинаниях. Чтобы добраться к ней из своего дома в Вестминстере, Мейбл нужно было пересечь Темзу на пароме и, вероятно, сойти на пристани у Стэнгейтской лестницы, на берегу реки напротив Вестминстерского дворца. Миновав с правой стороны теплые красные стены Ламбетского дворца, она прошла около двух миль на восток через поля с домашним скотом, чтобы встретиться с этой колдуньей. Однако путешествие оказалось напрасным: в судебном протоколе, где зафиксировано приключение Мейбл, значится, что ведунья не сумела ничем помочь. Возможно, она не специализировалась на подобной магии, так как порекомендовала человека в районе Друри-Лейн, который сверхъестественным путем возвращал потерянные или украденные вещи, и дала нужный адрес. Мейбл отправилась туда, заплатив паромщику полпенни, чтобы снова пересечь реку и двинуться на запад. Лютнерс-Лейн, где жил второй чародей, можно охарактеризовать как ничем не примечательное местечко и уж тем более не самое приятное. В издании Джона Страйпа «Обзор районов Лондона и Вестминстера», вышедшем в 1720 году, оно описывается как «весьма заурядное», «но мало примечательное как своими постройками, так и их жильцами». Читателю XVIII века бросился бы в глаза насмешливый тон этих строк. Здания, скорее всего, находились в плохом состоянии, а «малопримечательность» жильцов говорит о том, что вряд ли они вызывали уважение.

Тем не менее Мейбл была решительно настроена. Она постучала в дверь к ведуну, объяснила ситуацию и попросила найти ложки. Тот с сочувствием выслушал ее, но, к сожалению, не смог ничем помочь. В свою очередь он посоветовал обратиться к третьему чародею, некоему мистеру Танну, который знал, как вернуть потерянные вещи. Мейбл сказали, что он жил неподалеку, на Рэм-аллее, рядом с Флит-стрит. Эта новость, должно быть, вызвала у Мейбл противоречивые чувства: с одной стороны, до мистера Танна не надо было далеко добираться, а у Мейбл наверняка уже гудели ноги; с другой стороны, если Лютнерс-Лейн считалась заурядным местом, то Рэм-аллея — порочным. В том же самом обзоре Страйпа говорится, что это была улица, «занятая публичными домами», и «привилегированное место для задолжавших» — то есть здесь они спокойно прятались от своих преследователей[1]. Возможно, именно из-за репутации переулка Мейбл решила заплатить ведуну три шиллинга за то, чтобы он сопроводил ее к мистеру Танну: вероятно, отправиться туда одной казалось ей опасной задумкой. К счастью, чародей согласился, и они пошли к третьему — и, хотелось бы надеяться, последнему магу.

Ведьма. Средневековая картина

Wellcome Collection

Наконец Мейбл нашла практикующего ведуна, который заявил, что может помочь. Она согласилась заплатить мистеру Танну пять шиллингов наличными и еще три — вином, чтобы он сказал ей, где находятся ложки и если они были украдены, то кем. Ответ звучал расплывчато, но уверенно: Танн заверил, что «вор находился в том доме, где лежали ложки… и ложки должны появиться неизвестно откуда, и их положат на то же место, откуда взяли».

Почему Мейбл потратила целый день на путешествие через весь Лондон и как минимум одиннадцать шиллингов (недельный доход опытного ремесленника), чтобы встретиться с этими ведунами? Очевидно, что ложки имели для нее большую ценность: до начала массового производства даже простая домашняя утварь требовала времени для изготовления и хранилась десятилетиями. Если они были сделаны из металла, и уж тем более из серебра, то, вероятно, являлись ее самыми ценными предметами или даже единственным унаследованным имуществом. Поэтому на их поиск она не жалела ни времени, ни денег. Но в мире, где еще не существовало ни официальной полиции, ни страховых компаний, кто мог помочь в случае потери таких ценных вещей? Для Мейбл и многих других первыми, кто приходил на выручку, были именно ведуны. Неизвестно, удалось ли Мейбл вернуть свои ложки — надеемся, что да, — но в любом случае она явно считала, что ее вложения в магию не напрасны.

Ведуны предлагали весьма разнообразную помощь. Иногда их услуги были простыми — например, найти вора, — в других случаях они оказывались более сложными и даже неоднозначными с моральной точки зрения. Особенно это касалось магов, занимавшихся любовными вопросами.

Мэри Вудс жила в Стрэттон-Стролесс, приходе, расположенном в восьми милях к северу от Норвича. Эпитет strawless, что в переводе с английского означает «без соломы», говорит о том, что земля вокруг деревни была непригодной для возделывания; более того, скорее всего, густо заросла лесом. Сразу хочется представить Мэри ведуньей в окутанном туманом домике посреди непроходимой чащи, до которого сложно добраться. Несмотря на то что Мэри жила в глуши, она вовсе не соответствовала этому стереотипу. Она была замужем за человеком по имени Джон, много путешествовала и имела хорошие связи. В отличие от ведунов, которых навещала Мейбл Грей, Мэри, судя по всему, занимала относительно высокое положение в обществе или, по крайней мере, имела определенный социальный авторитет, если судить по кругу ее знакомых. Из ее показаний во время четырех допросов в период 1612–1613 годов, проводимых по приказу Роберта Сесила, министра короля Якова I, стало известно, что она неоднократно посещала Норвич для предсказания будущего и наложения любовных заклинаний. Как минимум в одном из случаев она даже добралась до Лондона. Учитывая состояние дорог XVII века, путешествие в 120 миль в одну сторону было значительным и дорогостоящим мероприятием. Однако еще больше впечатляют социальный статус ее клиентов и просьбы, с которыми они к ней обращались.

Фрэнсис Карр, графиня Сомерсет (урожденная Фрэнсис Говард), — английская дворянка, которая была центральной фигурой в знаменитом скандале, связанном с убийством

Morphart Creation / Shutterstock

Впервые мы встречаемся с Мэри в начале лета 1612 года. Некая миссис Саклинг попросила ее предсказать будущее — в частности, узнать, сколько проживет ее муж, доктор Саклинг. Сама по себе эта просьба не таила ничего плохого: смерть главы семейства могла привести не только к финансовому краху, но и к душевной травме, а предупрежден — значит вооружен. Мэри с радостью заверила миссис Саклинг, что ее муж будет жить долго. Она ожидала, что это успокоит клиентку, но эффект оказался прямо противоположным. Видимо, расстроенная новостью, миссис Саклинг предложила Мэри Вудс «большое вознаграждение» за отравление супруга. Согласно показаниям Мэри в суде, она отказалась от денег, проигнорировав просьбу, но не совсем ясно, можно ли этому верить. Ведь к февралю следующего года у нее появились новые клиенты, гораздо более именитые, чем жена врача, например Фрэнсис Говард, графиня Эссекса. Совершенно очевидно, что Мэри стала пользоваться популярностью.

Фрэнсис попросила Мэри об услуге, поразительно похожей на то, о чем когда-то просила миссис Саклинг: раздобыть яд, чтобы убить мужа, от которого графине не терпелось избавиться. Брак Фрэнсис был политической сделкой, чтобы повысить благосостояние семейства Говардов за счет объединения с родом старого врага. В 1606 году ей только исполнилось пятнадцать, когда ее выдали замуж за Роберта Деверё, третьего графа Эссекса (тоже еще подростка), и супруги проводили вместе очень мало времени. Первенец опального фаворита Елизаветы I, казненного за измену всего пятью годами ранее, Деверё мог стать объектом презрения для Фрэнсис. Возможно, из-за политических туч, нависших над Робертом, в сочетании с его угрюмым нравом у Фрэнсис не получалось вообразить перспективу терпеть мужа до конца своей жизни. Ее просьба к Мэри Вудс была конкретной: нужен яд, действие которого длилось бы несколько дней, чтобы снять с нее всякое подозрение[2].

На этот раз отстоять невиновность Мэри в суде оказалось сложнее. Хотя она снова утверждала, что отказалась от поручения, выяснилось, что она получила от графини деньги и кольцо с бриллиантом. Столь щедрые подарки не делались в ответ на пустяковую услугу, и, как станет ясно позже, в обмен на яд Мэри пообещали еще 1000 фунтов стерлингов — необычная сумма, которая в пересчете на сегодняшние деньги составляет около 260 тысяч фунтов стерлингов. Учитывая все улики, Мэри в конце концов признала договоренность, но поклялась, что раскаялась и бежала из Лондона, так и не совершив отравления. Возможно, это действительно так: Роберт Деверё прожил еще тридцать три года. Как бы то ни было, к концу 1613 года Фрэнсис удалось аннулировать брак, заявив, что Роберт импотент (в свое оправдание Деверё парировал, что импотент он только рядом с Фрэнсис). Менее чем через два месяца она вышла замуж за своего любовника, Роберта Карра. Таким образом, достаточно очевидно, что Фрэнсис всеми силами хотела вырваться из союза. Однако к 1615 году на нее снова завели дело, на этот раз об убийстве Томаса Овербери, друга и конфидента ее нового мужа, который пытался помешать их браку. Фрэнсис признали виновной в многочисленных попытках убить Овербери и в том, что в конце концов ей удалось это сделать с помощью отравленной клизмы. Она призналась в преступлении и вместе с Карром была заключена в лондонский Тауэр до 1622 года, чудом избежав казни.

Хотя Фрэнсис Говард можно считать, безусловно, ее самой известной клиенткой, суд обвинил Мэри в заговоре с целью убийства мужей как минимум трех женщин на протяжении двух лет. Она также обвинялась в занятии хиромантией, в том, что была одержима «проницательным духом», и в исцелении людей, пострадавших от чар колдунов. Возможно, слава Мэри как человека, способного положить конец неудачному браку, возникла из-за ее предполагаемой попытки отравить своего мужа Джона (а в случае неудачи — развестись с ним), с которым она несчастливо жила уже много лет. Мы не знаем подробности отношений Мэри и Джона и то, чем была вызвана ее лютая ненависть к супругу. Возможно, как и в случае с Фрэнсис и Робертом, супруги заключили брак не по любви, а по обязательству, и со временем равнодушие переросло в отвращение. Или, может, Джон жестоко с ней обращался, и Мэри чувствовала себя в западне. А может, супруг просто не был так же честолюбив, как Мэри, а она не хотела, чтобы ее сдерживали в реализации темных талантов.

Башня Лотун и Тауэрский мост

1912. Collection “Historian kuvakokoelma” / Finnish Heritage Agency

Тем не менее похоже, что достаточных доказательств ее вины не нашлось, и имя Мэри пропадает из судебных записей после аннулирования брака Фрэнсис и Роберта. О том, что с ней произошло, остается только гадать. Большинство исследователей полагают, что она была обычной шарлатанкой, которая шантажировала клиентов, угрожая раскрыть их преступные намерения. Возможно, так оно и есть: когда блеф зашел слишком далеко и Мэри попала под следствие по делу о покушении на аристократа, она могла испугаться и изменить тактику. Однако такая трактовка звучит неубедительно, особенно если учесть, что Фрэнсис впоследствии оказалась причастна к смерти Томаса Овербери. Более того, вопросы о том, сколько осталось жить супругу, в то время задавали и другим предсказателям судьбы, а попытки убийства с помощью магии были далеко не редки.

Жорж де Латур. Гадалка

1630. The Metropolitan Museum of Art

Магия, таким образом, явно имела темную сторону: маг мог как навредить, так и помочь. Некоторые женщины, состоящие в несчастливом браке и, возможно, страдающие от домашнего насилия, хотели узнать, как долго он продлится, но, очевидно, некоторые на этом не останавливались и были готовы взять ситуацию в свои руки. Нельзя точно сказать, сколько человек обратились к магии, чтобы разорвать отношения, а сколько использовали ее, чтобы, наоборот, вступить в них. Исторические документы дают лишь смутное представление о действительности, но даже из небольшого числа случаев, о которых нам известно, совершенно ясно, что у клиентов Мэри Вудс такие запросы возникали часто, а сама Мэри была лишь одной из многих, кто предлагал подобные услуги. Она вполне могла продолжать предсказывать будущее и находить решения для несчастливых браков — это определенно приносило хороший доход. Однако после случая с Фрэнсис, вероятно, она решила избегать тесного общения с влиятельными людьми.

Мэри и ее клиентами могли двигать жадность, честолюбие или просто желание лучшей жизни, чем та, что была им предначертана. Некоторые обращались к магии в поисках профессиональной выгоды. Согласно Вестминстерской хронике позднего Средневековья, в 1366 году одного мастера-плотника уличили в том, что он продал душу дьяволу, чтобы добиться успехов в ремесле. Хроника не дает подробностей его жизни — не указаны ни имя, ни место жительства, ни возраст, но даже по второстепенной информации можно кое-что узнать об этом человеке. Например, факт, что он упоминается в Вестминстерской хронике, говорит о том, что он жил недалеко от лондонского Сити; а слово «мастер» предполагает, что он был полноправным членом Гильдии плотников. Плотницкое дело считалось квалифицированной и престижной профессией: для него требовались специальные инструменты и знания о различных породах древесины и особенностях роста деревьев, а к XV веку подготовка занимала не менее семи лет. В эпоху Средневековья большинство зданий строили из дерева, и даже в каменных домах и церквях его использовали для сооружения великолепных «молотковых» кровель. Поэтому плотники всегда оставались востребованы, особенно плотники с опытом и талантом. Звание мастера говорит о том, что наш герой был хорош в своем ремесле, прошел годы ученичества и заработал отличную репутацию. К тому времени, когда его история вскрылась, он, по-видимому, уже на протяжении пятнадцати лет превосходил других в мастерстве, наверняка обзавелся несколькими подмастерьями и, скорее всего, успел поучаствовать в строительстве большей части средневекового Вестминстера.

К сожалению, успех продлился недолго. После пятнадцати лет работы плотник неожиданно объявил, что скоро умрет. Такая новость наверняка удивила окружающих: ему было не более сорока пяти лет, и он продолжал работать по специальности, а значит, обладал достаточно крепким здоровьем. Однако то, что он сделал дальше, вызвало еще большее удивление. Сообщив о своей скорой кончине друзьям и знакомым, среди которых могли быть и другие члены Гильдии плотников, ремесленник дал указание оставить его в полном одиночестве, так как боялся навредить окружающим. Друзья выполнили его пожелание и заперли на ночь в комнате, надеясь, что он спокойно поспит и, возможно, охвативший его страх пройдет. Но этому не суждено было случиться. Вскоре после того, как он лег спать, его друзей разбудили отчаянные крики. Как указано в Хронике, «войдя в комнату, они обнаружили, что он извлекает из живота собственные кишки». Друзья бросились к нему, пытаясь остановить его и оказать помощь, кто-то из них побежал за священником. В последней исповеди мастер объяснил свои повергающие в ужас действия. Он утверждал, что пятнадцать лет служил дьяволу, обменяв душу на возможность стать лучшим в своем ремесле. Неизвестно, как именно ему удалось заключить такую сделку и пришлось ли ему прибегнуть для этого к помощи мага. Хроника охотнее сообщает, что он умер вскоре после последнего причастия, закончив жизнь в католической вере.

История о сделке между слишком честолюбивым человеком и демоном, готовым воспользоваться его слабостью, может показаться знакомой. Она легла в основу романа Кристофера Марло «Доктор Фауст», а также бесчисленных народных сказаний Европы. Мораль ее для слушателей XIV века заключается в том, что нужно верить в Бога, а не в демонов и что за честолюбие придется дорого заплатить. А для современного читателя эта история служит подтверждением принятого в ту эпоху убеждения, что сверхъестественные силы были повсюду: люди знали, что рядом с ними есть магический мир, с которым можно взаимодействовать, если нужно что-то получить. Многие виды сверхъестественной деятельности официально осуждались церковью, и история плотника в Вестминстерской хронике, кроме того, что она была примечательной сама по себе, должна была предостеречь других от заключения подобных договоров. Действительно, тот факт, что в ней нет подробностей о самом плотнике, означает, что ее можно трактовать более широко и расценивать как предостережение.

В этой книге мы увидим, что магия служила запасным вариантом, когда что-то шло не так или когда жизнь складывалась иначе, чем того кому-то хотелось. По большей части это не было попыткой выдать желаемое за действительное или уделом легковерных людей, введенных в заблуждение жуликами (хотя и такое, конечно, случалось). Человек Средневековья воспринимал магию как рациональную часть сверхъестественной вселенной, в которой жил. Бог и дьявол, ангелы и демоны — все они находились рядом и могли влиять на жизнь людей. Вполне логично, что мужчины и женщины — богатые и бедные, благородного и низкого происхождения — пытались подчинять себе эти силы. Конечно, остается открытым вопрос, соответствует ли морали подобное обращение к магии (или является ли приемлемым для христиан), но церковь и светские власти закрывали на это глаза, если заклинания казались им безобидными. Они скорее принимали меры, если магия использовалась нечестивым образом или с дурными намерениями, но даже в этом случае была велика вероятность того, что, если маг и клиент проявят осторожность, их действия останутся незамеченными[3].

Хотя в этой книге часто упоминаются ведьмы, она совсем не о них. Пристальное внимание к ведьмам и громкие процессы над ними заставляют нас забыть о том, что в позднем Средневековье и раннем Новом времени существовало множество магических практик[4]. Это размывает общую картину той эпохи, а жизнь в те времена представляется нам полной суеверий, мизогинии и паранойи. Однако важно помнить, что не каждый, кто практиковал магию, считался колдуном или ведьмой. Некоторые богословы определяли ведьм исключительно как тех, кто действует с помощью демонов, что, по их мнению, относилось к любому, обладающему сверхъестественными способностями, за исключением христианских святых. Однако на деле практикующих магов было принято разделять на две категории: тех, кто использовал магию из мести, чтобы навредить другим, и тех, кто использовал ее как инструмент, чтобы положительно повлиять на окружающий мир. Первых считали колдунами и ведьмами, во власти которых было вызвать бурю, наслать болезнь и принести муки в отместку даже за самое небольшое оскорбление. К другим окружение относилось в целом положительно или, по крайней мере, без осуждения: они применяли свои силы по заказу клиентов, которые в равной степени разделяли вину, если запрос таил в себе злое намерение. Эти маги оказывали услуги соседям, потому их деятельность ученые рассматривают как «служебную магию».

Эти две группы людей — обвиняемые в колдовстве и служебные маги (или ведуны) — редко пересекались в воображении людей и уж тем более в залах судебных заседаний того периода. В Англии лишь немногие из ведунов были преданы суду как колдуны: на каждого из тех, кто попал под обвинения, приходились сотни тех, кто беспрепятственно продолжал свою практику. К шокирующим исключениям из этого правила относится Урсула Кемп, ведунья, повешенная за колдовство в Эссексе в 1582 году. Конец Урсулы был трагичен: она имела многолетнюю репутацию целительницы и даже специализировалась на снятии проклятий, наложенных злыми ведьмами, — и все-таки ее казнили как ведьму, после того как ее соседка Грейс Терлоу стала прихрамывать[5]. Несмотря на свою душераздирающую историю, Урсула оказалась одной из немногих ведунов в Англии, кончивших подобным образом. На самом деле, по мере того как в разгар процессов над ведьмами, охвативших Европу и Северную Америку в XVI–XVII веках, нарастал страх перед зловещей, демонической магией, служебные маги преуспевали: магическая защита, «снятие порчи» и помощь в выявлении ведьм стали для них хлебом насущным.

И даже если подавляющее большинство магов не были колдунами и ведьмами, ошибкой стало бы принимать их всех за шарлатанов. Несомненно, встречались и такие, но в мире, где репутация значила так много, они должны были остаться не у дел, стоило только клиентам обнаружить, что их услуги не дают нужного эффекта. Более того, как мы уже выяснили ранее, люди считали магию неотъемлемой частью мира, в котором жили. Католическим священникам тоже постоянно приходилось иметь дело со сверхъестественным: изгонять бесов, благословлять поля на хороший урожай и ежедневно совершать маленькие чудеса во время евхаристии — превращая хлеб и вино в тело и кровь Христа. Мысль о том, что священник — тот же маг, может показаться абсурдной, но оба они, по сути, работали со сверхъестественными силами.

На титульном листе книги «Ведьмы арестованы…» изображена ведьма, окунаемая в реку

1613. Wellcome Collection (по лицензии CC BY 4.0)

Между двумя полюсами — богослужителями и колдунами — находятся ведуны. Они могли перемещаться по всему спектру: одни были по совместительству и священниками, а других время от времени казнили за колдовство. Многие вели относительно спокойную жизнь и прибегали к магии, чтобы помочь соседям. Их объединяли способность влиять на мир так, как это было не под силу большинству смертных, и готовность продавать свое умение.

Итак, эта книга о тех людях, которые занимались «полезной» магией, и о тех, кто ее покупал. Она рассказывает об их надеждах и желаниях, страхах и уязвимых местах. О том, с какими проблемами ежедневно приходилось сталкиваться людям в Европе Средневековья и раннего Нового времени и какие решения они находили. Речь пойдет о жизни, вере и магии, тесно вплетенной в обыденность. Мы рассмотрим различные способы применения магии — от, казалось бы, таких тривиальных, как предсказание подходящего дня для начала путешествия, до совершенно серьезных, таких как поиск пропавшего человека или спасение жизни. На страницах вам повстречаются как коварные колдуны и их отчаявшиеся клиенты, так и добросердечные маги, предлагавшие помощь всем, кто в ней нуждался. Мы увидим, что к магии прибегали — и боялись ее — не только наивные деревенские жители с необычными верованиями, но и самые влиятельные и образованные люди. И церковь вовсе не пресекала ее, а священники нередко торговали заклинаниями над своими алтарями.

К концу нашего путешествия вы узнаете, как вернуть потерянные вещи, отыскать зарытые сокровища, найти любовь, отомстить кому-либо и исцелить больного. Поймете, почему черная магия порой казалась единственным решением и как снять наложенное проклятие. А если вы вдруг окажетесь в XVI веке, то будете знать, где искать мага, обладающего необходимыми навыками, и как отличить его от шарлатана. Но самое главное — получите возможность взглянуть на мир глазами жителя Средневековья и узнаете, где повстречать дьявола на дороге, как управлять будущим по звездам и поручить фее найти золото.

Глава I. Как отыскать воров и пропажу

У служителей церкви Святой Марии в Тэтчеме (графство Беркшир) возникла проблема. В их обязанности входило поддержание в надлежащем состоянии здания, включая впечатляющую башню с четырьмя колоколами, ведение счетов и ответственность за священное имущество церкви. К сожалению, в 1583 году они с этой задачей не справились. Пропала напрестольная пелена, которой покрывали алтарь во время евхаристии, а также два других декоративных полотна. Алтарное облачение играло важную роль в религиозном обряде той эпохи. Несмотря на то что после Реформации убранство церквей стало более строгим, королева Елизавета I все еще требовала, чтобы во время причастия алтарь покрывали из уважения к Тайной вечере, которую Христос провел для своих учеников. Вот почему пропажа была полной катастрофой. Это могло иметь последствия для духовного состояния прихода, не говоря уже о подмоченной репутации служителей.

Не найдя зацепок после первых поисков и не понимая, что делать дальше, церковные старосты отправили одного из прихожан в Берфилд, местечко в Беркшире, расположенное примерно в десяти милях к востоку. Было известно, что там живет ведунья, и посланнику от церкви Святой Марии поручили «навести у нее справки» о том, где найти пропавшие ткани. Эта информация дошла до нас благодаря тому, что прихожане старательно записывали в бухгалтерскую книгу расходы на поездку посланника и, предположительно, оплату услуг ведуньи: путешествие обошлось в общей сложности в 16 пенсов, что в пересчете на современные деньги составляет около 250 фунтов стерлингов.

Ливен ван Латем (фламандский художник, ок. 1430–1493). Тайная вечеря

1469. The J. Paul Getty Museum, Los Angeles, Ms. 37, fol. 23v, 89.ML.35.23v

Церковные служители, обратившиеся за помощью к магу, конечно, могут нас удивить. Ведь они пользовались всеобщим почетом и на них лежала ответственность за соблюдение религиозных традиций. То, что они доверились женщине-магу, может показаться нам чудачеством, но это свидетельствует о том, насколько серьезно относились к своим обязанностям церковные старосты, и о том, каким уважением могли пользоваться ведуны. Мы переносимся в мир, где репутация имеет большое значение. В мир, где репутация — это главное.

Пропажа алтарного облачения была серьезным поводом для беспокойства, но, как мы видели ранее в истории Мейбл Грей, потеря даже небольших предметов могла существенно повлиять на жизнь человека. Сегодня принято беречь вещи, если они дорого стоят, полезны или имеют сентиментальную ценность, но в остальном мы спокойно относимся к тому, что вещи ломаются, изнашиваются или просто оказываются в мусорном баке. Но в те времена все делалось вручную, а значит, требовало навыков и существенных затрат времени, поэтому даже самые скромные вещи оберегались, а их исчезновение вызывало сильные переживания. О том, с каким трепетом раньше относились к вещам, можно судить по отдельным сохранившимся описям того времени. Поразительная детализация некоторых из этих документов дает нам представление о том, какое значение придавалось тем или иным предметам, начиная с чего-то существенного, вроде кровати и драгоценностей, и заканчивая едой и тряпками.

В качестве примера можно привести Томаса Граффорта, французского иммигранта, который жил и работал портным в лондонском районе Сент-Джайлс Криплгейт. После его смерти в 1661 году был составлен перечень его имущества. Инвентаризаторы провели тщательную опись, пройдя от чердака через все комнаты вплоть до мастерской, где Томас хранил инструменты. В завершение они оценили его одежду. Судя по всему, Томас был весьма состоятельным человеком: он жил в доме, состоявшем как минимум из шести комнат, в его мастерской стояло четыре ткацких станка, а его имущество оценивалось в 30 фунтов стерлингов 7 шиллингов 4 пенса. Каждый предмет, независимо от стоимости, детально описали, даже «два старых зеленых коврика» и «одно покрывало». Весь его гардероб состоял из «трех старых холщовых костюмов, одного шерстяного плаща, одного холщового плаща [и] двух старых шляп»[6]. Таким образом, даже у известного ремесленника и успешного портного вроде Томаса Граффорта одежды и прочего имущества было немного.

С другой стороны, люди, живущие в бедности, практически ничем не владели. В некоторых городах власти регистрировали имущество каждого человека, находящегося при смерти, чтобы избежать споров между наследниками и соседями. В душераздирающей описи, составленной в 1544 году в баварском городе Нюрнберге, записано, что у пожилого мужчины не было «абсолютно ничего… кроме его повседневной одежды, а именно рваной рубашки и штанов, и таких же вещей от его покойной жены… Поэтому нет необходимости проводить дальнейшую инвентаризацию»[7].

Тот факт, что даже в обеспеченных домах находили повторное применение старому тряпью, а некоторые люди не владели ничем, кроме надетой на них одежды, подтверждает, насколько ценны были вещи для их владельцев. Это нужно принимать во внимание, изучая, как часто люди обращались к магам с просьбой отыскать потерянное. И это же объясняет, почему Джон Сомер, рабочий из города Морпет на северо-востоке Англии, в 1570-х годах поручил «женщине из Ньюкасла» вернуть его украденную рубашку. Он заплатил за ее услугу четыре пенса — примерно половину дневного заработка, но заменить рубашку вышло бы дороже. От нее, вероятно, зависело, холодно Джону или нет, респектабельно он выглядит или убого. Вполне вероятно, что она была его единственным запасным предметом одежды[8]. К счастью, магия, похоже, сработала: рубашка чудесным образом нашлась через несколько дней.

Кроме того, необходимо было учитывать вопрос репутации. Поскольку подавляющее большинство людей жили в сельской местности, семьи объединялись в небольшие общины, состоящие из нескольких мелких хозяйств. В большинстве деревень все знали друг друга, и соседи были первыми, к кому обращались за помощью. Поэтому оставаться на хорошем счету или иметь незапятнанную репутацию представлялось крайне важным, чтобы жить благополучно. Бездельников, пьяниц и воров просто обходили стороной. Если у семьи наступали трудные времена, пережить их она могла в основном благодаря доброй воле местной церкви и соседей. Они помогали продуктами питания и дровами, одеждой и лекарствами, а также рабочей силой (например, в ремонте или возделывании земли). Утрата этого расположения имела очень серьезные последствия, и жизни членов семьи оказывались под угрозой.

Церковные старосты постоянно находились в поле зрения людей и многим рисковали, если им вдруг не удавалось справиться со своими обязанностями. Они избирались общиной и, как считалось, отличались добросовестностью и надежностью. Потеря ценного имущества могла разрушить тщательно оберегаемую репутацию. Это бы сильно повлияло на их статус (а старостами были почти исключительно мужчины), снизило их влияние в принятии тех или иных общественных решений и навсегда изменило их положение в глазах соседей. Так что неудивительно, что церковные старосты в Тэтчеме были готовы пойти на все, чтобы вернуть алтарное облачение. Как бы отреагировали жители деревни на известие, что эти люди умудрились его потерять, да еще если бы узнали, что в общине появился вор?[9] Тот факт, что ведуны были специалистами по поиску потерянных или украденных предметов, говорит и об их репутации. Авторитет и власть мага зависели от того, насколько успешно ему удавалось помогать людям до этого. Никто бы не стал обращаться к человеку с репутацией шарлатана.

Питер ван дер Хейден, по мотивам Питера Брейгеля — старшего. Кейснидер, или Маллегемская ведьма

1595–1633. The Rijksmuseum

В 1390 году у леди Констанции Диспенсер, графини Глостер и внучки короля Эдуарда III, украли ценную вещь: алую мантию с отделкой из «поддельного горностая» (белого меха из зимней шкуры рыжих белок). Констанция рассказала о пропаже ведуну по имени Джон Беркинг. У нас нет информации, откуда она его знала, возможно, его порекомендовал ей кто-то из прислуги. Так или иначе, Беркинг заверил графиню, что «хорошо разбирается в заклинаниях и искусстве магии» и легко сможет отыскать вора[10]. Его слова настолько впечатлили Констанцию, что она порекомендовала Беркинга своему отцу, Эдмунду де Лэнгли, герцогу Йоркскому. Тот охотно поинтересовался судьбой двух серебряных блюд, недавно пропавших из его дома в Стрэнде (в то время — район на окраине Лондона). Беркинг сосредоточил все силы на этой задаче и объявил виновными трех человек: Джона Гейта и Роберта Мисдена, которые, по его словам, взяли мантию Констанции; и Уильяма Шедевотера, который служил Эдмунду и был ответственен за пропажу серебра. Как и следовало ожидать, троих мужчин схватили, жестоко избили и заключили в тюрьму за предполагаемые преступления. Им также приказали поклясться, что они «никогда [снова] не подойдут ближе чем на десять лье к покоям нашего лорда, короля, герцога Йоркского… или герцога Глостера [т. е. леди Констанции]». Иными словами, им пришлось покинуть свои дома и никогда не возвращаться в лондонский Сити и его окрестности. Это было невероятно суровое наказание, учитывая, что ничего из украденного у подсудимых не нашли: все доказательства основывались на заявлениях ведуна и влиянии его знатных клиентов.

К счастью, со всех троих мужчин сняли обвинения и выпустили их еще до того, как наказание привели в действие. Каждый из них «подал иск», что Джон Беркинг «ложно и злонамеренно» назвал их имена и что все обвинения были не более чем клеветой. Тогда Беркингу пришлось предстать перед мэром и жителями Лондона, чтобы оправдать свой поступок, чего он сделать не смог. В конце концов он признал, что сообщил ложную информацию, назвав Гейта, Мисдена и Шедевотера ворами, за что суд вынес ему соответствующее наказание. Как говорилось в приговоре, из-за его «владения магией и фальсификацией… легко могли произойти убийства, а приличным и законопослушным людям пришлось незаслуженно пострадать, что опорочит их имена и репутации». Джона на час привязали к позорному столбу в центре Лондона, после чего заключили в тюрьму на две недели и позже изгнали из города.

Позорный столб, Чаринг-Кросс

1809. The Metropolitan Museum of Art

В конце концов правосудие восторжествовало в отношении трех обвиняемых, но им все равно пришлось многое пережить. Прежде чем их передали лондонским властям, их, вероятно, арестовали и избили охранники Констанции и Эдмунда. Только после того, как они подали иск, правда вышла наружу. Другой же, оказавшись под давлением тех, в чьем подчинении находился (или банально боясь повторного избиения), мог не решиться перечить воле господина и в результате нес бы наказание за преступление, которого не совершал.

Эта история не только раскрывает силу, присущую слову магов, но и демонстрирует, на какой риск они шли, оказывая услуги. Они не обладали официальной властью и подлежали преследованию как по церковным законам за деятельность «против Священного Писания», так и по светским — за нарушение общественного порядка. Неизвестно, умышленно ли Джон Беркинг солгал о том, кто украл имущество Констанции и Эдмунда: он вполне мог прийти к своим выводам с помощью магии и быть искренним в обвинениях. Тот факт, что представители аристократии поручили ему эту работу, говорит о том, что он обладал солидной репутацией сыщика и многолетним опытом в оказании подобных услуг. В таком случае Джон мог быть одним из многих ведунов, которые ходили по тонкому краю между статусом уважаемых членов общества, предлагающих ценные услуги, и статусом нарушителей спокойствия, подвергающихся преследованию со стороны клиентов и недоброжелателей. Не стоит забывать, что, хотя Джон Беркинг в этой истории предстает злодеем, во многих отношениях он был так же уязвим, как и те, кого он обвинял, — в отличие от его благородных клиентов, для которых, судя по всему, последствий не наступило никаких.

На более низких ступенях социальной иерархии, где люди не могли просто отдать приказ об аресте, клиентам, поверившим на слово ведунам, предстояло самим разбираться с предполагаемыми ворами. И вместо того чтобы добиваться решения проблемы в судебном порядке, им приходилось полагаться на собственную репутацию и общественное влияние. Подкованная наставлением колдуна, Элис Уайт в 1509 году нашла в себе силы публично обвинить Ричарда Факе в краже денег из ее сумки. Вначале Элис попыталась уладить дело по-тихому, поделившись своими подозрениями с женой делового партнера Ричарда. Однако по истечении трех месяцев, которые она дала Ричарду, чтобы он признался и вернул деньги, она решила пойти к нему сама. Войдя в дом Джулиана и Анны Нотари, где Ричард вел дела, она громко заявила: «Молю тебя, Господи, пусть Факе вернет мои деньги… которых я лишилась и которые у меня украли»[11]. Она с уверенностью обвинила его перед соседями и деловыми партнерами, имея за спиной заверения ведуна. Тот сказал ей, что деньги забрал человек с пятном на лице, а поскольку Ричард Факе был единственным с такой особенностью, кто находился поблизости в момент кражи, она решила, что это сделал именно он.

Интересно, что первоначально Элис пыталась уладить ситуацию через общего знакомого, но тем не менее она достаточно доверяла магу, чтобы пойти на эскалацию, раз более тихий способ не принес результатов, и тем самым поставила себя и Ричарда в центр общественного внимания и, возможно, навлекла на себя осуждение со стороны окружающих. Сохранилась информация, что после этих обвинений Ричард подал на Элис в суд за клевету. Пришлось ли ей возмещать ущерб — неизвестно, но совет мага мог оказать серьезное и даже катастрофическое влияние на ее жизнь: если Элис признали виновной, то ее авторитет был сильно подорван. Хотя ведуны и не обладали никакими юридическими полномочиями, результат их работы мог повлечь за собой не меньшие наказания, чем любой судебный процесс.

Приведенные выше примеры выставляют колдунов в плохом свете. Они предстают перед нами мошенниками, которые обладают слишком большой властью и по вине которых страдают остальные. Но это не совсем справедливая картина. Безусловно, существовали мошенники, пользовавшиеся доверием людей, — как и сегодня есть множество шарлатанов, — но вполне вероятно, что подавляющее большинство искренне верило в свои силы. Вся ирония заключается в том, что до нас дошли в основном записи только тех случаев, когда в служебной магии что-то пошло не так. На каждую жалобу на ведунов из тех, что сохранились в записи, почти наверняка приходятся десятки случаев, когда они действительно помогли. Однако довольные клиенты не представляли интереса для суда, поэтому успехи редко фиксировались и доходили до потомков. Зато мы понимаем, что церковные старосты Тэтчема, герцог Лэнгли, герцогиня Глостер и Элис Уайт неспроста доверили свои проблемы ведунам. Им наверняка было известно о случаях, когда те смогли помочь и поэтому получили свои рекомендации.

Несмотря на изложенное выше общее правило, в судебных документах иногда встречаются свидетельства того, что ведуну действительно удалось удовлетворить запрос клиента. Например, дело Джона Честра, которому в 1375 году было предъявлено обвинение в том, что он не смог установить личность грабителя. На первый взгляд, Честр кажется таким же шарлатаном, как и Беркинг. Клиент Честра, Джон Портер, заплатил крупную сумму за то, чтобы найти похитителя своих вещей. Из сохранившихся записей неизвестно, что именно украли у Портера, но, видимо, что-то ценное, раз он отдал девять шиллингов и два пенса, чтобы это вернуть. Неудивительно, что Портер испытал сильное разочарование, узнав, что Честр ничего не нашел. Чувствуя себя совершенно обманутым, Портер подал на мага в суд в Лондоне.

Честр был вызван для собственной защиты в морозный день конца января. Суд Хастинга рассматривал различные дела по общим основаниям под председательством мэра и олдерменов в здании Гилдхолл. Краткий обзор других лиц, выступавших в суде в тот день, дает представление о том, каким широким спектром дел занимались олдермены, и о том, какими большими полномочиями обладал Лондон. Поскольку Хастинг был единственным судом, куда допускались «иностранцы» — все, кто не являлся резидентом города, — Честру пришлось дожидаться приема в окружении самых разнообразных персонажей. Первым перед мэром предстал Джон, епископ Македонии (возможно, дипломатический делегат, имевший титул епископа, или епископ в изгнании), который публично выплатил долг в 23,5 марки в пользу импортера пряностей и перца Стивена Атте Вуда. Скорее всего, для того, чтобы за один день уладить все дела, Стивен остался в суде и заключил торговое соглашение о ввозе четырех тонн олова из Корнуолла. Когда с этим было покончено, перед судом предстал Джон Патин, оштрафованный на 40 шиллингов за попытку нарушить правила своей гильдии. Патин изготавливал стрелы и перья, но послал в Лондон подмастерье, чтобы тот изготовил длинные луки по его заказу. Мастера стрел трудились отдельно от лучников: изготавливая луки, Патин фактически крал у тех работу. Вероятно, сумма штрафа была столь высока потому, что мастера по изготовлению луков и стрел выделились в самостоятельные профессии только в 1371 году и между ними тут же возникло ожесточенное соперничество. Патин не хотел отказываться от своего мастерства лучника, чтобы специализироваться только на стрелах, поэтому неудивительно, что спустя четыре года его уличили в нарушении постановления о разделении ремесел.

После того как Патина отпустили из зала, олдермены перешли к магу Джону Честру. Клиент обвинил его в «злоупотреблении», поскольку, несмотря на то что Честр заключил с Портером договор «отыскать тех, кто украл его товары в Клеркенвелле, и назвать их имена», маг не предоставил ему никакой полезной информации. Неизвестно, вызвал ли этот случай больше интереса у олдерменов, чем все предыдущие: он запротоколирован как вполне обычное дело. Что неудивительно: многие маги, упоминаемые в этой книге, преследовались не за их сверхъестественную деятельность как таковую, а скорее за нарушения общественного порядка, которые они вызывали ложными обвинениями (как в случае с Джоном Беркингом), суеверными практиками или мошенничеством.

Однако Честр был решительно настроен показать себя в наилучшем свете. Хотя ведун признался, что не справился с задачей, он опровергал утверждения о бесполезности своих услуг. Честр рассказал, как он «крутил буханку на ножах» — к такой практике мы еще вернемся, — пытаясь вычислить вора Портера, и, хотя в данном случае это не сработало, другим клиентам ему удавалось помочь. Он привел в пример случай, когда, используя ту же методику, он отыскал кубок для человека из «колокола на обруче» (предположительно, таверны «Колокол на обруче»). Еще более впечатляющим было утверждение Честра о том, что в другом случае ему удалось вернуть 15 фунтов стерлингов человеку, который жил неподалеку от Гарликхита, причала на Темзе, прославившегося своим чесночным рынком. То, что Честр так точно указывал места, где он практиковал магию, показательно: чтобы суд убедился в том, что перед ним колдун, которому можно верить. Доказать то, что он не пытался обмануть Портера, было крайне важно не только для того, чтобы с него сняли обвинения в злоупотреблении, но и для его репутации. Очевидно, что Честр оказывал свои услуги на регулярной основе. Существует еще одна запись, датированная началом января того же года: в ней он официально обязуется «сообщить Джону Балшаму, меховщику, до Пасхи о местонахождении некоторых товаров и вещей, похищенных из его дома приблизительно в праздник святого Илария в прошлом году». Так что его навыки были востребованы, и Честр не мог позволить себе терять клиентов из-за одной неудачи.

В конце концов, его мольбы приняли во внимание: суд, по-видимому, убедился, что Честр не намеревался обманывать Портера, тем не менее магу надлежало вернуть заказчику деньги. Он должен был оставаться в тюрьме до тех пор, пока не выплатит Портеру всю сумму, но никакого наказания за злоупотребление ему не назначили. В следующий понедельник, 29 января, обе стороны явились в суд с заявлением о том, что они достигли соглашения, и Честра освободили. Однако оставалось решить еще один вопрос. Магия Честра расценивалась обществом как обман, и Хастинг запретил ему повторять подобные действия. Это кажется суровым наказанием, но на практике оно, скорее всего, особо не повлияло на деятельность Честера. Его магия не нанесла существенного ущерба, поэтому его не выслали из города, как Беркинга, и не оштрафовали, как Джона Патина, изготовлявшего стрелы. По сути, Честру было вынесено предупреждение, и, учитывая, что он явно зарабатывал на жизнь магией, навряд ли он воспринял его всерьез. Его имя больше не появляется на страницах судебных записей, так что, возможно, он отказался от ведовства, а может, просто стал более разборчив в клиентах.

Страдания, с которыми люди обращались за помощью к ведунам, были еще больше, если речь шла о пропаже живого существа. Несмотря на то что магия гораздо чаще использовалась для поиска неодушевленных предметов, к ней все же обращались, если исчезали люди или животные. Конечно, каждый случай, когда искали людей, был по-своему уникален. Если предметы пропадают по одной из двух причин — их либо теряют, либо забирают, — то с людьми происходят несчастные случаи, их похищают или они могут заблудиться. А иногда они сбегают и не желают, чтобы их нашли. Так, вероятно, произошло с женщиной по фамилии Редман, которая исчезла из своего дома в Саттон-ин-те-Айл, небольшой, но процветающей деревне недалеко от местечка Или в Кембриджшире, в конце 1610-х годов. Скорее всего, она ушла по собственной воле, поскольку ее муж Джон был обвинен в том, что нанял магов не только чтобы определить ее местонахождение, но и чтобы вернуть ее домой. Неясно, каким именно образом ведунам следовало выполнить последнюю часть задания, хотя, возможно, это было своего рода магическим приворотом с использованием магнитов и «кукол» (маленьких фигурок, сделанных в виде мужа и жены), чтобы Редман вернулась обратно к семье. Обращение Джона за помощью к магам говорит о том, что с возвращением жены возникли сложности, а значит, брак мог быть несчастливым. Жены сбегали сравнительно редко: по финансовым и социальным причинам, а также из соображений безопасности. Женщины, как правило, были тесно связаны со своими родственниками и общинами. Надо думать, существовала весомая причина, чтобы Редман скрылась так хорошо, что муж не мог ее отыскать. Мы вернемся к перипетиям романтических отношений в следующей главе.

Другие случаи использования магии для поиска пропавших людей скрывают в себе столь же несчастливые обстоятельства или просто трагичны по своей сути. Джон Гарнетт из Ормскерка в Ланкашире обратился к ведуну, чье имя осталось неизвестным, в начале 1630-х годов после пропажи друга. Проведя магические ритуалы, колдун сообщил, что друг убит, а его тело брошено в мергельную яму. Мергель — это вид натурального удобрения, который распространился в сельском хозяйстве с XVI века. Особенную популярность он получил на северо-западе Англии, где весь ландшафт был изрыт небольшими карьерами или ямами. По сути, ведун сообщил Гарнетту, что его друг мертв и похоронен в одном из десятков участков неосвященной земли и, скорее всего, его тела не отыскать. Было ли это правдой, не ясно, но, насколько нам известно, друга Гарнетта больше никто не видел.

Хотя это и не относится к рассматриваемому в книге периоду, приведем последний пример поиска человека — он наглядно показывает, к какому методу прибегали, чтобы оказать такую услугу. В 1760 году к Тимоти Кроутеру, ведуну и чиновнику города Скиптона в Йоркшире, обратились два обеспокоенных друга с просьбой найти человека, который пропал без вести двадцать дней назад. Тимоти было около шестидесяти пяти, он прославился своими навыками в астрологии и поиске пропаж, поэтому стоило ему сказать, что для заклинания понадобится мальчик двенадцати лет, как его просьба была тут же исполнена — к нему привели Джонаса Рашфорда. Тимоти дал ему зеркало, уложил в постель и накрыл одеялом, оставив лежать в темноте. Тимоти спросил мальчика, кого бы он хотел увидеть, и тот ответил — вот молодец — «маму». Как только он это произнес, внезапно в зеркале появилась мать Джонаса «с прядью шерсти в руке, стоящая как раз на том месте и в той одежде, в которой она была в тот момент, как она потом рассказывала Джонасу». Пробная попытка прошла успешно, и Тимоти велел Джонасу продолжать смотреть в зеркало. Но на этот раз мальчику следовало попытаться увидеть своего соседа, того самого, который пропал. Далее приводим текст по рассказу человека, записавшего историю со слов самого Джонаса[12]:

Я вглядывался и наконец увидел, как он в очень пьяном состоянии направляется к местечку Айдл. Он останавливается у паба, выпивает еще две пинты и вытаскивает гинею[13], чтобы ее разменять. Поблизости стоят два мужчины, один высокий, другой поменьше, и они следуют за ним с двумя колами из изгороди. Когда он подъезжает к Виндхилл-коммон, на вершине холма они стаскивают его с лошади, убивают, а тело бросают в угольную шахту.

Джонас отвел обеспокоенных друзей к месту, которое видел в зеркале, и действительно — пропавший без вести человек лежал в яме с платком… завязанным вокруг рта[14].

Несмотря на печальный конец, этого человека, по крайней мере, нашли, в отличие от ланкаширского друга Джона Гарнетта.

Поиск пропавших людей с помощью магии встречается в записях реже, чем поиск украденных вещей. Возможно, отчасти это объясняется тем, что последнее было более частым явлением, но все-таки сам факт вызывает удивление. Как мы видели ранее, к магии часто обращались в трудные времена, когда другие варианты либо были недоступны, либо казались безнадежными: исчезновение близкого человека, безусловно, можно считать одной из таких ситуаций. То, что до наших дней дошло мало подобных случаев, может свидетельствовать о том, что ведуны нередко боялись предлагать такие услуги. Ошибиться (то есть заявить, что человек жив и здоров и скоро вернется, когда на самом деле его больше нет, или наоборот — объявить его мертвым как раз перед тем, как он появится на пороге) в лучшем случае было бы неловко, а в худшем — чревато гонениями. Хотя неизменно находились люди, готовые пойти на риск. Возможно также, что клиенты и ведуны об этой конкретной услуге предпочитали не распространяться. Как мы увидим далее, когда речь шла о поиске потерянных вещей, публичное заявление о посещении мага само по себе имело определенную практическую пользу. Когда же нужно было найти пропавшего человека, обнародование того, что вы обратились к магам, не слишком помогало — за исключением случаев, когда те действительно предоставляли полезную информацию.

Из всех этих историй следует, что обращавшиеся к ведунам люди явно верили в то, что смогут отыскать свое как в прямом, так и в переносном смысле. Однако остается открытым вопрос, почему маги пользовались таким доверием и настолько не сомневались в своих силах. Люди в прошлом не были глупы, по крайней мере, точно не глупее наших современников. Поэтому обращение к магии нельзя объяснить всего лишь наивностью и суеверностью тех, кто к ней прибегал. Впрочем, я не утверждаю, что магия ведунов срабатывала: я не знаю, меня там не было. Можно лишь сказать, что существовало большое количество заклинаний и они приносили результаты довольно-таки часто — достаточно часто, чтобы поддерживать веру в их эффективность.

Как вернуть утраченное имущество? Методы варьировались от очень простых до невероятно сложных. Джон Честр, упоминаемый выше, использовал то, что относится к более базовым методам служебной магии. «Кручение буханки на ножах» было весьма кропотливым и применялось, только когда вопросы предполагали ответы «да» или «нет». Для этого следовало взять буханку хлеба — вероятно, выждав несколько дней, чтобы она стала немного черствой, но еще не крошилась, — и вставить в нее четыре ножа под прямым углом так, чтобы они скрестились. Из другого случая известно, что в 1380-х годах в буханку затем втыкали колышек. В результате хлеб наделялся сверхъестественной силой при произнесении определенных заклинаний, и маг мог задавать вопросы. Колышек держали таким образом, чтобы буханка вращалась как юла: в одну сторону — «да», в противоположную — «нет». Она не могла назвать имена предполагаемых воров или место, где находятся потерянные вещи, поэтому клиенту приходилось озвучивать несколько вариантов. Составив список потенциальных преступников, маг просто наблюдал, в какую сторону вращается хлеб, когда произносились их имена. Если клиент подозревал конкретного человека, он мог «подтолкнуть» буханку к вращению таким образом, чтобы подтвердить подозрения. Намеревался ли колдун фальсифицировать результаты, зависело от запроса клиента. Клиент, который всего лишь искал дополнительное подтверждение подозрениям, с радостью принимал такое вмешательство, в то время как другие, пребывающие в растерянности, скорее пожелали бы, чтобы волшебник полагался исключительно на магические способности. Когда леди Констанция и сэр Эдмунд дали задание Джону Беркингу, возможно, они кого-то подозревали и просто хотели убедиться в своей правоте, поэтому были явно готовы согласиться с заявлениями Беркинга. Другой фактор — совесть и профессиональная честь ведуна: если он искренне верил в свои силы, то мог отказаться кого-либо обвинять без магического подтверждения. Это объяснило бы, почему Честр не сумел опознать вора Джона Портера — очевидно, он высоко ценил свое мастерство, так что, возможно, буханка просто отказывалась поворачиваться в сторону «да» для любого из перечисленных имен.

В издании трудов Корнелия Агриппы 1567 года есть рисунок, показывающий, что сито было подвешено к ножницам таким образом, что режущие кромки лезвий касались внешнего края сита. Подвешенное таким образом сито способно совершать некоторые боковые движения или даже падать. Сито удерживалось только двумя средними пальцами

Wikimedia Commons

«Кручение хлеба» было не единственным способом узнать, кто вор, получая ответы «да» или «нет». Более того, этот метод не числился даже среди самых популярных: упоминания о нем в исторических источниках встречаются редко. Работающие по тому же принципу методы «сито и ножницы» и «книга и ключ» были гораздо более распространены. И это вполне логично, так как они не требовали особых усилий и задействовали доступные и крепкие предметы. Ритуал подробно описан в показаниях Уильяма Хасилвуда, священнослужителя XVI века. По-видимому, Уильям «взял сито и ножницы, повесил сито на острие ножниц и произнес следующие слова: Петром и Павлом заклинаю, как полагаешь, намекни на тех, кого в этом подозреваешь». Подобно хлебу, протыкаемому ножами, подвешенное сито поворачивалось в зависимости от того, виновен ли названный человек.

Беноццо Гоццоли. Святой Петр и Симон Волхв

1460. The Metropolitan Museum of Art

В повседневной жизни с помощью сита отсеивают плохое от хорошего. Это может объяснить, почему обычному бытовому предмету приписывали магические свойства. В обращении к святым Петру и Павлу тоже есть своя логика: ведунья Энн Беллетт из Вустершира даже утверждала, что именно они изобрели данный метод. Хотя в Библии нет ни одного упоминания о чем-то подобном, апокрифические тексты начиная со II века приписывают Петру ряд чудес, в том числе драматическое состязание между ним и знаменитым магом Симоном Волхвом. В Деяниях Петра рассказывается, что святой смог вернуть к жизни мертвого, в то время как Симон только делал вид, что воскрешает труп; кроме того, Петр с помощью молитвы успешно остановил Симона от полета в небесный рай. Средневековые люди знали о высшей заступнической силе Петра, что может объяснить, почему к нему обращались в заклинаниях.

В католической Европе, особенно до протестантской Реформации, святые считались посредниками между человеком и Богом и обладали необычайной силой. Обращение к ним за помощью было частью ортодоксальной христианской практики того времени, поэтому неудивительно, что к их силе взывали и для того, чтобы выявить воров. Люди, использующие сито и ножницы, помимо Петра и Павла могли обращаться и непосредственно к Святой Троице, произнося перед каждым вопросом «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа». Если вернуть пропажу было важнее, чем выяснить личность вора, могли обратиться к истории святой Елены (ок. 250–330 гг.) и тому, как она нашла Истинный Крест. Елена, мать римского императора Константина, в зрелом возрасте приняла христианство и стала крайне набожной. Она посвятила себя искоренению следов многобожия в Иерусалиме, заменив все храмы, посвященные римским богам, церквями. Согласно преданию, Елена приказала снести один из храмов и копать землю под ним. В результате были обнаружены три креста, и один из них, как показали последовавшие за этим чудеса, был тем самым, на котором умер Иисус. О находке Елены помнили в средневековой Европе и потому регулярно обращались к ней за помощью в поисках пропавших вещей, особенно, как предполагалось, закопанных. Во Фландрии XIV века, по-видимому, существовала практика, когда маг ложился на землю с расправленными в стороны руками, образуя тем самым форму креста, и повторял такое действие четыре раза в направлении всех сторон света. При этом он призывал землю выдать местонахождение потерянной вещи, подобно тому, как земля поглотила, а затем вернула Елене Истинный Крест.

Чима да Конельяно. Святая Елена

ок. 1495. National Gallery of Art

Церковные суды, как правило, не одобряли эти методы. В католической Европе подобные действия рассматривались как богохульство, поскольку они злоупотребляли божественной силой; в протестантских регионах обращение к святым опасно граничило с католическим суеверием. Тем не менее сами практикующие, похоже, не считали свое поведение неправильным. Уильям Хасилвуд, упомянутый выше, был духовным лицом и, несомненно, считал допустимым обращаться к Господу и христианским реликвиям. Подобное отношение, возможно, объясняет популярность метода «книга и ключ». В Псалтырь или Библию клали ключ, книгу зажимали между ладонями. При утвердительном ответе на вопрос книга должна была повернуться или ключ должен был выпасть. Как священные писания, Библия и Псалтырь обладали силой. Слова, сопровождающие ритуал, черпали энергию из того же источника. Чаще всего читался фрагмент 50-го псалма: “Si videbis furem, correbas cum eo, et cum adulterem portionem tuam ponebas” — «Если ты видел вора, то спешил вместе с ним и с прелюбодеем имел участие»[15]. Вполне вероятно, что именно поэтому отрывок использовался как заклинание для поиска пропавших вещей: в некотором смысле он призывает к божественной каре.

Другие маги предпочитали более простое заклинание Deus deorum («Бог богов»), обращаясь к высшей силе Вселенной, всевидящей и всеслышащей. То, что латинский вариант этой фразы использовался в Англии даже после разрыва с Римом в 1530-х годах, говорит о влиянии, которым обладал латинский язык: наряду с древнееврейским, арабским и греческим он считался могущественным по своей природе. По большому счету метод «книга и ключ» подходил только священнослужителям, имевшим свободный доступ к Библии или Псалтырю и, скорее всего, владевшим латынью. Как мы увидим далее, обучение ортодоксальным религиозным практикам могло применяться для менее традиционных целей, а иногда и для гораздо более неприятных, чем возвращение пропавших вещей. Однако тот факт, что священники были готовы использовать для этого святыни и священные писания, показывало их прихожанам, что в занятиях магией в принципе нет ничего осудительного. Священникам ежедневно приходилось соприкасаться со сверхъестественными силами во время церковных служб, молитв и причастия: будучи духовными экспертами в местных общинах, они подавали пример, где можно провести грань между приемлемым и неприемлемым в этом вопросе.

Центральное место, отведенное священникам в обществе, ставило их в выгодное положение для продажи магических услуг и, возможно, даже способствовало тому, чтобы она приносила результаты. Чтобы выполнять свои обязанности перед паствой, священникам требовалось глубоко понимать отношения в общественной и частной жизни. В католических регионах многое они узнавали во время исповедей, и по всей Европе к ним обращались как к судьям в общинных спорах и, конечно, для проведения христианских обрядов при рождении, браке и смерти. Кроме того, чаще всего их уровень образования был выше, чем у большинства жителей деревни: даже с самым начальным религиозным образованием они, по крайней мере, владели основами грамоты и латинским языком. Их духовный авторитет, знания и, что особенно важно, право вмешиваться в дела прихожан идеально подходили для подработки ведунами.

Словом, неудивительно, что для поиска пропавших предметов обращались к священнослужителям. В 1473 году Уильям Дардус, викарий Патриксборна, расположенного недалеко от Кентербери, похоже, вызвал сильный переполох в этой небольшой деревне, когда, как сообщается, похвастался своими сверхъестественными способностями. Все началось с того, что у миссис Бинг пропало постельное белье — его, вероятно, украли со двора после стирки. Она обратилась к Дардусу, и тот велел ей положиться на него. Вскоре после этого он обошел весь приход, рассказывая, что может вызывать души умерших и задавать им вопросы. Посеяв в умах людей представление о своих силах, через несколько недель Дардус демонстративно взял с собой домой часть хлеба и вина с евхаристии, чтобы вызвать духа и узнать, кто украл простыни миссис Бинг. Прямо обозначив свои намерения, Дардус велел «жене Бинг закрыть все окна [в их доме], кроме одного». Пока он колдовал, мистер и миссис Бинг спокойно ждали дома, и белье к ним вернулось — через открытое окно.

Епископ с книгой

Конец XV — начало XVI века. The Metropolitan Museum of Art

Начальная буква «Р». Павел изгоняет демонов из женщины

Около 1250–1263. The J. Paul Getty Museum, Los Angeles, Ms. 107, fol. 440, 2011.23.440

Стратегию Дардус, по-видимому, продумал хорошо. Он использовал широко распространенное убеждение, что священники, обладающие способностью проводить экзорцизм и подчинять демонов своей воле, также могут вызывать духов и общаться с ними. Из его публичных заявлений преступнику стало ясно, что Дардус пойдет на то, чтобы вернуть украденное, если вор не сделает это самостоятельно. Затем священник усилил давление, фактически сотворив заклинание. Опасаясь разоблачения и получив возможность вернуть белье анонимно, вор, по-видимому, именно так и поступил[16]. Мы не знаем, обладал ли Дардус способностью вызывать духов, но это и неважно. Ему было достаточно заявить, что он это может, а его положение в общине обеспечивало постоянную аудиторию, которую в проповедях он наставлял о последствиях воровства. Он наблюдал за прихожанами на протяжении нескольких недель, и, возможно, у него возникли подозрения, кто мог оказаться вором, так что он был готов огласить имя грешника, если бы белье не вернулось на место. Церковные власти, расследовавшие дело, отнеслись к Дардусу с пониманием, вероятно, потому, что он обратился к магии с благим намерением[17].

Расчет на страхи и совесть вора мог лежать в основе других заклинаний, связанных с поиском предметов. В Европе Средневековья и раннего Нового времени существовало несколько вариантов «испытания судом Божьим», большинство из которых основывалось на том, что виновный разоблачал себя подозрительным поведением. Хитрость заключалась в том, чтобы заставить подозреваемого занервничать. Как и в случае со стратегией Дардуса, вероятно, отводилось время, чтобы распространить информацию о краже вещи и о том, что за дело принялся ведун. Это заставляло вора нервничать: помимо чувства вины, которое могло его мучить, вера в магию должна была пошатнуть его решимость. Затем всех подозреваемых приглашали на встречу в дом жертвы, ведуна или даже в местную церковь. Присутствие не считалось обязательным: ведуны не обладали юридической силой, но отказ от явки был равносилен признанию вины. Когда все собирались, начинался ритуал. Способ и материалы зависели от региона и, как предполагается, непосредственно от знаний практикующего мага. В одних случаях прибегали к благословению пищи и трапезе, в других — к прикосновению к освященному предмету, которое должно было доказать невиновность или виновность человека.

Испытания приемом пищи получили широкое распространение в Британии, о чем свидетельствует случай с Джейн Балкили из Карнарвона в Северном Уэльсе. Джейн определила десять подозреваемых в местной краже, которых позвала на встречу вместе с пострадавшей стороной. Она взяла кусок сыра (скорее всего, довольно большой, учитывая, что было дальше), разрезала его на десять частей и на каждой написала заклинание. К сожалению, в материалах дела нет подробностей о том, как именно она это сделала: опыт подсказывает, что, если начать вырезать на сыре что-то длиннее пары коротких слов, он станет крошиться. Возможно, она просто вырезала на каждом кусочке крест и произносила заклинание. В любом случае, по мнению присутствующих, это наделило сыр сверхъестественной силой. Все подозреваемые по очереди должны были съесть свою часть. В некоторых вариантах заклинания подозреваемому надлежало произнести что-то вроде «Господи, если я вор, пусть этот кусок застрянет у меня в горле». Если одного из присутствующих подозревали больше остальных, его могли поставить подальше в очередь, чтобы дать время разнервничаться. Пока все ждали своей порции, возможно, чувствуя себя оскорбленными унизительным ритуалом, во рту у виновного пересыхало все сильнее. С каждым подозреваемым, легко проглотившим сыр и подтвердившим свою невиновность, вор понимал, что вероятность разоблачения возрастает. Когда наступал его черед, он с трудом проглатывал твердый сухой кусок сыра (а это почти наверняка так и было: на мягком сыре невозможно ничего вырезать, да и тратить свежую пищу на потенциальных преступников не имело смысла). Когда он давился священной пищей, вина становилась очевидной.

Таким образом, ритуал основывался на психологическом давлении. В некоторых вариантах сыр заменялся хлебом (вероятно, тоже черствым) или сам акт принятия пищи заменялся прикосновением к ней. В одном, хотя и более редком, варианте всех подозреваемых помещали в темную комнату с грязным, покрытым копотью котелком. Им предлагалось прикоснуться к нему, причем благодаря Божьему вмешательству руки невиновных чудесным образом оставались чистыми. По-видимому, ожидалось, что все, кто был уверен в своей невиновности, прикасались к копоти без страха, что руки окажутся грязными. В то время как тот, чьи руки оставались чистыми, и был виновником, раз уж он побоялся тронуть котелок.

В других испытаниях намного больше полагались на непосредственное божественное вмешательство. В частности, на Апеннинском полуострове рисовали на стене глаз и вбивали гвоздь в его центр, прямо в зрачок. Подозреваемому надлежало пройти мимо него, а глаз, если перед ним оказывался преступник, должен был заплакать. В данном случае, хотя теоретически вор мог выдать себя нервным поведением или отказом приблизиться к стене, часть заклинания с разоблачением оставалась поистине чудодейственной: стены не плачут. Об этом не стоит забывать, потому что, как мы убедимся далее, несмотря на психологические — и, на наш взгляд, несколько циничные — объяснения того, как действуют заклинания, не стоит относиться к ним как всего лишь к фокусам и играм разума.

Вероятно, в большинстве случаев, когда речь шла о поиске вещей, срабатывала комбинация детективного расследования, обоснованных догадок и различной степени экстрасенсорных способностей, а также уважения, которым пользовались ведуны. Все это влияло и на вероятность возвращения украденного. Нередко ставки на точность ведунов были очень высоки для них самих, особенно если попадался требовательный клиент или они имели дело с ценной пропажей. Однако поиск вещей оставался лишь скромной частью проблем, с которыми обращались к ведунам. Далее мы узнаем о том, как магия применялась в делах более личного характера.

Глава II. Как найти любовь

Я крестницей была ведь у двоих:

Дух боевой мне Марсом был отмерен,

Чувствительность — был щедрый дар Венерин.

Венера мне дала в любви покорство,

А Марс — в любви и крепость, и упорство.

Мой прадед — Минотавр, и предок — Марс мой.

Зачем любовь грехом сильна, коварством?

Звезда моя велит неугомонно

Не подавлять того, к чему мы склонны,

И гостя доброго всегда с охотой

Пускаю я в Венерины ворота.

Джефри Чосер. Пролог батской ткачихи, Кентерберийские рассказы[18]

Как и сейчас, в прошлом было нелегко соответствовать христианскому идеалу семейной жизни, в котором партнеры дают друг другу клятву верности, хранят ее и производят на свет большое количество детей. На каждом этапе были свои трудности: не последнее значение имели поиск подходящего партнера и финансовая стабильность, позволяющая содержать семью. Фертильность, выживание при родах и симпатия к супругу — это лишь немногие из факторов, относительно которых никто не мог обещать оправдать ожидания, несмотря на серьезное давление. Требование хранить девственность до брака для многих было непосильной задачей. В романтических отношениях, полных всевозможных опасностей и подводных камней, обращение к заклинаниям стало одним из решений многочисленных проблем. От соблазнения до брака, от зачатия до вдовства — для каждого этапа любовного пути существовали свои заклятия и ритуалы.

Эпизод в «Короле Генрихе VI», часть II: Маржери Джордейн и другие вызывают дьявольский дух в надежде открыть Хамфри, герцогу Глостеру, результаты конкурирующих претензий на английскую корону. Цветная пунктирная печать К. Г. Плейтера и Р. Тью по мотивам Дж. Опи

1796. Wellcome Collection

Во многом христианская жизнь той эпохи строилась на двойных стандартах. Существовал подкрепленный религиозной доктриной идеал того, что собой должны представлять секс и отношения. Но существовала и реальность, истерзанная, как напоминает нам Чосер в «Прологе батской ткачихи», человеческими эмоциями и побуждениями. В целом церковь отвечала как за продвижение идеала, так и за распутывание проблем, возникающих при претворении его в жизнь. Церковные суды занимались такими незначительными моральными проступками, как прелюбодеяние и добрачные связи, и отчасти благодаря их протоколам до нас дошли сведения о личной жизни людей Средневековья и раннего Нового времени. Кроме того, они дают представление о том, как в сложных ситуациях использовалась магия.

Личные отношения очень быстро становились достоянием общественности. Когда мужчина и женщина вступали в брак — однополые отношения хотя и встречались, но считались незаконными, — это, по сути, означало объединение двух семей. Обе стороны брали на себя материальные и моральные обязательства (семья женщины через приданое, семья мужчины — через определенные гарантии) обеспечивать женщину и ее детей. В большинстве стран Северо-Западной Европы молодожены традиционно покидали родительские дома и жили самостоятельно; в Южной и Восточной Европе было принято оставаться у родителей мужа и отделяться в собственное хозяйство только после рождения нескольких детей. В обеих системах семья имела первостепенное значение: она поддерживала молодоженов и ожидала от них ответного вклада. Пара должна была обеспечивать родителей в старости, делить с ними хозяйственные заботы, помогать в земледелии, домашних делах и торговле, а также воспитывать детей, которым со временем предстояло делать все то же самое. В этой полусамодостаточной структуре существовала четкая иерархия, и она, как считалось, соответствовала божественному порядку вещей: глава семьи (мужчина) руководил остальными ее членами при поддержке жены/матери, и их должны были слушаться дети. Общественный уклад подчинялся, как считалось, схожему иерархическому принципу: в идеале страной управлял верховный глава (мужского пола) при поддержке священнослужителей, военных, торговцев и рабочих[19]. Стабильная семья способствовала развитию здорового общества, и наоборот.

Любой выход за пределы этой системы считался опасным как для каждого человека в отдельности, так и для общества в целом. В религии и некоторых отраслях медицины существовало твердое убеждение, что женщинам нельзя доверить принимать какие-либо важные решения[20]. Хотя на практике этого нельзя было избежать, тем не менее женщина без отца, мужа или другого родственника мужского пола, который мог бы направлять ее на жизненном пути, рассматривалась как некая обуза. Точно так же и холостые юноши считались проблематичными: накапливаемая сексуальная неудовлетворенность, как признавалось, приводила к необдуманным решениям, вспышкам насилия и общим массовым беспорядкам. Внебрачный секс, в свою очередь, мог привести к появлению детей, воспитываемых без отца, которые становились бременем для прихода и позором для матери. Поэтому крепкий брак считался идеалом: он служил на благо как отдельных людей, так и общества в целом.

Конечно, все было проще на словах, чем на деле. В Северо-Западной Европе мужчины и женщины вступали в брак, как правило, довольно поздно — в 25–30 лет. В Южной и Восточной Европе большее число пар вступали в брак в подростковом возрасте; на северо-западе мужчины в основном ждали до тридцати, а затем женились на гораздо более молодой невесте. Такая модель позднего вступления в брак неизбежно приводила к тому, что некоторые люди искали добрачного секса, — и существовали заговоры, помогающие очаровать нужного человека, если для этого не хватало собственных чар.

Рыба была очень вкусной. Искусно приготовленная, приправленная чабером, синеголовником и еще чем-то, что мужчина не мог определить. Но он знал, что чувствует себя счастливым и ему тепло, очень тепло — кровь словно закипала. Он поднял глаза на женщину рядом, которая с тревогой наблюдала, нравится ли ему блюдо. Как он раньше не обращал внимания на ее красоту? Еще ни разу в жизни он не желал кого-либо так сильно.

Эта история выдуманная, но еда, травы и некоторые потайные ритуалы играли ключевую роль в магии приворота. Хотя судебных протоколов, описывающих, как люди использовали заклинания, очень мало, пособия для священников — руководства по духовной заботе о пастве, — поваренные книги и популярная литература, например пьесы и баллады, рассказывают о том, какие заговоры были в ходу. Использование рыбы и хлеба довольно наглядно описано в пособии для священников XIII века, составленном Уильямом де Монтибусом, который требовал от женщины покаяния, если та «давала мужу либо рыбу, умершую в ее влагалище, либо хлеб, приготовленный на ее ягодицах с кровью, либо менструальную кровь, чтобы его любовь разгорелась сильнее»[21]. Впервые этот метод упоминается в книге канонического права XI века, предупреждающей церковников о разнообразии аморальных поступков, которые могут совершать женщины. Как бы странно все ни звучало для нас сегодня, для средневековых людей способ казался вполне логичным: это была попытка установить симпатию между мужчиной и женщиной через употребление им ее крови и других телесных жидкостей. Кровь, в частности, обладала большой силой в христианской культуре: ведь именно кровь Христа омыла грехи человечества. В медицинском смысле она была также гумором, то есть физическим элементом, наполняющим тело человека теплом и энергией. Более того, кровь давала жизнь: по мнению греческого врача Галена, она была основой, из которой формировались сперма и грудное молоко. Таким образом, используя менструальную кровь, чтобы приворожить мужчину, женщина обращалась к мощному интимному материалу, по своей природе связанному с сексом, страстью и зарождением жизни[22].

Раскрашенная гравюра Л. Труши по Ф. Хейману. Человек оккультного знания приходит в дом сапожника и его жены: сапожник оскорбляет его, жена защищает его

1743. Wellcome Collection

Большое значение имел и хлеб. Он был одним из важнейших продуктов питания и опять же наделялся сверхъестественной силой, так как использовался в таинстве евхаристии. Ручное замешивание хлеба также было важно для ритуала, поскольку при этом женщина передавала тесту часть своей сущности, особенно если она месила его задом, перед тем как испечь для возлюбленного. Такому хлебу часто давали название «ягодичный» или «моллюсковый», что еще больше подчеркивает его сексуальную природу: «моллюски» — это устаревшее жаргонное обозначение малых половых губ[23]. Практика введения рыбы во влагалище, пожалуй, не требует дополнительных пояснений[24].

К счастью, на этом способы не исчерпывались. Существовало множество любовных зелий, и их можно было как приготовить в домашних условиях, так и приобрести у ведунов. В 1582 году Суэйн из Кента хвасталась, что у нее есть рецепт напитка, настолько сильнодействующего, что «стоит ей дать его любому молодому человеку, который ей понравится, как он тут же влюбится в нее». В Лондоне примерно в то же время колдун Джон Престолл сделал имя на том, что продавал такие напитки влюбленным юношам и девушкам. Он утверждал, что пользовался из-за этого таким уважением, что «его никогда бы не казнили [за колдовство]… потому что 500 джентльменов скорее лягут на его пути к виселице», чем позволят ему умереть.

Что же делало эти напитки настолько действенными? Их состав варьировался в зависимости от того, кто их готовил, но, скорее всего, они содержали ингредиенты, повышающие температуру. Это основывалось на убеждении, что разгоряченные тела более склонны к вожделению. Начиная с XVI века считалось, что перец, корица и чабер обладают согревающими свойствами и являются основными афродизиаками. Дикая трехцветная фиалка, также известная как анютины глазки, прославилась своим соком, пробуждающим похоть, и появляется в шекспировском «Сне в летнюю ночь» как растение, заставляющее Титанию влюбиться в первое встреченное существо. Добавить эти ингредиенты в вино, пиво или мед, примешать телесные жидкости ухажера (кровь, слюну, возможно, даже сперму) и поднести получившийся напиток объекту страсти — вот, пожалуй, один из самых распространенных способов магического обольщения.

Другие любовные зелья кажутся более мудреными. В «Пикатриксе» — книге, популярной в Европе с середины XV века, — описан сложный ритуал приворота женщины:

Взять по две унции сушеной заячьей крови и волчьего мозга, три грана[25] топленого жира крупного рогатого скота, по два грана янтаря и мускатного ореха, три грана камфары и две унции крови того, кто проводит ритуал (точнее, от чьего имени он проводится). Поставить эту кровь в металлическом сосуде на огонь. Как только она нагреется, добавить остальные ингредиенты. Снять с огня и смешать с вином или медом, с мясом, или птицей, или с любым другим блюдом. При этом сконцентрировать все внимание на женщине, на которую направлен ритуал. Затем взять небольшое количество ладана и столько же гальбана и бросить их в огонь. Пока поднимается дым, произнести: «Ye Deyluz, Menydez, Catrudiz, Mebduliz, Huenehenilez![26] Силой этих духов и этого зелья я управляю разумом и эмоциями женщины N. Я смешиваю ее разум и эмоции с чувством тревоги как при бодрствовании и сне, так и когда она идет, стоит или сидит. Да не будет ей покоя, пока она не подчинится тем духам, к которым мы взываем: Hueheyulez, Heyediz, Cayimuz, Hendeliz!»

Проделав все перечисленное, дайте съесть всю смесь той, кому пожелаете. Пока это зелье будет находиться в желудке женщины, она не сможет найти покоя — ее охватит сильная эмоция. Подчиняясь ей, она отправится туда, куда вы захотите.

Некоторые другие записи в «Пикатриксе» и тот факт, что он распространялся на латинском языке, позволяют предположить, что книга предназначалась для мужчин, однако рыбные ужины и «ягодичный» хлеб указывают на то, что желание найти сексуального партнера не ограничивалось одним полом. «Пикатрикс» и другие тексты также свидетельствуют, что привороты предназначались не только для случайного секса, но и для того, чтобы склонить кого-то к браку. Например, в руководстве по проведению исповеди Джона Кентского, написанном около 1215 года, священникам надлежало спрашивать прихожан, использовали ли они колдовство «до брака, чтобы заполучить кого-то в качестве жены или узнать, кто тебе предназначен [в качестве невесты]». Еще в «Пикатриксе» есть заклинание для создания «идеальных, прочных любовных отношений между двумя [людьми]». Таким образом, обольщение могло стать первым шагом на пути к предложению руки и сердца. Не стоит забывать, что заключение брака в то время не являлось строго официальной процедурой: хватало устного договора, при условии, что были свидетели, подтверждающие согласие на партнерство. Если хотелось сделать кого-то супругом, достаточно было просто накормить его зельем, пробуждающим безотчетное вожделение, и это могло сработать.

Однако секс не всегда гарантировал свадьбу. Что, если на пути вставали рациональные соображения, связанные с личностью или деньгами? В Средневековье и раннее Новое время финансовые перспективы значили даже больше, чем сегодня: тот, у кого имелись средства содержать домашнее хозяйство и нескольких детей, вероятно, занимал лидирующую позицию в списке женщины. Но и для мужчины особенно привлекательной представлялась невеста, которая могла принести в дом значительное приданое, будь то деньги, мебель, земля или скот. Играли важную роль и внешность, и добрый нрав, хотя истинный характер раскрывался только после заключения брака.

Большие черные кошки воют, когда голые ведьмы поднимаются в ночь над городом. Цветная печать с литографии Т. А. Стейнлена

Wellcome Collection

Учитывая такую озабоченность материальным положением, неудивительно, что брачная магия нередко была нацелена на то, чтобы добиться симпатии человека с более высоким социальным статусом. Хотя это и нельзя назвать непреложным правилом, похоже, что к ней чаще прибегали женщины, чем мужчины, — вполне объяснимо, учитывая те трудности, с которыми сталкивались женщины при открытии своего дела или в начале карьеры[27]. И опять же судебные документы, фиксирующие подобные дела, дают нам лишь небольшой срез жизни, и только за редким случаем в них описывается, как людям удалось выйти из затруднительной ситуации. Тем не менее даже то, что до нас дошло, представляется душераздирающим.

В 1492 году Маргарет Геффри, кажется, уже балансировала на грани нервного срыва. Она была вдовой и жила в приходе при малой церкви Святого Варфоломея, недалеко от стен Лондона, прямо на окраине района Смитфилд. Уже по одним этим данным можно догадаться, что она относилась к числу социально незащищенных. Несмотря на процветающий скотный рынок, а может быть именно благодаря ему, Смитфилд был неспокойным местом. Здесь пили, дрались, играли в азартные игры, а еще тут находилась улица, ласково называемая Кок-Лейн[28], — одна из немногих, где разрешалась проституция. Ко всему прочему, эта улица служила местом публичных наказаний, куда лондонцы приходили поглазеть на жестокие казни приговоренных к смерти воров, еретиков и предателей. Возможно, Маргарет жила здесь потому, что ее покойный муж работал на рынке, а может, она переехала сюда после его смерти из-за более доступной аренды.

Для некоторых вдовство становилось подарком судьбы: по английским законам после смерти мужа полагалось вернуть женщине все ее приданое, а в отдельных случаях она получала право распоряжаться и его имуществом. Это давало вдовам ту степень финансовой свободы, на которую не имели права любовницы и жены. Однако смерть мужа могла и разорить семью: вдове необходимо было выплатить оставшиеся долги, в результате чего она могла остаться ни с чем. Добавим сюда необходимость содержать детей и придем к заключению, что многие женщины, понесшие утрату, оказывались в тяжелом положении. Лучшим выходом оставался новый брак, но отыскать потенциальных мужей, да еще с детьми на руках, было непросто: тем приходилось кормить еще несколько ртов, а имущество покойного мужа, как правило, закреплялось за его детьми и не переходило в распоряжение нового партнера.

Маргарет, по-видимому, относилась к менее удачливому разряду вдов. Оставшись одна, она несла ответственность за собственных мать и детей, и ей нельзя было медлить с поисками нового мужа. Однажды к Маргарет подошел сосед по имени Ричард Лаукистон. «Ты бедная вдова, — обратился он к ней, — и было бы неплохо помочь тебе с замужеством». Использование фамильярного «ты», а не формального «вы» говорит о том, что Лаукистон и Маргарет были в хороших отношениях, и, возможно, поэтому она доверилась ему. Он рассказал ей о ведуне, который «может приворожить женщине любого мужчину, если тот ей приглянется», и был уверен, что, если Маргарет захочет, этот ведун найдет ей мужа с состоянием в тысячу фунтов стерлингов. Для сравнения: средний квалифицированный ремесленник в 1490-х годах мог рассчитывать на заработок около десяти пенсов в день, так что тысяча фунтов была фантастической суммой. Конечно, за это придется заплатить. Ричард предложил Маргарет свои услуги в качестве посредника между ней и магом, чьего имени он не называл, и поинтересовался, сколько она может дать. Все, что было у Маргарет, — две чаши из дерева для питья, стоимостью чуть более 3 фунтов 16 шиллингов. Она с волнением протянула их: «Если я продам их и не добьюсь своего, то мы с матерью и детьми останемся без средств к существованию».

Хотя эти чаши были ее единственным ценным имуществом, Маргарет имела основания надеяться, что риск окупится. Она доверяла соседям и, возможно, даже слышала о других женщинах, нашедших таким путем новых мужей. Судебные протоколы свидетельствуют о том, что подобная магия применялась по всей стране. Например, в 1446 году Марион де Белтон и Изабелла Броме предстали перед церковным судом в Дареме за то, что благодаря колдовству помогали найти желанных мужей для местных женщин. Более того, ходили слухи, что покойная королева-консорт, Елизавета Вудвилл, вышла замуж за Эдуарда IV подобным образом.

Портрет Елизаветы Вудвилл (1437–1492), жены короля Англии Эдуарда IV и бабушки Генриха VIII

HappySloth / Shutterstock

Как и Маргарет Геффри, Елизавета до замужества с королем в 1464 году была вдовой. От первого мужа у нее остались два сына, и она, хоть и происходила из знатного рода, все же не обладала достаточными связями, чтобы считаться завидной партией с политической точки зрения. Кроме того, ей было около двадцати семи: аристократические пары, как правило, женились раньше, чем основная масса населения, и высказывались опасения, что у Елизаветы осталось всего несколько лет, чтобы благополучно выносить детей. Почему же новоиспеченный монарх, чье положение на троне можно было назвать в лучшем случае шатким, выбрал в невесты именно Елизавету? Многим, как при королевском дворе, так и по всей стране, правдоподобным объяснением казались как раз таки колдовские чары.

Возможно, слухи о королевской чете вселили надежду в Маргарет, вдову из Лондона 1490-х годов, и она убедила себя в том, что на заклинания стоит положиться. В ее случае, к сожалению, это оказалось неправдой: всю историю мы знаем именно потому, что из ее договора с Лаукистоном ничего не вышло. После передачи чаш богатый муж не появился, и она, как и опасалась, в результате была близка к тому, чтобы «пасть». Находчивая женщина обратилась в суд с иском к Лаукистону о мошенничестве. Удивительно, учитывая то, что она сама представляла свои интересы, но Маргарет выиграла дело: Лаукистона заставили вернуть чаши для питья или их стоимость в денежном эквиваленте. Однако у ее успеха была и обратная сторона: ей пришлось принести публичное покаяние за попытку воспользоваться услугами ведуна. Унизительный обряд, скорее всего, заключался в том, что она ходила босиком в приходскую церковь с зажженной свечой и рассказывала прихожанам о своем проступке, моля о прощении. Несомненно, Маргарет считала, что это унижение стоило того, чтобы вернуть деньги и предостеречь других от вероломства Ричарда. Остается только надеяться, что она нашла мужа или другие средства к существованию для себя и своей семьи, поскольку после этого эпизода Маргарет пропадает из записей, растворяясь в тумане времени.

И снова сохранившиеся документы в основном дают представление о случаях, когда заклинания не принесли желаемых результатов. Если дело Маргарет — это пример того, как люди справлялись с мошенничеством, то другие дела свидетельствуют, насколько жестокой могла быть магия. Некоторые любовные заклинания, использовавшиеся мужчинами, вызывали особенную обеспокоенность. Хотя часть из них прибегала к зельям, подобным описанным выше, другие выбирали более откровенные методы принуждения. В качестве примера можно привести случай Уильяма Диверса, жителя Кентербери, искавшего любовь в 1590-х годах.

Диверс проявлял желание и готовность жениться. Он даже знал, кого хочет видеть своей невестой: Элизабет, дочь Агнес Уильямс из прихода Святого Павла в Кентербери. Учитывая, что переговоры о браке вела Агнес, можно предположить, что у Элизабет не было ни отца, ни дяди, ни старших братьев, которые бы несли за нее ответственность. Вероятно, это делало ее легкой добычей, а возможно и привлекательной, если она как единственный ребенок наследовала бы имущество родителей. В любом случае Диверс, похоже, был гораздо больше заинтересован в этом союзе, чем Уильямсы. Он обратился к знакомому с просьбой выступить в качестве посредника между ним, матерью и дочерью. Это было обычным явлением в брачных переговорах: такие деликатные темы, как приданое, вдовья часть (сумма, которую получит жена в случае вдовства) и доли (размер наследственного имущества, передаваемого в браке), требовали обсуждения, и часто это проводилось представителями потенциальной пары. Так как слова обладали юридической значимостью, в любой сделке свидетели играли важную роль, поэтому неудивительно, что Диверс выбрал двух уважаемых людей, которые представляли его перед Агнес и Элизабет: Уильяма Уолсолла, служителя церкви Святого Павла, и мистера Ральфа Гроува, джентльмена из того же прихода.

Поначалу казалось, что сватовство идет успешно: Уолсолл и Гроув оказались честными людьми, придавшими вес просьбе Диверса. Агнес принимала знаки внимания от имени Элизабет, и казалось, что скоро объявят о помолвке. Но Элизабет уклонялась от ответа, и договориться не удавалось. Возможно, Диверс был разочарован, а может, Уолсоллу стало скучно: так или иначе, ухаживания переросли в угрозы. Хотя впоследствии Уолсолл отрицал это в суде, Уильямсы утверждали, что он был слишком настойчив. Когда Агнес не дала согласия на брак дочери, Уолсолл взял новый курс, заявив ей: «Если вы… не дадите согласия на то, чтобы Уильям Диверс взял вашу дочь Элизабет, я… так с вами поступлю, что ваш разум не обретет покоя на протяжении всего дня, а ночью вас будут мучить и досаждать тяжелые зрелища и звуки».

Он не уточнил, как именно это должно случиться, но, похоже, Диверс угрожал вызвать демона, чтобы тот мучил Агнес. Как человек грамотный — Уолсолл был служителем, — он мог иметь доступ к формам церемониальной магии, включая магические книги вроде «Пикатрикса», недоступные большинству населения. В этих текстах содержались заклинания, часто включающие сложные ритуалы на латыни, арабском и иврите, а также тщательный расчет расположения планет для вызова духов, чтобы исполнить волю заклинателя. Остается только догадываться, действительно ли Уолсолл обладал способностью вызывать демонов, но он вполне мог опираться на свою репутацию ученого мужа, чтобы по крайней мере сделать вид, что способен ими управлять[29].

Жак Калло. Св. Киприан и св. Иустина, мученица, из “Les Images De Tous Les Saincts et Saintes de L’Année” («Образы всех святых и религиозных событий года»)

1636. The Metropolitan Museum of Art

Тактика угроз и принуждения, похоже, использовалась почти исключительно мужчинами и иногда приносила результаты. Агнес Уильямс пожаловалась на чрезмерные действия Уолсолла, и он был вынужден остановиться. Эдете Бест не так повезло. В 1585 году Джон Мири, студент юридического факультета лондонского университета Темпл, пытался ее соблазнить. Мири угрожал, что если Бест не переспит с ним, то он станет мучить ее видениями дьявола, пока не сведет с ума. Несмотря на то что Эдета была замужней женщиной, а Мири получил предупреждение от ее слуги держаться от нее подальше, из-за угроз она согласилась на интрижку. Действительно ли она пережила такое видение — сегодня под этим понимают психосоматическую травму, — не так уж важно: многих женщин принуждали к браку подобными способами, но демонические любовные заклинания, безусловно, были стратегией некоторых мужчин, чтобы приворожить потенциальных партнерш. Можно с уверенностью предположить, что такие браки вряд ли оказывались счастливыми, но, как мы увидим дальше, и на этот случай находились заклинания.

В целом к магии, способствующей зачатию, власти относились достаточно снисходительно — возможно, потому, что она приносила положительный для общества результат. Дети оставались неотъемлемой частью романтических отношений того времени. Хотя беременность была почти неизбежным следствием секса — методы контрацепции не могли похвастаться надежностью, — дети становились одновременно и надеждой, и целью замужества. Кроме того, они играли важную роль в хозяйстве. С юного возраста они ухаживали за скотом, помогали готовить еду и присматривали за младшими братьями и сестрами. Ожидалось, что отпрыски, достигнув зрелости, будут поддерживать пожилых родителей. Дети, заключая брак, кроме всего прочего, помогали формировать союзы между семьями. Для тех, кому посчастливилось иметь наследство и титулы, потомство было средством продолжения династии. Помимо того, что детей хотели просто из-за любви к детям, они оставались важной составляющей успешной жизни.

А что, если пара не имела детей? Хотя было широко известно, что мужчины могут страдать бесплодием, социальное давление и прилагающееся к нему чувство стыда из-за неспособности зачать ребенка, вероятно, ощущали на себе в большей степени именно женщины. В каноническом праве бесплодие считалось веским основанием, чтобы аннулировать брак, а это еще больше усиливало давление — особенно на знатных женщин, чья способность подарить мужу наследника была одним из главных показателей их ценности. Элеонора Кобем, вторая жена Хамфри, герцога Глостера, похоже, испытала это на себе в полной мере.

Брак Элеоноры с Хамфри стал неожиданностью. Он был сыном Генриха IV, братом Генриха V, героя битвы при Азенкуре, и дядей Генриха VI. Помимо знатной родословной, Хамфри был влиятельным и умным человеком. Он исполнял обязанности регента Англии, пока его племянник не достиг совершеннолетия, и руководил армиями своего брата во Франции во время Столетней войны. Происхождение Элеоноры впечатляло меньше. Она была дочерью сэра Реджинальда Кобема из Стерборо, относительно мелкого рыцаря, не входившего в сословие аристократов-пэров. С точки зрения земельных владений и связей Хамфри, конечно, мог бы добиться большего.

Но они полюбили друг друга. Элеонора была образованна, красива и обаятельна — намного больше, чем первая жена Хамфри, Якоба, графиня Эно. Тот союз заключили по расчету: Якоба незадолго до того аннулировала свой брак с Жаном IV, герцогом Брабантским, и искала нового покровителя. Хамфри приглянулись наследственные земли Якобы в Эно. Однако претендовать на них оказалось сложнее, чем он предполагал, и, когда его дипломатические миссии потерпели неудачу, он нашел утешение в объятиях Элеоноры. Их роман окончательно убедил Хамфри расторгнуть брак с Якобой, и в 1428 году они с Элеонорой смогли пожениться.

В то время Элеоноре было уже далеко за двадцать, и, вероятно, ее беспокоило, как родить Хамфри ребенка. Однако, дожидаясь, пока она забеременеет, супруги строили совместную жизнь, удовлетворяя свои интересы в области искусства и натурфилософии, покровительствуя некоторым выдающимся ученым, музыкантам и поэтам. На территории их усадьбы в Гринвиче находился великолепный сад, получивший название La Pleasaunce — «Удовольствие». Однако к 1440 году их идиллическая жизнь потускнела. Пара по-прежнему не имела детей, а значит, не могла передать по наследству прекрасное поместье и, более того, титулы Хамфри. У Хамфри было двое незаконнорожденных детей (их матери оставались неизвестными), но, хотя он и признавал их своими, их происхождение не позволяло им пользоваться никакими наследственными правами. В начале 1440-х годов Хамфри также стал наследником престола, поскольку Генрих VI еще не был женат. Время для относительно безопасных родов сорокалетней Элеоноры осталось позади, и она наверняка ощущала давление. Отчаянный период требовал отчаянных мер — мер, которые едва не стоили Элеоноре жизни.

В дело вступила Марджери Джордемейн, ведунья, специализировавшаяся на отношениях. Ее арестовали за колдовство в Виндзоре в 1430 году и продержали там два года в заключении, пока ее муж не внес залог в 20 фунтов стерлингов, а она сама не поклялась не заниматься магией. Марджери явно не собиралась выполнять данное обещание. Похоже, что, оказавшись дома в Вестминстере, она сразу же вернулась к работе, тайком продавая приворотные заклинания и любовные зелья[30]. Элеонора могла знать Марджери примерно с тех времен: один из современных летописцев записал, что Элеонора давно пользовалась ее услугами «колдовства и чародейства»[31]. Возможно, это просто злонамеренный слух, распространяемый недоброжелателем — церковным летописцем, но Элеонора прославилась своим покровительством ученым, интересующимся оккультными искусствами. Учитывая ее интерес к «естественной» магии, такой как геомантия и астрология, неудивительно, что она могла иметь у себя на службе ведунью.

К началу 1440-х годов эти женщины, несомненно, уже были знакомы, поскольку в 1441 году их обеих арестовали по обвинению в заговоре с целью убийства Генриха VI с помощью магии. Мотив Элеоноры казался очевидным, по крайней мере для следователей: если Генрих умрет бездетным, то ее муж будет первым в очереди на престол, а значит, ей достанется титул королевы. В качестве доказательства этого плана обвинение представило фигурки из воска и свинца, изготовленные колдуном Роджером Болингброком, — к их созданию, вероятно, была причастна в том числе и Марджери Джордемейн. Элеонора категорически отвергла обвинения, признав лишь, что наняла Роджера для составления гороскопа, а Марджери — «для того, чтобы родить ребенка от господина, герцога Глостера». Фигурки могли быть талисманами плодородия, но с таким же успехом могли служить убийству. Восковые куклы и символы медленно плавили, прокалывали булавками или закапывали в землю, чтобы причинить вред тому, кого они олицетворяли. В этом расследовании на кон были поставлены жизни всех причастных к делу: если речь шла о любовных заклинаниях, то Элеонора и ее служебный колдун нарушили церковный устав, не причинив какого-либо вреда. Однако если бы оказалось, что фигурки представляли короля Генриха, как это утверждали обвинители, то подобное приняли бы за измену высшей степени. За нее полагалась смертная казнь.

Марджери была не глупа: когда ее и Элеонору обвинили в ереси, колдовстве и измене, она поспешила переложить всю вину с себя на нанимательницу. Элеонора, в свою очередь, пыталась защитить и себя, и своих компаньонов, настойчиво утверждая, что они всего лишь использовали магию с целью зачатия. Этот аргумент имел частичный успех: жизнь Элеоноры была спасена, а вот Марджери и Роджеру не повезло. Марджери сожгли заживо в Смитфилде за ересь — странное обвинение, учитывая обстоятельства. Вероятно, поскольку занятие магией не являлось тяжким преступлением, а доказательств ее измены не хватало, прокурор предпочел обвинить ее в ереси, чтобы сделать ее казнь показательной и тем самым предотвратить любые другие попытки покушения на короля. Роджер, против которого имелись гораздо более веские доказательства для обвинения в государственной измене, был вынужден в плаще колдуна публично признаться в содеянном, после чего его повесили, выпотрошили и четвертовали. Элеонора воспользовалась своим положением, чтобы защититься, и поэтому получила более мягкое наказание — публичное покаяние и пожизненный домашний арест. Ее брак с Хамфри был аннулирован, и остаток своих дней она провела в бесславии.

Казнь осужденных преступников в рамках инквизиции

1700. Execution des criminels condamnées par l’Inquisition — National Library of Portugal, Portugal — Public Domain

Давайте посмотрим на Элеонору Кобем как на женщину, а не как на коварную герцогиню Глостер, какой ее считали современники. Несмотря на богатство и статус, ее власть ограничивалась ее собственной фертильностью. Элеонора вполне могла быть честолюбивой, она могла мечтать стать королевой. Но за этим, вероятно, скрывался более чем реальный страх, что она не может иметь детей. Учитывая ее положение и связи, почему бы ей не обратиться за помощью к ведуньям и церемониальным магам?

Возможно, у женщин более низкого социального положения не было таких средств и их репродуктивная функция не задирала ставки настолько высоко, — они все равно испытывали схожее давление. И тоже ради зачатия иногда прибегали к магии, используя широкий набор методов. Считалось, что хлеб для причастия наделен сверхъестественной силой, и средневековые руководства священников предупреждали, что женщины могут прятать его под язык во время евхаристии, чтобы затем использовать в заклинаниях для зачатия ребенка[32]. Неизвестно, как именно использовался хлеб, хотя иногда целебные заклинания подразумевали написание молитвы на причастных облатках; затем их съедали. Носить на шее небольшой мешочек с порошками — еще один метод, который предлагала своим клиентам Мэри Вудс в начале XVII века. Самым необычным из известных нам методов могла похвастаться Эдит Хукер из Нью-Элресфорда, расположенного недалеко от Винчестера. К началу 1530-х годов она прославилась способностью помочь женщине зачать ребенка sine virili semine, то есть без спермы мужчины. Метод был испробован как минимум на одной клиентке: ей дали «лекарство, сделанное из семени свиньи».

В судебных документах этого дела не дается объяснения, каким образом сперма свиньи улучшила человеческую сперму, но это указывает на то, что женщины, обратившиеся к Эдит, были уверены: проблема с фертильностью кроется в их партнерах. Считалось, что мужская импотенция может как быть следствием колдовства, так и иметь естественные объяснения, — отсюда и замечание Шекспира в «Макбете» о том, что алкоголь — «вещь предательская, лукавая». Если же причина заключалась в первом, то существовало множество средств противодействия. Юрист XII века Роффредус из Беневенто жаловался на то, что супруги могут пойти на разные меры, чтобы вернуть мужчине потенцию:

Заколдованному не следует бежать к колдунам или прорицателям, чтобы те использовали зелья или заклинания. И я слышал, что многие женщины именно так и поступают. Они заставляют своих заколдованных мужей день и ночь носить штаны на голове; или делают в куске сыра множество отверстий, который потом дают съесть мужу; или собирают ремни мужа, связывают их и вывешивают на улицу на ночь; или заставляют бедолагу всю ночь стоять голым под накидкой, если это позволяет погода, и тому подобное[33].

Альтернативой таким методам было выявить ведьму, наколдовавшую импотенцию, и попытаться снять проклятие с помощью отражающего или «расколдовывающего» заклинания. Заказчиком подобного заклинания, как часто подозревали, выступала брошенная возлюбленная или другой человек от ее имени — для нее это часто служило последней надеждой. Если мужчина нарушил обещание жениться и его не удавалось уговорить вернуться, чары импотенции могли стать как способом отомстить, обеспечивающим личное и публичное унижение мужчины, так и последней попыткой вернуть его. Поскольку импотенция считалась уважительной причиной аннулировать брак, подобные заклинания могли разрушить его еще до начала. Какие-то из них были весьма изощренными и гарантировали, что объект станет импотентом только с новой женой; например, распространенный заговор предполагал завязывание узлов на веревке, которую бросали под ноги молодоженам во время свадебного танца. Стоило жениху переступить через узлы, как его гениталии «завязывались», — предполагалось, что это будет действовать только с его новой невестой. Если в результате брак не удавался, первоначальная возлюбленная могла вернуть себе партнера, который с ней не страдал бы от импотенции.

Вопросы фертильности и верности объяснялись стремлением к стабильности и счастью. Как и во все времена, счастье не подразумевалось по умолчанию. Даже если у женщины были благополучный супруг, дети и семейный очаг, ей все равно могло не хватать доброты и ласки. Иногда несчастливые в браке супруги были готовы пойти на крайние меры, пытаясь исправить ситуацию.

Элис Саттилл, кажется, в сотый раз за день оглянулась на дверь. Колокола Кентерберийского собора уже давно пробили час, а она все еще с нетерпением ждала посетителя. Он обещал, что придет сегодня — и принесет то, что должно сделать ее жизнь счастливой или хотя бы немного более сносной.

Она ждала Томаса Фэнсома — практикующего врача, служебного мага и, в конце концов, ее конфидента. Они познакомились несколькими месяцами ранее, в 1590 году, первоначально для лечения одного из заболеваний Элис. После приема лекарства он надолго задержался у нее, чтобы побеседовать, и впоследствии неоднократно возвращался по ее просьбе. Она поделилась с Томасом, что не ее физическое здоровье было главной проблемой, а то, что она глубоко несчастна. Элис вышла замуж за человека, который ее не любил и даже не приближался к ней иначе как с жестокими намерениями, и жизнь начала ей казаться невыносимой. Она не знала, что делать. В протестантской Англии развод разрешался, но процедура была дорогой и сложной, недоступной большинству людей. Из неудачного брака чаще просто сбегали, однако обычно этим способом пользовались мужчины, у женщин же, как правило, не было финансовых и иных возможностей исчезнуть. Общество также удерживало их (как и мужчин) от разрыва неудачных отношений: даже простое расставание, не говоря уже о супружеской измене, могло превратить уважаемого человека в изгоя.

Элис не считала это выходом, но тем не менее чувствовала себя достаточно несчастной, чтобы обратиться за помощью. После ареста за «колдовство» Фэнсом утверждал, что согласился помочь Саттилл, так как, «пока он не сделал этого, она не давала ему покоя» — настолько настойчиво она требовала его вмешательства. Но, как бы то ни было, он получил вознаграждение за свою работу: как оказалось, на протяжении всего их знакомства он принимал продукты, одежду и деньги, а однажды даже кольцо. В конце концов Фэнсом уступил просьбам Саттилл и дал ей бумажку с «различными молитвами», чтобы носить ее на шее. Одна из служанок Элис уверяла, что та никогда не снимала ее, даже на ночь. Этот небольшой амулет должен был заставить мужа, Уильяма, полюбить ее[34].

Письменные привороты, по-видимому, были довольно распространенным средством любовной магии. В 1670-х годах Питер Бэнкс бойко промышлял продажей магических контрактов, которые должны были расположить мужа к жене. Однако, как это и происходит с контрактами, действие чар Бэнкса заканчивалось по истечении определенного времени, и жене предлагалось оплатить «продление» заклинания. Одна из его клиенток, Джейн Кроссби, купила контракт на год за десять шиллингов и две новые рубашки, и он отлично подействовал. Но когда в конце года она отказалась продлевать заклинание — возможно, решив, что муж все-таки изменился, — тот тут же стал прежним[35].

Подобные договоры и письменные заклинания были дорогими. Обычно их предлагали мужчины, владеющие грамотой для составления молитв, а также, вероятно, астрологическими познаниями, чтобы подкрепить их силу соответствующими созвездиями. Многие несчастливые жены не могли ни позволить себе такие заклятия, ни найти людей с навыками, необходимыми, чтобы их составить. Подобных специалистов было легче отыскать в больших городах. И в действительности Томас Фэнсом и Питер Бэнкс там и работали — в Кентербери и Ньюкасле соответственно. В распоряжении клиентов из сельской местности оставались домашние методы. В 1470-х годах Джоан Сквайер обратилась к более дешевому способу: постирать рубашки мужа в святой воде. Она советовала соседкам последовать ее примеру, так как с тех пор он стал «смиренным и слушал ее волю» и с ним стало гораздо легче жить[36].

Варлаам и Иосафат

1469. The J. Paul Getty Museum, Los Angeles, Ms. Ludwig XV 9 (83.MR.179) fol. 159v

Хотя Джоан осталась довольна своим решением, в глазах церковных властей она совершила двойной проступок. Скорее всего, она взяла воду из купели приходской церкви, и так делала не она одна. Бытовало мнение, что святая вода обладает необыкновенной силой, поэтому купели в Средневековье часто запирались, чтобы люди не использовали воду для орошения посевов или исцеления недугов.

Однако еще менее приемлемым было стремление Джоан навязать свою волю мужу. Это означало опасную попытку попрать божественную иерархию «мужа над женой», «мужчины над женщиной», на которой покоилось общество.

Страх того, что женщины возьмут мужей под контроль, может объяснить, почему применение любовной брачной магии так часто перерастало в судебные процессы и обвинения в покушении на убийство. Именно это произошло с Элис Саттилл. Хотя и она, и Фэнсом утверждали, что «отличающиеся молитвы» на ее шее должны были сделать Уильяма добрым и любящим, их все равно изначально обвинили в попытке убийства. Неизвестно, было ли обвинение правдой: вполне возможно, что Элис сначала пыталась наладить отношения, а когда это не удалось, обратилась к смертельным заклинаниям. А может, Уильям, увидев, как Элис занимается магией, и зная, что он плохой муж, заподозрил, что на него направлены именно темные чары.

Как и Саттилл, в 1559 году Фрэнсис Трогмортон обвинили в попытке убить мужа, на этот раз речь шла об отравлении. Если верить Фрэнсис и ее родителям, Джордж Трогмортон довольно жестоко с ней обращался. Брак, скорее всего, заключили по расчету, поскольку Фрэнсис была дочерью барона Чандоса, а Джордж — младшим сыном древнего рода Трогмортонов, аристократической семьи с земельными владениями в Уилтшире и Глостершире. Несмотря на целесообразность этого союза, Фрэнсис вскоре обнаружила, что Джордж проявлял жестокость и считал себя выше наказаний и закона. Мало что известно о деталях их отношений, но, когда Джордж обвинил Фрэнсис в покушении на убийство, в дело вмешалась Элизабет, мать Фрэнсис. Она обратилась к Уильяму Сесилу, тогдашнему министру, с просьбой предоставить ее дочери справедливое разбирательство и беспристрастных судей, которые, по ее мнению, легко смогут вернуть Фрэнсис честное имя. Она также утверждала, что Джордж, не став недееспособным от яда и опасаясь за свою жизнь, угрожал свидетелям и применял к ним насилие. В свою защиту Фрэнсис привела то же оправдание, что и Элис Саттилл: она действительно обратилась к услугам магов, но только для того, чтобы сделать Джорджа более добрым и любящим[37].

Если мужчина был несчастлив в браке и хотел избавиться от жены или невесты, такие обвинения иногда становились частью его стратегии. Попытка убийства любым из способов могла привести к казни, а способ казни за убийство мужа отличался жестокостью. Это считалось «мелкой изменой» — нарушением социальной иерархии путем убийства вышестоящего человека, а оно каралось смертью через сожжение. Такой же приговор выносился слугам или подмастерьям, убившим своих хозяев, и детям, убившим родителей. Поэтому обвинение жены в покушении на убийство было крайне серьезным и почти таким же отчаянным способом расторгнуть брак, как и само убийство.

Однако злонамеренность не единственное объяснение: возможно, Уильям Саттилл и Джордж Трогмортон действительно опасались за свою жизнь. Исследования, рассматривающие использование магии в средневековой России, показали, что многие обвинения в колдовстве были вызваны страхом перед нижестоящими в обществе[38]. Строгая иерархия и жестокое обращение с людьми ниже по положению вызывали недовольство, и, хотя слуги могли применять магию, чтобы оставаться на хорошем счету у своих хозяев, самим хозяевам легко было увидеть в таких действиях злой умысел. Порошок ли, подсыпанный в пищу, амулет ли с неизвестными символами — невозможно однозначно определить, несут они вред или добро, а значит, все, на что опирался обвинитель, — это его собственный страх (и чувство вины). Тому же, кто использовал заклинание, оставалось защищаться лишь опровержениями и надеждой на то, что маг, который оказал услугу, подтвердит его слова.

Карта знаков зодиака с Венерой, Купидоном и святым епископом

Германия, начало XVI в. The Metropolitan Museum of Art

Отношения в Средневековье и раннее Новое время таили в себе множество трудностей и проблем. От соблазнения до брака, от рождения ребенка до вдовства — все это было связано с обязанностями и желаниями и одновременно со стремлением партнеров получать хоть какую-то радость. Брак Фрэнсис и Джорджа Трогмортона показывает, как давление со стороны семьи и общества могло подтолкнуть супругов к отчаянным решениям. Очевидно, что ни одному из партнеров не казалось, что в отношениях все хорошо, но при столь высоких ожиданиях смерть одного из них действительно выглядела единственным выходом. Впрочем, для других существовали и менее опасные альтернативы: Джоан Сквайер и ее приворотное белье показывают, что между крайностями «смириться с ситуацией» и «решиться на убийство» есть нечто среднее. Мы никогда не узнаем, сколько женщин пытались изменить поведение мужа с помощью заклинаний, но можно предположить, что дошедшие до наших дней случаи — это лишь верхушка айсберга.

С другой стороны, обездоленные вдовы и незамужние женщины стремились к браку. Маргарет Геффри озвучила мечту, которую, несомненно, разделяли многие: повторное замужество за кем-то добрым и обеспеченным, хоть и с небольшой магической помощью. В 1550-х годах служанка из графства Норфолк, Джоан Холл, пошла по схожему пути, заплатив посреднику, который от ее имени обратился к церемониальному магу с просьбой устроить ей «богатый брак». Как и в случае с Маргарет, магия не сработала, но, очевидно, надежда на удачное замужество пронизывала все слои общества.

Вне зависимости от результата разнообразие доступных заклинаний и количество ведунов, которые могли привести их в действие, говорят о высоком спросе. Магия во всех ее проявлениях — это в конечном счете выражение желания овладеть ситуацией, вышедшей из-под контроля. Если речь идет о чувственной, болезненной, страстной сфере любви и секса, нетрудно понять, почему многие обращались именно к ведунам. Мы и сегодня используем магическое мышление в отношениях: конечно, хочется надеяться, что «ягодичный» хлеб остался в прошлом, однако интернет изобилует современными ведьмами, предлагающими клиентам помощь в поиске второй половинки. Нашли ли мы «того самого»? Для проверки можно заказать «гороскоп для пары», и даже на сайтах знакомств принято указывать свой знак зодиака. К подобным предсказаниям люди относятся с разной степенью серьезности: кто-то слепо верит в них, кто-то считает развлечением. Но нет ничего удивительного в том, что в такой непредсказуемой сфере жизни, как любовь, иногда не обходится без колдовства.

Глава III. Как выиграть в суде

В один морозный день начала февраля 1355 года на арену вышел К. де Д., чемпион Уильяма Монтегю, второго графа Солсбери. Его полное имя остается загадкой, но известно, что он был матерым воином и, как и положено, готовился к этому сражению несколько недель. Тем не менее он наверняка нервничал. Суд поединком — дело опасное. Хотя лично он не был пострадавшей стороной, добивающейся справедливости, от него ожидали, что он сразится за своего господина как за самого себя, со всей яростью и решимостью обиженного. Он рисковал жизнью и здоровьем и знал, что его противник, Роберт Шоуэл, делает то же самое. Почему же тогда Роберт выглядел таким спокойным, когда оказался перед ним? Неужели он знал что-то, чего не знал К. де Д.? Это был недобрый знак.

Граф Солсбери нанял опытного бойца для разрешения спора с Робертом Уайвиллом, епископом Солсбери. Обе стороны утверждали, что обладали древними правами на замок Шерборн, богатое поместье, построенное предыдущим епископом Солсбери более 200 лет назад. Решить этот вопрос через суд не удалось: ни один не хотел отказываться от своих притязаний. Оставалось обратиться к божественному правосудию. Судебные поединки были признанным способом найти справедливость перед взором Всевышнего и основывались на тех же принципах, что и испытания для воров, описанные выше. Бог благоволил к невиновным и, как предполагалось, вмешивался, чтобы защитить их: таким образом, в битве побеждал тот, кто прав, и выявлялся виновный. Судебный поединок был характерен для всей средневековой Европы, к нему прибегали люди всех социальных слоев, чтобы разрешить самые разные споры. В так называемой Книге поединков, написанной швабским знатоком боевых искусств Гансом Тальхоффером в середине XV века, приводятся многочисленные разногласия, которые мог разрешить официальный поединок. В длинный список входили «убийство, измена, ересь, предательство господина, измена слову, данному при пленении, мошенничество и жестокое обращение с женщиной»[39]. Разногласия между двумя богачами Солсбери можно было бы отнести к мошенничеству, поскольку, очевидно, кто-то из них лгал о своих правах на замок. Но на самом деле этот случай показывает, что судебный поединок применялся даже шире, чем значилось у Тальхоффера.

Гравюра Рафаэля Саделера (I) по мотивам Иоганна Матиаса Кагера. Гундеберга, королева лангобардов, заточена в камере. Ее обвиняют в покушении на убийство мужа. Она наблюдает из окна за дуэлью двух рыцарей, которая определит ее судьбу

1615. The Rijksmuseum

Сначала истец и ответчик выбирали, будут ли они сражаться лично или вместо них выступит кто-то другой. Теоретически участвовать в поединке мог практически кто угодно, в том числе женщины или чужеземцы (все неместные), но на практике многие предпочитали выбрать борца, если у них была такая возможность. То, что епископ Роберт попросил сразиться за него, вполне логично: согласно постановлениям Четвертого Латеранского собора, состоявшегося в 1215 году, священнослужителям запрещалось участвовать в дуэлях. Это было частью более широкого запрета на совершение духовенством кровопролития в любой форме (включая хирургические операции). Не совсем понятно, почему граф Солсбери решил не участвовать в сражении лично: Монтегю в то время было двадцать шесть или двадцать семь лет, и, судя по всему, он отлично владел военным мастерством. Возможно, он счел ниже своего достоинства сходиться в поединке с наемником. Вне зависимости от причин и Роберт, и Уильям неплохо заплатили своим людям. В записи, сделанной в 1277 году по другому делу, сообщается, что одному из бойцов за его услуги было заплачено 46 фунтов стерлингов — около 40 000 фунтов стерлингов в пересчете на сегодняшний день, или эквивалент двенадцатилетней зарплаты квалифицированного ремесленника[40]. Неудивительно: такие поединки часто приводили к серьезным ранениям с необратимыми последствиями, а в некоторых случаях даже к смерти.

Теоретически существовали правила, обеспечивающие справедливость судебного поединка. Если требовалась подготовка, то у каждой стороны было до шести недель для тренировок. Стремясь очертить границы поединка, местные власти запрещали кусаться, царапаться и выкалывать глаза; более того, законы предписывали подстричься и укоротить ногти, чтобы уменьшить соблазн потянуть соперника за волосы или поцарапать[41]. Кроме того, для защиты каждому выдавался смазанный жиром узкий кожаный костюм, который усложнял захват. Острое оружие разрешалось лишь по предварительному согласованию: если только один из бойцов умел пользоваться мечом (например, когда в поединке сходились рыцарь и рабочий), то мечи не разрешались.

Несмотря на все эти меры предосторожности, в реальности подобные поединки отличались жестокостью. Из свидетельств современников известно, что бой быстро становился бесчестным и беспощадным. В хронике XV века описывается суд поединком в Винчестере:

…[обвиняемый] ударил [апеллянта], и его оружие сломалось; затем апеллянт нанес ответный удар защитнику, но судьи решили, что он не должен больше сражаться, и отняли у него оружие. И тогда они долго сражались на кулаках, и отдыхали, и снова сражались, и снова отдыхали; и тогда они сошлись шея к шее. И тогда они сцепились, так что соприкасались друг к другу кожей и одеждой во многих местах своих тел. И тогда лживый апеллянт бросил невинного на землю и вцепился в его половые органы так, что тот заревел. И по счастливому стечению обстоятельств невинный набрался сил и встал на колени и вцепился в нос лживого апеллянта зубами и воткнул большой палец ему в глаз, так что тот заплакал и стал молить Бога о помиловании, ибо он солгал перед Богом[42].

Хотя в начале сражения соблюдалось некое подобие правил (вооруженной стороне не разрешалось атаковать противника без оружия), такие действия, как укусы, царапины и удары, явно не были под запретом. В поединке, проходившем примерно в тот же период в Валансьене, на территории современной Франции, одному из участников противник, пока его душил, выколол оба глаза, а желудок раздавил коленями[43].

Даже если поединок в Винчестере проходил не по правилам, его исход все равно посчитали окончательным. И действительно, истец, который в данном случае лично принимал участие в поединке, согласился с тем, что он был осужден Богом, и признал вину. Учитывая, что судебный поединок не зависел только от мастерства владения тем или иным оружием, он мог закончиться победой любой стороны и именно поэтому считался надежным способом узнать волю Божью. Тем не менее всегда оставалась опасность, что боец решится на обман, лишь бы получить преимущество. Так что вернемся к процессу в Солсбери и посмотрим, почему Роберт Шоуэл с таким уверенным видом выходил на поединок с противником.

На первый взгляд, оба участника были в равных условиях и одинаково экипированы. Обоим выдали белые кожаные облегающие костюмы до голени и красные накидки с гербами их нанимателей. Что касается оружия, каждому полагались щит во весь рост и дубинка, но не более того. Оба заранее причастились и обещали Богу свои души на случай, если падут в бою. Когда они предстали перед судьями, экипированные и в полной готовности, им надлежало дать клятву, в которой они взывали к Господу с просьбой помочь им, если правда на их стороне. Должно быть, напряжение ощущалось в воздухе. Но незадолго до начала поединок внезапно перенесли. Обоим участникам приказали пройти в другую комнату и снять доспехи, чтобы проверить их на предмет каких-либо манипуляций. Но ни один из воинов не подчинился. Возможно, им помешало чувство собственного достоинства, а возможно, они боялись, что это какая-то уловка; в любом случае они отказывались покидать место сражения, пока судьи сами не встали и «с трудом не заставили их это сделать»[44]. Шоуэл не желал снимать накидку еще по одной причине: по всей ее подкладке были пришиты молитвы и заклинания, которым надлежало обеспечить ему победу в битве.

Если бы заклинания обнаружили, то это поставило бы в неловкое положение как Шоуэла, так и того, кто его нанял, — епископа Роберта Солсберийского. Предположительно, Роберт рекомендовал использовать заклинания и даже самолично предоставил их, или по крайней мере их изготовили в его епархии. Однако этот ход наводил на мысль, что слуга Божий недостаточно верил в свое дело — или, что еще хуже, в способность Господа разрешить спор. А может, отчаянно желая победить, он верил, что действует от имени Бога? Позднее Средневековье отличалось острым соперничеством между церковью и светской властью за землю, юрисдикцию и другие полномочия, такие как право назначать епископов и налагать санкции на монархов. Епископ Роберт Уайвилл, несомненно, стремился к расширению привилегий епархии Солсбери и посвятил себя спору за Шерборнский замок. Возможно, поэтому, наделив своего защитника сверхъестественными силами, Роберт решил, что исполняет желание Божье, гарантируя, что дело не предоставлено случаю. Однако после раскрытия этой тайны Роберту Шоуэлу пришлось пообещать, что «у вас не будет… ни кристаллов, ни трав, ни чар, ни опыта, ни других приворотов, сделанных вами или для вас, с помощью которых вы надеетесь легче справиться с К. де Д., вашим противником»[45].

Епископ Роберт не единственный, кто обратился к магии, чтобы выиграть судебный поединок. Действительно, практика использования заклинаний была настолько распространена, что большинству участников приходилось приносить подобную клятву перед сражением. Проблему с результатами судебных поединков признавали еще в 1020 году. В «Декрете» XI века, книге канонического права, написанной Бурхардом, епископом города Вормса в Священной Римской империи, устанавливалось наказание для любого мага, который попытается повлиять на ход судебного процесса с помощью заколдованной еды, напитков или предметов. Этот текст стал прецедентом для религиозного права всего западного христианства, и подобные запреты можно найти в местном законодательстве. Арундельский Пенитенциал, написанный в Англии XI–XII веков, предусматривал трехлетнюю епитимью для тех, кто использовал maleficio — вредоносную магию для влияния на ход судебного разбирательства с помощью поединка[46]. Аналогичные опасения отражены в церковном законодательстве Московии XVI века (Русского царства), где Стоглавый собор 1551 года осудил использование магии в судебных поединках. Русские книги заклинаний того времени дают представление о том, что именно имел в виду собор. В одной из них воину рекомендовалось завернуть язык черного полоза в зелено-черную ткань, а затем спрятать этот сверток в левый сапог. Для большей эффективности советовали: «Положите туда же три зубчика чеснока, а под правой подмышкой завяжите ручное полотенце и берите его с собой, когда отправитесь в суд или на поединок»[47].

В чем именно заключались заклинания и молитвы Шоуэла, не уточняется. Возможно, они призывали ангелов или демонов прийти ему на помощь или имели форму защитных талисманов. В средневековой Европе существовал целый ряд таких оберегов, призванных защитить своих хозяев от бед. Один из них записан в рукописи XV века, хранящейся сейчас в Бодлианской библиотеке в Оксфорде, и состоит из перечня имен Божьих. Считалось, что если выписать эти имена на лист пергамента, постоянно носить его при себе и каждый день просматривать, то станешь неуязвим для огня, воды и меча и не будешь побежден в бою. Такой талисман, очевидно, пригодился бы во время большинства судебных ордалий, не только поединков. Например, на испытании плаванием, при котором обвиняемого окунали в воду, чтобы выяснить, тонет он (невиновен) или держится на воде (виновен), и испытании раскаленным железом или углями, когда защищающийся должен был пронести кусок раскаленного железа на расстояние в девять шагов[48].

Аналогичным образом в XII и XIII веках возникла популярная традиция: если стать свидетелем освящения хлеба и вина во время мессы, то можно получить защиту от любых бед до конца дня. Эта защита распространялась на всех, кто посещал мессу, а не только на тех, кому предстоял поединок, но нужно помнить, что каждый обвиняемый должен был посетить мессу перед началом испытания. Поэтому тот, кто внимательно следил за евхаристией, не только демонстрировал благочестие, но и получал сверхъестественную помощь перед судом. Подобное отношение к святой церемонии рассматривалось церковью как суеверие, но все равно вполне вероятно, что любой человек, нервничающий из-за предстоящего поединка, принял бы такую меру предосторожности, хотя бы для своего душевного спокойствия.

Схема имен Бога в «Эдипе Египетском» Афанасия Кирхера

1652–1654. Biblioteka Narodowa

В итоге епископ Роберт получил во владение замок Шерборн без магии и поединков. Дело было улажено через соглашение между спорящими сторонами, по которому граф Уильям отказался от своих притязаний в обмен на 2500 марок, или 1666 фунтов стерлингов, — примерно миллион фунтов стерлингов в пересчете на сегодняшний день[49]. Епископ Роберт не понес наказания за то, что снабдил своего защитника заклинаниями: единственным зафиксированным последствием стала клятва, которую Шоуэла заставили принести. По правде говоря, к XIV веку для разрешения споров о праве имущества поединки устраивали все реже, поэтому стороны могли надеяться, что соглашения получится достигнуть до начала сражения. Задержка, вызванная заранее разработанной тактикой Роберта, могла даже подтолкнуть их к мирному урегулированию вопроса. Как бы то ни было, не стоит упускать из виду этот случай и связанную с ним магию. Епископ Роберт явно гордился победой: она даже попала в список достижений на его надгробии. На медной мемориальной доске, которая до сих пор украшает его могилу в Солсберийском соборе, он изображен молящимся в окне замка, а в дверном проеме под ним стоит готовый к бою защитник. Надпись переводится с латыни следующим образом:

Здесь покоится Роберт Уайвилл… Среди прочих бесчисленных заслуг он, подобно бесстрашному воину, вернул упомянутой церкви Шерборнский замок, более 200 лет удерживавшийся военным насилием[50].

Несмотря на поэтическую вольность, с которой Роберт уподобляет себя воину, нанятому им для своей защиты, упоминание в надписи подтверждает, насколько серьезно епископ отнесся к вызову, брошенному церковной власти, и как гордился своим достижением. Это также показывает, что ради победы даже важные персоны готовы были прибегнуть к грязной тактике. Роберт прекрасно знал, что использование заклинаний противоречит правилам честного поединка и запрещается его религией. То, что он все равно решился так поступить, подтверждает, что судебная система подвержена коррупции. Дополнительные доказательства этому можно найти на примере дел Алейна, главы приората Бодмина, и Томаса Лейка.

Монументальная бронза Роберту Уайвиллу, епископу Солсберийскому, в соборе (1375 г.). Серия монументальных бронз, охватывающая период с правления Эдуарда I до правления Елизаветы

1840. Waller, I. G; Waller, L. A. B. A series of monumental brasses, extending from the reign of Edward I. to that of Elizabeth

Заклинания использовались не только в судебных делах, решавшихся через испытания. В магических писаниях и сборниках рецептов средневекового периода перечислены амулеты и талисманы, которые могли помочь апеллянту или ответчику во время судебного процесса. Они различались по сложности и доступности. Один из рецептов предписывает собирать растение гелиотроп, только когда на небе видно созвездие Девы, и заворачивать в лавровые листья вместе с волчьим зубом. Считалось, что если носить такой сверток на себе, то никто не сможет злословить о вас. Другое заклинание заключалось в том, чтобы трижды прочитать «Отче наш» и «Аве Мария», — тогда враги перестанут злословить, а если все равно продолжат, то носитель оберега сумеет им противостоять. Гораздо более простым обычаем было держать при себе веточку омелы, чтобы защититься от проигрыша в суде[51].

Каждый из этих методов, по-видимому, основан на предположении, что можно повлиять на мысли или мнение противника и таким образом заполучить преимущество. К сожалению, нам не известно, как именно это должно было произойти. Возможно, подобные меры делали человека более приятным, чтобы никто не захотел с ним судиться (даже если он был виновен). Возможно, чары должны были сделать его более устрашающим, чтобы враги не захотели вставать у него на пути. Включение лавра в первый рецепт могло быть связано с признанием свойств этого растения в классической литературе и указывать на то, что амулет дарует своему обладателю мудрость и красноречие.

Однако большинство рецептов не вдавались в такие подробности. Например, в обереге, найденном на Федьке Попове, заключенном в московской тюрьме в 1649 году, просто указан желаемый результат. На амулете виднелись слова: «Ивашка Роспопа прочетчи то письмо говорил что де то письмо учнет на себе носить и на суде де бывает виноватой прав а правой виноват», к которым позже добавили: «Да в том ж письме написано хто с тем письмом умрет, и тот человек избавлен будет муки вечные»[52]. Второе заклинание было навеяно страхом, что первая часть не сработает. Если бы Федьку признали виновным, то встроенная в заклинание защита спасла бы если не его жизнь, то хотя бы его душу. Известно, что Федька не умел читать, и потому, возможно, он полагался на магическое свойство самого предмета, а не на написанные слова. Это говорит кое-что важное о заклинаниях и о магии в целом: именно вера в их действенность в конечном счете подпитывала их силу.

Однако существовали и более прямые — и зловещие — методы победы в суде, которые применяли либо совершенно бесчестные, либо действительно отчаявшиеся. Один из таких случаев вновь изобличает неэтичное поведение отдельных церковнослужителей в борьбе со светскими соперниками. История переносит нас в 1440 год, в самое сердце Корнуолла.

Алейн был влиятельной фигурой — главой августинского приората в Бодмине, возведенного в честь Пресвятой Богородицы и святого Петрока. Происхождение этого монастыря действительно древнее: он уже существовал к моменту нормандского завоевания в 1066 году. Считается, что название Бодмин происходит из корнского языка, от словосочетания Bod-meneghy, и означает «обитель монахов». К середине XV века, когда настоятелем был Алейн, Бодмин мог похвастаться тем, что стал одним из крупнейших и богатых поселений в Корнуолле. Приор был крупным землевладельцем в этом районе и обладал как духовной, так и светской властью над многими жителями. Аббаты и приоры (а также их коллеги-женщины в женских монастырях), как правило, были хорошо образованными, исключительно способными, умеющими договариваться о пожертвованиях земли и строений с лордами, переживающими за свои бессмертные души и надеющимися, что их щедрость будет вознаграждена в следующей жизни[53]. Они также знали цену полученной земли и умело использовали это. Монастыри часто по примеру мирских землевладельцев собирали с арендаторов ренту и налоги. Сборы составляли десять процентов от их продукции и назывались десятиной. Огромные десятинные амбары, которые до сих пор усеивают ландшафт Северной Европы, свидетельствуют о том, какой доход приносило подобное управление землей. Однако такое богатство не означало, что религиозные институты были защищены от критики. Еще до Реформации в первой половине XVI века по всей Европе широко распространялось недовольство чрезмерной властью, которой обладали аббатства и монастыри. Обвинения раздавались и в адрес отдельных священнослужителей, злоупотреблявших ею, и приор Алейн, похоже, был одним из них.

Церковь Святого Петра в Бодмине, Корнуолл

Tim Knight / Shutterstock

Что именно послужило причиной спора, свидетелями которого мы станем, неясно, но из петиции в Канцелярский суд известно, что в 1440 году или ранее Алейну предъявили иск по «разбирательству против него». По сути, это было указание суду присяжных приступить к расследованию уголовного преступления. В роли священнослужителя Алейн в значительной степени освобождался от соблюдения светского законодательства, поэтому можно предположить, что он нарушил закон как светский землевладелец. В суд на него подал эсквайр по имени Ричард Фламанак, он же привлек адвоката, джентльмена Генри Хойгеса «из Бодмина, из графства Корнуолл». Алейн, в свою очередь, похоже, не обращался за юридической помощью. Вместо этого он обратился к священнику Джону Гарри, который в судебных документах значился «слугой упомянутого приора». Хотя Джон не был подкован в вопросах юриспруденции, он обладал другими ценными навыками. Он мог предложить своему господину «злые и коварные умыслы» и знания об «изощренных ремеслах колдовства, магии и чародейства». Удивительно, но ни Алейн, ни Джон не скрывали, что намереваются уничтожить Генри Хойгеса и тем самым разрушить судебный процесс Ричарда. И похоже, заклинания Джона подействовали: судя по всему, из-за него Генри «сломал ногу и испытывал такую сильную боль, что из-за этого стал переживать за свою жизнь». Но физическая боль лишь ознаменовала начало. Джон дал понять, что если адвокат продолжит тяжбу, то исход будет фатальным, так как он направит магические усилия на то, чтобы Генри «свернул шею»[54].

Генри считал, что его жизнь в опасности и что Джона необходимо остановить. Однако интересно то, как он сформулировал свое прошение в Канцлерский суд. Будучи истинным юристом, Генри сделал акцент на том, что Джон пытается воспрепятствовать правосудию, и подчеркнул, что если это останется безнаказанным, то Джон с Алейном подорвут верховенство закона. В своем обращении он просил лорда-канцлера «принять во внимание тот вред и ущерб, который [Джон Гарри] наносит вашему вышеуказанному просителю; а также тот вред, который может постигнуть после этого его, а также всех других, включая самого истеца и адвокатов в пользу нашего светлого властителя Короля и его клиентов во всех делах в случае необходимости»[55]. Хотя, как и следовало ожидать, он жаловался на жестокое обращение и поступавшие ему угрозы, поразительно, что Генри, похоже, был искренне обеспокоен тем, что заклинания могут повлиять на исход других судебных процессов в будущем: это поставит под угрозу верховенство закона и порядка. Подобные прошения, а также церковные запреты на поведение такого рода показывают, насколько серьезно воспринималась магия: ее считали могущественной силой в системе правосудия. Но Генри тоже, должно быть, сильно испугался: его тело и разум пострадали от заклинаний, и он, похоже, не сомневался, что его жизнь подвергнется опасности, если Джона никто не остановит.

Как и во многих других делах Канцлерского суда, копия прошения сохранилась, а то, что за ней последовало, — нет, поэтому неизвестно, как отреагировал канцлер. Приорат Бодмина продолжал процветать, пока его не распустили в 1539 году в рамках Реформации, начатой Генрихом VIII, но оставался ли Алейн его настоятелем или был смещен с должности в результате очевидной коррупции, остается загадкой. Возможно, как и епископ Роберт Уайвилл, Алейн легко отделался и ему позволили продолжать исполнять свои обязанности. Однако в чем мы можем не сомневаться, так это в том, что Алейн и Джон Гарри были не первыми и не последними, кто использовал магию для того, чтобы одержать победу в судебном процессе. Беспокойство по поводу применения колдовства в суде продолжалось и в раннее Новое время, достигнув апогея в XVII веке. Похоже, никто не был застрахован от коррупции и магического вмешательства в судебные процессы — даже сам король.

К каким последствиям может привести попытка запутать монарха? В 1619 году человек по фамилии Пикок узнал об этом на собственном опыте. Подробности о жизни Пикока скудны: большая часть того, что нам известно, взята из письма лорда-канцлера Фрэнсиса Бэкона Якову I и слухов королевского двора. Оттуда можно почерпнуть, что Пикок был «очень деловитым парнем с мозгами», работал школьным учителем и служителем церкви, прежде чем привлек внимание сэра Томаса Лейка, младшего министра по внутренним делам и до недавнего времени доверенного фаворита короля[56]. Похоже, что отношения Пикока и Лейка начались, когда последний находился в самом разгаре кризиса. Но чтобы понять важность услуг Пикока, необходимо окунуться в сложный и полный опасности мир политики и аристократии.

Томас Лейк поднялся до государственного чиновника и королевского фаворита, обладая относительно скромным происхождением. Он родился в шумном портовом городе Саутгемптоне в 1567 году в семье мелкого таможенного чиновника и окончил местную среднюю школу. Как и печально известный Томас Кромвель за поколение до него, он поднялся по лестнице сначала тюдоровского, а затем и стюартовского общества, благодаря своим способностям талантливого управляющего. Когда в 1603 году Яков VI Шотландский сменил Елизавету I на посту правителя Англии (став таким образом Яковом I Английским), Томас был в составе приветственной делегации, отправленной на север, чтобы познакомить Якова с его новым королевством. Ему быстро удалось добиться расположения новоиспеченного короля и даже получить должность в правительстве. В 1591 году Томас женился, связав себя узами брака с великолепной Мэри Райдер, дочерью олдермена и впоследствии мэра Лондона, и у пары родилось как минимум трое детей. В течение следующего десятилетия семейство Лейк, казалось, уверенно шло к успеху, кульминацией которого стал чрезвычайно выгодный брак их дочери Энн с Уильямом Сесилом, шестнадцатым бароном де Рос. Уильям был правнуком фаворита Елизаветы I Уильяма Сесила, лорда Бергли. Сесилы сохранили свое положение и при Стюартах: сын Бергли Роберт в разные годы правления Якова I занимал посты государственного министра, лорда-хранителя печати и лорда-казначея Англии. Объединившись с Сесилами, семейство Лейк породнилось с одной из главных династий в стране.

Король Англии Яков I. Гравер — Карел ван Маллери Нидерландский, натурщик — Яков I, король Англии, Шотландии и Ирландии Британской

Около 1603. The Metropolitan Museum of Art

К сожалению, то, что хорошо выглядело на бумаге, оказалось куда менее удачным на деле. Уже через год стало очевидно, что молодожены, Энн и Уильям, не вызывают друг у друга ничего, кроме презрения. Судя по тому, что выяснилось в ходе расследования в 1619 году, можно допустить, что не обошлось и без измены. Более того, предполагаемый роман был решительно неприемлем: Энн утверждала, что ее муж прелюбодействовал со своей приемной бабушкой Фрэнсис, герцогиней Эксетер. Обвинение не настолько необычно, как может показаться: Фрэнсис, вторая жена Томаса Сесила, дедушки Уильяма, была младше мужа на тридцать восемь лет. Независимо от того, были слухи о романтической связи правдой или нет, она производила впечатление умной женщины, которая, несомненно, активно интересовалась делами своего приемного внука. Тем не менее в раннее Новое время семейные узы, установленные с помощью брака, приравнивались по своей значимости к кровному родству, поэтому мысль о том, что Уильям мог переспать с женой своего деда, казалась вопиющей и расценивалась как кровосмешение.

По какой бы причине изначально ни произошел разрыв между Энн и Уильямом, семья Лейк не была готова признать, что их проект полностью провалился. Энн вернулась в родовое поместье в 1617 году и принялась вместе с родителями искать способы использовать неудавшийся брак в своих интересах. Уильям заложил недвижимость, богатое поместье Уолтемстоу в Эссексе (ныне на севере Лондона), своему тестю, чтобы помочь финансировать дипломатическую миссию в Испанию в 1616 году, и семья Лейк давила на него с требованием переписать имущество на Энн, предположительно в обмен на развод. Возможно, Энн и ее мать, Мэри, также угрожали публично заявить об импотенции Уильяма, если он не откажется от поместья. Лорд Рос уже был готов смириться с потерей своих земель, лишь бы все поскорее закончилось, но информация дошла до Фрэнсис и его деда. Теперь Фрэнсис принялась делать все возможное, чтобы помешать этому плану, подставляя себя под прицел Лейков. Именно тогда появились обвинения в неподобающих отношениях между ней и Уильямом.

В 1618 году вся эта ситуация была доведена до сведения короля Якова. Фрэнсис и Томас Сесил заявили о шантаже и коррупции; семья Лейк утверждала о прелюбодеянии, кровосмешении и покушении на Энн (якобы спланированном Уильямом и Фрэнсис после того, как Энн узнала об их интрижке). Уильям не смог дать показания в свою защиту, сбежав в начале того же года в Италию, чтобы порвать отношения, и спустя недолгое время там скончался. Вскоре стало очевидно, что предоставленные Энн и Мэри доказательства связи между ним и Фрэнсис в лучшем случае были сомнительными, а в худшем — подложными. Письмо с собственным признанием в измене, якобы написанное Фрэнсис, которое предъявила Энн, оказалось сфабрикованным, как и показания служанки Энн, Сары Свортон. Сара утверждала во время расследования Звездной палаты[57], что стала свидетельницей того, как Фрэнсис призналась во всем в доме Уильяма и Энн в Уимблдоне, но, когда король сам приехал туда, оказалось, что занавеска, за которой служанка якобы пряталась, слишком коротка, чтобы ее скрыть. После этого положение семьи Лейк стремительно ухудшилось[58].

Должно быть, в этот момент Лейки почувствовали, что их загнали в угол и дело обречено на провал. И аристократия, и жители Лондона с интересом следили за скандалом. Падение влиятельной семьи, увлечение непристойными подробностями и искренняя озабоченность моральным разложением в самом сердце правительства Стюартов превратили это дело в предмет всеобщего обсуждения. На улицах распевали баллады, большинство из которых были шокирующе неприличными и женоненавистническими, они клеймили Мэри Лейк и Энн Рос настоящими злодейками[59]. Когда их репутация пошатнулась, а расследование обернулось против них, семья Лейк была готова на отчаянные шаги. Сэр Томас предложил 15 000 фунтов стерлингов Джорджу Вильерсу, герцогу Бекингему и неизменному фавориту Якова I, чтобы тот ходатайствовал перед королем от его имени. Это была невероятная сумма, эквивалентная сегодня примерно 2 миллионам фунтов стерлингов, но, несмотря на такое предложение, Вильерс изначально отказался ввязываться. В том был и тактический смысл: чем меньше фаворитов в окружении короля, тем выше вознаграждение для избранных, но, вероятно, Вильерс также понимал, что дело проигрышное и не стоит его времени. Однако в конце концов мать Джорджа уговорила его побеседовать с королем, но беседа не дала плодов. Сумма, которую Томас был готов потратить, и неудача этой попытки показывают, насколько плачевным представлялось положение Лейков. Теперь, учитывая этот контекст, вернемся к нашему персонажу — Пикоку.

Как ни странно для XVII века, общественность почти не придавала значения использованию магии в этом деле. В дошедших до наших дней балладах имя Пикока вообще не встречается, как и в пьесе 1650-х годов, где упоминается этот скандал. Тем не менее нет причин сомневаться в том, что Пикок существовал и представлял реальную угрозу правительству короля Якова. О серьезности, с которой относились к ведуну, говорит письмо королю от сэра Фрэнсиса Бэкона: нам он известен прежде всего как философ, но в 1619 году он был лордом-канцлером Англии. Щепетильный и компетентный юрист, до того он в течение двух лет занимал пост генерального прокурора. Бэкон и возглавил расследование дела Пикока вместе со знаменитым адвокатом сэром Эдвардом Коком. Бэкон прославился как уравновешенный человек, избегавший таких крайних форм допроса, как применение пыток. Поэтому вызывает еще больше удивления тот факт, что Пикока он рекомендовал пытать.

Фрэнсис Бэкон. Уильям Маршалл

1640. National Gallery of Art

В письме от 10 февраля 1619 года дается уклончивый комментарий относительно того, что именно совершил Пикок, при этом ощутима тревога, охватившая Бэкона. Кок и Бэкон сообщают: «Мы продолжаем допрос Пикока… но, правда, еще не добрались до сути; и тот, кто не приложит все силы, чтобы распутать дело, подобное этому, не может иметь отношения ни к чести, ни к безопасности Вашего Величества… Если нельзя поступить иначе, то следует подвергнуть Пикока пытке. Он заслуживает этого так же, как и Пичем»[60].

Эдмунд Пичем был пуританским пастором, которого в 1614 году уличили в написании язвительной проповеди, осуждающей Якова I и предсказывающей его смерть и последующее восстание. Проповедь рассматривалась как измена и свидетельство заговора, и для выяснения его масштабов применялись пытки. В конце концов пришли к выводу, что Пичем действовал в одиночку, но его признали виновным в том, что он лично выступал за смерть короля. Тот факт, что Бэкон настолько серьезно отреагировал на предполагаемые преступления Пичема, показывает, насколько опасными их считали.

Человека пытают на сложном приспособлении, которое объединяет дыбу, блок и грузы, и поднимают его перед инквизитором и его писцом. Гравюра на дереве (?) по Г. Солтау

Wellcome Collection

Высказывались опасения, что Пикок «околдовал королевский суд… для решения дела сэра Томаса Лейка и леди Эксетер». Похоже, раз Томасу Лейку не помог подкуп, то это должна была сделать магия, — по крайней мере, так он считал. Поскольку Яков I проявил личный интерес к делу, предполагалось, что, повлияв на его сознание, удастся положительно настроить его по отношению к семье Лейк, которую в таком случае бы оправдали и реабилитировали. К сожалению, план не сработал, и весь удар пришелся по Пикоку. Его пытали, вздернув на дыбу. Это была крайне болезненная практика, в ходе которой испытуемому связывали руки за спиной и подвешивали за запястья, к ногам крепили тяжелые грузы (нередко деревянную балку). Результатом обычно становились вывихнутые плечи и порванные связки — неудивительно, что Пикок «очень плохо переносил пытки и пару раз терял сознание». Под давлением боли он признал, что пытался склонить Якова к решению в пользу семейства Лейк, но тем не менее продолжал настаивать на том, что не планировал причинять вред монарху или убивать его. Возможно, именно этой информации в конечном счете и хотел добиться Бэкон. Ведь прецедент уже был. Злые ведьмы, как известно, пытались убить Якова в 1590 году, подняв бурю, чтобы потопить корабль, на котором он находился. Сообщалось, что король во время шторма действительно видел ведьм, злобно покачивающихся вокруг его корабля[61]. После того как Яков пережил по крайней мере одно магическое покушение, становится понятным его желание расследовать слухи о других.

Поскольку Пикок «всего лишь» пытался обеспечить победу своего клиента в предстоящем судебном процессе, его в конце концов не обвинили в государственной измене. Однако заключили в лондонский Тауэр, где он, возможно, и умер: его след после завершения расследования теряется. Даже если его освободили, пытки, через которые ему пришлось пройти, оставили его калекой. Сэра Томаса Лейка, Мэри Лейк и Энн Рос также заточили в Тауэр и оштрафовали, кроме того, им было приказано просить прощения у короля. Энн сделала это и получила помилование; вскоре ее примеру последовал Томас. Однако Мэри отказывалась подчиняться приказу около года, и ее освободили только после того, как она наконец-то повиновалась. В конце концов семья оправилась от скандала, а Томас через пару лет даже помирился с королем Яковом. Нет никакой гарантии, что он больше не обращался к магии, чтобы восстановить свое положение при дворе. Как мы увидим в восьмой главе, колдовство использовалось и для восхождения по социальной лестнице — в его случае повторного.

Джованни Боккаччо. Миниатюра с изображением камеры пыток. Лиена изображена лежащей на столе, привязанной за ноги и запястья к веревкам, протянутым через кольца на стенах. Прислужники терзают ее, двое мужчин в капюшонах стоят поодаль. Она плюет в одного из них

Около 1450. The New York Public Library Digital Collections

Похоже, что попытки аристократов обеспечить себе преимущество были характерны не только для Англии. В России у князя Волконского в 1649–1650 годах нашли инструкцию к полезному заклинанию «для воздействия на иск в Большом казенном приказе»[62]. Она гласила:

Божией милостью человек любезно взгляни на меня, раба божия, на меня князя Ивана Волконского [восстановлено по контексту], ангельским и отчим и материным сердцем, а тому Костентину тетеревина голова, язык тетеревиный, волова губа не умел бы против меня искать. А как пойдешь из двора попадется первое лычко и то поднять да в руках смять да как станешь к суду и то лычко под нево подкинуть как то лычко смялось и у тово лычка ни ума ни памяти нет[63].

Как и в случае с семьей Лейк, основное наказание досталось ведуну, написавшему заклинание, в то время как нанявший его дворянин вышел сухим из воды. Воинко Якунина, дьяка, пытали, чтобы выяснить, как он обнаружил заклинание и какие цели преследовал. Интересно, что Воинко, по всей вероятности, научился заклинанию в юности у казака Федора Александрова. Возможно, что все трое — казак, дьяк и князь — хотя бы по разу в жизни его использовали, и это наглядная иллюстрация того, как магия распространялась вверх по иерархии.

Разрушительная сила колдовства и слабые места судебной системы отчетливо проявляются в случаях, рассмотренных в этой главе. Но можно с сочувствием отнестись к тем, кого мы встретили на ее страницах, и понять их мотивы использовать заклинания и чары. Воин, которому предстоял жестокий поединок, стремился к победе и надеялся избежать серьезных ранений — нередкого исхода подобных испытаний. Семья, столкнувшаяся с публичным унижением и тем, что ее жизнь рушилась, желала любыми способами склонить чашу весов правосудия на свою сторону. Однако это понятное любому человеку стремление вместе с тем делало опасным применение магии в судебных делах. В отличие от поиска пропаж, при котором, по сути, восстанавливался естественный порядок вещей — предметы возвращались к законным владельцам, — обман в суде намеренно естественный порядок вещей нарушал. Возможно, именно из-за этого коварства к заклинаниям Пикока отнеслись с такой суровостью. Тот же аргумент использовал Генри Хойгес для судебного преследования Джона Гарри в 1440-х годах: такие методы нарушают порядок, предписанный свыше, и, что не менее важно, посягают на верховенство закона.

Колдовство: дьявол разговаривает с джентльменом и судьей (?) в кругу. Гравюра на дереве

1720. Wellcome Collection

Дело семьи Лейк также свидетельствует о том, что магия — особенно разрушительная — в XVII веке вызывала повышенное беспокойство. Стоит отметить, что даже очевидно вредные заклинания, примененные Джоном против Хойгеса, не удостоились такого внимания или преследования, как заклинания Пикока. Отчасти это подтверждает, что тревогу вызывало вмешательство в королевские дела со стороны местного населения, но также демонстрирует, как отношение к магии менялось с течением времени. В следующей главе мы увидим, что и оно, и наказания сильно варьировались в зависимости от эпохи и географического региона. До середины XVI века применение магии с целью причинить вред могли оставить без внимания — хотя и не всегда. Однако начиная с 1560-х годов относительно спокойное отношение сменилось гораздо более враждебным.

Глава IV. Как отомстить

У Элизабет Робинсон заурчало в животе, но ее это не беспокоило. Более того, она была этому рада. Голод, захвативший пустой желудок, представлялся ей доказательством того, что ее пост работает. В последнее время ее жизнь была нелегкой: в конце 1515 года она потеряла мужа, Джона, а в ноябре следующего года ее вызвали в местный церковный суд. Кто-то из ее общины в районе Боуленд в Ланкашире донес на нее за «незаконное владение участком, а также теленком, подлежащим обложению десятиной». Предположительно, она не заявила это имущество, когда Джон умер, либо потому, что не хотела платить взнос, полагающийся в случае смерти главы семьи, либо потому, что не могла себе этого позволить. К ее великому сожалению, ей было предписано выплатить десятину, что далось бы ей очень нелегко. Через три года, когда ее имя в следующий раз появилось в консисторских записях суда, ситуация, похоже, не сильно улучшилась. Элизабет не удалось повторно выйти замуж, и она не ладила с соседями. Особенно испортились ее отношения с мужчиной по имени Эдмунд Паркер. На самом деле все стало настолько плохо, что она публично заявила о намерении отомстить ему с помощью черного поста[64].

Что послужило причиной размолвки между Элизабет и Эдмундом, неясно. Судебные протоколы содержат только обвинение, относящиеся к делу улики и имена участников: история отношений между истцом и обвиняемым редко интересовала суд. Возможно, Элизабет узнала, что именно Эдмунд несколькими годами ранее донес на нее за уклонение от уплаты налогов. Как один из старожилов района Боуленд, он был обязан сообщать судебным собраниям о мелких проступках соседей. С таким же успехом неприязнь мог вызвать другой, гораздо более личный инцидент. Что бы ни произошло между ними, это явно было достаточно серьезно, чтобы Элизабет прибегла к крайним мерам. Навести порчу на человека означало попытаться причинить ему сильный дискомфорт, вплоть до смерти.

Ян ван де Велде (II). Ведьма у котла, в который она насыпает порошки. Дует сильный ветер. Перед ней группа монстров

1626. The Rijksmuseum

Несмотря на зловещее название, черный пост был ортодоксальной христианской практикой — более того, некоторые соблюдают его и сегодня. Обычно он проходит в Пепельную среду и Страстную пятницу и представляет собой экстремальную форму поста, когда верующие ничего не едят в светлое время суток, лишь пьют немного воды. Цель — побудить верующего сосредоточиться на своем духовном, а не телесном «я» и осмыслить жертву, принесенную Христом ради спасения человечества. Идея приближения к Богу через умерщвление плоти пользовалась большой популярностью в эпоху Средневековья и раннего Нового времени, и пост приобрел особое значение. Считалось, что он несет и другие блага. Например, бытовало мнение, что пост в день праздника святого Марка Евангелиста (25 апреля) защитит от бед в последующие дни, а если поститься в праздник Благовещения (25 марта), то весь год можно не бояться внезапной смерти[65]. Поэтому черные посты в целом не считались чем-то необычным или вызывающим порицание, особенно до Реформации. Проблема заключалась в том, что Элизабет использовала их силу в неблаговидных целях. Превратив черный пост в форму симпатической магии, она хотела спроецировать свои страдания на Эдмунда. В то время как ее тело испытывало боль, его чувствовало бы то же самое, но в десять раз сильнее. В то время как она слабела от недостатка пищи, он тоже заболевал и начинал угасать.

Предполагаю, Элизабет решилась на черный пост, так как ей казалось, что нет другого способа возместить причиненный ей вред. Хотя почти ничего не известно ни о маге, ни о жертве, совершенно очевидно, что в соотношениях сил наблюдался перекос. Эдмунд был мужчиной, судя по всему, со множеством родственников в округе, и он пользовался достаточным авторитетом, чтобы обратиться в местный церковный суд. Элизабет — женщина, вдова, которая не смогла отыскать шести соседей, выступивших бы в ее защиту. Однако это не значит, что у нее не было друзей: все, что требовалось от шести свидетелей, — честно подтвердить, что Элизабет не планировала черный пост. Если она публично заявила о таком намерении, как утверждал Эдмунд, значит, тот факт, что она не сумела найти шесть человек, которые бы опровергли это, просто означает, что никто не хотел идти на лжесвидетельство. Впрочем, Элизабет, похоже, была в относительной изоляции: либо она мало с кем дружила, либо, возможно, имела славу человека, способного причинить вред соседям. Проще говоря, она находилась на социальном дне, где добиться справедливости с помощью судебных или общественных инструментов оказалось сложно. Наверное, она считала, что выход остается лишь один — месть, а лучшим средством для этого представлялась магия.

Саймон Бенинг. Ecce Homo (букв. «вот человек»)

Около 1525–1530. The J. Paul Getty Museum, Los Angeles, Ms. Ludwig IX 19, fol. 164v, 83.ML.115.164v

Элизабет была далеко не единственной, кто пытался причинить кому-либо вред подобным образом. Двадцатью годами ранее в Мейдстоуне, в графстве Кент, ведунья Элис Хэвин попала под следствие за «празднование постов святых Ниниана и Георгия», чтобы наказать кого-то за кражу у ее клиента. Святой Ниниан (иногда встречается как святой Триниан) был ранним христианским миссионером в Шотландии, чей праздник 16 сентября ассоциировался с полным голоданием. Аналогично в 1507 году женщина из Фолкстона, также расположенного в Кенте, предстала перед судом за «соблюдение определенного поста, называемого черным постом, для отмщения врагам»[66]. Примечательно, что все постящиеся были женщинами. Хотя нанесение магического вреда не относилось к исключительно женским занятиям (как показал Джон Гарри в предыдущей главе), вполне логично, что многие женщины обращались к подобному способу. Как и в случае с Элизабет, к магии мести обычно прибегают те, кто ощущает себя бессильным или на волоске от гибели; те, у кого нет других вариантов или кто сомневается, что жалобы будут удовлетворены или хотя бы услышаны. Повсеместная мизогиния, присущая обществу Средневековья и раннего Нового времени, означает, что женщины ощущали все это чаще мужчин и искушение обратиться к менее традиционным средствам у них было сильнее. Само голодание также пользовалось большой популярностью среди женщин. Исследование показало, что, поскольку в Средневековье именно они, как правило, отвечали за приготовление пищи, влияние на питание стало их главным средством контроля — будь то в общине, в семье или в собственной жизни[67]. По этой причине религиозные женщины часто выбирали пост, чтобы выразить свою приверженность. Кажется логичным, что те, кто оказался в тяжелой ситуации и искал выход из нее с помощью сверхъестественных сил, прибегали к уже знакомой практике.

Антонио Виварини. Святой Петр Мученик изгоняет беса из женщины

1440–1455. The Art Institute of Chicago

Однако самым удивительным кажется тот факт, что ни одну из упомянутых женщин не обвинили в колдовстве и даже не подвергли суровому наказанию. Элизабет сначала отрицала обвинение в том, что она планировала черный пост, и, как мы видели, ей дали больше месяца, чтобы привести шестерых соседей, которые выступили бы в ее защиту. Найти их она, похоже, не смогла, а потому не явилась на следующее слушание. Хотя это кажется довольно очевидным признанием вины, суд остановил рассмотрение дела. Вместо сурового наказания он только лишил ее права посещать церковные службы. Как бы мы ни относились к церкви сегодня, тогда такое наказание совсем не считалось безобидным: оно означало, что Элизабет не могла причащаться или получать отпущение грехов, выходить замуж или иным образом принимать участие в религиозной жизни общины. Однако изгнание не носило постоянный характер: если она признавалась и каялась в содеянном, ее принимали обратно.

Отстранения от служб были стандартным наказанием, к которому обращались церковные суды, когда подозреваемый отказывался явиться. За год до этого тот же суд отстранил от служб Джона Стэнворта, потому что тот не ответил на обвинение в том, что он отец незаконнорожденного ребенка. Когда Стэнворт все-таки предстал перед судом и признался в «блудном сожитии» с любовницей, ему разрешили вернуться в церковь после четырех недель покаяния[68]. Это включало в себя участие в церковной процессии по воскресеньям; ее полагалось возглавлять «босиком и в льняной одежде, не более чем в платье, с восковой свечой стоимостью 2 пенса, которую после этого должно отдать в руки викария Бернли [его местной церкви]»[69]. Элизабет за черный пост полагалась похожая епитимья, возможно, количество дней варьировалось в зависимости от тяжести проступка.

Предположим, что одной из причин, по которой Элизабет не наказали более сурово, является именно эпоха, когда она совершила проступок. В 1519 году в Англии занятие магией не считалось светским преступлением, только моральным. В то время как церковные суды отвечали за преступления, порочащие душу, светские суды — под председательством представителей монарха, а не церкви — занимались материальными делами, но не имели достаточной юрисдикции в отношении колдовства. Более того, только светские суды могли назначать телесные наказания и конфисковывать имущество, поэтому, пока магия Элизабет не причиняла физического вреда, ей они не грозили. Церковные суды обычно назначали наказания, основанные на чтении молитвы (чаще всего Розария), физических нагрузках (например, разгрузка шифера с двух вьючных лошадей в местную церковь) или ритуальном унижении (наподобие процессии, описанной выше). Это были вовсе не легкие наказания: они изнуряли как тело, так и психику, потому что влияли на положение человека в обществе. Однако оставались явно предпочтительнее, чем тюремное заключение, четвертование и казнь, к которым могли приговорить светские суды. Эдмунд Паркер должен был знать возможные последствия доноса на Элизабет и, вероятно, считал их незначительными, учитывая намерения соседки. Однако публичного порицания и религиозного исправления, которым подверглась бы Элизабет, могло оказаться достаточно, чтобы удержать ее от новых попыток навести на кого-нибудь порчу.

Только после того, как в 1530-х годах английская церковь разорвала отношения с Ватиканом, магия стала светским преступлением. В рамках Реформации, начатой Генрихом VIII, власть церкви радикально сократили, а вместе с ней сократилась и ее судебная юрисдикция. Хотя церковные суды продолжали работать вплоть до XIX века, к светским властям переходило все больше их обязанностей. Первый светский Билль против заговоров и колдовства, чародейства и заклинаний был принят в 1542 году, в конце правления Генриха VIII. Билль объявил вне закона ряд магических практик — раньше к ним относились терпимо или лишь незначительно за них наказывали. В их число входили многие действия, о которых мы говорим в этой книге: например, поиск потерянных вещей и зарытых сокровищ, склонение людей к «незаконной любви» с помощью «призывов и обращений к духам, колдовским чарам или магии». Теперь смертная казнь назначалась за каждое из этих преступлений, как и за (несомненно, более ужасное) деяние, заключающееся в попытке «извести или уничтожить человека телесно или нанести вред ему или его вещам»[70]. За подобное казнили еще до 1542 года, но смертный приговор редко выносился за само заклинание. Например, когда в 1538 году Мейбл Бриггс казнили за черный пост, это произошло потому, что она пыталась убить короля и Томаса Говарда, герцога Норфолка; именно ее изменнические намерения стали причиной ее казни, а не метод, который она для этого использовала. В действительности, несмотря на то что билль 1542 года предусматривал казнь за использование магии, он никогда не применялся в полной мере. Никого не казнили по закону о колдовстве Генриха VIII; фактически он был отменен пятью годами позже, после прихода к власти Эдуарда VI. Но в 1563 году, при Елизавете I, колдовство и магию снова причислили к светским преступлениям.

Акт Елизаветы «Против колдовства, заклинаний и ворожбы» был одновременно и более суровым, и более мягким, чем закон Генриха. В нем смертная казнь применялась только к тем, кого уличили в причинении вреда с помощью колдовства, а за другие виды магического воздействия полагался год тюремного заключения. Тем не менее он соблюдался гораздо строже, чем предыдущий закон, — возможно, потому, что риск казни ведуна, если на него донести, был меньше. Важно помнить, что в сознании людей раннего Нового времени, в том числе и судей, практические маги имели мало общего со злобными ведьмами. В то время как ведьм боялись и часто приговаривали к смертной казни — повешению в Англии, сожжению в Шотландии и других частях континентальной Европы, — с ведунами этого почти не случалось[71]. Похоже, что их обошли стороной последствия и ужасы процессов над ведьмами, прокатившихся по Европе в раннее Новое время. Мне удалось найти упоминания более чем 380 магов, практиковавших в Англии в период с 1542 по 1670 год, среди них были знахари и акушеры, прорицатели и кладоискатели. Из них менее пяти обвинялись в злонамеренном колдовстве, и только одного в итоге признали виновным и казнили. И хотя это определенно не единственный случай, тем не менее статистика поражает. Она опровергает современное представление о том, что суды над ведьмами в Англии раннего Нового времени были направлены на целительниц и других женщин со способностями ведуний. Для большинства людей той эпохи существовала разница между полезной магией, которую обычно практиковали и продавали ведуны, и вредоносными, мстительными проклятиями, которые насылали ведьмы.

Листовка о сожжении ведьмы в Деренбурге (графство Райнштейн)

1555. R. Decker, Hexen / Wikimedia Commons

В 1647 году Джон Бонэм из Саттона в Кембриджшире признался в колдовстве. Он рассказал, что послал злого духа, принимающего облик крота, убить лошадей Роберта Пикока и быков Чарльза Фримена. Это была месть за то, что скот Фримена растоптал забор, который Джон только что починил[72]. Такая мстительность и то, что воспринималось как неконтролируемые эмоции, по мнению мыслителей позднего Средневековья и раннего Нового времени, составляли основной аспект колдовства.

Титульный лист лионского издания «Молота ведьм» 1669 года

Wellcome Collection

Доминиканский монах Генрих Крамер подробно раскрыл эту тему в своем труде Malleus Maleficarum — «Молот ведьм». Впервые опубликованный в 1486 году и впоследствии широко распространившийся по Европе, «Молот» является, пожалуй, самым известным текстом о колдовстве. Он был не первой и не последней книгой такого типа, но содержал наиболее экстремальные взгляды, особенно в том, что касается нападок на женщин. Хотя эта книга не является показательной для жанра руководств по охоте на ведьм в целом, она тем не менее транслирует общепринятые утверждения о фундаментальной природе ведьм. Крамер писал, что ведьмы достигают целей исключительно с помощью демонов и что люди, которыми управляют горькие по своей природе эмоции, которых снедает зависть и которые не особенно умны, — идеальные мишени для дьявола. К сожалению, мыслители раннего Нового времени также были склонны приписывать эти черты женщинам[73]. Демоны, играя на эмоциях, побуждали людей к колдовству, предлагая отомстить врагам в обмен на душу. Вот почему считалось, что основной целью ведьм служило желание причинить вред с помощью дьявола. Поэтому если бы Элизабет Робинсон соблюдала черный пост несколькими десятилетиями позже, ее действия вполне могли принять за колдовство, что привело бы к ее обвинению, аресту и, вероятно, казни.

И хотя некоторые ведуны могли причинить вред, это, как правило, не было самоцелью. Если злоба и становилась стимулом для заклинания, эта злоба принадлежала тому, кто заказывал магию, а не тому, кто ее применял. Кроме того, большинство ведунов утверждали, что действуют с помощью божественных сил и придерживаются нейтралитета в области морали; и даже те, кто обращался к помощи духов (от фей до демонов), все равно утверждали, что контролируют их, а не наоборот. Это не показалось убедительным ни Генриху Крамеру, ни более поздним протестантским теологам вроде Джорджа Гиффорда, которые оставались твердо убеждены, что любая магия, даже добрая, обязательно идет от демона. Если она не исходит от Бога, то кто еще мог быть ее источником? Впрочем, несмотря на позицию таких мыслителей, многие с радостью принимали принципиальные отличия ведунов и ведьм друг от друга. Вредоносная магия, которую иногда практиковали ведуны, имела цель и применялась от имени клиента, а не из личной дьявольской мести. И как мы видели, возмещение ущерба с помощью магии казалось привлекательным предложением для тех, кто чувствовал себя бессильным в обществе и верил, что через правовую систему правосудия не добиться. Тем не менее границу между ведунами и ведьмами проводили не всегда: некоторые люди, особенно верующие, действия магов не одобряли.

Один судебный процесс в местечке Или в 1635 году демонстрирует напряженность между теми, кто доверял ведунам, и теми, кто приравнивал их к ведьмам. В середине ноября того года женщину по имени Марджери Поул пригласили в дом некой госпожи Годфри. По словам соседей Марджери, всем было хорошо известно, что она «предсказывает судьбы», а также помогает беременным женщинам, когда они близки к родам[74]. Госпожа Годфри хотела, чтобы Марджери подтвердила ее беременность, и та с радостью это сделала. Однако, как оказалось, при их разговоре присутствовал муж госпожи Годфри, Томас, который вовсе не обрадовался визиту Марджери. Он расхаживал взад-вперед по комнате, пока женщины беседовали, затем ненадолго вышел в сад и вернулся в ярости. Свидетельские показания описывают, что Томас «взял Марджери Поул за плечо и спросил, что она натворила, назвал ее ведьмой и пнул раз или два, выставив за порог». Марджери выбежала из дома, в ушах у нее раздавались угрозы Томаса об убийстве, пока его жена кричала, чтобы он «проявил терпение и не распускал руки»[75]. Марджери, хромая, отправилась домой: ее бедро сразу же опухло из-за побоев.

На первый взгляд, этот жестокий эпизод выглядит простым примером ненависти к ведуньям и, возможно, женоненавистничества в целом. Но если изучить судебный протокол до конца, становится ясно, что все гораздо сложнее. В своих показаниях Томас утверждает, что Марджери пришла не для того, чтобы определить беременность его жены, — она пришла, чтобы предсказать госпоже Годфри смерть ее мужа. По словам Томаса, Марджери заявила, что он скоро умрет и что госпожа Годфри быстро о нем забудет и выйдет замуж более успешно. Это ни в коем случае не оправдывает его жестокость, но дает необходимый контекст. Что еще важнее, запись сохранилась потому, что Томаса Годфри судили за нападение на Марджери: в итоге на скамье подсудимых оказался ненавистник ведьм, а не ведунья, предположительно ведьма. Соседи и друзья свидетельствовали, что Марджери была ведуньей, но это не оправдывало побоев, которым она подверглась от рук Томаса. Томас признал факт нападения, и, хотя нет записей об исходе дела (приговоры обычно записывались отдельно от показаний и редко сохранялись), мы можем быть уверены, что за свою жестокость он понес наказание[76].

Дело датируется 1635 годом, когда пуританское христианство почти достигло своего зенита, а знания о колдовстве были широко распространены. То, что ведунья и ее окружение смогли привлечь человека к суду, косвенно подтверждает, что в сознании большинства людей существовало различие между магами и ведьмами. Конечно, для некоторых эта граница была размытой, но для многих — совершенно очевидной.

В 1589 году госпожа Дьюс отправилась к магу по имени Ричард Берч. Ей требовалась его помощь. О способностях этого ведуна она узнала от одного заключенного Ньюгейта, которому Берч нередко давал советы, хотя и не уточняется, какого рода. Познакомившись с Берчем, Дьюс призналась ему, что «слышала о нем и долго его искала», уверенная, что он сможет отомстить ее врагам[77]. Дьюс четко обозначила, в чем именно должна заключаться месть. Она потребовала от ведуна сделать изображения ее врагов, чтобы она могла «колоть их сердца или делать что-то еще, чтобы от его мастерства они все умерли».

Подобные восковые куклы не были редкостью. Иногда их называли фигурками или пупсами, и в той или иной форме их можно найти по всей Европе. Существуют различные способы их изготовления, и в магической книге XV века под названием Liber de angelis («Книга ангелов») приводится яркий пример одного из них. Заклинание с драматическим названием Vindicta Troie («Месть Трои») предписывает практикующему слепить образ своего врага из воска, собранного с погребальных свечей. Затем маг должен написать имя жертвы на лбу куклы и символ Сатурна (♄) на ее груди и между лопатками. Кукла должна выглядеть как можно более обезображенной, с неестественно расположенными конечностями и искаженным лицом. Затем ее следует подержать в дыму от сжигания целого ряда вредных веществ, таких как кости и человеческий волос, завернуть в погребальное сукно и похоронить лицом вниз в зловонной земле. Будто бы этих ужасов не хватало, выполняющему обряд надлежало также воткнуть иголку в позвоночник фигурки, чтобы убедиться в смерти жертвы[78]. Все перечисленные действия должны были совершаться в субботу, чтобы обратиться к Сатурну, который, по мнению астрологов, приносил несчастья. Большинство людей, вероятно, не прибегали к таким сложным проклятиям, хотя кукла всегда тем или иным способом олицетворяла конкретного человека. Для этого ей могли добавить пучок его волос, или разместить ее в доме жертвы, или закопать ее перед входом. Подобные заклинания отличались шокирующей жестокостью, и тот, кто их исполнял, был либо чрезвычайно отчаявшимся, либо крайне озлобленным.

Дьюс, скорее всего, относилась к числу первых. Среди тех, кого она хотела убить, были некий Джастис Юнг, зажиточный торговец и бывший лорд-мэр Лондона, сэр Роуланд Хейворд, а также кто-то по имени Сай — возможно, местный главный судья. По всей видимости, они превратили жизнь Дьюс и ее мужа в сплошное несчастье, а их поведение по отношению к ней было настолько ужасным, что, если бы Берч причинил им вред, это «очень бы угодило Богу». Согласно сохранившимся показаниям Берча, его клиентка назвала Юнга вором, который «жил тем, что грабил папистов». Католическое население Англии страдало в последние годы правления королевы Елизаветы. После казни Марии, королевы Шотландии, по приказу Елизаветы в 1587 году дипломатические отношения с католическими государствами Европы резко ухудшились. Католиков, как внутри страны, так и за ее пределами, английское правительство считало угрозой, что было вполне объяснимо, учитывая ряд покушений на Елизавету, а также попытку вторжения в Англию испанской армады в 1588 году. Если в начале правления Елизаветы к католицизму относились терпимо — при условии, что приверженцы «старой религии» не выставляли напоказ свою веру, то с 1580-х годов они все чаще подвергались наказаниям со стороны закона и соседей. Отказников, то есть тех, кто отказывался посещать церковь, за каждый месяц отсутствия штрафовали на 20 фунтов стерлингов (более 4000 фунтов стерлингов сегодня). Обнаружение у них предметов католического культа вроде четок могло привести к конфискации земли и имущества, кроме всего прочего, католикам запрещалось посещать университеты и занимать практически любые государственные должности.

Халат Марии Стюарт, королевы Шотландии

1570. The New York Public Library Digital Collections

Госпожа Дьюс, вероятно, была одной из многочисленных рекузантов в Англии, и ее жизнь становилась все более невыносимой. Судья Юнг нес ответственность за арест и преследование многих ее знакомых, а обращения к лорду-канцлеру с просьбой о справедливом отношении оставались без внимания. По приказу Юнга и Хейворда в ее доме произвели обыск, а ее служанку арестовали. Теперь эти двое сговорились сделать так, чтобы муж Дьюс «лишился поста, что погубило бы и ее, и ее детей». Столкнувшись с системой правосудия, которая была наделена полномочиями притеснять ее и ее семью, а также, вероятно, став свидетелем казни своих единоверцев и друзей, Дьюс решилась на радикальные меры, и это неудивительно.

Протестантские мужчина и женщина прервали чтение запрещенной Библии. Гравюра на дереве М. Клинкихта по мотивам К. Оомса

Wellcome Collection

Она прекрасно понимала, с какими рисками связано ее обращение к вредоносной магии: даже Берч предупредил ее, «что практика пагубна и опасна». Но Дьюс не унималась. Она предложила заплатить ему сколько угодно, если он поможет расправиться с врагами. Она пообещала ему 60 фунтов стерлингов (что сегодня эквивалентно более чем 12 000 фунтов стерлингов) и даже раздобыла воск, необходимый для изготовления фигурок. Берч осторожничал и, если верить его последующим показаниям, даже пытался заманить Дьюс в ловушку. Он заявил, что не может сам делать кукол, «так как он покалечен», но согласился «стоять рядом с ней и поправить ее в случае ошибки», пока она будет делать их сама. Под его руководством она создала восковые куклы всех трех мужчин и проткнула их иглами. Одну она вонзила в сердце Юнгу. Другую — в сердце и под ребра Хейворду. Саю она проколола глаза. После этого она убрала кукол в шкаф и ждала, когда магия начнет действовать. И кажется, добилась успехов: позже она призналась Берчу, что «благодарила Бога за то, что некоторые изображения сработали хорошо, и надеялась, что сработают и все остальные». В качестве оплаты Дьюс послала Берчу сахарную голову[79], два лимона и каплуна (петушка, которого кастрировали, чтобы мясо было нежнее), выразив бесконечную благодарность. От предложенных ею 60 фунтов стерлингов он отказался, объяснив, что сделал это из любезности, а не ради денег. Возможно, он действительно сочувствовал ей, а может, как и другие ведуны, считал, что если он примет оплату в натуральном виде, то доказать его причастность будет труднее в случае, если что-то пойдет не так.

В итоге заговор Дьюс был раскрыт; не исключено, что Берч донес на нее сам. В государственных бумагах сохранились только его показания, в которых он осторожно заявил, что самолично не выполнял магический обряд и даже предупредил судью Юнга о намерениях Дьюс. Возможно, Роберт Берч был правительственным шпионом, желавшим таким образом заманить в ловушку католиков, а может, он просто испугался и решил выдать сообщников, пока у него был шанс. Я придерживаюсь последней теории. Дьюс задержали, но в документах после первых показаний Берча в январе 1590 года она не упоминается. Обе стороны могли быть приговорены к казни по Биллю против заговоров — интересно, пришлось ли им ощутить на себе его действие в полную силу? Это остается загадкой, но надеемся, что их помиловали.

Не у всех попыток мести целью была смерть жертвы. Часто маги и их клиенты просто стремились к возмездию, соразмерному нанесенному оскорблению, короче говоря, к тому, чтобы наказание соответствовало преступлению. Возможно, именно поэтому многие отвергнутые любовники выбирали в качестве мести привороты на импотенцию. Как и женское бесплодие, проблемы с эрекцией у мужчин в Средневековье и раннее Новое время признавались медицинским заболеванием, поэтому, конечно, не все подобные случаи приписывались магии. Однако идея о том, что импотенция может иметь и сверхъестественную причину, возникла еще в Античности, она озвучивалась христианскими богословами и законодателями по крайней мере с XI века. Считалось, что ревнивые любовники могли использовать заклинания, чтобы разрушить новые отношения своих бывших партнеров. В Summa Confessorum («Сумме исповедников») Томаса Чобхэма, пособии для священников по проведению исповеди, написанном в начале XIII века, рассказывается об одном из таких случаев во Франции:

…хорошо известно, что часто, когда мужчины этого заслуживают, дьявол его связывает в его членах, чтобы он не мог совокупляться, как это однажды случилось в Париже, когда некая колдунья наслала чары на мужчину, который ушел от нее, чтобы тот не мог сношаться с новой женой. Для этого она произнесла заклинание над закрытым замком и бросила его в колодец, а ключ — в другой колодец, и мужчина стал импотентом[80].

Упоминание о мужчинах, которые «заслуживают этого», относится скорее к греху любодеяния (внебрачной связи), чем к оставлению любовницы, но вот что примечательно: священнослужители признавали, что отвергнутая женщина может искать справедливости любыми методами. Замок и ключ символически разделяли мужские и женские гениталии и препятствовали проникновению. Другие способы также опирались на подобные аналогии, так, например, под кровать молодоженов прятали яички петуха или привязывали имя жертвы к пенису волка (предположительно, после того, как его отрезали у волка). Считалось, что большинство из этих заклинаний можно отменить; например, один из рецептов в «Книге Антимакис» XIII века объясняет, как наложить и обратить заклинание:

В Сатурне, чтобы приворожить кого-нибудь, нужно смешать в равных пропорциях кровь волка, мозг коровы и кровь черной кошки. Если дать это мужчине или женщине, они не смогут вступить в половой акт. Зелье нужно делать под покровительством Венеры или Марса. Смешать в равных количествах касторовое масло, желчь черной кошки, волчий глаз, а также глаз самки газели [здесь возможен пропуск в тексте] и кровь летучей мыши[81].

Заклинатель мог отменить импотенцию из милосердия или после того, как будет достигнута скрытая цель — разорвать новые отношения и вернуть возлюбленного. Любовь, страсть, гнев и разбитое сердце обладали такой же силой в XV веке, как и сегодня.

Фигурка с гвоздями, используемая для закрепления клятв и исцеления больных

Wellcome Collection (по лицензии CC BY 4.0)

Действительно, сверхъестественное наказание за сексуальные проступки и неверность не является практикой, характерной только для раннего Нового времени. В Музее колдовства и магии в деревне Боскасл (Корнуолл) хранится множество предметов для наложения проклятий, в том числе коллекция куколок. Большинство из них датируются серединой XX века и демонстрируют удивительное сходство со своими предшественниками из XV века. Злонамеренность, исходящая от этих кукол, ощутима почти физически: даже упрямый скептик, с которым я однажды посетила музей, уловил холодок, почувствовав на себе их взгляд через стеклянную витрину. Большинство сохранившихся фигурок сделаны из глины — возможно, потому, что восковые давно расплавились или рассыпались, — и большинство насквозь проткнуто булавками. Один из особенно жестоких примеров — мужчина из красновато-коричневой глины, в туловище которого вбито более сотни гвоздей. Основательница музея Сесиль Уильямсон указала в каталоге, что кукла сделана во Франции «женщиной, чтобы отомстить мужчине, который владел рестораном и по вине которого ее дочь забеременела»[82]. То, что булавки в этой кукле воткнуты по всей груди и животу мужчины, а не в сердце или лицо, может быть связано с желанием причинить ему боль, схожую с той, что испытывают при беременности и родах.

К мести с помощью магии прибегали, когда не оставалось другого выхода: не получилось вернуть любимого, попытки примирения не увенчались успехом или не удалось добиться справедливости. Все, что оставалось в таких ситуациях, — горечь и желание отомстить. Именно поэтому подобные фигурки вызывали неприятное ощущение. Хотя реалистичность и причиненное им насилие пугают, по-настоящему жуткими делают их именно чувства беспомощности, злости и ненависти, которые, должно быть, испытывал мастер при их изготовлении. Неудивительно, что иногда заклинания срабатывали: психологический эффект от осознания того, что кто-то желает вам серьезного вреда, может быть разрушительным — иногда даже смертельным. Страх и хронический стресс еще долго влияют на нервную и эндокринную системы организма, провоцируя различные симптомы — от повышенного кровяного давления, мигреней и нарушения режима сна до кожных заболеваний, затрудненного дыхания, сбоев менструального цикла и проблем с желудком. Эти жалобы на физическое состояние усугубляют психологические последствия стресса, которые связаны с низкой концентрацией внимания, потерей памяти, плохим настроением, беспокойством и всеохватывающим чувством страха[83]. Представьте, что кто-то из соседей держал черный пост, чтобы вам навредить, или что вы находите проклятую куклу, закопанную в неглубокой яме перед домом. Независимо от того, обладало ли заклинание какой-либо силой, одной только тревоги от осознания, что вас кто-то люто ненавидит, может хватить для того, чтобы заставить вас страдать. Магия мести была по-настоящему опасна.

И все-таки случаев, когда ведуны предлагали подобные услуги, известно меньше, чем обращений к любой другой магии. Отсутствие таких записей, особенно в XVI–XVII веках, может свидетельствовать о том, что маги опасались обвинений в колдовстве и поэтому хранили все в тайне. Возможно также, что большинство ведунов просто отказывались брать заказы на вредоносные чары, специализируясь на более благожелательных услугах, таких как поиск пропавших вещей. Безусловно, они использовали свои способности для исцеления гораздо чаще, чем для причинения вреда. Учитывая уязвимость человеческого тела, это не должно удивлять. Однако хочется верить, что преобладание магов-целителей говорит и о том, что большинство ведунов направляли свои силы на благие дела, даже если приходилось рисковать собственной жизнью.

Глава V. Как спасать жизни

Фердинандо Стэнли, пятому графу Дерби, было тридцать пять лет, и он обладал крепким здоровьем. Пасхальную неделю 1594 года он провел на севере Англии, участвуя в пирах и активных развлечениях, например верховой езде и охоте. Хотя в тот момент нельзя было сказать, что дела его идут идеально — Фердинандо недавно уличили в заговоре против стареющей королевы Елизаветы I, в результате чего он оказался на задворках придворной жизни, — он имел все основания надеяться на светлое будущее. Талантливый поэт и меценат, он поддерживал творчество таких известных авторов, как Эдмунд Спенсер и Роберт Грин, — и, возможно, даже Шекспира, точнее его труппу актеров. Менее чем за год до этого он унаследовал земли и титулы своего отца и, если судить по тому, как он проводил Пасху, в полной мере наслаждался новыми богатствами и положением. Что особенно важно, его связывали кровные узы с династией Тюдоров: он был праправнуком Генриха VII и значился в завещании Генриха VIII как гипотетический наследник английского престола. Так как придворные боролись за место рядом с претендентами на корону, Фердинандо вряд ли мог надолго оставаться в тени[84].

Корнелис Антонис. Охота. По мотивам Альбрехта Дюрера

1541. The Rijksmuseum

Но безоблачные прогнозы для Фердинандо изменились 5 апреля, когда его здоровье резко ухудшилось. Сначала казалось, что он просто переусердствовал. Около пяти часов вечера у него началась рвота кровянистой жидкостью красновато-коричневого цвета — как бы тревожно это ни звучало, все можно было объяснить охотой, пиршеством и пьянством, в которых он участвовал на протяжении последних четырех дней. Медицинские знания раннего Нового времени во многом основывались на галеновском учении о четырех гуморах, согласно которому человеческий организм состоит из крови, желтой и черной желчи и флегмы (слизи). На баланс гуморов влияют такие факторы, как питание, возраст, пол и уровень активности, а их дисбаланс может приводить к различным заболеваниям. Фердинандо было тридцать пять, поэтому считалось, что он находится на грани между молодостью и расцветом жизни, соответственно, в его организме предполагалось повышенное содержание крови. Вино и обильное питание только усугубляли это, а нагревающие свойства физических упражнений, как полагали, также стимулировали выработку крови в организме. В общем, не было ничего удивительного в том, что после нескольких дней насыщенной жизни его здоровье потеряло баланс. То, что его рвало кровью, находило оптимистичное объяснение: организм пытается восстановить баланс, избавляясь от излишков.

Корнелис Антонис. Трапеза

1541. The Rijksmuseum

Тем не менее это был неприятный опыт, и на следующий день Фердинандо вернулся в Лантом-Хаус, свой родовой дом к востоку от Ливерпуля. Несмотря на тщательный отдых и «клистир», а точнее клизму для очищения организма, симптомы только усилились. На третий день болезни его вырвало «более чем семью пинтами» той же самой «противной и густой» жидкости свинцового цвета[85]. Профессиональных врачей поблизости не нашлось, поэтому на помощь позвали местную ведунью, а в Честер отправили гонца, чтобы собрать группу медиков, прошедших обучение в университете. Путь пролегал через Мерси — приливную реку, которая в то время имела лишь несколько переправ. Поэтому даже при максимальной скорости врачи, скорее всего, добрались бы до постели Фердинандо через два дня.

Предполагалось, что пока им займется ведунья. Болезнь Фердинандо Стэнли широко освещалась, поэтому точно известно, что женщина находилась рядом, но никто ни разу не слышал ее голоса и даже не знал ее имени. Также известно, что она, похоже, смогла помочь. Помимо рвоты, Фердинандо страдал желтухой, «отеками и уплотнением селезенки» и сильной икотой. Время от времени, однако, ему становилось гораздо лучше, и приступы утихали. Ведунья, по-видимому, добивалась этих минут передышки с помощью своего рода симпатической магии сочувствия, так как «пока ему было легче, женщина сама испытывала сильнейшее беспокойство, и вещество, которое она извергала, напоминало то, что выходило из него»[86]. Как ей это удалось, не уточняется, но, судя по всему, она пыталась вылечить его, переведя болезнь на себя.

Когда, наконец, прибыли врачи, они застали ведунью в комнате Фердинандо. Ее пренебрежительно описывают как «домохозяйку лет пятидесяти… бормочущую в углу его благородных покоев… закаляла и благословляла (по своему обыкновению) сок определенных трав»[87]. Какие именно травы она использовала, не уточняется, но известно, что до прибытия лекарей Фердинандо выпил тоник из ревеня и «манны» (смолы из различных деревьев, обладающей слабительным эффектом), сваренный на курином бульоне. Скорее всего, именно ведунья дала ему его. Что бы она ни готовила, врачи не придавали этому значения. Заметив ее, один из них подошел и выбил у нее из рук горшок с травяным отваром, а затем выгнал из комнаты. Уходя, она пообещала продолжать оказывать посильную помощь на расстоянии, хотя, по ее словам, надежды почти не оставалось, ведь он был сильно заколдован. По истечении нескольких дней лекари согласятся с ней, но пока настал их черед попробовать свои средства.

Медицина той эпохи отличалась практически полным отсутствием структур и правил, привычных нам сегодня. Итальянские города одними из первых в Европе попытались регулировать медицинскую практику, создав для этого гильдии, или коллегии, которые занимались подготовкой, экспертизой и лицензированием своих членов. Венецианская коллегия врачей была основана в 1316 году, Флоренция последовала ее примеру в 1392-м. Лондонская коллегия врачей получила свой устав только в 1518 году. Лицензирование и регулирование деятельности врачей носили нерегулярный местный характер: ни одно из этих учреждений не обладало полномочиями за пределами своих городов. Аптекари, занимавшиеся смешиванием и продажей медицинских средств, и цирюльники, отвечавшие за любое внешнее воздействие на тело, от стрижки волос до вырывания зубов и ампутации, имели столь же обрывочную историю регулирования: они формировали региональные гильдии и предлагали обучение подмастерьям. Низкая мотивация в контролировании медицины отражала состояние здравоохранения того времени: по всей форме подготовленные профессиональные врачи, подобные тем, которых вызвал Фердинандо, были редкостью. В Англии XV века насчитывалось всего около шестидесяти врачей, получивших университетское образование, и, хотя ко времени Фердинандо это число возросло до нескольких сотен, их все равно не хватало для обслуживания всего населения. Кроме того, такие врачи, как правило, назначали высокие цены, которые значительно превышали возможности простых людей, поэтому медицина была прерогативой аристократов и зажиточных торговцев. Большинству приходилось полагаться на собственные домашние средства лечения, цирюльников (которые были менее дорогими и престижными, чем врачи), опытных местных жителей и, конечно, ведунов.

Эгберт ван Хемскерк. Интерьер с врачом, ассистентом, старухой и девушкой. Масло

XVII в. Wellcome Collection

На практике разница между лицензированными врачами и нелицензированными знахарями могла показаться незначительной, но главным отличием было знание гуморов. Гуморальная теория и сопутствующие ей понятия, такие как complexio, то есть «темперамент» — горячий, холодный, влажный и сухой, — были невероятно сложны. Эти идеи зародились в древнегреческой медицине, сохранялись в арабоязычном мире на протяжении большей части средневекового периода и только в XI–XII веках попали в Западную Европу, где их перевели на латынь и распространили в рукописных трактатах. Таким образом, чтобы знать о гуморах, требовалось владеть латынью. Вот почему большинство мужчин и почти все женщины не могли прочитать эти тексты, которые к тому же все равно были относительно редкими и дорогостоящими. Хотя к XVI веку многие из тех понятий проникли в просторечие и распространились благодаря дешевой печати, Королевский колледж врачей продолжал проверять практикующих врачей, претендующих на лицензию, задавая вопросы о свойствах различных лекарств. Это объясняет напряжение между врачами и ведуньей в комнате Фердинандо, а также нелепый план лечения, к которому приступили врачи.

Единорог отдыхает в саду (из серии «Гобелены с единорогами»)

Франция, конец XV в. The Metropolitan Museum of Art

Проанализировав симптомы Фердинандо, они пришли к выводу, что болезнь была вызвана, по крайней мере частично, «перееданием» и «сильнейшим расстройством здоровья неистовыми физическими упражнениями»[88]. Вначале они назначили кровопускание, чтобы восстановить баланс гуморов, — эта достаточно распространенная процедура составляла важную часть лечения вплоть до XIX века. По не совсем понятным причинам Фердинандо отверг их рекомендацию, хотя и согласился на клизмы, которые принесли лишь временное облегчение. Затем ему дали порошок безоарового камня и рога единорога — да, вы все верно прочитали — в больших количествах. Безоары — это небольшие камни из непереваренного материала, которые образуются в желудках некоторых животных, чаще всего жвачных. С древности и вплоть до XVII века их считали своего рода панацеей при различных недугах, особенно вызванных ядами. Рог единорога тоже был древнейшим лекарством, первые упоминания которого встречаются у греческого врача Ктесия в V веке до нашей эры. С приходом христианства единороги приобрели религиозное значение, а их рога стали восприниматься как символ единства Христа и Бога Отца. Единорог также ассоциировался с христоподобной невинностью: считалось, что только девственницы могут прикасаться к единорогам или ловить их, потому что эти животные отталкивали все оскверненное. Вот почему рог единорога, который обычно продавали измельченным в порошок, высоко ценился как противоядие или средство от болезни: он очищал тело от любых испорченных материй[89], [90].

К сожалению, ни безоар, ни рог единорога не помогли Фердинандо, и его состояние продолжало ухудшаться. Тогда врачи предложили пациенту съесть немного собственной рвоты, объясняя, что «таким образом можно очистить дно желудка»[91]. Рекомендация основывалась на принципе «подобное лечится подобным», подчиняясь логике «клин клином вышибают». В английском языке говорят: «Собирать шерсть с собаки, которая тебя укусила», и до того, как эта фраза приобрела значение «пить алкоголь, чтобы спастись от похмелья», она служила рекомендацией при заражении бешенством: при укусе зараженной собаки следовало либо проглотить немного ее шерсти, либо использовать ее для приготовления мази для раны, чтобы нейтрализовать попавший туда яд. Однако Фердинандо отказался повиноваться врачам и не стал есть собственную рвоту. Вместо этого ему дали лекарство, заставляющее потеть, а также сделали припарки на живот.

Проведя шесть дней в таком состоянии, Фердинандо потерял способность мочиться. Его живот вздулся, боли усилились, начались приступы, в результате которых он на несколько часов оказался парализованным. Хирург, находившийся у его постели, делал все возможное, чтобы привести в порядок мочевой пузырь, и в конце концов установил катетер, через который попытался вывести мочу. Это ни к чему не привело. К тому моменту врачи уже полностью поверили ведунье, что Фердинандо так ужасно мучается из-за наложенных на него колдовских чар. Пациент тоже в этом не сомневался: он кричал, что врачи «понапрасну тратят время, потому что он точно заколдован». Вспомнилось, что за несколько дней до болезни Фердинандо отказал одной женщине «предоставить жилище рядом с собой, чтобы она могла время от времени открывать ему такие вещи… которые Бог открывал ей для его блага». Он отверг ее предложение как «бесполезную» идею, но кто знает, не было ли это само по себе глупостью: может, болезнь — месть рассерженной женщины или даже самого Бога? В чем бы ни крылась причина, было слишком поздно. Ведунья заключила, что уже ничем не поможешь. Проклятие, наложенное на Фердинандо, оказалось крайне сильным, и все, что она могла сделать, — правда, с большими страданиями для себя — это немного облегчить его муки. Шестнадцатого апреля, после одиннадцати дней агонии, Фердинандо скончался.

Историк Джудит Бонзол предполагает, что Фердинандо Стэнли отравили. То, что его лечащие врачи практически проигнорировали эту версию и в качестве причины смерти выбрали колдовство, по мнению Бонзол, можно объяснить: ситуация представлялась деликатной с политической точки зрения[92]. Стэнли был реальным претендентом на престол после кончины незамужней и бездетной королевы Елизаветы, а его неоднозначные религиозные убеждения — никто не стал бы утверждать наверняка, принадлежал он католической или англиканской церкви, — делали его кандидатом, которого могли поддержать разные лагеря. Фердинандо уже допускал мысль католического заговора, который должен сместить королеву и освободить для него трон, хотя в итоге отверг это предложение и донес на зачинщика сэра Уильяма Сесила, правую руку Елизаветы. Таким образом, желающих Фердинандо смерти хватало, и не в последнюю очередь среди них была сама королева. Возможно, Бонзол права, и врачи действительно сочли более безопасным назвать причиной смерти колдовские чары. Но даже в этом случае они не забыли о своей репутации. То, что они согласились с диагнозом, поставленным ведуньей, и признали, что Фердинандо умер от проклятия, свидетельствует, что врачи сами верили в правдоподобность такого заключения — особенно после того, как в спальне Фердинандо нашли восковую куклу с волосами «как с головы его чести, перекрученными через живот»[93]. Это также означает, что, несмотря на явный снобизм, с которым врачи вошли в комнату Стэнли, к моменту, когда они покидали ее, они испытывали определенное уважение к ведунье.

Случай графа Дерби по-своему необычен. Большинство представителей аристократии не стали бы держать у своей постели ведуна, и врачи также не одобрили такого поступка, судя по тому, как они обращались с этой женщиной. Ведунью вызвали из практических соображений: постоянных лекарей Фердинандо поблизости не оказалось. Тем не менее сам факт привлечения ведуньи — и такого скорого — показателен. Люди в окружении Фердинандо должны были знать о ней и доверять ей настолько, чтобы отдать господина в ее руки. То, что Фердинандо, в свою очередь, согласился на это, предполагает, что ее рекомендовал кто-то, к кому он прислушивался, возможно, один из слуг его покоев или кто-то из приближенных. Такие должности, предполагавшие непосредственную близость с господином, в том числе и сон у изножья его кровати, всегда строились на прочном фундаменте доверия. То, что именно благодаря человеку из господских покоев ведунья оказалась рядом с Фердинандо, — мое предположение. Я исхожу из того, что кто-то из прислуги явно знал ее и ценил ее репутацию. И судя по всему, это уважение было вполне заслуженным: независимо от того, в самом ли деле ее методы помогли Фердинандо, из сообщений о том, что она пыталась действовать даже после того, как ее прогнали, и сильно страдала во время попыток вылечить его, ясно — она полностью посвятила себя задаче.

Такую самоотдачу нельзя считать редкостью. Большинство магов должны были твердо верить в свои силы и, следовательно, серьезно относиться к своим обязанностям. Мы только что убедились, что магия исцеления может быть невероятно интимным процессом, несущим эмоциональный, а нередко и физический урон для всех участников. Огромные усилия прикладывали не только ради знатных клиентов. Об искренних попытках исцелить пациентов можно судить по примеру Элизабет Пейдж, ведуньи из Сомерсета, которую в середине 1550-х годов вызвали к заболевшему младенцу.

У Элизабет Райт, соседки Пейдж, была маленькая дочь. В епархиальной записи, где упоминается этот случай, не указан возраст девочки, но известно, что та все еще спала в колыбели. Большую часть своей короткой жизни она была здорова, но потом без видимых причин начала хворать. Естественно, ее мать обеспокоилась. Ребенок то и дело впадал в состояние, похожее на транс, и перестал есть. Не зная, что делать, Райт обратилась к Пейдж, умоляя ее прийти и объяснить, что с девочкой не так. Судя по всему, Пейдж не была акушеркой и не изучала детские болезни, но тот факт, что именно к ней обратилась обеспокоенная мать, говорит о славе целительницы. Когда вскоре после этого Пейдж любезно нанесла визит, Райт наверняка со смесью беспокойства и облегчения наблюдала за тем, как та осматривает девочку. Однако облегчение, должно быть, переросло в тревогу, когда Пейдж ушла без каких-либо объяснений. Прошло два дня, а дочь продолжала угасать на глазах у матери. Можно только представить, что выпало на долю Райт. Отчаяние, беспомощность, страх и чувство вины — вот, пожалуй, лишь немногие из ее эмоций. Не дождавшись возвращения Пейдж, Райт снова отправилась к ней. Страшась услышать, что та скажет, она тем не менее напрямую спросила, не заколдована ли ее дочь.

Ответ Пейдж в какой-то мере объяснил, почему она так поспешно закончила свой первый визит. Она подтвердила, что на ребенка определенно напустили злые чары: действительно, девочка на волоске от смерти. Пейдж хотела помочь, но осознавала, что тогда ей придется стать «такой же больной, как и ребенок в этот момент». Другими словами, ей нужно рисковать своей жизнью, чтобы попытаться вылечить девочку. Скорее всего, она имела в виду, что с помощью симпатической магии возьмет проклятие на себя, тем самым очистив от него младенца. Подобно ведунье, которая помогала Фердинандо Стэнли, Пейдж придется испытать на себе все симптомы своего пациента, и если ее сил не хватит, то она сама умрет. Учитывая эти обстоятельства, неудивительно, что Пейдж потребовалось несколько дней, чтобы обдумать ситуацию.

Неизвестно, как Райт удалось убедить ведунью в том, что стоит пойти на риск, но в конце концов Пейдж согласилась. Дома у Райт ведунья прямиком направилась к колыбели девочки, опустилась на колени рядом с ней и ласково «перекрестила лоб ребенка»[94]. Затем она «произнесла над ней определенные слова», но Райт не могла сказать, какие именно. Отходя от колыбели, Пейдж выглядела полной решимости. Она сказала матери, чтобы та «утешилась, ибо ее ребенок поправится». По словам Пейдж, нужно было проявить терпение, так как она ничего не может сделать, пока ее муж не ляжет спать, но как только это случилось, ведунья тут же принялась колдовать. Все, что требовалось от матери, — взять дочь в свою постель. Около полуночи она выздоровеет.

Райт сделала все, как было велено. Укутав ребенка, она достала его из колыбели и прижала к себе в темноте. Вряд ли у нее получилось поспать, хотя после нескольких дней переживаний, может, ей и удалось урвать немного беспокойного сна. Ее слегка успокаивало осознание того, что кто-то другой — кто-то знающий, как справиться с такими страшными болезнями, — взялся за дело. Известно, что состояние ребенка улучшилось, но не в полночь, как было обещано (что, несомненно, вызвало новые переживания у матери), а на час позже. В показаниях Райт говорится, что, хотя девочка «лежала рядом всю ночь (находясь как бы в трансе), [она] выздоровела и приняла пищу». Ребенок полностью выздоровел и прожил еще долго.

Тем временем заклинание подействовало на Пейдж так, как она и опасалась. Ей хватило сил справиться, но теперь она открыто объявила девочку своей дочерью: «Это мое дитя, ибо она была мертва, а я нет». Она дала ей жизнь, как мать, подарив ей будущее, которого иначе та бы лишилась. Неизвестно, как отнеслась к ее заявлению Райт, но, рискнув всем ради спасения девочки, Пейдж явно установила с ней прочную связь. Она так гордилась успехом, что не могла не похвастаться им в своем окружении. Возможно, именно благодаря ее огласке история дошла до церковных властей, и именно потому она добралась и до нас.

Этот случай открывает ряд фактов о работе ведунов. Принцип переноса лежал в основе методов как Элизабет Пейдж, так и ведуньи, которая ухаживала за Фердинандо Стэнли. Забрать недуг у пациента и поместить его в другое живое существо — распространенный прием в целебной магии, особенно в борьбе со сверхъестественными болезнями. Возможно, он берет начало с истории об Иисусе и гадаринском бесноватом, когда Иисус изгнал из одержимого человека бесов, говоривших о себе «имя мне легион, ибо нас много», и кинул их в стадо свиней. Свиньи, обезумев, бросились в море и утонули, уничтожив тем самым легион, а одержимый полностью исцелился. До этого он постоянно мучился, блуждая «среди могил и по горам, и ночью и днем, завывал и рассекал себя камнями». Но после того, как легион оставил его, он снова смог одеваться, разговаривать и спокойно общаться с другими людьми[95].

Чудо гадаринских свиней. Иллюстрация из Евангелия

1000. The J. Paul Getty Museum, Los Angeles, Ms. 9, leaf 1, 85.MS.79.1.recto

Бессмысленно пытаться определить, какой диагноз ему поставили бы современные медики: лекари в XVI веке согласились бы с автором Евангелия, что он был одержим. Важно то, что они повторяли действия Иисуса, используя одну и ту же формулу. И Пейдж, и безымянная ведунья считали своих пациентов заколдованными, полагая, что в них вселились дьявол или бесы, насланные недобрым колдуном. Ведуньи использовали собственное тело в качестве сосуда, чтобы запереть в нем злых духов, и затем искали способ очистить его от них. Либо с помощью молитвы — что, по сути, представляет собой экзорцизм, — либо передавая демонов, обычно какому-либо животному. Использование животных как хранилища для болезней было распространенной практикой среди ведунов XVI–XVII веков. Так, Кэтрин Томпсон и Энн Невельсон, целительницы из Нортамберленда, предпочитали прикладывать ко рту больного клюв белой утки и читать заклинания до тех пор, пока оно полностью не вытягивало недуг[96]. Другие брали мочу заколдованного пациента, смешивали ее с мукой и скармливали получившийся «мочевой пирог» бродячей собаке. Таким образом проклятие переносилось с человека на животное: если заклинание срабатывало, то, к сожалению, собака умирала, а пациент выздоравливал.

Другой любопытный факт, который можно извлечь из дела Пейдж, заключается в том, что, хотя она явно прославилась как целительница, ее муж, судя по всему, не одобрял ее занятий. То, что ей пришлось дожидаться, пока мистер Пейдж ляжет спать, прежде чем приступить к колдовству, говорит либо о том, что он был требовательным супругом и заставлял ее работать до полуночи, либо о том, что ей приходилось скрывать от него свое занятие. Учитывая, что это происходило в середине 1550-х годов, когда в европейском обществе уже прочно укоренилось представление о зловредности колдовства, возможно, мистер Пейдж не одобрял занятий жены, потому что та рисковала попасть под обвинение. Однако, как мы видели в предыдущей главе, закон Генриха VIII о борьбе с колдовством был отменен в 1547 году, так что светского наказания опасаться не приходилось. К тому же Пейдж не очень-то сохраняла все в тайне после того, как заклинание сработало. Возможно, скрытность от мужа была необходима потому, что он беспокоился о ее здоровье: зная, как много требуют от нее эти заклинания, он не хотел, чтобы она страдала.

В то время как об истинных причинах, по которым муж Пейдж пытался помешать ей заниматься магией, остается только догадываться, совершенно очевидно, что Элизабет Райт сильно переживала за жизнь дочери, а Пейдж сострадала ей достаточно, чтобы согласиться помочь. Нежность и любовь не были чужды людям прошлого. Историк-специалист по Средневековью Филипп Арьес в 1960-х годах предположил, что семьи эпохи Средневековья и раннего Нового времени старались не привязываться к младенцам, не желая эмоционально в них вкладываться, так как те могли быстро уйти из жизни. Это предположение основано на приблизительной оценке смертности детей до десяти лет, составлявшей тогда 40–50%. При таких показателях (они могли быть еще выше во время голода или эпидемий) вполне понятно, что люди привыкли к смерти. Эмоциональное отключение части себя до тех пор, пока не появится шанс, что ребенок выживет, возможно, имело смысл и было необходимо для психики.

Однако история Райт и Пейдж наглядно показывает, что такие предположения ошибочны. Даже в мире, где царили болезни и нестабильность, люди оставались людьми: они любили и заботились друг о друге, даже если рисковали друг друга потерять. Сохранилось достаточно записей о том, как обеспокоенные родители обращались к магии, чтобы вылечить детей, что подтверждает: они испытывали то же чувство привязанности, которое знакомо нам[97]. В 1538 году отец по фамилии Хампер из города Рай в Суссексе обратился за помощью к местному викарию, поскольку его ребенок заболел коклюшем[98]. В результате на викария был составлен протокол за нелегальную практику, но это не помешало ему три раза напоить ребенка святой водой из церковной чаши. А Джон Уэйд и его жена в 1590 году совершили двадцатимильное путешествие из Коггешелла в Колчестер, чтобы посоветоваться с ведуном по поводу своего больного ребенка. По всей видимости, чародей, некий мистер Шереман, дал им рецепт волшебного средства, чтобы помочь. Есть свидетельства того, что некоторые ведуны специализировались на детских болезнях, о чем говорит постоянный приток обеспокоенных родителей, ценивших их знания.

В этих историях все действия родителей диктуются не только привязанностью, но и сильным отчаянием. Несмотря на то что в рассматриваемый нами период понимание человеческого тела развивалось, по-прежнему существовали множество болезней, которые не поддавались объяснению и лечению. Самые эффективные лекарства снимали симптомы, а не лечили основную причину, поэтому, хоть больного лихорадкой и можно было успокоить или облегчить его судороги, в конечном счете оставалось лишь надеяться, что организм сам справится с болезнью. Люди ощущали себя беспомощными, наблюдая за страданиями близких, и не стоит удивляться тому, что в попытке найти лечение они были готовы обращаться к колдовству.

Вторым по частоте после поиска медицинской помощи для детей было обращение к ведуну для своего супруга. В этой книге встречается несколько несчастливых браков, но наряду с ними хватало и тех, в которых муж и жена были друг к другу привязаны, нуждались друг в друге. Действительно, смерть одного из супругов могла означать физические сложности для второго. Традиционное разделение труда в Европе сводилось к тому, что женщины вели хозяйство, выполняли домашнюю работу и занимались кустарным производством вроде пивоварения или прядения; мужчинам отводились занятия за пределами дома, например торговля или тяжелое сельское хозяйство. Несмотря на определенные ограничения, разделение имело практические основания. Те приспособления, которые сегодня облегчают нам жизнь и кажутся сами собой разумеющимися, в прошлом просто не существовали. Это может показаться очевидным: во времена до электричества, конечно, не было ни пылесосов, ни стиральных машин. Но представьте и то, что отсутствовала элементарная инфраструктура. К домам не была подведена вода: ее приходилось набирать из близлежащих ручьев, колодцев или озер. Не было возможности в два счета нагреть дом или печь: приходилось разжигать и поддерживать огонь в открытых очагах и готовить на них. Топливо для костров собирали: рубили дрова, выкапывали торф из земли, сушили навоз животных. Пища редко поступала в дом в готовом виде — например, кур, если их не выращивали в собственном хозяйстве, приносили живыми, затем убивали, ощипывали и готовили. До XII века, когда ветряные мельницы наконец-то появились в Северной Европе (к тому моменту такая технология использовалась на Ближнем Востоке уже сотни лет), все зерна, прежде чем превратить их в хлеб, нужно было вручную перемолоть в муку. Даже после того, как мельницы ускорили трудоемкий процесс, все равно следовало добраться до ближайшей, чтобы перемолоть пшеницу или полбу. И не стоит забывать, что злаки сеялись, выращивались и собирались вручную.

Это означает, что в то время одинокому человеку оставалось лишь выживать. Некоторые религиозные люди выбирали уединение, но даже они сводили концы с концами только благодаря милостыне путников и исповедников. Распространенным способом выживания представлялось объединение в хозяйства и семьи. «Женская работа» — кормить, одевать и обслуживать семью — была постоянной и тяжелой, без нее не могли обойтись ни муж, ни престарелые родители, ни дети. Ровно так же была необходима и «мужская работа» — вспашка полей, уход за крупным скотом, строительство и ремонт зданий. Таким образом, потерять супруга или супругу в то время значило почти то же, что потерять руку. Хозяйство, в котором недоставало человека, умеющего прясть или шить, поддерживать огонь, выращивать урожай и животных, рисковало перестать существовать.

Врачи пускают кровь из руки женщины в комнате, заставленной аптечными банками. Картина маслом Эгберта ван Хемскерка

XVII в. Wellcome Collection

Вот почему остается загадкой, любовь или нужда побудили Джона Шоунка в 1585 году обратиться к некоему отцу Парфуту по поводу своей больной жены. Зато известно, что он не пожалел об этом. Парфут имел репутацию человека, который мог исцелить и благословить как домашний скот, так и людей, и, если верить словам Джона, похоже, хорошо справлялся с этим. Хотя Джон и «сожалел о том, что обратился к нему за помощью и отказался от помощи Бога», когда давал показания в архидиаконском суде в Эссексе, его раскаяние было не совсем искренним[99]. Он публично признал, что обратился к Парфуту, чтобы спасти жену, и с гордостью заявил, что сделал бы это снова. Он бы точно так не говорил, если бы совет не принес положительного результата. Тот факт, что спустя семь лет к Парфуту все еще обращались для лечения больного скота, также говорит о том, что он действительно мог помочь.

Стоит обратить внимание на то, что Парфут исцелял как людей, так и животных. Без каких-либо сомнений, животные были так же подвержены болезням, как и люди, и их внезапная смерть, как и смерть члена семьи, могла обернуться катастрофой для хозяйства. Кроме того, люди опасались, что крупный рогатый скот, лошади и даже куры заболеют или станут бесплодными в результате проклятия ведьмы или какого-нибудь другого несчастья. По-видимому, отец Парфут был одним из ведунов, к которым обращались либо за заклинаниями, отводящими порчу, чтобы защитить животных от вреда, либо за исцелением, если они уже страдали. «Исцеление» заколдованных предметов также входило в компетенцию некоторых ведунов. В 1640-х годах к Элизабет Стотард обратилась доярка по поводу заколдованного бидона. Элизабет посоветовала держать при себе во время доения ветку рябины, которая отгонит злых духов. Чтобы подтвердить свои добрые намерения, Элизабет через несколько дней связалась с дояркой и поинтересовалась, как идут дела. Оказалось, что молоко сбивалось так же хорошо, как и раньше, и из него снова получался отличный сыр[100]. Во многих деревнях ведуны оставались главной защитой от колдовства и злых духов, и, несомненно, доярка радовалась, что могла обратиться к Элизабет.

К сожалению, не все, кто заявлял о своих целительных способностях, были честны и действительно успешны. Страх и отчаяние, вызванные тяжелой болезнью одного из членов семьи, делали людей легкой добычей для шарлатанов. Как правило, целители, предлагающие лечебную магию, имели положение в обществе и пользовались репутацией, над которой тщательно работали на протяжении лет. Ведуны могли быть уверены в стабильном доходе от своих навыков, особенно если не завышали цену за услуги; клиенты же знали, к кому обратиться за помощью, и, возможно, даже возвращались к ним за советом, если первоначальное лечение не приносило ожидаемых результатов. Если же маг странствовал, подобное доверие отсутствовало. Такие знахари казались по-своему привлекательными: они могли выдать себя за того, кто много путешествовал, а значит, хранит навыки и знания, недоступные большинству местных лекарей. Если до новых пациентов не доносилось даже слухов о них, то и прошлые неудачи их не пятнали. Более того, они могли исчезнуть, прежде чем люди понимали, что их способы исцеления не работали.

Роджер Клерк, возможно, относился именно к таким ведунам. Он жил в Уандсворте в начале 1380-х годов, и сведения о нем сохранились до наших дней потому, что 13 мая 1382 года он предстал перед судом по обвинению в мошенничестве. По всей видимости, Клерк появился на пороге дома Роджера атте Хэча в переулке Айронмонгер-Лейн в Лондоне на следующий день после Пепельной среды. Откуда ему стало известно о больной жене Роджера, не совсем ясно, но он решил попытать счастье.

Что за человека увидел перед собой Роджер атте Хэч, когда открыл дверь на стук Клерка? Из судебного процесса известно: Клерк «дал понять Роджеру, что он сведущ во врачебном искусстве», и его одеяния могли придать убедительности этому утверждению. То, как люди одевались в то время, было настолько важным показателем, что регулировалось законом. По одежде считывали пол, сословие, религиозную принадлежность, семейное положение и профессию. И хотя она помогала идентифицировать человека с первого взгляда, это в то же время способствовало дискриминации. Например, за 30 лет до визита Роджера Клерка Лондон постановил, что работницы публичных домов должны носить полосатые чепцы на улице и «одеяния, не отделанные мехом и не подбитые подкладкой… чтобы любой встречный, местный и чужой, знал их положение»[101]. Целью постановления якобы ставилось сохранение благопристойности «респектабельных» женщин, хотя, несомненно, это также облегчало клиентам поиск проституток. У врачей и других квалифицированных медиков тоже был свой дресс-код, который использовался как для рекламы, так и для обозначения их звания.

Врач, исследующий мочу. Картина маслом по мотивам картины Адриана ван Остаде

XVII в. Wellcome Collection

Обычно одеяния состояли из особого головного убора (как правило, мягкого и просторного, похожего на докторскую шапочку) и длинной академической накидки. Чтобы подчеркнуть свою профессию, медики также могли носить в руках характерные для них инструменты, например рифленые стеклянные колбы, используемые для сбора и анализа мочи.

Возможно, именно в таком обличье Клерк отправился в гости к атте Хэчу. Должно быть, он произвел на Роджера достаточно сильное впечатление, чтобы тот впустил его, а может, Роджер просто отчаянно нуждался в помощи. Так или иначе, он пригласил Клерка к постели своей жены Иоганны. Клерк обнаружил ее «больной телесными недугами», худшим из которых была не унимающаяся лихорадка. «Лихорадка» — это универсальное обозначение симптома, а не болезни, а потому невозможно сказать, чем именно болела Иоганна. Безусловно, лихорадка опасна сама по себе, а то, что ее вызвало, могло быть еще опаснее. Клерк заверил обеспокоенного мужа Иоганны, что его квалификации хватит, чтобы вылечить ее за соответствующую цену. Роджер атте Хэч вручил ему двенадцать пенсов в качестве первого взноса, пообещав выплатить остальное после выздоровления Иоганны. Гонорар Клерка составил примерно двухдневную зарплату торговца железными изделиями (учитывая, что атте Хэч жил в переулке Айронмонгер-Лейн — Скобяном переулке, можно предположить, что именно этим он и занимался). Взамен Клерк «прямо на месте дал Роджеру атте Хэчу старый пергамент, разрезанный или исцарапанный поперек, — лист некой книги, и завернул его в золотую парчу, уверяя, что это отличное средство от лихорадки и болезней Иоганны»[102]. Клерк велел повязать сверток на шею как своеобразный амулет, который вскоре должен принести ей облегчение.

Эффекта не было. Неизвестно, умерла ли Иоганна — надеемся, что нет, — но в сохранившейся записи недвусмысленно говорится, что «заклинание не принесло ей никакой пользы». Учитывая, что дело рассматривалось в суде спустя три месяца после консультации Клерка, гнев Роджера атте Хэча, по-видимому, усугублялся; если Иоганна не скончалась, можно предположить, что она все еще болела. Возможно, атте Хэч и простил бы Клерку эту неудачу — в конце концов, существовало немало недугов, которые не поддавались лечению, — если бы очень быстро не выяснилось, что маг был простым шарлатаном. Он солгал не только о своих знаниях и опыте, но даже о самом заклинании, которое оказалось совсем не таким, как он утверждал. Атте Хэч принес пергамент и золотую парчу в зал суда, и Клерку предложили их описать. Он утверждал, что это был амулет против лихорадки со словами “anima Christi, sanctifica me; corpus Christi, salva me; in sanguis Christi, nebria me, cum bonus Christus tu, lava me” — «душа Христа, освяти меня; тело Христа, спаси меня; кровь Христа, напои меня; вода с ребра Христова, омой меня»[103]. Если бы это соответствовало действительности, то могло бы впечатлить людей и стать свидетельством того, что Клерк умел читать и писать на латыни. Более того, молитва часто использовалась и обычными врачами: обращение к Христу, апостолам или другим святым в процессе лечения одобрялось как церковью, так и медиками, если только оно явно не использовалось с целью богохульства. Так, например, распространенным заговором от зубной боли была история о том, как Иисус вылечил святого Петра. Этот эпизод не описан в Библии, но он был частью средневековой культуры, и заклинание для лечения оставалось в ходу в Англии, по крайней мере начиная с англосаксонского периода.

Вот почему, если бы на пергаменте Клерка значились эти слова, возможно, дело закончилось бы иначе. Но их там не было. В суде зафиксировано, что «ни одного из этих слов на пергаменте не написано». Пергамент был порезан и поцарапан — вот и все, что можно было сказать о нем. Суд заключил, что Клерк «никоим образом не владел грамотой», и заявил, что «солома под его ногами могла с тем же успехом стать спасением от лихорадки». Последняя фраза, вероятно, отсылала к обычаю, согласно которому было принято класть соломинку между ногой и ботинком, давая понять другим о готовности лжесвидетельствовать за соответствующую цену во время суда. Иными словами, суд причислил Клерка к худшему сорту беспринципных лжецов, и тот согласился. Для меня эта деталь дела имеет принципиальное значение. В отличие от Джона Честра, ведуна, практиковавшего в Лондоне примерно в то же время, с которым мы познакомились в первой главе, Клерк не пытался защитить себя и свои способности. Если Честр приводил примеры людей, кому он помог своей магией, то у Клерка не было ни одного подобного доказательства. Хотя Честр признавал, что действует незаконно, он упорно утверждал, что его магия приносит результаты. Клерк же признался, что его средство — подделка, от которой не просто не было толка, но и стало хуже.

Важным моментом является и то, что Клерк жил в Уандсворте. Он ездил в Лондон, чтобы продавать свои услуги, на значительное расстояние от людей, которые его знали. Возможно, он обивал пороги на разных улицах города, предлагая услуги в домах, где кто-нибудь болел. Требуя хотя бы небольшую предоплату, он мог быть уверен, что заработает на жизнь независимо от того, подействуют его средства или нет. Если они действовали, все было в порядке и он получал вторую часть своего гонорара. Если же нет, то он мог рассчитывать на то, что клиент вряд ли когда-нибудь увидит его снова.

Клерк понес наказание за свои действия. Его признали «невеждой во врачевании» и «безбожником» — нет никаких объяснений, что именно имел в виду суд, — и приговорили к публичному унижению. Его прокатили верхом на лошади без седла через центр города, повесив на шею пергамент вместе с точильным камнем — символом лжеца и колбой с мочой — знаком лекаря. По этим предметам каждому встречному становилось ясно: Клерк солгал о своих врачебных навыках. Чтобы унижение не осталось незамеченным, поездку сопровождали музыканты, трубившие в трубы и дудевшие в дудки. Таким образом, жителей Лондона как следует предупредили о том, что предлагаемое Клерком лечение не действует. Роджер атте Хэч, несомненно, считал, что тот получил по заслугам.

Питер Янс. Операция на стопе

Кваст, ок. 1634. The Rijksmuseum

Но справедливо ли считать Клерка просто предприимчивым негодяем? Он четко понимал, что должно быть написано на пергаменте, который он предоставил Иоганне, и это говорит о том, что он знал латынь, даже если не сумел самостоятельно сделать надпись. Возможно, он сильно волновался в суде и, учитывая, что ему не удалось помочь больной пациентке, а на пергаменте ничего не значилось, посчитал, что любая попытка защититься только усугубит ситуацию. В последующие столетия появилось еще больше случаев, подобных истории с Роджером Клерком. Иногда попадались действительно безнравственные личности, которые использовали в своих интересах страх и отчаяние людей, но чаще всего эти истории следует воспринимать с долей скепсиса. В XVI веке хирург Уильям Клоуз написал обвинение против знахарей и магических целителей и включил в него предостерегающую историю о шарлатанах, которая, несомненно, является вымышленной. В ней рассказывается о «порочной женщине», прославившейся тем, что исцеляла «мужчин, женщин, детей и зверей с помощью специальных заклинаний» и брала за свои услуги буханку хлеба и один пенс. Когда ее заставили объяснить, в чем заключалась магия, она призналась, что в заклинании говорилось так: «Буханка в подоле, пенс в кошельке, тебе не станет лучше, но и мне не станет хуже»[104].

Подобные истории свидетельствуют о всеобщем страхе: люди боялись, что целители обманывают больных. Как мы знаем из случая с Роджером Клерком, магическое исцеление могло стоить дорого, и, если родственникам удавалось насобирать денег на консультацию только у одного знахаря, они переживали, что потратят их не на того специалиста. Обвинения, наподобие предъявленных Уильяму Клоузу, также говорят о том, что, по мере того как медицинская практика становилась все более профессиональной, неофициальных целителей целенаправленно очерняли. Справедливости ради следует отметить, что эти усилия распространялись не только на ведунов, и, конечно, неофициальный характер их лечения означал, что некоторые опасные для жизни «лекарства» продавались по всей Европе[105]. Вероятно, вполне целесообразно было относиться к ведунам с осторожностью, особенно к тем, кто путешествует, предлагая свои услуги, и чей опыт никак нельзя проверить.

Молитвы и религиозные амулеты часто использовались в медицинской науке, особенно до конца XV века. Гилбертус Англикус, английский священник и по совместительству доверенный врач короля Иоанна, в 1230-х годах написал медицинский трактат. Compendium medicinae демонстрирует авторитет и образованность своего автора, который опирается на древнюю мудрость таких греческих и арабских врачевателей, как Гален, Хали Аббас (латинизированный вариант имени Али ибн аль-Аббас аль-Маджуси) и Авиценна (Абдуллах ибн Сина), знакомит читателя с различными частями тела и их возможными заболеваниями и только после этого перечисляет методы лечения. Неожиданно встретить в таком ученом труде словесные чары или амулеты для исцеления больных, но Гилбертус приводит десять заклинаний, в том числе два для остановки кровотечения, три для исцеления от ядовитых укусов (плюс одно, применяющееся специально при укусах собак) и одно для помощи в зачатии. Во многих из них волшебное заклятие сопровождается молитвой. Одно из заклинаний против ядовитых укусов начинается с «Отче наш» и «Господи, помилуй», после чего знахарь должен прочитать над раной магическую формулу “Poto pata Zene Zebete”[106].

Немецкий алхимический лечебный амулет

1600–1700. The Rijksmuseum

Сегодня это кажется немного странным: как священник и врач, получивший университетское образование, мог объяснить подобное колдовство в своей работе? Гилбертус и другие врачи и хирурги вроде него относили чары к категории experimenta. Этим понятием описывали ритуалы или действия, которые обладали необъяснимой силой, обусловленной их природными свойствами. Врачам того времени было известно, что многие вещи работают, несмотря на отсутствие очевидного объяснения; например, магниты притягивают к себе металл, хотя большинство камней аналогичного цвета, размера или формы так не делают. Такие странности понимались как нечто среднее между естественным и сверхъестественным. Предполагалось, что они исходят не от ангелов, демонов или какой-то другой сверхъестественной сущности; но, поскольку причина оставалась неясной, их относили к неестественным, или «оккультным». Гилбертус мог бы интерпретировать заклинание против укусов подобным образом: звук и форма слов “Poto pata Zene Zebete”, казалось, помогали излечить от болезней, хотя оставалось неясно как. Между тем объяснение для слов «Отче наш», которые также использовались в этом методе, было четким: они обращались к Богу для помощи пациенту.

Двойной крест: два креста с равными концами, но один конец общий для них обоих. Серебро, инкрустированное малахитом. Носили во время родов

Wellcome Collection (по лицензии CC BY 4.0)

Именно здесь грань между магией и религией становилась довольно размытой. Как мы видели ранее, ведуны для исцеления больных охотно взывали к силе Христа и святых, совсем как монахи и священники. Мы можем задаться вопросом, действительно ли есть разница между этими двумя практиками — или же она зависит от личности практикующего и от того, стоит ли за ним церковь. Поэтому вкратце рассмотрим, какие возможности исцеления предлагались в христианских святилищах, монастырях и церквях.

Гластонберийское аббатство в Сомерсете когда-то было одним из самых богатых религиозных учреждений Англии. По меньшей мере с VIII века на его территории действовал монастырь, а к XII веку его признали местом захоронения короля Артура и королевы Гвиневры. Связь с легендарным героем Англии обеспечивала аббатству покровительство сменявших друг друга монархов, включая Генриха II, Эдуарда I и даже Генриха VIII — пока тот не приказал расформировать аббатство в 1539 году, во время протестантской Реформации. Еще важнее этого королевского внимания было утверждение, что аббатство основал Иосиф Аримафейский. Святой Иосиф — последователь Иисуса, позаботившийся о его теле после распятия. Согласно давнему преданию, после вознесения Христа Иосиф отправился в Англию, принес туда христианство и захоронил святой Грааль в Гластонбери. Доказательством тому называют чудесный источник, который на протяжении многих веков протекает рядом с территорией аббатства. Вода в нем богата железом, отличается характерным вкусом и оставляет красные пятна. Кроме того, он не иссякает даже во время сильных засух. Исходя из таких чудесных свойств, несложно было сделать вывод, что чаша с кровью Христа погребена неподалеку.

Все это сделало Гластонбери излюбленным местом паломничества в Средние века. Богатые и бедные, старые и молодые стекались сюда, чтобы помолиться, поклониться святым и попросить прощения за свои грехи. Кроме того, приезжали и люди в поисках исцеления, и монахи охотно продавали паломникам небольшие склянки с освященной родниковой водой, чтобы те пили ее или омывали ею раны, поскольку считалось, что содержащиеся в ней капли крови Христа могут исцелить недуги. Но ближе к магическому исцелению, уже описанному в этой книге, было то, что происходило в крипте капеллы Богоматери, занимавшей центральное место в аббатстве. Именно здесь собирались больные в надежде на чудо.

Аббатство Гластонбери. Основанное в VII веке, аббатство было важным центром паломничества в Средние века. Согласно легенде, cвятой Грааль был привезен в Гластонбери Иосифом Аримафейским

iscrivame / Shutterstock

Паломники спускались по ступеням в крипту не спеша, стараясь не споткнуться, пока глаза привыкали к мраку подземелья. Те, у кого были травмы ног или больные суставы, шли еще медленнее. На входе их сразу же поражал запах. Воздух был наполнен удушливой зловонностью топленого жира, а звуки бормотания молитв дополнялись равномерным капаньем воска, падающего с потолка на пол. Действительно, каждый паломник входил с маленькой восковой фигуркой, вылепленной в форме той части тела, которую он хотел исцелить: ноги, руки, сердца. Над головой виднелись десятки таких фигурок. Повторяя молитвы и просьбы, паломники искали вдоль каменных арок, образующих потолок крипты, отверстие в балках, куда можно было подвесить восковую фигурку. Подыскав место, больной (или тот, кто за ним ухаживал, или монах, если паломник не мог сделать это сам) вешал фигурку, призывая Деву Марию сжалиться над его горем. В зависимости от характера жалобы паломник мог обращаться с молитвой к соответствующему святому — например, к святой Аполлонии, избавительнице от зубной боли, или к святому Виллиброрду, который, как считалось, умел лечить эпилепсию. Возможно, паломники оставались там на какое-то время, но, скорее всего, быстро уходили, спасаясь от смрада болезни. Оказываясь на свежем воздухе, они сразу чувствовали себя немного лучше, хотя большинство не рассчитывало, что исцеление будет быстрым. Болезнь покидала их тело так же быстро, как таял воск их маленького чучела в теплом спертом воздухе крипты. Это могло занять несколько дней или даже недель, но со священной силой капеллы Богоматери и молитвой монахов Гластонбери паломники с оптимизмом ожидали выздоровления.

Многие другие христианские обряды граничили с магией, особенно до Реформации. Например, в церкви Святого Петра в Вестминстере хранился пояс, по всей видимости, принадлежавший Деве Марии, который выдавался роженицам королевских семей. Длинный кусок пергамента обматывался вокруг талии будущей матери, когда начинались схватки. Предполагалось, что Дева Мария позаботится о матери и ребенке во время родов.

Успение Богородицы и получение святым Фомой пояса Богородицы

1460. The J. Paul Getty Museum, Los Angeles, Ms. Ludwig IX 12, fol. 268v, 83.ML.108.268v

Хотя Вестминстерский пояс предназначался только для высшей аристократии — священная реликвия не могла раздаваться кому попало, — с того периода сохранилось достаточно родовых поясов, чтобы предположить, что практика была широко распространена. Большинство из них не могут претендовать на то, что их носила святая, и тем не менее их причисляли к святыням. Один из таких поясов, изготовленный в конце XV века и хранящийся в музее Wellcome Collection в Лондоне, имеет длину десять футов и сделан из четырех овечьих шкур. Он покрыт словами и изображениями: молитвами (обращениями) к святым Кирику и Иулитте, Иисусу и Деве Марии, рисунками распятия и раны на боку Христа (в средневековой иконографии он часто изображался буквально рождающим христианскую церковь через рану). Есть и игральные кости — возможно, потому, что роды были связаны с большим риском и их успех зависел от удачи. Недавний биохимический анализ показал, что пояс окрашен цервико-вагинальными выделениями, а также медом, молоком и травами, которые часто использовались при родах[107].

Однако после Реформации в большинстве протестантских стран такие пояса, наряду с подношениями по обетам и другими молитвенными амулетами, стали приравниваться к колдовству. Реформаторы, поставившие перед собой цель вернуть христианство в русло исключительно библейского вероучения, потребовали убрать все апокрифические истории и ритуалы, которые накопились в католической традиции. Многие из этих обрядов рассматривались как бесполезные отвлечения от сути христианской веры. Но были и те, кто считал их частью сатанинской уловки, направленной на то, чтобы заставить людей поклоняться не Богу, а иным существам, с чем не согласились бы большинство католиков. Все это свидетельствует о том, что дать магии определение всегда было непростым делом: в большинстве случаев что считать магией, а что нет, в конечном счете зависело от точки зрения.

Заниматься медициной в Средневековье и раннее Новое время было непросто. Опасности поджидали повсюду: обычный кашель мог быстро перерасти в смертельную лихорадку; член семьи или друг мог в одночасье умереть. Родовые пояса доказывают, что в момент смертельной опасности люди шли на любые методы, чтобы сохранить жизнь. Магия смешивалась с религией, и обе использовались наряду с практическими мерами, такими как травяные припарки и сытная еда. Можно было бы с насмешкой рассказывать о подобных методах, но важно помнить: они свидетельствовали о том, как сильно люди заботились друг о друге. Совсем недавно пережив пандемию, мы хорошо понимаем страх и растерянность тех, кто заболевал необъяснимым недугом. Поиск виноватых — как это делали врачи и ведунья, пытающиеся исцелить Фердинандо Стэнли, — также нам не чужд: не нужно далеко ходить, стоит лишь вспомнить теории заговора вокруг появления и распространения COVID-19.

Магия, конечно, не решала всех проблем. В целом ведуны ограничивались лечением ряда болезней или даже специализировались на какой-то одной. Некоторые лечили только лихорадку или желудочных червей, другие ограничивались помощью детям или животным. В этом, вероятно, кроется практическая причина: если они знали только одно заклинание для одного вида болезни, то имело смысл сосредоточиться именно на нем. Роджер Клерк, независимо от того, был он шарлатаном или нет, настаивал на том, что его лекарство помогает от лихорадки. Возможно, он делал это, чтобы успокоить своих клиентов, а может, действительно знал, как сбить жар. Важно было не переборщить с обещаниями. Лучше честно сообщить о своих навыках, чем вводить клиентов в заблуждение и ставить себя под угрозу мести. Подобные сомнения заметны в случае с Элизабет Пейдж: хотя она в конце концов и вылечила соседскую девочку, но долго обдумывала, взяться ли за это.

Целительство было одной из самых распространенных услуг, за которой обращались к ведунам, и уступало оно, пожалуй, только гаданиям. Это свидетельствует не только о том, насколько трудной могла быть жизнь, или о нехватке врачей. Большинству магов, о ком идет речь в этой главе, явно доверяли, они обладали хорошей репутацией, и клиенты неоднократно к ним возвращались. Наверное, в том, что они делали, что-то было: опыт ли, приобретенный благодаря наблюдениям, практические навыки или умение утешить пациента. Так или иначе, ведуны оставались неотъемлемой частью медицинской системы. Отчаяние, заставлявшее людей обращаться за магической помощью, также отчетливо видно в следующей главе, где мы рассмотрим финансовые трудности, в которых они оказывались.

Глава VI. Как быстро разбогатеть

Милорд, я знаю, что вы сильно задолжали и не знаете, как расплатиться; кроме того, вы проиграли много денег в игре и продолжаете проигрывать… Но последуйте моему совету, и я придумаю для вас способ не только вернуть потери, но и выиграть столько, чтобы рассчитаться с долгами и иметь достаточно денег, чтобы баловать себя время от времени…[108]

Эти слова звучали музыкой для ушей Генри, лорда Невилла. В 1544 году ему было двадцать лет, когда его слуга обратился к нему с этим предложением. Несмотря на юный возраст и аристократическое происхождение, жизнь Генри можно назвать довольно жалкой. С двенадцати лет он состоял в браке без любви, ему приходилось содержать как минимум троих детей и соответствовать старинному семейному титулу. И хотя недавно король посвятил его в рыцари в знак признания его заслуг при первой осаде Булони, после возвращения в Англию Генри чувствовал себя несчастным. Избегая требований и ожиданий со стороны домочадцев, он стал часто посещать игорные заведения и бордели Лондона.

Уже через несколько месяцев Генри оказался по уши в долгах. Он не был профессиональным игроком и быстро пал жертвой уловок, которые меняли ход игры в пользу его противников. Услуги проституток тоже обходились недешево, и, несомненно, многие заведения, обслуживавшие разочарованных дворян вроде Генри, задирали цены за развлечения такого рода. Отец Генри, сэр Ральф, четвертый граф Уэстморленд, сердился, что его сын и наследник растрачивает семейное состояние. Несомненно, жена Генри, Энн, также не одобряла подобного поведения: даже если не учитывать чувства и финансовые проблемы, он рисковал заразить ее и будущих детей так называемой французской болезнью, или сифилисом, который тогда бушевал по всей Европе. Слуги в доме семейства Невилл, конечно, знали о порочных наклонностях своего молодого господина, и однажды, в середине ноября, один из них, Ниниан Менвилл, предложил ему решить все проблемы.

Корнелис Антонис. Азартная игра

1541. The Rijksmuseum

Как можно догадаться, сделать это он хотел с помощью магии. Генри не везло в азартных играх, так что логично было обратиться к некой сверхъестественной силе, чтобы склонить чашу весов на его сторону. Хотя сам Ниниан не занимался магией, он точно знал, что в городе есть мастера, которые могут изготовить специальные кольца, приносящие удачу владельцу. Если бы у Генри было такое кольцо, он бы выиграл достаточно, чтобы расплатиться с долгами, и еще остался бы при деньгах, не бросив любимое занятие. Генри поинтересовался, как ему отыскать подходящего чародея. Ниниан ответил, что другой слуга в доме знает нужного человека. И вот на следующий день рано утром прибыл Грегори Уисдом[109], врач и искусный маг.

Большой размер кольца и отсутствие центрального орнамента позволяют предположить, что его носили на большом пальце. Каждая из восьми выпуклых граней несет букву надписи IHESUS N (Иисус из Назарета)

The Walters Art Museum

Об этом случае известно потому, что в 1546 году Генри оказался в тюрьме за обращение к колдовству и другие преступления. Вскоре станет ясно, что Уисдом был мошенником, а Ниниан — его пособником, но не будем судить Генри слишком строго за то, что он поверил им. В конце концов, лучшие умы Европы в то время активно осваивали те же виды магии, на которые купился Генри: почему он должен был сомневаться в услугах этих двоих?

До того как все пошло наперекосяк, Уисдом казался решением всех бед Генри. По словам Ниниана, наряд придавал Уисдому важности и он выглядел одновременно «мудрым и богатым». Отлично подкованный в вопросах астрономии и астрологии, он подтвердил, что действительно делает кольца, приносящие удачу их владельцу. Но чтобы лучше понять эту историю, нужно вкратце ознакомиться с практикой астрологии. Хотя сегодня мы склонны принимать ее за нечто полумагическое, в Средневековье и раннее Новое время астрология считалась наукой. Она основывалась на точных расчетах того, что делают семь «планет» — Солнце, Луна, Меркурий, Венера, Марс, Юпитер и Сатурн — и с какими созвездиями в какой момент они взаимодействуют. Было хорошо видно, как с течением часов, дней и сезонов планеты перемещаются по небу и проходят различные знаки зодиака (созвездия Девы, Овна и так далее). Отслеживание их движения, таким образом, имело, прежде всего, практическую функцию: они отмечали ход времени и помогали вычислить, например, ежегодную дату празднования Пасхи. Однако существовала и сверхъестественная функция, основанная на идее, что звезды и планеты могут влиять на происходящее на Земле. Люди были убеждены, что каждая планета обладает особыми, присущими именно ей свойствами. Так, Луна считалась женственной, холодной, влажной и ассоциировалась с психической нестабильностью, в то время как Сатурн — с мужественностью, старостью и меланхоличностью[110]. Более того, небесные тела испускали лучи, обладающие теми же свойствами, и, добравшись до Земли, они особым образом влияли на мир. Это означало, что для решающих моментов в жизни человека — при рождении, перед свадьбой или во время болезни — можно было составлять гороскопы, чтобы предсказать будущее (мы обсудим это подробнее в восьмой главе).

Циферблат со знаками зодиака, приписывается Луи Феликсу де ла Рю

1785. Cooper Hewitt, Smithsonian Design Museum

Для нашей книги еще более актуально, что были и те, кто верил: силу звезд можно использовать для тех или иных действий. Именно здесь астрологи, несомненно, пересекли границу между натурфилософией — протонаучным изучением мира — и магией[111]. Помимо прочего, астральная энергия могла применяться для изготовления защитных или приносящих удачу амулетов: обычно на металле или драгоценном камне гравировали изображения соответствующих созвездий, чтобы притянуть к себе и заключить в этот объект их энергию. Еще добавляли надпись с запросом на удачу для его владельца (или отрывок из Библии или псалма). Все это делалось в определенное время, когда планеты находились в нужном положении. Для усиления эффекта материал, из которого изготовлен амулет, должен был отражать качества соответствующей планеты. Например, если маг хотел добиться расположения Солнца, то делал амулет из золота; если же он желал подчинить себе силу Сатурна, то из свинца[112].

Однако кольца Грегори Уисдома изготавливались не просто под влиянием звезд — он наделял их силой сверхъестественных существ. Маг предоставил Невиллу выбор: талисман, сделанный с помощью демонов, либо (что дороже, но надежнее и вызывает меньше вопросов с точки зрения духовности) талисман с силой ангелов. Оба варианта основывались на астрологических принципах, поскольку ученые считали, что небеса управляются и движутся ангельскими сущностями. Библейские отрывки, такие как Послание к ефесянам святого апостола Павла, также намекали на то, что демоны населяют либо небеса, либо нижние слои атмосферы: «И вас, мертвых по преступлениям и грехам вашим, в которых вы некогда жили, по обычаю мира сего, по воле князя, господствующего в воздухе, духа, действующего ныне в сынах противления» (Еф. 2:1). Упоминание князя воздуха, творящего зло, обычно толковалось как ссылка на демонов. Поэтому считалось, что, обращаясь к небесным телам для изготовления талисмана, можно вызвать либо ангела, связанного с планетой, либо демонов, витающих в атмосфере.

Апокалипсис монастырей

Франция, 1330. The Metropolitan Museum of Art

Ангелы и демоны были, по сути, похожи, по крайней мере по возрасту и многим своим характеристикам[113]. И тех и других создал Бог для исполнения воли Своей, и все они в начале были ангелами. Однако после войны на небесах Бог изгнал Сатану и всех, кто сражался на его стороне; те, кто восстал против Бога, превратились в демонов, которые теперь были намерены искушать человечество, отвращая его от Творца и заставляя совершать грехи. Демоны сохранили часть своих способностей и большую часть знаний об устройстве мира, что в результате делало их полезными магическими помощниками. По этой причине многие опытные маги пытались вызывать демонов и на время заманивать их в заколдованные круги или надолго заключать в драгоценные камни или другие сосуды. Именно это Уисдом предлагал Генри Невиллу — собственного демона, заточенного в кольцо, чтобы тот влиял на броски костей или то, какие карты вытягивались из колоды.

Невилл выбрал менее пугающий — и более компромиссный с духовной точки зрения — вариант и попросил кольцо удачи, сделанное с помощью ангельской магии. Уисдом поздравил его с этим решением, но предупредил, что изготовление займет некоторое время. Придется дождаться подходящего созвездия на небе и добыть необходимые материалы. За это он хотел четыре марки (2 фунта 13 шиллингов 6 пенсов) вперед, а также еду и жилье на то время, что потребуется для работы над кольцом. Кроме этого, он потребовал пожизненное вознаграждение в размере 20 фунтов стерлингов в год. Это была огромная сумма: только стоимость материалов составила около 1500 фунтов стерлингов в перерасчете на сегодняшний день. Понятно, что Генри был ошеломлен как первоначальными расходами, так и мыслью о том, что в дальнейшем он будет отвечать за зарплату Уисдома. Тем не менее соблазн оказался велик: Уисдом обещал, что к Рождеству Генри заработает две, а возможно, и три тысячи фунтов стерлингов — в пересчете на сегодняшние деньги минимум 1,5 миллиона. Поторговавшись немного, Невилл согласился. Уисдом будет получать 10 фунтов в год (что сейчас равняется примерно 5000 фунтов), после того как Генри сменит своего отца на посту графа Уэстморленда; а пока ему будет выделяться доля от выигрышей Генри. Проживание и материалы также оплатит последний. Несомненно довольный результатом переговоров, Уисдом отправился обустраиваться в новом доме.

Почему Генри согласился на такие невыгодные условия? Остается только догадываться. Возможно, все объяснялось сочетанием того, что Уисдом был талантливым мошенником, и того, что Невилл оказался не особо далек в этом деле. Но в прошлом немало великих людей обращались за подобными услугами. Сохранились образцы волшебных колец со всей Европы, суливших чудо своим владельцам. Одно из них, найденное в Элтемском дворце в Кенте и датируемое XV веком, обещало удачу любому, кто его наденет. Инкрустированное бриллиантами и рубином, оно, по всей вероятности, было выполнено по заказу кого-то из членов королевской семьи. На другом кольце, из Италии, изготовленном, вероятно, в XIV веке, значились две цитаты из Нового Завета: «Но он же [Иисус] прошел посреди них» (Лк. 4:30) и «И Слово стало плотию» (Ин. 1:14). Оно сделано из золота и украшено жабьим камнем, который считался эффективным противоядием: возможно, его предназначение заключалось в том, чтобы помочь владельцу ориентироваться в опасных ситуациях. Европейская знать явно высоко ценила эти предметы и была готова платить за них немалые деньги.

Золотое кольцо с надписью внутри: “Amours portent mon cuer à mon ami”, или «Любовь несет мое сердце к моей любви». Стихотворную линию прерывают пятнистая черно-белая собака и сердце. На внешней стороне кольца выгравированы два повторяющихся мотива: готическая буква Y и звезда

The Rijksmuseum

С практической точки зрения как еще Генри рассчитывал бы заработать целых 2000 фунтов стерлингов меньше чем за месяц? Может, если бы он совершил что-то поразительное, например спас жизнь короля, то получил бы щедрое вознаграждение, но, кроме этого и продажи фамильного серебра, вариантов оставалось немного. При всех своих недостатках он, похоже, стыдился долгов и беспорядочного образа жизни. В сложившихся обстоятельствах остановить череду проигрышей, по крайней мере, означало для него вернуть часть самоуважения. Более того, надежда радикально изменить жизнь за счет первоначальной суммы остается основой азартных игр и сегодня: кто не мечтает выиграть в лотерею?

Уисдом оказался верен своему слову: в рождественское утро Генри обнаружил волшебный подарок и поспешил проверить кольцо в деле. И не был разочарован. В тот же день, играя в доме своего друга Майлса вместе с сэром Николасом Пойнсом и человеком по имени Тистлтуэйт, Генри выиграл 30 фунтов стерлингов. Он пришел в восторг, что ему так легко удалось окупить первоначальные вложения, и уверился, что удача повернулась к нему лицом. Но, к сожалению, полоса везения не продлилась и двадцати четырех часов. В день святого Стефана, 26 декабря, он играл в «Домингос» — возможно, в игорном заведении или в доме испанца, жившего в Лондоне, — и тут же проиграл все. На смену восторгу пришла ярость. Генри гневно потребовал от Уисдома вернуть все уплаченное, а также договор, который он опрометчиво подписал накануне и по которому Уисдому полагались 10 фунтов стерлингов, с уточнением, что выплаты начнутся незамедлительно, а не после смерти отца Генри. Уисдом утверждал, что добавил этот пункт только на случай, если Генри случайно скончается до сэра Ральфа, хотя такое словесное дополнение не имело бы никакой силы, потребуй Уисдом деньги.

Пока заказчик бушевал и угрожал, Уисдом сохранял полное спокойствие. Он поинтересовался, чем еще занимался Генри в тот день, кроме игр с друзьями. Может быть, он отпраздновал новообретенную удачу, переспав с проституткой? Невилл смутился. В конце концов он признался, что именно так и было. Теперь Уисдом пришел в бешенство. Естественно, магия перестала действовать! Это была ангельская сила: они снискали благосклонность самых невинных существ во вселенной и попросили их о помощи! Невилл изменил жене (в очередной раз), нарушил священные супружеские обеты и запятнал себя низменными удовольствиями. В ответ ангел, одаривший его благословением, отозвал его назад. Теперь от кольца не было пользы.

Отмахнувшись от сбивчивых заверений Невилла о том, что его не предупреждали об этом условии, Уисдом предложил Генри другое решение усугубившихся денежных проблем: поиск сокровищ. Если, выслушав идею с волшебными кольцами, Генри не смутился, это следовало бы сделать теперь. Оба занятия считались вне закона в соответствии с Биллем 1542 года против колдовства, но, в отличие от магических колец, поиск сокровищ упоминался там отдельно. Тем не менее Генри продолжал действовать. Ниниан сообщил Невиллу и Уисдому, что слышал от «слепого, который родился евреем и практиковал то же искусство [магии]», что на севере Англии под крестом зарыто 2000 фунтов стерлингов — то есть на земле, принадлежащей семье Невиллов.

Вероятно, Ниниан и Уисдом хотели убедить Невилла с помощью таких конкретных деталей, поскольку те ассоциировались с магией. Еврейское население Англии было жестоко изгнано более чем за 250 лет до этого, в 1290 году, и еще столетие после евреям официально запрещалось возвращаться в страну. Тем не менее допускались «конверсы» — евреи, принявшие христианство, — но только в небольшом количестве. Однако на территориях Европы, где христианство преобладало, люди сильно подозревали, что ни один такой переход не был искренним, — они скорее расценивали это как способ евреев выживать и процветать в негостеприимных для них государствах. Действительно, в Испании и других странах инквизицию придумали, чтобы расследовать случаи ложного перехода в веру. Но даже там, где не было такого контроля, соседи часто обходили семьи «новых христиан» стороной.

Тем не менее некоторые подозревали, что те по-прежнему оставались иудеями, и пытались извлечь из этого выгоду в собственных целях. Многие христиане в Европе считали иудаизм неразрывно связанным с оккультными силами и могущественной магией. Например, Пико делла Мирандола, христианский мыслитель и оккультист, живший в XV веке, утверждал, что самым могущественным языком в мире является иврит, поскольку именно на нем Бог обращался к Адаму и Еве. Еврейский мистицизм, возникший в XII веке в виде Каббалы, впоследствии почитался как экзотическая и древняя форма магии. Многие христиане отчасти фанатично верили, что большинство евреев обладают знаниями о сверхъестественном, поэтому отсылка к человеку, который «родился евреем» (и предположение, что его переход в христианство был лишь прикрытием), придавала больший вес утверждениям Уисдома. Незрячесть практикующего наделяла его дополнительным авторитетом: слепота издавна ассоциировалась с более тонким восприятием мира духов. Если слепой еврей, владеющий оккультными искусствами, утверждал, что где-то зарыты сокровища, Генри бы в это поверил.

Было ли дело в убедительном источнике Уисдома или в количестве денег, которые он обещал, но Генри не сомневался, что стоит попробовать. Он выдал 20 ноблей (около 3 фунтов 13 шиллингов) на расходы, и в день Нового года Уисдом и Ниниан отправились на север. Через три недели Ниниан вернулся один и с пустыми руками. Они снесли крест и раскопали место, где должны были быть зарыты деньги, но ничего не нашли. Уисдом, опасаясь буйного нрава своего клиента, отказался возвращаться с плохими новостями. В этот момент можно было бы ожидать, что Генри полностью откажется от авантюр мага. Но у Уисдома имелся еще один план, как раздобыть деньги, самый рискованный и всерьез грозивший всем причастным лицам смертной казнью.

Истинный образ странствующего еврея, проезжавшего через Брюссель. Филипп Якобус Бреполс

1800–1833. The Rijksmuseum

Дав Генри несколько недель на то, чтобы остыть, в первую неделю Великого поста Уисдом и Ниниан снова обратились к нему. По всей видимости, они прибыли в Вестминстер, где Невилл тогда играл в теннис, ставший особенно популярным во время правления Генриха VIII, так как, возможно, Уисдом не был уверен, что его впустят, если он отправится непосредственно к Невиллу домой. Так или иначе, Уисдом утверждал, что у него есть окончательное решение всех бед молодого лорда, и предложил убить жену Генри. По его мнению, жили они без любви, а леди Энн была достаточно благочестивой женщиной, чтобы сразу попасть на небеса. Это пошло бы на пользу им обоим и позволило бы Невиллу снова жениться: по собственному выбору, на том, кого он полюбит и кто принесет приличное приданое. Возможно, Уисдом планировал предложить любовное заклинание, чтобы подобрать подходящую невесту.

Важно помнить, что в этой истории мы опираемся на показания Генри Невилла, которые он давал в тюрьме в 1546 году, где находился за попытку убийства. В документе утверждается, что Генри пришел в полный ужас от такого предложения и не дал на него добро. Возможно, так оно и было, но тогда кажется странным, что он еще два раза встречался с Уисдомом, по-видимому случайно, сначала в Мургейте, а затем в Мурфилдсе. Это само по себе подозрительно. Мурфилдс, как следует из названия[114], был болотистой местностью за стенами Лондона. Он выходил за пределы непосредственной сферы влияния местных властей: хотя теоретически к XVI веку район управлялся Лондоном, на практике за городской чертой контроля, по сути, не было. Кроме того, здесь располагалось известное пристанище нищих и пациентов Бетлемской психиатрической больницы. Таким образом, это было не то место, где обычно проводил время молодой аристократ, если только он не пытался остаться незамеченным.

Это наталкивает на мысль, что встреча была не случайной, а организованной заранее. Вот почему кажется очень маловероятным, что Невилл отверг предложение Уисдома в Вестминстере — не в последнюю очередь потому, что, когда они встретились в Мургейте, Уисдом сообщил, что волшебство уже свершилось. Он наложил заклятие, чтобы убить и Энн Невилл, и отца Генри, сэра Ральфа. Наследство не только принесло бы Генри финансовую свободу, но и сделало бы его гораздо более привлекательным женихом: учитывая эти обстоятельства, кажется правдоподобным, что он заказал смерть своих близких. Но, возможно, услышав новость, Генри об этом пожалел. Встреча в Мурфилдсе состоялась на следующий день, и известно, что на нее вместо Уисдома пришел его отец. Вскоре после возвращения домой Генри потребовал от Ниниана помочь ему схватить Уисдома и отдать властям. План состоял в том, чтобы заставить Уисдома во всем признаться герцогу Саффолку в Барбикане, прежде чем в предстоящих убийствах обвинят Невилла.

К счастью для Уисдома, герцогу Саффолку нездоровилось в тот день, когда Генри привел мага в Барбикан, и у него было достаточно времени, чтобы напугать Генри и переубедить его. Ведь по новому закону Генриха VIII все — от ангельского кольца до поиска сокровищ и заклинания убийства — каралось смертной казнью. Уисдом спросил Невилла, хочет ли тот быть повешенным как обычный преступник только потому, что злится на него. Невилл, очевидно, ответил отрицательно.

К счастью для всех вовлеченных в дело, заклятие Уисдома не сработало: Энн и Ральф оставались в добром здравии, и можно допустить, что они даже не подозревали о покушении. В конце концов, разумеется, слухи все равно до них дошли. Как именно — остается загадкой, но, возможно, дело в том, что в 1546 году кредиторы Генри потребовали оплатить игорные долги (Уисдом исчез задолго до этого). Его поместили во Флитскую тюрьму — мрачное место, предназначенное в основном для должников, — и история, предположительно, всплыла именно там, пока он горько жаловался на то, что магия не решила его проблемы. Однако, когда стало известно, насколько далеко он зашел с колдовством, Генри, похоже, искренне испугался за свою жизнь. Он в панике написал несколько писем сэру Уильяму Пэджету, члену Тайного совета короля, в которых во всем признался и умолял ходатайствовать о его освобождении. Прошло несколько месяцев, и в конце концов его выпустили на свободу. И сэр Ральф, и леди Энн ходатайствовали за Генри, хотя остается спорным, делали они это из любви или ради сохранения репутации семьи. К счастью, Тайный совет счел, что Генри не представлял реальной угрозы королевству, и, поскольку никто на самом деле не погиб, проявил снисхождение. Возможно, помогло и то, что Генрих VIII скончался в январе 1547 года, пока Невилл находился в тюрьме. Когда его сын, Эдуард VI, взошел на трон, целый ряд законов был отменен, включая Билль 1542 года о борьбе с колдовством. Невилл явно выиграл от того, что новое правительство стало меньше беспокоиться о магической активности в Англии.

Насколько глуп был Генри Невилл? И насколько необычна его история? Действительно, редко встречается столь подробный отчет о событиях, и Генри, возможно, уникален тем, что за шесть месяцев перепробовал такое количество схем получения денег. Однако сам по себе способ, которым он пытался разбогатеть, не считался чем-то необычным. Генри был одним из многих молодых аристократов, кто крутился при королевских дворах Европы в раннее Новое время, пытаясь поддерживать роскошный образ жизни, какой едва ли мог себе позволить. Традиционные способы получения денег — например, взимание налогов с земель, которыми они владели или управляли, или надежда на подарки от покровителя, стоящего выше по социальной лестнице, — срабатывали только в том случае, если человек имел контроль над этой землей или если его очень любили. Многие представители аристократии (особенно молодые люди, еще не вступившие в права наследства) не могли похвастаться ни тем ни другим. Как и во многих историях, с которыми нам довелось познакомиться, Невиллом руководило чувство отчаяния. Это не тот интуитивный страх, присущий, должно быть, людям, когда болели их дети или когда они теряли все свои мирские блага, но тем не менее дела его обстояли плохо. Невилл, должно быть, чувствовал, что движется по нисходящей спирали, все глубже погружаясь в долги и отдаляясь от семьи. Любой выход — даже незаконный, опасный и дорогостоящий — привлекал его внимание.

Том Рейкуэлл в камере тюрьмы Флит. Гравюра Т. Кука по мотивам картины У. Хогарта

1797. Wellcome Collection

Магия, к которой обратился Генри, также была весьма распространена. Мы уже видели, что кольца удачи и другие талисманы у аристократов составляли часть гардероба: Невилл не был ни первым, ни последним, кто испробовал подобные меры. Он также не был единственным, кто задумался об убийстве своей семьи. Убийство супруга — то, о чем мечтали многие, но лишь немногие решались воплотить. Так, в следующей главе мы столкнемся с отцеубийством, а также брато- и детоубийством, совершенными жестокими людьми, которые были решительно настроены добиться своей цели. Однако из всех схем обогащения, предложенных Невиллу, охота за сокровищами оставалась, пожалуй, самой распространенной. А возможно, и самой эффективной, что станет ясно из следующей истории.

Конечно, денежные проблемы волновали не только представителей социальной элиты. Даже те, кто дал обет бедности, время от времени нуждались в деньгах. Это относилось и к Уильяму Стэплтону, которого мы впервые встречаем в 1527 году. Уильям был монахом, но не по собственному желанию. Должность мирского священника, живущего в приходе и обслуживающего паству, вполне бы ему подошла, чего точно нельзя сказать о монашеском образе жизни. Уильяму не хотелось вставать в три часа ночи, чтобы помолиться, и подвергаться наказаниям, если это не удавалось. Он устал и хотел уйти — и желательно как можно скорее, ведь он снова проспал и знал, что придется совершать очередную епитимью.

К сожалению, попасть в монастырь было недешево, и его родители (предположительно) выложили приличную сумму за то, чтобы он стал членом аббатства Святого Бенета в Норфолке. Единственным способом отказаться оставался выкуп своего права выйти из духовного сана: непростая задача, учитывая, что Стэплтон отказался от всего мирского имущества. Нужно отдать ему должное, Уильям действовал в соответствии с правилами, по крайней мере вначале. Он объяснил ситуацию настоятелю, и тот позволил ему покинуть аббатство на шесть месяцев. По истечении этого срока Уильям должен был либо вернуться с деньгами и купить разрешение на выход из монашеского ордена, либо «вновь вернуться к религии». Получив свободу, пусть и временную, Уильям отправился к своему другу, Деннису из Хофтона.

В письме Томасу Кромвелю, который в то время еще служил кардиналу Вулси, Уильям объяснял: он надеялся, что Деннис «поможет выкупить освобождение»[115]. К сожалению, у Денниса не было денег, чтобы дать ему взаймы, но он поинтересовался, понравились ли Уильяму одолженные им книги. Речь шла о «Тайной Тайных» и «Сокровищнице духов» — текстах, содержащих «эксперименты» и предполагаемые секреты Вселенной вроде тех, о которых мог толковать Грегори Уисдом. «Тайная», вероятно, была письмом, написанным философом Аристотелем Александру Великому; в ней передавались всевозможные знания о Вселенной, в том числе о том, как подчинить духовные силы своей воле. Копии этой книги распространялись в Европе по меньшей мере с XII века, а к XVI веку она приобрела широкую популярность среди интеллектуалов. Как монах, Уильям должен был уметь читать на латыни и понимать теорию, лежащую в основе различных заклинаний из книги. Он подтвердил другу, что все прочитал и книги ему очень понравились. Деннис остался доволен, сообщив: «Если ты вздумаешь заняться чем-нибудь, касающимся того же самого, я приведу тебя к двум ведунам, у кого есть билет [лицензия?] на сокровища, с помощью которой, если Уильям обладает хоть какими-то способностями, сможет лучше помочь [себе]»[116].

Так начались на удивление прибыльные несколько месяцев, в течение которых Уильяму предстояло объехать весь юг Англии в поисках сокровищ.

Клады были зарыты по всей Европе. Древние жители оставляли следы на ландшафте разными способами, включая жертвенные захоронения и курганы, в которых иногда хранилось большое количество драгоценных металлов. У народов бронзового века на Британских островах, по-видимому, существовала традиция «приносить в жертву» ценные вещи рекам, озерам и земле. Даддингстонский клад, обнаруженный недалеко от Эдинбурга в 1770-х годах, содержал десятки металлических предметов, которые более 3000 лет назад были намеренно сожжены и разбиты, прежде чем их опустили в озеро Даддингстон-Лох. Точно неизвестно, почему кто-то бросил таким образом более пятнадцати фунтов полезного металла, но есть теории, называющие это подношением водному божеству или жертвоприношением в честь успешной битвы. Знаменитое англосаксонское захоронение кораблей в Саттон-Ху (Кембриджшир) дает нам представление о том, что могли найти под поверхностью земли охотники за сокровищами. Это место подверглось набегам задолго до официальных раскопок в 1930-х годах, но по тому, что осталось, можно судить, что могилы были роскошными, наполненными великолепно украшенным оружием и доспехами, которым полагалось сопровождать своего владельца в загробной жизни.

Здесь также ожидали свой черед более поздние захоронения. Столетия войн и беспорядков не обошли стороной эту землю, начиная с нашествий викингов в VIII веке и заканчивая Нормандским завоеванием в 1060-х годах, не говоря уже о стычках и сражениях Войны Роз, которая завершилась всего за поколение до рождения Уильяма Стэплтона. Конфликты не обходили стороной и мирное население, принося с собой убийства, истребление урожая и разграбление домов. Люди, покидавшие небезопасные районы, уносили с собой все, что могли, а остальное закапывали в надежде вернуться. Даже если уехать не удавалось, семьи все равно прятали ценные вещи от армии, проходившей через регион. Земля оставалась одним из самых безопасных мест: даже в XVI веке большинство домов строились из легковоспламеняющихся материалов, таких как солома и прутья, слишком ненадежных, чтобы долго служить тайником. В результате по всей местности были разбросаны тайники с зарытыми монетами, драгоценностями и другими ценными вещами, многие из которых, к сожалению, так и не были найдены их первоначальными владельцами. Порой в этих тайниках хранились очень ценные вещи. В 2009 году кладоискатель обнаружил 6,5 кг (14 фунтов) англосаксонского золота на недавно вспаханном поле недалеко от Хаммервича в Стаффордшире, и эта находка получила название «Стаффордширский клад». (Счастливчик, который нашел его, и фермер, которому принадлежало поле, поделили между собой вознаграждение в размере 3,2 миллиона фунтов стерлингов.) Любителям кладоискательства не стоит рассчитывать на столь ошеломляющее богатство. Тем не менее потенциал для впечатляющих находок есть, и после известия о найденном сокровище поиски с металлоискателем пережили короткий всплеск популярности.

Сегодня металлоискатели и такой навык, как умение разбираться в топографии древних поселений, значительно повышают шансы озолотиться. Люди в ранний период Нового времени тоже искали приметы на местности, но использовали для этого магию. В первую очередь нужно было попытаться определить вероятное место, и здесь особенно многообещающими считались два признака: придорожные кресты и земляные насыпи. Кресты, тем более старые, каменные, были добрым знаком по простым практическим соображениям. Будучи хорошо узнаваемыми, долговечными ориентирами, они представлялись удобным местом, где можно захоронить имущество, чтобы впоследствии его найти. Возможно, они также ассоциировались с желанием отвести беду: Бог оберегал сокровища до тех пор, пока не наступали достаточно стабильные времена, чтобы их можно было вернуть. Связь между сокровищами и придорожными крестами к середине XVI века настолько укоренилась, что была особо отмечена в Билле Генриха VIII о колдовстве от 1542 года: «Всякие разные люди незаконно придумывали и практиковали призывы к духам и заклинания… чтобы понять и получить знание для собственной наживы, в каком месте сокровища из золота и серебра… могут быть найдены или содержатся в земле и других тайных местах… и, веря таким причудливым практикам, выкопали и снесли бесконечное количество крестов в этом королевстве»[117].

Хотя слово «бесконечное», возможно, является преувеличением, это явно стало привычным делом к тому моменту, когда Грегори Уисдом предложил Генри Невиллу снести крест от его имени.

Другим местом для поиска сокровищ были курганы. Эти созданные человеком земляные насыпи, иногда с полыми камерами в центре, до сих пор возвышаются, невысокие и стойкие, в полях и на вершинах холмов по всей Западной Европе. Большинство длинных курганов (так их называют потому, что они длинные и узкие, в отличие от круглых курганов) относятся к раннему неолиту, и к XVI веку те, кто их возводил, были давно забыты, как и их первоначальное предназначение. Их стали ассоциировать с феями и другими духами земли, а об уникальной силе курганов складывали легенды. Например, Уэйлендз Смайти[118], длинный курган в Оксфордшире, давно принято считать пристанищем невидимого кузнеца. Легенда гласит, что лошадь, потерявшую по дороге подковы, можно отвести в Уэйлендз Смайти, оставить ее и монету у входа, и вскоре она, подкованная, будет готова продолжить путь[119]. Но чаще всего о курганах говорили, что в них хранят сокровища феи.

Уэйлендз Смайти — древнее место на доисторической тропе English Ridgeway. Легенда гласит, что это дом Велунда, кузнеца богов

David Dennis / Shutterstock

Кажется, пока все шло как надо. Но учитывая, что по Западной Европе разбросано более 40 000 курганов и сотни (если не тысячи) придорожных крестов, информация о них в целом не сильно сужала поле деятельности для кладоискателя. Вот тут-то на подмогу приходила магия. Во время своих похождений Уильям объединился с разными ведунами, «ясновидцами» и «мальчиками-вещунами», которые, как он надеялся, помогут ему определить, где лучше всего копать. Ясновидцами и вещунами называли людей, особенно искусных в видении духов и получении сообщений, которые те хотели передать. В то время как ведуны занимались магией, чтобы вызвать духа, вещуны были способны увидеть его, как только он появится. Часто ими становились подростки, в основном мальчики. Это объясняли тем, что дети якобы более восприимчивы к сверхъестественному, а еще важную роль играла их очевидная невинность: ангелов особенно привлекла бы девственная чистота детей, а значит, это расположило бы их отвечать на вопросы.

Ведуны и вещуны вместе вызывали духа и говорили с ним. Дух мог быть ангелом, дьяволом или феей, в зависимости от предпочтений практикующего и/или от того, какие заклинания содержались в используемой книге. Заключив духа в заколдованный круг, они просили его рассказать, где зарыты сокровища. Если вызывали демона — а даже если дух выглядел как ангел, не исключалась вероятность, что в его обличье скрывался демон, — маг заставлял его с помощью особых слов сказать правду. Часто в заклинаниях звучали имена Бога или архангелов, поскольку сила Бога превосходила силу Сатаны. Если маг делал свою работу правильно и ребенок верно передавал послания, то дух раскрывал местонахождение сокровищ.

После того как с местом определились, следовало приступить к раскопкам, но делать это требовалось осторожно. Сокровища не просто прятали: было хорошо известно, что многие клады, особенно в курганах, охранялись духами, которые могли напасть на непрошеных охотников за удачей. Поскольку считалось, что демоны обитают как под землей, так и в воздухе, казалось логичным, что можно наткнуться на них, если копать достаточно глубоко, особенно если к этому побуждала жадность, ведь дьяволы любят порочных людей[120]. Кроме того, существовала тесная связь между землей, ценностями и смертью. Как уже говорилось выше, в могилах часто хранились ценные вещи, которые могли расхитить последующие поколения, и нередко речь шла именно о курганах — их люди Средневековья и раннего Нового времени связывали с феями и духами. Фей представляли небольшими существами с крыльями и волшебными палочками, обычно размером с человека. Они обладали могуществом и могли озлобиться, если чувствовали, что с ними плохо обращаются (или если просто заскучали). Кража сокровищ, которые они хранили в курганах — их они называли домом, — была очевидным способом расстроить фей.

В отличие от фей и демонов, призраки, напротив, могли быть весьма полезны в деле возвращения богатств, поскольку считалось, что они желают, чтобы люди их нашли. Призрака обычно приставляли к сокровищам в качестве наказания: возможно, это богатство, которое кто-то накопил в жизни безнравственным путем, или кто-то решил сберечь его, а не отдать на благое дело. В любом случае из-за алчности человек был проклят бродить по земле до тех пор, пока не искупит свой грех, что подталкивало его помогать в поисках сокровища тому, кто чист сердцем. Парадоксально, но получается, что поиск заколдованного клада мог оказаться добрым делом — и даже служить моральным оправданием для кладоискательства. Тем не менее, поскольку не было уверенности, какое именно существо им повстречается, мудрым магам следовало обезопасить себя, прежде чем приступить к раскопкам.

Для этого существовали различные способы. Самый очевидный, но и самый сложный — вызвать духов из-под земли и связать их магией, надеясь, что заклинания достаточно сильны, чтобы удерживать их. Похоже, именно это попытались сделать Уильям Стэплтон и его сообщники во время одной из экспедиций в поисках сокровищ, когда пытались вызвать духа Оберона. Оберон явился к ним, но отказался помогать, потому что, как ни забавно, уже был связан с кардиналом Вулси (о магической деятельности Вулси мы расскажем в следующей главе). Как вариант, можно было пытаться полностью избежать встречи с духами: кладоискатели в герцогстве Вюртемберг, которое находится на территории современной Германии, для собственной защиты носили амулеты и копали землю в полной тишине[121]. Если это не срабатывало, последствия могли быть серьезными: средневековые легенды рассказывают о случаях, когда люди подвергались жестоким нападениям со стороны демонов и с трудом от них спасались. Их распространенным оружием считались сильные бури. Человек по имени Уильям Уайчерли, по-видимому, был необычайно активным ведуном, и в 1530-х годах во время поиска сокровищ в Суссексе он пострадал от ветра и яростного шторма, который возник из ниоткуда. Когда знаменитый астролог Уильям Лилли в XVII веке публично искал зарытые сокровища в Вестминстерском аббатстве, по зданию пронесся ураган такой силы, что чуть не сорвал крышу. Если бы не удалось быстро отогнать демонов, утверждал Лилли, все могло закончиться серьезными травмами.

Несмотря на опасность, кладоискательство было популярным способом обогащения, особенно среди высокообразованных мужчин[122]. Уильям Стэплтон, вооружившись знаниями, полученными во время религиозного обучения и дополненными магическими книгами, присоединился к этой группе интеллектуальной элиты. За 1528 и 1529 годы он предпринял по меньшей мере семь операций по поиску сокровищ. В объяснительном письме Томасу Кромвелю он утверждает, что ему не посчастливилось их найти. Первая попытка провалилась, даже не начавшись. Уильям и его небольшая группа ведунов и вещунов прибыли в Сайдстранд в Норфолке и уже было собирались «исследовать землю, где, как полагали, должны храниться сокровища», когда слуга местного землевладельца, некой леди Тирри, «запретил лезть в ее землю»[123]. Не успокоившись, Уильям объединил усилия с дуэтом ведуна и вещуна в Норфолке, в деревне Фелмингем. Однако они не нашли сокровищ, несмотря на то что перекопали все окрестности. Затем их пригласили в дом одного человека в Норвиче, где, как предполагалось, могли быть спрятаны деньги, «после чего мы вызвали духа сокровищ, но он не явился, ибо я полагаю, что на самом деле ничего там не было»[124]. И так продолжается история Уильяма на протяжении всего его длинного и бессвязного письма Кромвелю: даже если у него получалось вызвать духов, деньги найти не удавалось.

Поэтому сложно сказать, лгал Уильям или нет. Теоретически любые найденные вещи, если они были брошены, автоматически переходили во владение королевской власти, так что он мог скрывать успехи на случай, если его заставят отказаться от обретенных богатств. Кроме того, он имел слишком хорошую репутацию кладоискателя для человека, который, судя по его словам, был так плох в этом деле. Уильям открыто признает в письме, что слухи о его мастерстве широко распространились и к нему один за другим начали обращаться знакомые, желающие воспользоваться его талантами. Именно новые знакомства помогли Уильяму окончательно вырваться из оков монашеского ордена.

После третьей экспедиции за сокровищами в Норвич он встретил некоего Ричарда Тони, который вместе со своими друзьями собрал 46 шиллингов 8 пенсов, чтобы выкупить Уильяма. Это давало ему право стать отшельником, а не монахом, а значит, он получал свободу странствовать и не быть привязанным к определенному аббатству. Стэплтон использовал свою новую роль, чтобы продолжать вызывать духов и искать клады для растущего числа знакомых, а также собирать все больше книг по магии. В конце концов его репутация выросла настолько, что он привлек внимание некоего лорда Леонарда, у которого задержался на какое-то время. К его облегчению, Леонард оказался тем, кто «ходатайствовал о возможности для меня стать светским священником», тем самым раз и навсегда освободив Уильяма от аскетических обязательств. Затем его нанял Томас Говард, герцог Норфолк, в качестве экзорциста, поскольку был обеспокоен тем, что его мучает злой дух. Это, в свою очередь, привело к тому, что у Стэплтона появился контакт с самыми влиятельными людьми в стране, включая Томаса Кромвеля, к которому Уильям обратился с просьбой снисходительно отнестись к нарушению им правил. Пусть охота за сокровищами не принесла ожидаемого богатства, Уильям в конце концов получил то, что хотел. Более того, он даже добился большего, чем надеялся, поскольку его способности позволили ему завязать необычайно влиятельные знакомства. Очевидно, существовали способы окупить идею поиска сокровищ, даже если само копание земли не всегда приносило желаемые результаты.

Желанием нажиться на репутации кладоискателя можно было объяснить прошение Джона Ди к Уильяму Сесилу, лорду-казначею, о разрешении на поиск сокровищ в 1574 году. Скандальный, но бесспорно блестящий придворный математик, астролог и маг доктор Ди утверждал, что благодаря астрономическим знаниям и умению вызывать ангелов мог найти для королевы золотой или серебряный рудник, гарантирующий фантастическую прибыль. Взамен Ди требовал права на все зарытые в Англии сокровища. Такая просьба поразительна, и Сесил тут же отказал ему. Вероятно, это был не более чем пиар-ход[125]. Тем не менее Ди вполне мог верить в свою способность выполнить обещание, если бы только его предложение приняли.

Однако правительство Елизаветы с пониманием отнеслось к экспериментам Ди в области алхимии. Как и представители элиты по всей Европе, Елизавета и ее придворные восхищались этим направлением натурфилософии. И астрономия, и алхимия уходили корнями в Античность; в Западную Европу они просочились вместе с мусульманскими и византийскими источниками в XII веке. Обе они находились на грани между магией и наукой. Главная цель алхимии — превратить неблагородные металлы, например свинец, в более чистые, в идеале в золото, — и она опиралась на аристотелевскую идею о том, что все вещества состоят из четырех основных элементов: земли, воздуха, огня и воды. Получается, что любую материю можно свести к этим элементам, если знать подходящий способ. Алхимия по тому же принципу предположила, что если все металлы сделаны из одних элементов (просто смешанных в разных пропорциях), то их можно превратить в золото, немного изменив. Считалось, что для этого алхимику нужно создать трансмутирующий агент, который часто называют эликсиром (от арабского al iksir, что означает «зелье» или «панацея») или философским камнем.

Дама в гостях у алхимика в его лаборатории. Картина маслом, приписываемая Яну Йозефу Хоремансу

17-. Wellcome Collection (по лицензии CC BY 4.0)

Елизавета I прославилась в Европе исключительной образованностью и интересом к наукам. Историк Глен Пэрри предполагает, что королева впервые узнала о возможностях алхимии благодаря книге Джона Ди «Иероглифическая монада», опубликованной в Антверпене в 1564 году, в которой утверждалось, что она способна раскрыть самые глубокие тайны природы. Потенциал такого открытия был очень привлекателен как для королевы, так и для ее казначея Уильяма Сесила, стремившегося найти способ бороться с повальной порчей монет, разрушающей финансовую систему страны (об этом подробнее позже). В «Монаде» теорема XXI утверждала, что раскрывает «великий секрет», который искали алхимики, и предполагала, что если Ди получит необходимую поддержку, то сможет сделать золото для своего господина или госпожи. Помощь со стороны Елизаветы носила нерегулярный характер (как мы увидим в восьмой главе, в определенные периоды она обращалась к нему за астрологическим прогнозом), но во время своего правления она определенно покровительствовала ряду других алхимиков. Среди них были Корнелиус де Ланнуа, джентльмен-алхимик из стран Бенилюкса; Уильям Хаггонс, управлявший компанией по дистилляции, основанной Елизаветой в Хэмптон-Корте; и Миллисент Фрэнквелл, которой выделяли 40 фунтов стерлингов в год для алхимических экспериментов в Тайной палате Елизаветы[126].

Как и церемониальная магия, алхимия была недешевой. Тем, кто ее практиковал, следовало иметь всестороннее образование, которое стоило огромных денег и требовало большого количества приспособлений. С течением времени метод создания философского камня все усложнялся и стал включать в себя последовательные дистилляции, как для того, чтобы вернуть используемые материалы к базовым элементам, так и для их усиления. Между прочим, совершенствуя таким образом методы очистки и разрабатывая различные приборы для дистилляции, люди заложили основу для химических экспериментов, которые впоследствии стали фундаментом современной химии. И конечно, алхимики имели право требовать большие суммы от своих покровителей, ведь взамен они сулили огромное вознаграждение. Корнелиус де Ланнуа утверждал, что с помощью своего эликсира он мог получить золота на 33 000 фунтов стерлингов в год (примерно 11 миллионов фунтов стерлингов сегодня), а также создавать рубины, изумруды и даже бриллианты.

Эдвард Чарльз Барнс. Алхимик

Wellcome Collection

Но философский камень мог гораздо больше: он восстанавливал здоровье и продлевал жизнь. Алхимия работала по тем же принципам, что и телесная теория четырех гуморов, регулируя элементы вещества до тех пор, пока они не достигали нужного баланса. Если бы удалось создать правильную, абсолютно чистую субстанцию, то она была бы способна избавить тело от всех пороков и болезней. Стоит ли удивляться, что те, кто мог себе это позволить, вкладывали деньги в создание такого чудотворного предмета?

Конечно, не все алхимики пользовались королевским покровительством или были достаточно искусны, чтобы хоть попытаться получить золото. Скудные знания алхимических процессов тоже могли помочь в приобретении небольшого богатства, но это если повезет. Джон Бакли, студент университета Нью-Инн в Оксфорде (сегодня Баллиол-колледж), и Уильям Бедо, продавец канцелярских принадлежностей, относились к тем, кто экспериментировал с такой алхимией низкого уровня. Согласно показаниям Уильяма, он познакомился с Джоном в 1569 году, когда искал человека, умеющего находить пропавшие вещи. Джона рекомендовали ему как известного в Оксфорде специалиста по возвращению пропаж, и — хотя Джон категорически отрицал это в показаниях в суде — они быстро подружились. Спустя некоторое время Джон признался, что приобрел копию книги полимата Джамбаттисты делла Порты «Натуральная магия». Как и «Тайная Тайных», она раскрывала многие из предполагаемых тайн Вселенной. Однако здесь куда меньше внимания уделялось моральным вопросам и советам и куда больше — практическим экспериментам, направленным на такие разнообразные цели, как выведение гибридных животных, размножение новых растений, «преображение женщин», «изменение металлов» и «подделка золота». В обмен на «слиток золота» стоимостью 4 фунта стерлингов Джон предложил перевести для Уильяма на английский язык соответствующие фрагменты текста, в которых объяснялось, как «облегчить» или «уменьшить» «любую серебряную монету, не причиняя вреда ее поверхности»[127]. Короче говоря, Джон научил Уильяма извлекать драгоценные металлы из монет, обесценивая их и внешне не повреждая.

Алхимик держит колбу. Из Западной рукописи. (Алхимическая рукопись XVI века, показывающая процессы производства философского камня в виде наглядных криптограмм. 1-я криптограмма)

Wellcome Collection (по лицензии CC BY 4.0)

Английский перевод «Магии» 1658 года кратко описывает эту технику:

Некоторые [ослабляют золото и серебро] с помощью азотной кислоты, но это делает изделие грубым, с шершавой поверхностью и дырами; потому стоит делать так: насыпать на изделие порошок серы и поставить свечу рядом или зажечь ее снизу, постепенно он рассосется от горения; ударьте молотком с противоположной стороны, и внешний слой отвалится в таком количестве, в каком пожелаете, если использовать серу[128].

По сути, метод, описанный здесь, заключается в том, чтобы нанести небольшое количество серы на поверхность монеты, нагреть ее над свечой, а затем ударить молотком по плоской поверхности. В результате химической реакции серебро окажется наверху и выпадет от удара по монете. Затем его можно собрать и переплавить в слиток чистого металла. Видимо, Уильяму метод показался достаточно эффективным, и он стал регулярно применять его на монетах достоинством в один шиллинг и шесть пенсов. Именно из-за этого беспокоились королева и лорд Сесил, а в 1570-х годах, когда Уильям Бедо предстал перед судом, метод уже был признан незаконным.

В свое оправдание Уильям заявил, что его уверяли в законности такой практики, аргументируя тем, что металл, который подвергался обесцениванию, был из Испании. Это кажется попыткой сыграть на националистических, испанофобских чувствах королевского двора, поскольку политическое соперничество между Англией и Испанией в то время было на высоком уровне. На фоне этих противоречий английские каперы нападали на испанские галеоны, пересекавшие Атлантику с южноамериканским серебром, и грабили их. Хотя официально английское государство не имело никакого отношения к этим набегам, на самом деле правительство Елизаветы потворствовало им и даже их поощряло. Возможно, Уильям пытался выставить свою деятельность как своего рода проявление патриотизма, обесценивая испанское серебро, а не английские монеты. Остается неизвестным, сработала эта тактика или нет, поскольку сохранились только записи показаний, а не приговора. Однако защита Уильяма была довольно слабой, а порча монет на протяжении десятилетий представляла серьезную угрозу для экономики Тюдоров, поэтому вполне возможно, что маг получил серьезное наказание[129].

Титульный лист «Натуральной магии». Джамбаттисты делла Порты

1658. Wellcome Collection

Английские шестипенсовики до десятичной системы счисления, датированные 1562 годом, с бюстом королевы Елизаветы I на аверсе, выделенным на белом фоне. Это один из ранних образцов чеканки монет с фрезеровкой в Великобритании

Mystic Stock Photography / Shutterstock

Сегодня едва ли порчу монет можно причислить к магии, но это хороший пример того, как интересы ученых размывались между естественной (в случае оккультизма) философией и сверхъестественным. Манипуляции с металлами, которыми занимался Джон Бакли, были легкой формой алхимии, а та, как уже говорилось, основывалась на смеси протонаучных принципов и магии. Люди, утверждавшие, что обладают обширными познаниями в одной из этих сфер, как правило, разбирались и в другой: знания Бакли о предполагаемых секретах природы дали ему возможность проводить как естественные, так и магические эксперименты, что ставило практиков натурфилософии в серую зону — как людей, которые могли обращаться и к сверхъестественному. Это наглядно демонстрируется еще и тем, как Уильям Бедо и Бакли впервые встретились. Уильям обратился к Бакли, потому что тот якобы был искусен в поиске потерянных вещей, и он по просьбе Уильяма услужливо «составил гороскоп». Под «составлением гороскопа» могут подразумеваться выяснение судьбы пропавших предметов или рисование круга и вызов демона. Примечательно, что многие из практиков, нанятых для того, чтобы помочь клиенту быстро заполучить деньги, попадали в это пограничное пространство «ученый и маг два в одном».

Генри Фузели. Мандрагора: чары

Yale Center for British Art, Paul Mellon Collection

Также очевидно, что во многих из предлагаемых схем обогащения действовал принцип: чтобы заработать деньги, нужно их потратить. Возможно, это связано с динамикой отношений между магом и клиентом. Клиентов, с которыми мы столкнулись в этой главе, как правило, можно назвать богатыми и влиятельными: от Генри Невилла, наследника графа, до самой главы королевства. Магами, оказывающими услуги по зарабатыванию денег, как правило, становились выходцы из более низких социальных слоев. Все они были высокообразованными: Уильям Стэплтон был монахом с глубоким знанием латыни, а Джон Бакли — студентом университета в то время, когда такое образование получала лишь малая часть населения, но обычно они принадлежали к дворянскому сословию или ниже. Как видно на примере Грегори Уисдома, классовые различия иногда заставляли магов пользоваться властью и влиянием своих клиентов, в том числе брать за услуги круглые суммы. Это не означает, что все клиенты уходили разочарованными; опять же мы неизбежно слышим больше о провалах, чем об успешных попытках. Тем не менее прослеживается четкая тенденция: схемы обогащения требуют значительных первоначальных вложений и людей — если они сами не имели денег, — обладающих знаниями, необходимыми для волшебства. Эту взаимосвязь мы подробно рассмотрим в следующей главе.

Принцип, согласно которому человек должен принести какую-то жертву в обмен на шанс разбогатеть, и сегодня используется в схемах мгновенной прибыли. Покупка лотерейного билета или ставка — в общем, любая форма азартных игр — предполагают первоначальный взнос, который, как эмоционально, так и экономически, включает игрока в сделку. Конечно, есть и более широкий, практический аспект подобного инвестирования: лотерейные билеты зависят от минимального количества людей, вкладывающих в них свои деньги, чтобы появилась сумма, которую можно выиграть. Но даже тут магическое мышление быстро дает о себе знать. Подобно бросанию монет в колодец желаний, некоторые считают, что заслужат выигрыш, если принесут жертву. Это работает и в обратную сторону: возможно, именно потому Генри Невилл продолжал доверять Уисдому после того, как его волшебное кольцо не сработало, — он мог действительно верить, что, изменив жене в день святого Стефана, заслужил проигрыш.

Магическое мышление, эмоциональная уязвимость и уровень отчаяния — вот что подтолкнуло людей к попыткам разбогатеть, с которыми мы столкнулись в этой главе. Но были и взвешенные риски: для их минимизации прибегали к сверхъестественным средствам и ритуальным практикам, чтобы добиться перевеса в чью-либо пользу. Сколько бы сокровищ ни оставалось зарыто под землей, вероятность найти хоть что-то мала, если не сузить район поиска. Иногда обогатиться достаточно было одному человеку — это давало надежду другим и подстегивало их к поиску сокровищ.

Глава VII. Как заполучить королевство

Король Генрих IV проводил конец лета 1402 года в своем дворце в Вестминстере. Согласно «Сборнику хроник и древних историй Великобритании», написанному около сорока лет спустя, Генрих был «занят игрой вместе с принцами и баронами», когда получил письмо от союзника, герцога Орлеанского. Ожидая дружеских слов и, возможно, важных новостей из континентальной Европы, Генрих приказал герольду зачитать письмо перед собравшимся двором.

Высочайший и светлейший принц, Генрих, король Англии, я, Луи, милостью Божьей сын и брат короля Франции, герцога Орлеанского… Осведомляю вас, что с помощью Бога и Пресвятой Троицы… глядя на праздность, в которую впали многие благородные люди, происходящие из королевского рода и не занимавшиеся в молодости ратными делами… Я намерен немедленно приступить к ратному делу. Я обязался быть в день и в месте, назначенном как вами, так и мной, каждый в сопровождении ста рыцарей и эсквайров, с благородным именем и оружием, все джентльмены без упрека. Там нам предстоит честно сражаться один против другого, пока один не сдастся, и тот, кому Бог пошлет победу, возьмет своего противника домой в плен, чтобы тот исполнил его волю; повиновался ему во всем, и мы не будем иметь при себе ничего, что имело бы характер каких-либо чар или заклинаний, запрещенных церковью, и в нашем поединке не будет стрел, но каждый может пользоваться своим телом, как Бог ему даст… А теперь, высочайший и могущественный лорд, дай мне ответ и сообщи о своих желаниях в этом деле… и будь добр, сократи время переписки в удовольствие, ибо я полагаю, что тебе известно, что во всех ратных делах кратчайший путь — лучший…[130]

Ренольд Элстрак. Генрих IV Английский

National Gallery of Art

Ошеломленная публика сидела в полной тишине. То, что закадычный друг предлагает собрать армию, чтобы вступить в смертельную схватку, было и так удивительно, но вдобавок каждую строчку письма, казалось, он составил так, чтобы спровоцировать и оскорбить короля. Хотя в письме соблюдалась уважительная форма, было ясно, что герцог Орлеанский намекает на то, что Генрих погряз в безделье, с тех пор как сел на трон в 1399 году. Указание на то, какое оружие разрешено в бою, подразумевало, что Людовик не ожидал от Генриха, что тот намерен честно сражаться. Но самым провокационным был запрет использовать чары и заклинания. Это смутный намек на слухи, ходившие в политических кругах: якобы Генрих бесчестно заполучил английскую корону с помощью магии.

Путь Генриха Болингброка к престолу нельзя назвать простым. Как внук Эдуарда III, он принадлежал к королевской семье, но отец Генриха, Джон Гонт, был четвертым сыном. С тремя старшими братьями и традицией казалось маловероятным, что линия Гонта когда-либо унаследует трон. Однако в связи со смертью старшего сына Эдуарда III, также носившего имя Эдуард и известного как Черный принц, король составил завещание, согласно которому наследовать могли только его прямые преемники мужского пола. Это означало, что сын Черного принца, Ричард, был первым в очереди на корону и действительно стал королем Ричардом II в 1377 году. Однако, согласно завещанию Эдуарда III, если Ричард умрет без наследников, трон перейдет к Генриху Болингброку.

Из-за этого отношения между кузенами стали натянутыми. Они родились с разницей в несколько месяцев в 1366 году, но в остальном были настолько разными, насколько только два человека могут отличаться друг от друга. Генрих славился воинской доблестью, был яростно предан отцу и известен своей набожностью после паломничества в Иерусалим в 1392–1393 годах. Ричард же не любил поединки, неоднократно пытался лишить наследства своего дядю Джона Гонта и имел репутацию человека, которого льстивые придворные легко подталкивали к принятию неверных (и дорогостоящих) решений. Последняя неудача привела к парламентскому перевороту в 1380-х годах, в результате которого Ричарду пришлось сместить своих ближайших друзей с ключевых постов в правительстве. Среди них был Майкл де ла Поль, первый граф Саффолк, — сын торговца шерстью, он воспринимался остальной знатью как чужак. Его обвинили в растратах, монополизации времени короля и недобросовестном консультировании Ричарда, при котором он угождал собственным интересам, а не интересам страны. Де ла Поля сослали, а другие члены окружения Ричарда были казнены так называемым Безжалостным парламентом 3 февраля — 4 июня 1388 года.

Справедливости ради надо отметить, что Ричард унаследовал трон еще ребенком и проявил достойное восхищения мужество в пятнадцатилетнем возрасте, когда вышел навстречу армии Крестьянского восстания 1381 года.

Кроме того, он был мстителен, из-за чего его правление едва не превратилось в тиранию. Когда в 1390-х годах парламент в очередной раз предпринял попытку вмешаться и ограничить неконтролируемые расходы Ричарда, он обвинил палату общин в государственной измене и в 1397 году арестовал и предал суду трех своих лордов за это преступление. Двое из них были сосланы, а один умер под стражей при загадочных обстоятельствах, но это мало смирило растущие подозрения Ричарда о планах сместить его с трона. Осознавая, что после нескольких лет тяжелого налогообложения, неудачных войн и коррумпированных политических махинаций его правление становится все менее популярным, он приложил немалые усилия, чтобы нейтрализовать любые возможные угрозы своей власти. Именно тогда Генрих Болингброк перешел в наступление. Как второй в линии престолонаследия, он представлял наибольшую опасность, поэтому Ричард придумал способ лишить его права наследования и сослать в ссылку зимой 1398–1399 годов.

Именно в изгнании у Генриха, похоже, появились серьезные планы на трон. Прежде он вполне довольствовался тем, что оставался одним из главных лордов в Англии на службе у своего короля и впоследствии у детей, которые могли появиться у Ричарда. Однако унизительное отстранение и его круг общения за границей изменили взгляды Генриха. Именно в этот момент в историю вступает Людовик Орлеанский. Когда Болингброк уехал из Англии во Францию, его принял и разместил у себя король Карл VI. Отношения между Францией и Англией оставались напряженными, как это часто бывало в XIV и XV веках, и присутствие недовольного английского аристократа при французском дворе было политически выгодно. Людовик Орлеанский, возглавлявший французские войска, стремился ослабить Англию любыми способами и увидел в Болингброке подходящую возможность. Он заключил союз с изгнанным Генрихом: они обязывались защищать и поддерживать друг друга против врагов. Главной целью договора было вооружить Генриха и помочь ему переправиться через пролив, чтобы вторгнуться в Англию. Это отвлекло бы армию короля Ричарда и дало бы Орлеану возможность захватить Аквитанию, герцогство, которое в то время находилось под английским контролем. Историк А. Л. Браун предположил, что Людовик не ожидал, что миссия Генриха будет успешной, — более того, он, вероятно, рассчитывал на неудачу, но это бы все равно позволило ему завоевать Аквитанию. Но миссия не провалилась. Болингброк подобрал момент, когда Ричард находился в походе в Ирландии. Король взял с собой самых верных лордов, а это значило, что, хотя теоретически Англия все еще была хорошо защищена, страна благоволила прибытию Генриха более, чем обычно. Ричард продолжал терять популярность, и Генрих, опираясь на свою блестящую репутацию и оправдание, что он возвратился в Англию только для того, чтобы (насильно) вернуть себе законный титул герцога Ланкастера, вскоре собрал значительное число сторонников.

Иллюстрация с изображением Людовика I, герцога Орлеанского, из книги «История Пизанского собора — и самые памятные события от этого совета до Констанцского собора»

1731. Lenfant, Jacques; Mathey, Charles Grégoire, d.; Filloeul, Pierre. Histoire du Concile de Pise: et de ce qui s’est passé de plus mémorable depuis ce concile jusqu’au Concile de Constance

Первоначальный переворот был относительно бескровным. Союзников Ричарда застигли врасплох, и им пришлось быстро отступать на запад через всю страну, пока Генрих наступал с востока. Все меньше людей оставалось на стороне Ричарда, и к тому времени, когда король прибыл из Ирландии с подкреплением, уже практически ничего нельзя было сделать. Понимая, что он не в силах противостоять армии Генриха, Ричард согласился, чтобы кузен «помогал» ему управлять страной. Короля схватили в Северном Уэльсе и доставили в Лондон, где 2 сентября 1399 года заключили в Тауэр. К концу месяца он отрекся от короны в пользу Генриха.

До сих пор ситуация включала в себя оружие, соперничество и стратегические союзы. Все это, при всей драматичности, нельзя назвать ни особенно необычным для политики позднего Средневековья, ни уж точно магическим. Так продолжалось до тех пор, пока Ричарда не объявили мертвым в феврале 1400 года. Хотя Генрих никогда бы этого не признал, у населения — да и у историков сегодня — почти не было сомнений в том, что Ричарда убили по приказу его кузена. Однако как именно это случилось, можно только строить догадки. Одна французская запись, сделанная вскоре после тех событий, утверждала, что Ричарда зарубил рыцарь по имени сэр Пирс Экстон. Это почти наверняка не соответствует действительности: тело Ричарда эксгумировали и исследовали в XIX веке — оно оказалось неповрежденным. Английские хроники XV века в основном сходятся во мнении, что он умер от голода: либо по собственной воле, либо потому, что Генрих запретил его кормить[131]. Тело Ричарда выставили на показ в Лондоне, чтобы доказать, что он действительно мертв, и тем самым предотвратить любые попытки сместить Генриха и вернуть его кузена. Если допустить, что Ричард действительно умер от голода, то он должен был выглядеть истощенным. Правда, существовали и другие способы избавиться от человека, чтобы оставить труп в таком виде: поползли слухи, что Ричард был убит либо с помощью яда, либо с помощью магии.

Прецеденты таких злодейств уже случались. Например, в 1320-х годах был раскрыт заговор с целью убийства Эдуарда II и трех его придворных, в ходе которого некроманты делали их восковые куклы. Заговорщиков поймали до того, как они успели навредить королю и его сторонникам, но Ричарду де Соу, местному жителю, использованному магами в качестве подопытного, не повезло — он умер в муках после того, как в голову фигурки, сделанной по его образу и подобию, вбили гвоздь[132]. Яд, в частности, рассматривался как реальная угроза для людей, находящихся у власти, — процветающая торговля рогом единорога и безоарами является достаточным тому подтверждением. Одновременно его связывали с трусливостью, и отравление мизогинически интерпретировалось как женский способ совершения убийства, поскольку в нем полагались на секретность и уловки, а не на силу и храбрость. Скрытность яда, а также тот факт, что он задействовал малоизвестные свойства растений, животных и минералов, означали, что его тесно связывали с колдовством[133].

Женщина, раздающая яд из легенды о Сен-Жермене Парижском, витраж

1245–1247. The Metropolitan Museum of Art

Независимо от того, умер ли Ричард II от этих средств или от заклинания, в итоге возникло сильное подозрение, что Генрих использовал магию, чтобы укрепить свое место на троне. Убийство кого бы то ни было, тем более родственника, осуждалось. Делать это «тайно» — на расстоянии, без предупреждения, не давая жертве возможности защищаться, — считалось полным бесчестием. Письмо герцога Орлеанского, отправленное через два года после загадочной смерти Ричарда, явно опиралось на эти слухи, чтобы посеять смуту в народе Англии. Вряд ли Людовик искренне полагал, что Генрих примет его вызов, но ему того и не требовалось: целью было подпитать домыслы о том, что Генрих бесчестен и труслив, а его право на трон — сомнительно.

Генрих мог бы с легкостью проигнорировать письмо, если бы претензии показались ему достаточно причудливыми, но он этого не сделал. Он резко ответил, что, будучи оскорбленным предложением и дерзостью вызвать на бой его, Генриха, превосходящего Людовика по социальному положению — ведь он король, а не одинокий изгнанник, — он разрывает все узы дружбы между ними. В ответе Людовик отбросил все притязания на сердечность, прямо заявив, что он не одобряет «способ, которым вы получили [свой королевский титул]… …ибо в то время, когда я заключил вышеупомянутый союз, я никогда не мог подумать, что вы совершите против своего короля то, что очевидно и всем известно… Что же касается соображений, которые вы питаете к занимаемому вами положению, то не думаю, что на ваше место вас поставила божественная добродетель».

Эти слова можно истолковать как прямое неодобрение убийства Ричарда и убежденность Людовика в том, что Бог того не простит. Но Людовик явно намекал на нечто большее, о чем свидетельствует последний ответ Генриха. В нем Генрих открыто назвал преступление, в котором обвинял его Людовик: «Конечно, многие люди говорят устами, а в сердце своем считают и судят других по своему подобию, поэтому я верю, что Бог всемогущ, чтобы обратить твой приговор против тебя самого… Ему угодно было дать нам то, чего, конечно, не могли дать любые колдуны и демоны, а также все те, кто занимается их искусством, и, как бы вы ни сомневались в этом, мы не сомневаемся, но знаем и уповаем на Бога, что мы получили это благодаря Ему и Его провидению»[134], [135].

Из него становится ясно, что Генрих прекрасно знал, что говорили о нем люди по обе стороны Ла-Манша: он якобы обратился к помощи колдунов и дьяволов, чтобы добиться своего положения. Он представлялся отнюдь не монархом, ниспосланным свыше, но узурпатором, который мог привести свою страну в ад.

Действительно, правление Генриха омрачалось тем, что впоследствии казалось магическими неудачами. В походах против валлийского короля Оуайна Глиндура (или мятежника, смотря кого спросить) армии Генриха неоднократно мешали сильнейшие ливни с дождем, снегом, градом и ветром, которые, казалось, появлялись из ниоткуда. Толкователи того времени предполагали, что причиной бури стало некое «дьявольское искусство» — либо самого Глиндура, либо монахов из ордена миноритов, как утверждалось, его союзников[136]. Такие события могли рассматриваться как божественное воздаяние, что было бы своего рода высшей справедливостью, если бы тактика Генриха для получения трона привела его к потере значительной части королевства.

В конечном счете восстание валлийцев провалилось, но в период раннего Нового времени за Глиндуром надолго закрепилась репутация могущественного мага.

Действительно ли честолюбивый аристократ зашел бы так далеко в своем стремлении к власти? Большинство историков оправдывают Генриха, отмечая здесь политическую мотивацию — дикое обвинение, брошенное в соперника с целью свести с ним счеты. Несомненно, в этом есть доля правды. Герцог Орлеанский писал в надежде дестабилизировать положение правителя Англии, а не из заботы о бессмертной душе Генриха (попытка не удалась: еще на протяжении пятидесяти лет Франции не удавалось вернуть себе Аквитанию, и это случилось уже после смерти Людовика). Аналогичным образом о сверхъестественных способностях Глиндура повествовали в большинстве своем враждебно настроенные хроники. Однако это не означает, что слухи были полной выдумкой. Правители Средневековья и раннего Нового времени явно опасались магических убийств, и не без оснований — покушений на их жизнь и корону хватало. Юг Жеро, епископ Каора, признался в покушении на лидера западного христианства в 1317 году: он пытался убить папу Иоанна XXII с помощью колдовства. Сто лет спустя архиепископ Кентерберийский Генри Чичеле приказал читать молитвы по всей Англии, чтобы воспрепятствовать «суеверным действиям некромантов, особенно таким, [согласно докладам] придуманным в последнее время некоторыми лицами для уничтожения» короля Генриха V. Магия стала восприниматься как серьезная угроза королевству задолго до того, как в XVI веке ее приравняли к светским преступлениям[137].

Людовик Орлеанский сам стал жертвой вероломных слухов, в частности о том, что он хотел убить своего брата, Карла VI. На протяжении всего своего правления французский король страдал от тяжелых приступов психических расстройств, и его подданные спорили, может ли их излечить магия или они ею вызваны. Наряду с врачами к Карлу приглашали и различных магов и некромантов, но периодически звучали обвинения в том, что приближенные к монарху люди пытаются продлить его болезнь или усугубить ее.

Эдвард Келли, фокусник, воскрешающий призрак недавно умершего человека, на церковном дворе Уолтон-ле-Дейл, Ланкастер

Wellcome Collection

Летописцы оставили чрезвычайно подробный отчет о магии, которую творили волшебники по просьбе Людовика в деревне Монже. По слухам, Людовик поручил монаху-отступнику и другим людям провести обряд некромантии, чтобы убить Карла. Для ритуала монаху необходимо было раздеться и встать на колени в магическом круге перед кольцом, мечом и кинжалом, воткнутыми в землю. По всей видимости, после произнесения заклинаний в круге внезапно появились два демона в зеленых одеяниях, забрали кольцо, а затем исчезли так же быстро, как и возникли. Через полчаса они вернулись с указаниями: кольцо, которое стало ярко-красным, следовало поместить в рот повешенного мужчины. Меч и кинжал также должны пронзить труп, начиная с ягодиц и двигаясь вверх по направлению к груди. Так предметы наделялись демонической силой. После этого кольцо, меч и кинжал, а также небольшой мешочек с перемолотыми костями и лобковыми волосами, собранными с тела висельника, очевидно, отдали Людовику. Ему было велено носить эти талисманы при себе, что он и делал, пока один из рыцарей при дворе короля публично не заставил его отдать мешочек. Как именно предметы должны были убить Карла, не уточняется — путаница в материалах говорит о том, что это скорее слух, чем факт. Однако существует достаточно доказательств того, что Людовик действительно нанимал монаха, чтобы тот выполнил для него заклинания, и затем носил мешочек в своей одежде. Будучи регентом Франции, пока его брат болел (и, предположительно, будучи любовником королевы Изабеллы, жены Карла), он имел достаточно мотивов задержать Карла в таком состоянии и, возможно, даже приблизить его смерть, чтобы самому занять трон[138].

Магические покушения продолжались на протяжении всего рассматриваемого в этой книге периода. Похоже, что там, где возникали политическое недовольство или неуверенность в стабильности королевства, люди очень скоро обращались к помощи сверхъестественных сил. Так, в Англии во время правления Генриха VII сторонники претендента на престол Перкина Уорбека изготовили зелье, чтобы убить короля. Это было в 1496 году, почти через сто лет после политических интриг Людовика Орлеанского и Генриха Болингброка: английская корона успела пройти через руки еще четырех монархов и опустилась на голову первого короля из Тюдоров. Уорбек утверждал, что он принц Ричард, один из злополучных «принцев в Тауэре», исчезнувших после того, как их дядя, Ричард III, занял трон. Генрих Тюдор сверг Ричарда и присвоил себе корону в 1485 году. Кто-то из недовольных таким поворотом событий поддержал Уорбека — тот, будь он действительно принцем Ричардом, восстановил бы на троне Йоркскую династию.

В ходе этих маневров группа мятежников, возглавляемая Джоном Кендалом, лордом-приором рыцарей-госпитальеров в Англии, разработала план покушения на короля с помощью магии. Действовать планировалось жестоко: убить хотели не только Генриха, но и его мать, детей, конфидентов и советников. Заговорщики собирались добиться этого с помощью мази, которую наносили на дверной проем непосредственно перед тем, как Генрих входил в него: стоило ему это сделать, как сопровождавшие его друзья под воздействием непреодолимой силы должны были убить его. По-видимому, маги, способные изготовить такую мазь, считались большой редкостью: некоторые из заговорщиков проделали путь до Рима, чтобы заказать ее создание астрологу. Однако к моменту возвращения посланника Бернара де Виньоля в Англию он сам и его сообщники струсили. Они избавились от зелья и во всем признались королю. Генрих VII лично принял участие в рассмотрении этого дела — его почерк можно найти под показаниями, — и, хотя заговорщики были помилованы, он, очевидно, отнесся к делу очень серьезно. Генрих понимал, что его молодая династия находится в шатком положении: хотя корона законно досталась ему с победой в сражении, его кровные связи были слабы. Если он хотел сохранить королевство в своих руках и передать его наследникам, ему следовало удержать людей на своей стороне. Ведение мстительной или тиранической политики, как у Ричарда II столетием ранее, было верным способом лишиться поддержки и спровоцировать новые попытки покушений на трон. Не следует путать кротость с легкомыслием: Генрих проявлял осторожность, чтобы не нажить слишком много врагов излишней жестокостью, но вместе с тем он признавал угрозы серьезными.

Убийство с помощью магии было одним из способов завоевать королевство, но способом рискованным и опасным. Безвластие на самом верху не гарантировало, что трон займет тот, кто нужен, и если попытка провалится, то велика вероятность, что заказчику заклинаний (а возможно, и практику) будет грозить смертная казнь. Более того, убивать монарха, чтобы занять его трон, есть смысл только в том случае, если вы можете по праву стать следующим правителем — родословная также была важным фактором. К счастью, для тех, кто не имел голубой крови, существовал другой, более хитрый способ получить королевство: стать властью, стоящей за троном.

Звание королевского фаворита таило свои опасности. Непрекращающаяся борьба за восхождение по социальной лестнице означала, что тот, кто достигал верхних ступеней, неизбежно вызывал недовольство тех, кто находился ниже. Особенно если фаворит был не из своих. И уж тем более если считалось, что он обладает чрезмерно большим влиянием. Именно так обстояли дела с Элис Перрерс. Хотя она, вероятно, не занимала столь низкого положения, как утверждал летописец Томас Уолсингем, охарактеризовавший ее как дочь кровельщика и «любовницу человека из Ломбардии», которая «привыкла носить воду на своих плечах с мельничного ручья», он, вероятно, был прав в том, что она не принадлежала к знатному роду[139].

Историки считают, что Элис происходила из семьи золотых дел мастера и вышла замуж за ювелира, служившего в королевском доме[140]. Несмотря на относительно скромное происхождение, она превратилась в самую влиятельную женщину Англии, став любовницей Эдуарда III. Их роман начался в середине 1360-х годов, когда Элис было около восемнадцати, а Эдуарду — около пятидесяти пяти. Хотя жена Эдуарда, королева Филиппа Геннегау, еще была жива, это не вызвало супружеских раздоров, как можно было бы ожидать, и Элис при дворе по большей части приняли. Эдуард явно души в ней не чаял, щедро осыпая возлюбленную дорогими подарками (после смерти Филиппы фаворитке досталась коллекция ее драгоценностей) и предоставив Элис в управление большие угодья. Более того, она стала конфидентом и советником короля, особенно после кончины его супруги в 1369 году. С годами Эдуард все больше полагался на ее мнение, и Элис стала играть роль посредницы между королем и его придворными. Она ловко укрепляла свое положение: продолжила управлять ювелирным бизнесом мужа после его смерти и прекрасно знала, как обращаться с деньгами и вести переговоры. Правда, чем успешнее она становилась, тем больше недовольства вызывала у аристократов, которые находились в ее подчинении. Многим казалось непозволительным, что женщина низкого происхождения имеет такое большое влияние на короля; по их мнению, здесь было что-то не так.

Хроники Томаса Уолсингема — один из самых подробных источников о жизни Элис Перрерс и ее деятельности при дворе, с наибольшим количеством критики. Уолсингем, монах аббатства Сент-Олбанс, традиционно считался ненадежным рассказчиком из-за его неприкрытой мизогинии и разногласий аббатства с Перрерс о правах на землю. Однако более поздние исследования показывают, что, хотя Уолсингем явно испытывал личную неприязнь к Элис, его хроника была в целом точной. Именно он подробно повествует о том, что Элис использовала магию, чтобы добиться своего положения.

Как и многие другие богатые люди, Элис наняла монаха, которому нужно было выдавать себя за ее духовника и наставника. Ранее мы уже видели, что многие священнослужители обращались к сверхъестественному либо для себя, либо по просьбе клиентов. Похоже, что монах-доминиканец, которого Элис имела в распоряжении, не стал исключением. По словам Уолсингема, он «долгое время находился при ней» и, как ее духовник, был посвящен во все секреты. Кому, как не ему, доверить задачу навсегда закрепить ее положение при короле? Монах изготовил для Элис фигурки из воска, изображающие ее и Эдварда тесно связанными и неразлучными. «Чтобы добиться расположения», он также дистиллировал некие сильнодействующие травы, которые «передавали все силы слабому» — то есть наделяли Эдуарда неестественной энергией и похотью. В результате «чрезмерных, беспорядочных сексуальных связей», с досадой заметил Уолсингем, «его жизнь из-за этих злоупотреблений закончилась быстрее»[141].

Наконец, чтобы Эдвард остался верен Элис, монах сделал для нее так называемые кольца забвения и памяти — предметы, которые, по преданию, впервые были созданы Моисеем, вождем еврейского народа. История гласила, что Тарбис, дочь царя Египта, влюбилась в Моисея и умоляла его не покидать ее. Моисей, не испытывавший к Тарбис тех же чувств и обладавший обширными познаниями в астрологии, изготовил два кольца. Одно должно было заставить того, кто его носит, забыть, а другое — всегда помнить. Моисей подарил Тарбис кольцо забвения, как бы в знак любви, и она его забыла, а кольцо памяти он оставил себе[142]. Элис Перрерс, как говорят, использовала кольца противоположным образом, добиваясь того, чтобы Эдвард носил кольцо памяти и, таким образом, всегда о ней помнил. Уолсингем не уточняет, как Элис использовала кольцо забвения — может, она тайком надевала его на палец Эдварда, когда они ссорились, чтобы он тут же об этом забывал?

Надпись на кольце: IC BIN DÜN AVE MARIA PLENA CASPAR MELSIOR BALTASAR

Ок. 1200 — ок. 1300. The Rijksmuseum

Судя по всему, ее методы сработали. Несмотря на все более громкие жалобы на то, что Перрерс имеет слишком большое влияние и вмешивается в государственные дела, не имея на это права, она оставалась фавориткой Эдуарда до последних его дней. В 1376 году был короткий промежуток времени, когда Эдуарду пришлось отлучить ее от двора по настоянию так называемого Хорошего парламента, но изгнание длилось всего около шести месяцев. Эдуард позвал Элис обратно, как только это стало возможным с политической точки зрения, и она сохранила свой статус в его личной и придворной жизни до самого конца.

Существует соблазн рассматривать хронику Уолсингема как не более чем язвительные насмешки высокомерного священника, но я считаю, что в его версии истории есть доля правды. Он очень подробно рассказывает о том, что сделал для Элис монах, и о существующих примерах подобных колец и зелий. Хотя история Моисея не описана в Библии, ее тем не менее пересказывали в средневековой Европе, и она явно воспринималась всерьез некоторыми служителями церкви. Уолсингему она была известна, и, учитывая его церковную должность, он сам мог знать способ изготовления таких колец. Более того, такая молодая женщина, как Элис Перрерс, неожиданно оказавшаяся в фаворе у одного из самых могущественных людей Европы, неизбежно должна была бояться потерять обретенный статус. Даже если в самом начале она не использовала магию, чтобы влюбить в себя Эдуарда, разве удивились бы мы, если бы она прибегла к заклинаниям, чтобы сохранить его расположение?

Элис была не единственным человеком при дворе, который, как считалось, применял подобные методы, чтобы заполучить контроль над властителем. Одна из причин, почему Ричарда II столь недолюбливали, была в том, что он привел к власти недостойных людей и позволил им бесчинствовать по всему королевству. Мы уже знакомы с Майклом де ла Полем, теперь познакомимся с Робертом де Вером, девятым графом Оксфордом. Роберт был ближайшим спутником Ричарда на протяжении многих лет, и Уолсингем, постоянный комментатор королевских дел, намекнул в своих хрониках, что между ними существовала сексуальная связь. Хотя однополые отношения не одобрялись средневековой церковью, большинство летописцев, как представляется, не придавали значения связи между этими двумя мужчинами. Настоящая проблема заключалась в том, что король был слеп к недостаткам де Вера, следовал его (как правило, плохим) советам и позволял ему уходить от ответственности за коррупцию и взяточничество в огромных масштабах. Когда Ричард сделал де Вера герцогом Ирландии, что было значительным повышением, его враги посчитали это чрезмерным и незаслуженным. Они подозревали, что за необъяснимой снисходительностью короля скрывалась магия. В одном из многочисленных отрывков, посвященных плохому поведению Роберта, Уолсингем в возмущенных тонах описывает следующее: «Во всем этом он пользуется благосклонностью короля, который не желает его ни в чем ограничивать, вернее сказать не может, по причине чар некоего монаха Роберта, [из-за которого] король не смог следовать тому, что хорошо и благородно»[143].

Роберт Воэн. Роберт де Вер, граф Оксфорд

National Gallery of Art

Как и в случае с Элис Перрерс, есть подозрение, что помощь де Веру оказал его семейный монах. Действительно, монахи часто участвовали в политических заговорах в XIV и XV веках. Эдмунд, граф Кентский, был осужден за то, что нанял монаха для попытки сместить Эдуарда III с трона[144]. Жанну Наваррскую, мачеху короля Генриха V, заключили в тюрьму за то, что она наняла своего духовника, монаха Рэндольфа, для убийства короля с помощью «колдовства и нигромантии»[145], [146]. Монахи-миряне имели сомнительную репутацию из-за их необычного уровня независимости. В то время как монахи были привязаны к религиозным домам и находились под надзором настоятеля, миряне странствовали и жили в светском мире, принимая исповедь и проводя религиозные службы для всех, кто в них нуждался. Хотя монахи-миряне давали обет бедности и целомудрия, их было трудно контролировать и наказывать. Если такой монах создавал проблемы в общине, он мог просто уйти: существует множество средневековых историй о том, как монахи появлялись в деревне, оставляли молодых женщин беременными и вскоре после этого исчезали. Их репутация может объяснить количество бесчестных магических деяний, которые им приписывали, но вряд ли это было единственной причиной. Как видно на примере Элис Перрерс, духовники пользовались необычайно высоким доверием у своих клиентов. Духовники знати, как правило, обслуживали только одного человека или его близких родственников и были посвящены во все их грехи. Что еще более важно, духовник имел право судить о тяжести грехов и назначать полагающуюся епитимью. Добавьте к этому их продвинутые знания о божественном и дьявольском, и положение монахов-мирян покажется вам полным могущества. В обмен на свои услуги они (или любой другой маг, взятый на службу) пользовались покровительством своего знатного господина или госпожи.

Инициал D: монах с пальцем у губ

Около 1420. The J. Paul Getty Museum, Los Angeles, Ms. 24, leaf 1, 86.ML.674.1.recto

В этих историях примечательно то, что многие из тех, кого обвиняли в использовании магии для получения власти, были людьми, которых считали не заслуживающими такого положения. Действительно, слухи о магической помощи преследовали большинство королевских фаворитов низкого происхождения на протяжении всего рассматриваемого периода. Как мы уже говорили во второй главе, когда Елизавета Вудвилл неожиданно стала женой Эдуарда IV, многие считали, что выгодное положение досталось ей благодаря заклинаниям, наложенным ее матерью, Жаккеттой. Кардинал Томас Вулси, сын мясника, ставший советником и конфидентом Генриха VIII, по слухам, получал советы от духов, находившихся под его контролем. Тем временем Джордж Вильерс, начавший жизнь сыном мелкого джентльмена и закончивший ее герцогом Бекингем, без сомнения, имел семейного мага в лице небезызвестного Джона Лэмба. Лэмб не скрывал своего мастерства: работая учителем в Вестминстерской школе, он продавал заклинания аристократическим ученикам и публично хвастался сверхъестественной способностью управлять действиями людей. Когда Лэмб поступил на службу к Вильерсу, лондонцы открыто заговорили о моральном разложении, творящемся в самом сердце британского правительства. Всего за несколько лет Вильерс проделал путь от пустого места на политической сцене до фаворита сначала Якова I, а затем Карла I. Магия в целом и Джон Лэмб в частности считались причиной успеха Вильерса, а Лэмб прославился как «дьявол герцога»[147]. На улицах Лондона зазвучали возгласы, выражавшие обеспокоенность людей сложившейся ситуацией:

Кто правит королевством? Король.

Кто правит королем? Герцог.

Кто правит герцогом? Дьявол![148]

Возможно, это не самая запоминающаяся песня, но ее смысл достаточно ясен.

Когда-то эти фавориты были чужаками, а большая часть сохранившихся до сегодняшних дней свидетельств опирается на их современников — вот почему историки обычно скептически относились к идее, что кто-то пришел к власти с помощью магии. Это можно объяснить тем, что слухи о королевских фаворитах были не более чем злобными обвинениями от недоброжелателей. Но, возможно, здесь стоит призадуматься. Как мы уже видели в этой книге, магия пронизывала все общество того периода: ее применяли для самых разных целей — от возвращения украденных вещей до восстановления денежного потока. Потому-то кажется маловероятным, что ее не использовали, чтобы получить политическое преимущество. Более того, поговаривали, что не только чужаки прибегали к магии в этих целях. Жанна Наваррская, пытавшаяся убить Генриха V, была королевских кровей и занимала центральное место в правительстве во время правления как своего мужа, так и пасынка. Так же и Фрэнсис Трогмортон, с которой мы познакомились во второй главе, имела видное положение в обществе, когда ее обвинили в колдовстве. Хотя слухи о сомнительных королевских фаворитах звучали более громко, это отражает скорее их политическое влияние и важность сплетен при дворе, чем реальное использование ими заклинаний.

Уильям Фейторн. Джордж Вильерс, 1-й герцог Бекингем

National Gallery of Art

Многие аристократы прибегали к магии, чтобы добиться расположения и власти, и, хотя теоретически такая практика считалась незаконной, придворные обычно закрывали на это глаза. Однако все могло измениться, стоило положению человека начать ослабевать: политические соперники переключали свое внимание на прошлые прегрешения, чтобы свести счеты. Возможно, проще всего представить это на примере современного коррумпированного государства: взяточничество и растраты официально незаконны, но всем отлично известно, что они есть. Если человек теряет популярность или кажется слишком влиятельным, можно прибегнуть к закону, чтобы усмирить его. И неважно, что сами обвинители тоже берут взятки, — раз человек, находящийся под пристальным вниманием, явно виновен в нарушении закона, он понесет соответствующее наказание. Все осужденные королевские фавориты прошли через похожую схему, когда нарушениям потворствовали лишь до определенной поры.

Томас Уолсингем предполагает, что Элис Перрерс использовала магию с самого начала отношений с Эдуардом, то есть где-то с 1364 года. Однако ее монаха-мирянина арестовали лишь двенадцать лет спустя, в 1376 году. Арест пришелся на период правления «Хорошего парламента», когда власть самого Эдуарда ослабевала, а вместе с ней ослабевало и влияние Элис. Ее положение при короле и контроль над поступающей ему информацией, получение взяток и магия добавились к обвинениям, хотя раньше к этому относились терпимо. То же самое можно сказать и о Джордже Вильерсе. Хотя он пользовался защитой от врагов, пока его покровитель, Карл I, был могущественным, безопасность положения Вильерса стала под вопросом, когда король потерял контроль над парламентом и страной в конце 1620-х годов. Это, в свою очередь, означало, что он был не способен защитить своих близких. Джон Лэмб, которого давно боялись и недолюбливали за высокомерие, безнравственность и вопиющее злоупотребление властью, мгновенно превратился в мишень для лондонской толпы. В 1628 году его преследовали по улицам столицы и зверски убили средь бела дня. Преступники не понесли никакой ответственности, а вскоре после этого был убит его покровитель, Джордж Вильерс[149].

В случае с Вильерсом нет никаких сомнений в том, что он использовал магию и астрологию, чтобы поддерживать и расширять политическое влияние. Делали ли Перрерс и де Вер то же, установить сложнее, но причин сомневаться в этом нет. Симпатическая магия была известным и мощным средством повлиять на кого-либо; то, что придворные применяли ее к королю и таким образом сами приобщались к власти, вполне логично. Как и в случае с попытками повлиять на монарха с помощью колдовства в суде, они были готовы пойти на риск, но более краткосрочный — или просто пока действовали чары, — тем более что это могло окупиться. Однако расположение монарха — это не единственный путь к власти. Иногда было достаточно набраться терпения и ждать, пока не подвернется подходящий момент. Именно такую тактику выбрал Уильям Невилл в 1530-х годах.

Сэр Уильям Невилл, младший сын второго барона Латимера, был молод, амбициозен и, по словам мага, выступавшего против него в суде в 1533 году, не отличался особым умом. Будучи выходцем из старейшего аристократического рода, который, возможно, уходил корнями чуть ли не во времена Нормандского завоевания, Уильям явно ожидал для себя большего. К его досаде, согласно праву первородства статус младшего сына не позволял ему наследовать земли или титулы отца. Он не пользовался особой популярностью при королевском дворе, его личные земельные владения были относительно невелики, а брак с вдовой Элизабет Гревилл принес лишь скромный дополнительный доход. Следовало что-то менять, если он хотел добиться признания и почета, как он считал, положенных ему.

В отличие от другого (никак не связанного с ним) Невилла, с которым мы познакомились в предыдущей главе, Уильям не был готов идти на убийство ради собственного продвижения — по крайней мере, не самолично. Тем не менее он замышлял нажиться на смерти нескольких человек. Согласно расследованию государственной измены в 1533 году, все началось в районе Рождества двумя годами ранее, когда Уильям познакомился с человеком по имени Нэш из Сайренсестера, который утверждал, что умеет предсказывать будущее[150]. У Нэша были хорошие новости для Уильяма, пусть и дурного тона: жена Уильяма скоро умрет. Нэш заверил своего нового клиента, что это определенно положительный момент, потому что, овдовев, Уильям женится на «одной из родственниц Грейстока» — предположительно, на родственнице барона Грейстока, магната и крупного землевладельца на севере Англии, — что значительно повысит его статус в политических кругах и увеличит состояние[151]. Еще более обнадеживающим предсказанием Нэша было то, что вскоре после повторного брака, если Уильям правильно разыграет карты, он унаследует баронский титул Латимер, принадлежавший его семье. Если верить судебным показаниям Томаса Вуда (с ним мы познакомимся чуть ниже), Невилл пришел в восторг от этой новости и не особенно переживал по поводу количества смертей, необходимых для его светлого будущего. Нэш порекомендовал Невиллу посетить некоего Ричарда Джонса (или Джониса — написано неразборчиво) в Оксфорде, который был более искусен в предсказаниях и мог дать более подробную информацию о том, как все должно случиться.

Корнелис Бега. Алхимик

1663. The J. Paul Getty Museum, Los Angeles, 84.PB.56

Из показаний Невилла следует, что Джонс учился в Оксфордском университете и проявлял особый интерес к астрономии и церемониальной магии. Сохранившееся письмо Джонса Томасу Кромвелю с предложением изготовить философский камень для Генриха VIII указывает на то, что он также занимался алхимией. И определенно обладал всем необходимым для этого оборудованием. Когда Невилл оказался дома у Джонса, то поразился количеству «стилляторов, алембиков и прочих инструментов из стекла», заполнявших комнату. Дистилляторы и алембики были дорогими, но необходимыми инструментами для алхимических экспериментов: Джонс явно потратился на свое ремесло. Однако больше пользы для Уильяма в тот момент представляли навыки, которые Джонс использовал для колдовства над «четырьмя королями»[152].

В своих последующих показаниях ни Невилл, ни Джонс не пытались скрыть тот факт, что вызываемые ими «короли» — демоны. Невилл описывал их как «королевских дьяволов», которых Джонс мог «так связать, что они не будут лгать». Эти демоны явно отличались могуществом, поскольку они отправили мага в необычное путешествие «в башню, где показали ему изображение упомянутого Уильяма Невилла в бархатной мантии и с короной на голове»[153]. Предположительно, это произошло только в воображении Джонса: в записях нет упоминаний, что демоны физически вынесли Джонса из окна в небо, но образ, нарисованный магом, оказался достаточно ярким, чтобы убедить Невилла в его подлинности. Изображение Уильяма, стоящего в бархате, представляло, как утверждали короли-дьяволы, будущее — будущее, в котором Невилл станет графом Уориком. Возможно, это не совсем то же, что стать королем, но взять на себя управление значительной частью Англии уже превосходило ожидания Уильяма. Наиболее полезным было объяснение дьяволов, как именно все случится. Скоро Англию ожидали большие перемены: Генрих VIII отправится за границу и не вернется. Более того, на трон не взойдет ни один наследник: согласно пророчеству королей-демонов, род Тюдоров должен захватить либо выживший потомок Эдуарда IV, либо Яков V, король Шотландии. На территории Англии пройдут три ожесточенных сражения, в ходе которых погибнет старший брат Уильяма, Джон. В интересах безопасности и сохранения власти семьи Невиллов Уильяму покажется необходимым захватить замок Уорик в последовавшей за всем этим неразберихе. Он мог убедить себя, что, став следующим графом Уориком и взяв на себя роль Джона — барона Латимера, он окажет стране услугу, то есть сохранит порядок и преемственность во время этого хаоса.

Уильям начал планировать свои действия сразу же после предстоящей проигранной и выигранной битвы[154]. Он написал брату письмо с объяснениями, почему его нужно освободить от участия в сражениях на севере, когда они начнутся, и таким образом попытался уберечься от опасности. Он также занялся подбором людей для управления владениями, сообщив Томасу Вуду, что назначит «Роджера Уинтера, Джона Уолша, Уильяма Гоуэра, [всех] благородных мужей из Вустершира, а также Ричарда Шелдона, чтобы они служили ему и были его советниками, Джона Моргана — главным его покоев, а Томаса Вуда — управляющим его гончих и земельных угодий»[155]. В своих показаниях Вуд не выразил особого энтузиазма по поводу того, что ему вверили бы заниматься гончими собаками, но, возможно, в частном порядке он был более заинтересован в этой должности. Ни в одном из документов дела нет подробного описания того, каким способом Невилл планировал извлечь прямую выгоду из очевидно приближающейся смерти Генриха VIII, но важным оставался факт: «короли» утверждали, что его преемником станет либо король шотландцев, либо (неизвестный) потомок Эдуарда IV. Если Невилл искренне верил в предсказание, то разумнее было бы попытаться сблизиться с очевидной личностью — с Яковом V Шотландским. Заискивание перед потенциальным наследником престола было распространенным поведением среди придворных, и Невилл явно считал, что владеет важной информацией, которая может обеспечить счастливое будущее, если действовать мудро.

Виллем де Пасс и Магдалена де Пасс. Томас Кромвель, граф Эссекс

Опубликовано в 1620-м. National Gallery of Art

Наряду с получением таких политически важных знаний Уильям также попросил у Ричарда Джонса волшебное кольцо, «подобное тому, что было у милорда кардинала [Вулси]». Эта просьба обусловлена повсеместными слухами о том, как Томасу Вулси удалось стать незаменимым для короля; очевидно, Невилл хотел заполучить долю этой сверхъестественной силы. Важно отметить, что на глазах у Невилла неумолимо набирал мощь, казалось бы, слабый Томас Кромвель, что, возможно, и вдохновило его на обращение за магической помощью. Кромвель начал политическую карьеру в доме Вулси, где Уильям также служил в юности. Он заметил, что в то время Кромвель «посещал» астролога-мага, «и вскоре после этого [не нашлось бы] человека, который был бы более близок с милордом кардиналом, чем Кромвель»[156]. Утверждали, что Кромвель использовал магическое кольцо, чтобы усилить свое влияние на Вулси, а сам кардинал использовал его, чтобы завоевать доверие короля.

Вот что делает это дело особенно интересным: в отличие от Элис Перрерс или Роберта де Вера, которых враги обвиняли в обращении к колдовству, Уильям не представлял собой такую важную личность, чтобы стать жертвой согласованного политического саботажа: никому не было интереса распускать подобные слухи. Действительно, Невилл признался во всем по собственной воле. Более того, хотя он явно завидовал положению Кромвеля — к 1531 году тот сменил Вулси на посту ближайшего советника короля, — он не желал свести с ним счеты. Он хотел разделить успех Кромвеля и других, используя те же методы, что и они. Этот случай важен еще и потому, что Невилл действительно заказывал заклинания, и в том нет никаких сомнений. Он признался, что поручил Нэшу и Джонсу, а также своему капеллану Эдварду Легу, еще одному ведуну по имени Уэйд и Томасу Вуду совершить для него магию.

Деятельность Уильяма могла бы никогда не вскрыться, если бы не тот факт, что в декабре 1532 года, когда началось расследование, Генрих VIII находился в политически нестабильном положении. За год до этого король официально провозгласил себя главой англиканской церкви и с тех пор начал расшатывать папские права и лишать церковь привилегий. Это вызвало скандал в католической Европе и сделало его врагом Рима. Над королем нависла угроза отлучения от церкви. В таком случае вторжение в Англию любого христианского правителя и низложение им Генриха были бы оправданы с моральной точки зрения. К тому же риск усугублялся тем, что Генрих стал врагом Испании из-за того, как обошелся со своей первой женой, Екатериной Арагонской. В результате правительство было готово к возможным угрозам короне.

Вот почему манера Невилла открыто хвастаться тем, что он станет богатым и могущественным после скорой смерти Генриха, задела короля за живое. Если бы момент для правителя не был столь непрост, деятельность Уильяма, несмотря на то, как сильно она бросалась в глаза, могла бы остаться без комментариев.

Стоит уделить некоторое внимание самому расследованию, поскольку оно проливает свет на отношения между Невиллом и нанятыми им чародеями. Показания по этому делу дали четыре человека: Уильям Невилл, его младший брат Джордж, Ричард Джонс и Томас Вуд. Показания Вуда — самые подробные. Он перечисляет не только людей, которых Уильям планировал назначить, став графом, но и его сообщников. Он подробно рассказывает о том, как Уильям радовался скорой смерти короля и планировал отправить слугу в Лондон, чтобы тот сообщил новость о смерти монарха, как только это случится. Вуд признавал, что сыграл в деле определенную роль: именно он объяснил Уильяму, как работают магические кольца, и разослал от его имени письма, чтобы найти колдуна, который бы их изготовил. Тем не менее он всячески старался дистанцироваться и подчеркивал: он предупреждал Невилла о том, что не стоит воспринимать пророчества всерьез. В своих показаниях он постоянно называл Невилла глупцом: все услуги тому он якобы оказывал ради шутки, а письма посылал, «чтобы посмеяться над ним».

Корнелис Бега. Алхимик

1663. National Gallery of Art

Эти утверждения показались бы более убедительными, если бы в конце своего обращения Вуд не предложил «изготовить для короля философский камень в течение двенадцати месяцев», заявив, что «готов находиться в тюрьме, пока это не будет сделано»[157]. Упомянув философский камень и тем самым напомнив письмо Джонса советнику Кромвелю, он показал, что прекрасно знал, как работают алхимия и природная магия. Поэтому кажется, что и Вуд, и Джонс были полностью готовы бросить своего заказчика на произвол судьбы. Как и в случае с Джоном Лэмбом, их безопасность ослабевала вместе с могуществом того, кто их нанял. Поскольку Невилл тоже находился под следствием, Вуд не мог надеяться на спасение из тюрьмы. Единственным выходом было как можно больше дискредитировать Невилла и обратиться к кому-то более влиятельному. Если Уильям рассчитывал на определенную защиту из-за благородного статуса и заступничества семьи, то Джонсу и Вуду приходилось полагаться на смекалку, чтобы найти нового покровителя и выйти на свободу. Однако маловероятно, что король принял предложение магов.

Как мы знаем, Генрих VIII не умер ни в 1532, ни в 1533 году: и он, и его наследники правили еще семьдесят лет. Что в итоге стало с Вудом и Джонсом, неизвестно: возможно, после того как политическая ситуация стабилизировалась, их отпустили без дальнейшего расследования; возможно, их сослали и приказали им оставить занятия колдовством. Уильям не стал графом Уориком и не улучшил свое политическое положение. На самом деле сохранилось очень мало сведений о том, чем он занимался вплоть до своей смерти в 1545 году.

Его капеллан, Эдвард Лег, еще раз осудил его за использование магии в 1533 году, очевидно, пытаясь дистанцироваться от одержимости Невилла, который продолжал стремиться к власти, но в остальном тот исчез из поля зрения. Главная ошибка Невилла, помимо доверия к прорицателям, которые явно не справились со своей задачей, заключалась в том, что он так открыто объявил о своих намерениях. Его хвастовство перспективами, обещание другим, что он позаботится о них, когда станет графом, и раздача непрошеных советов — в том числе не сеять зерновые, так как они будут уничтожены войной, и держать наготове наличные деньги для экстренного случая — все это сделало его уязвимым в расследовании по обвинению в колдовстве и измене. Но его поступок можно понять. Придворные группировались вокруг людей, дела которых, казалось, идут в гору: громко заявить об этом значило частично превратить это в реальность. Как сообщение о том, что вы посетили ведуна в поиске украденных вещей, могло поспособствовать их возвращению, так и рассказ друзьям о том, что чародей предсказал вам скорое богатство, могло оказать положительный эффект. Похоже, что в подобных случаях магия и психология переплетаются.

Магические кольца, пророчества, сила внушения и старое доброе (тайное) убийство — все это было способом добиться успеха в политической жизни Средневековья и раннего Нового времени. Поскольку подобные тактики становились известны только тогда, когда их замечали и наказывали исполнителя, невозможно сейчас оценить масштабы их использования — и то, сколько из этих попыток увенчались успехом. Сколько придворных надевали специальные украшения, прежде чем отправиться на аудиенцию к монарху? Ношение амулетов на себе было распространенной практикой, а так называемый квадрат SATOR AREPO, считалось, обладал магическими свойствами, которые располагали окружающих к его владельцу. Квадрат представлял собой набор палиндромов, составленных из анаграмм слов Pater Noster[158], которые просили у Бога принести удачу:

S A T O R

A R E P O

T E N E T

O P E R A

R O T A S

Ян Брандес. Палиндром SATOR

1770–1808. The Rijksmuseum

Сколько придворных носили с собой, спрятав в одежде, эти выцарапанные на клочке бумаги буквы?[159] Как часто они предсказывали будущее тех, кто стоял выше них на социальной лестнице, или даже членов собственной семьи, чтобы потом поживиться за счет чужого падения? Конечно же, чаще, чем мы видим в сохранившихся документах. Королевский двор представлял собой опасное место, где судьба могла измениться в одночасье. Если оставаться дружелюбным и незаменимым для короля или его семьи, можно было получить титулы, земли и сказочное богатство. Перстень, который поможет в общении, или монах-мирянин, который заклинанием добьется благосклонности правителя, могли ускорить ваш успех.

Умение предсказывать будущее тоже считалось бесценным. Это не только повышало престиж, если пророчества отвечали вашим интересам, но и могло заблаговременно предупредить о том, что пора уходить с дороги, если все шло наперекосяк. Когда монаха Элис Перрерс арестовали в рамках кампании против нее в 1376 году, один из ее слуг, видимо, с насмешкой заметил, что духовник должен был предвидеть свою судьбу. На что монах ответил, что предвидел ее, но не знал, когда именно все произойдет. Подобные истории часто вспоминали в качестве морального поучения о том, что магии нельзя доверять; более того, она не даст ответов на все вопросы. В каком-то смысле так же можно интерпретировать и историю Уильяма Невилла: в конечном счете он подорвал свои шансы при дворе, отнесшись к предсказаниям магов всерьез. Но подобные предупреждения часто игнорировались: как мы увидим в следующей главе, желание обладать неким знанием или контролем над будущим было слишком велико.

Глава VIII. Как предсказать будущее

Дождливая ночь в начале октября, и на улице такой холод, к какому Джон Крок не привык. Наступила осень, солнце село еще несколько часов назад, и Джон радовался темноте. Он брел по грязной улице Саутварка, стараясь остаться незамеченным и в то же время не намочить ценные вещи. Его сумка оказалась тяжелее, чем он предполагал вначале, впервые взяв ее в руки, и он с нетерпением ждал момента, когда зайдет внутрь, чтобы положить ее на пол. За последние несколько дней ему пришлось проделать долгий путь, и только утром он сошел с корабля на английскую землю. Крок устал, но в то же время был весел — ему не терпелось приступить к делу. Саутварк идеально подходил для его планов: он хорошо знал это место и здесь никто не задавал лишних вопросов. Куда лучше, чем ехать в Лондон, даже если ворота на Лондонском мосту в это время суток открыты. Но, возможно, в Саутварке оказалось не так уж легко остаться незамеченным, как он думал: неожиданно чья-то фигура преградила ему путь. Судебный пристав боро смотрел прямо на него и хотел знать, что находится в сумке Крока.

У меня нет никаких предположений, что произошло до того, как Джон Крок предстал перед Эдуардом III в Вестминстере 4 октября 1371 года. Он был арестован судебным приставом Саутварка Джоном Тайпетом, и его сумка стала центром последующего расследования. Неудивительно: согласно записям, в ней находилась «голова мертвого человека»[160]. На вопрос о том, кому принадлежала голова, где он ее взял и, самое главное, зачем ему с собой такая жуткая ноша, Джон ответил, что это «голова сарацина» и он приобрел ее в Толедо, в Испании, «для того, чтобы закрыть в ней духа, — тогда тот ответит на вопросы». Также было установлено, что при себе он держал некую книгу «экспериментов», которая должна была помочь ему завершить его мрачный проект.

Удивительно, но Джон не понес почти никакого наказания. Поскольку «при допросе Джона Крока и другими способами установлено, что он не совершил ухищрений или зла по отношению к королевским людям с помощью вышеупомянутой головы», его лишь попросили поклясться на Евангелии, что он никогда больше не будет пытаться сделать что-либо подобное[161]. Как только он так и поступил, пообещав не действовать вопреки вере Святой Церкви, ему даровали свободу. Зато голову и книгу конфисковали и сожгли. Суд не требовал раскаяться в осквернении останков: мировых судей интересовало лишь то, был ли причинен вред обществу. Тот факт, что Джон намеревался предсказывать будущее с помощью сложных, богохульных и потенциально демонических средств, не представлял для них особого интереса. Но представляет для нас.

Прорицание, или искусство предсказания, — это, пожалуй, самая популярная из всех форм магии. Методы, подобные тому, который планировал использовать Джон Крок, кажутся довольно необычными, но желание узнать будущее было широко распространено. Люди прибегали к предсказаниям, чтобы приготовиться к сложным временам или получить гарантию того, что ситуация улучшится; они стремились предотвратить катастрофу или поставить себя в наиболее благоприятное положение, чтобы затем получить выгоду. А может, они гадали просто ради ощущения, что в мире существует какой-то порядок.

Якоб Корнелис ван Остзанен. Саул и ведьма Аэндора

1526. The Rijksmuseum

В этой главе мы рассмотрим самые разные методы гадания: от пассивных наблюдений, предвещающих удачу или неудачу, до продвинутых способов видения будущего в деталях. Мы узнаем, что, в отличие от других видов колдовства, предсказание было тем, чем легко могли заниматься в домашних условиях люди, необученные этому, — хотя, чтобы получить более полное понимание, они обычно все-таки обращались к более знающим ведунам. И хоть гадания и сегодня являются неотъемлемой частью нашей культуры, истоки некоторых из наиболее популярных современных методов, например гороскопов и хиромантии, можно отнести к средневековому периоду или даже раньше.

Но сначала вернемся к Джону Кроку и несчастной голове незнакомца. Эта история вызывает множество вопросов. Самый очевидный из них — почему Джону потребовалась именно голова «сарацина», учитывая, что ему пришлось провезти ее за тысячу миль, прежде чем приступить к чарам. К сожалению, Суд королевской скамьи не потребовал никаких разъяснений на этот счет, но можно сделать несколько обоснованных предположений. Само собой разумеется, что путешествие в центральную Испанию представлялось длительным, дорогим и сложным. Крок был англичанином — по-видимому, родом из Тетворта, недалеко от Кембриджа. Поэтому путешествие составило бы около 2000 миль в обе стороны, как по суше, так и по воде[162]. Профессия Крока нигде не значится, но вполне возможно, что он был торговцем, который регулярно ездил в континентальную Европу. Кроме того, он мог отправиться в путешествие специально для того, чтобы приобрести голову. В любом случае решение совершить покупку в Толедо наверняка было обдуманным, хотя, конечно, и не самым удобным вариантом.

Сарацины — это общий термин, который средневековые христиане использовали для мусульман, независимо от их этнической принадлежности, и Толедо был тесно связан с исламом. Большую часть территории нынешней Испании и Португалии завоевал Омейядский халифат в VIII веке, и до начала XI века она оставалась почти исключительно под исламским правлением со столицей в андалузском городе Кордове. Когда Кордовский халифат начал приходить в упадок, наступила так называемая Реконкиста (завоевание), проводимая христианскими монархами, и в 1085 году Толедо был захвачен Альфонсо V из Кастилии. К середине XIII века территория Иберии, находящаяся под властью ислама, сократилась до Гранадского эмирата на юге. Несмотря на все более ревностный характер Реконкисты, достигшей своего пика в испанской инквизиции XV века, в Толедо сохранилось некоторое религиозное разнообразие. Здесь остались большие арабские библиотеки, и город стал межкультурным центром мусульман, христиан и иудеев[163]. Так как арабские и древнееврейские тексты переводились на кастильский язык (предшественник современного испанского), а затем на латынь, то город действительно превратился в одну из главных точек, где ближневосточные знания получали доступ в христианскую Европу. Наряду с текстами по медицине, астрономии и судоходству переводились и книги по магии.

Изображение сарацин в средневековой рукописи

Испания, около 1290–1310. The J. Paul Getty Museum, Los Angeles, Ms. Ludwig XIV 6, fol. 244, 83.MQ.165.244

Вероятно, здесь Джон Крок и приобрел книгу, которую у него нашли, но почему он специально искал именно голову мусульманина, остается только гадать. Возможно, он решил, что духу будет комфортнее в голове человека иной веры, чем в голове христианина. Известно, что призывы к Христу отталкивают демонов, потому логично предположить, что их оттолкнули бы и останки верующего католика. Это также могло быть тактикой избежать последствий: возможно, Крок решил, что христианские власти с меньшей вероятностью осудят его деятельность, если он не будет использовать голову человека их веры. В любом случае, привезя голову в Англию из-за границы, он понимал, что отследить и идентифицировать личность умершего не получится. А может, голова уже была подготовлена для магических экспериментов каким-то колдуном еще до отъезда из Толедо. Сказать точно невозможно, и эта история остается загадочной. Мне еще не попадалось ни одного другого подтвержденного случая, когда люди пытались заставить человеческую голову говорить и предсказывать будущее.

Сцена колдовства с гномами

Около 1700–1710. The Yale University Art Gallery

Хотя действия Крока кажутся необычными, у этого метода гадания имелись прецеденты. В скандинавских легендах верховный бог Один советовался с отрубленной головой Мимира, согласно «Старшей Эдде», прославившегося мудростью хранителя колодца знаний, который находится под корнями Иггдрасиля (мирового дерева, соединяющего девять царств и служащего местом встречи богов)[164]. Что еще более значимо для латино-христианского контекста XIV века, когда жил Джон Крок, бытовало мнение, что Герберт Аврилакский, занимавший папский престол под именем Сильвестра II с 999 по 1003 год, обладал головой, отлитой из бронзы, которая могла ответить на любой вопрос. Примечательно, что до того, как стать папой, Герберт изучал логику в Испании; предание гласит, что он учился в Толедо, хотя это кажется более поздним приукрашиванием истории[165]. Существуют и другие великие мыслители и писатели, которые, как утверждается, обрели мудрость благодаря чудесным говорящим головам, — начиная от римского поэта Вергилия до немецкого монаха-доминиканца Альбертуса Великого (ум. 1280) и английского ученого Роджера Бэкона (ум. 1292)[166]. Таким образом, намерения Крока совпадали с намерениями некоторых впечатляющих личностей эпохи.

Что Крок ожидал узнать от волшебной головы, остается загадкой: это могло быть что угодно — начиная с того, как устроена Вселенная, и заканчивая тем, на ком ему предстояло жениться. Последнее может показаться сомнительным для такой сильной магии, но в большинстве случаев к предсказаниям обращались — и продолжают это делать — именно с повседневными вопросами. Тайны мира интересовали людей гораздо меньше, чем события их собственной жизни, и потому-то гадания пользовались такой популярностью. Люди хотели знать все: от того, будет ли успешным их бизнес, до того, сын или дочь у них родится; от того, когда лучше всего отправиться в путешествие, до того, переживет ли их семья зиму. Импортировать части тела из-за границы или отливать магические головы из дорогого металла было элитным способом найти ответы на эти вопросы; большинство людей прибегали к гораздо более быстрым и дешевым методам.

Фермер глубоко вздохнул и улыбнулся, глядя на дорогу. Он хорошо выспался в придорожном трактире и, встав перед самым рассветом, собирался отправиться в путь в лучах восходящего солнца. Он хотел заблаговременно прибыть на ежегодную ярмарку, чтобы приготовиться продавать товары, в надежде на хорошую прибыль. Но когда он подхватил вещи и вышел на улицу, то услышал, как что-то зашуршало в кустах. Внезапно из них выскочил заяц и перебежал ему дорогу. Фермер выругался, глядя, как животное несется прочь с прижатыми к спине ушами, а затем исчезает в траве. Над ним пронеслась туча, и мужчина покорно вздохнул. Стало ясно, что сегодня на рынок он не пойдет.

Перед нами пассивное гадание, которым пользовались большинство людей в средневековой Европе. Они полагали, что в природе можно найти знаки будущего, — это и привело к вере в различные приметы. В XIII веке считалось, что заяц, перебежавший дорогу, предвещает несчастье, как и монах, встретившийся по пути. А вот заметить жабу, напротив, расценивалось как добрый знак, как и найти железный ключ или подкову. Монах XIV века Ранульф Хигден записал народное поверье о том, что сорока на крыше дома принесет гостей. (Эта примета может быть предшественницей считалки-предсказания «Одна к несчастью, две — к удаче», впервые записанной в XVIII веке и до сих пор популярной в англоязычных странах.) Вой собаки, раздающийся из дома, означал скорую смерть его жителя[167].

Подобные интерпретации повседневных явлений не получили официального одобрения церкви. После выхода в V веке трудов святого Августина Иппонийского большинство проповедников придерживались натуралистической точки зрения. В то время как в природе существовали некоторые явные признаки грядущих событий — например, тяжелые серые тучи означали дождь, — не было никакой адекватной связи между зайцем, скачущим по своим делам, и человеком, упавшим в канаву после этого. Однако подобные аргументы не разубедили людей в предзнаменованиях; более того, существовало множество гадательных ритуалов, которые, казалось, обладали внутренней логикой, если она вообще требовалась. Практика под названием sortes biblicae («библейский жребий») заключалась в том, чтобы открыть Библию наугад и прочитать первый отрывок, куда упадет взгляд. Считалось, что благодаря божественному вдохновению этот отрывок будет иметь отношение к текущей ситуации и откроет читателю некий пророческий смысл. Подобным образом древние римляне использовали «Энеиду» Вергилия, и сочетание благочестивых намерений с народной мудростью придавало этой практике определенный уровень авторитета.

В первой главе мы уже сталкивались с похожими методами, включая «сито и ножницы» и «книгу и ключ», в контексте поиска вора, и оба они взывали к вмешательству Бога и святых. Как мы видели, они отвечали на вопросы типа «да/нет», например «украл ли Джеффри мою лошадь?», поэтому естественным казалось применить их и к ряду других ситуаций. Госпожа Уилкокс из прихода Крессинг в Эссексе, по-видимому, использовала «сито и ножницы» как для поиска потерянных вещей, так и для того, чтобы узнать для беременных женщин, появится у них мальчик или девочка[168]. В 1641 году жена рабочего из Ланкашира попала под суд за аналогичную деятельность, но она пыталась выяснить не пол ребенка, а то, беременна ли ее клиентка[169]. Примечательно, что метод «сита и ножниц» использовался в основном для поиска потерянных вещей и вопросов фертильности, особенно если за дело бралась женщина. Действительно, это было по большей части женское дело, возможно, потому, что в нем использовались легкодоступные в хозяйстве предметы, а возможно, и потому, что клиенткам было проще советоваться о своей беременности с ведуньями, чем с их коллегами мужского пола. И все же ничто не мешало использовать «сито и ножницы» для других видов гадания.

Практика предсказания будущего была настолько распространена в тот период, что в церковных свидетельствах редко указывается, какой именно метод использовался и что пытался узнать практикующий. Вместо этого они могли просто заявить, что обвиняемый занимался гаданием или ворожбой и получил предупреждение больше так не делать. Если в записях все же появлялась более подробная информация, на то, как правило, была своя причина — например, практикующий добился определенной известности или его магия принесла слишком необычный результат. Последнее, безусловно, относится к случаю Элис Брид из Уитстейбла в Кенте.

Элис можно назвать заботливой матерью, хотя и немного беспокойной. Нам известно лишь об одном ребенке, но не исключено, что у нее их было больше, и она очень хотела знать, какое будущее им уготовано. Уверена, что современные родители могут ее понять: как и сейчас, тогда люди желали лучшего для своих детей. Поэтому в 1492 году Элис отправилась к прорицателю. Младенческая смертность была высокой: переживет ли ее ребенок самые опасные годы, доживет ли до зрелого возраста? Если да, что с ним станет? Будет ли он счастлив и успешен в жизни или его ждут страдания? Маг, к которому обратилась Элис, не называется по имени; не указано и то, к какой именно магии он обратился. Однако мы знаем, что на консультации Элис получила худшие из возможных новостей: ее ребенок будет повешен[170]. Когда и где — неясно: прорицатель говорил смутно. Но это точно не то будущее, которого Элис желала своему чаду. Она вышла от мага ошеломленная, не понимая, как поступить. Как и многие другие, она хотела знать достаточно о будущем, чтобы иметь возможность планировать его и предотвращать катастрофы, если то было в ее власти. Если бы Элис сообщили, например, что зимой ребенку станет особенно досаждать лихорадка, она могла бы запастись лекарствами, чтобы помочь ему выжить. Но защитить ребенка от казни казалось невыполнимой задачей.

Последующие действия Элис, должно быть, диктовались любовью, отчаянием и особой логикой, вытекающей из попытки обмануть судьбу: она решила повесить ребенка сама. Если она совершит это, то пророчество исполнится, но, что очень важно, она могла бы сделать так, чтобы повешение не повлекло за собой смерть. Неизвестно, как именно ей это удалось, но мы знаем, что, к счастью, ребенок выжил, хотя сложно сказать, сбылось ли пророчество. Соседи Элис, потрясенные ее поступком, сообщили о нем властям. Но поскольку ребенку не было причинено никакого долгосрочного вреда, Элис передали церковному суду, который заставил ее покаяться за то, что она поверила прорицателям и действовала, руководствуясь их словам. В качестве наказания ей пришлось ходить по улицам Кентербери, в одной руке держа петлю, а в другой — своего ребенка, и громко рассказывать о своем поступке, чтобы о нем узнали все[171].

Подобные случаи, возможно, объясняют некоторое недовольство церкви похожими суевериями. Гадание было непростым искусством, и многие богословы считали его особенно уязвимым для демонического вмешательства. Действия Элис, таким образом, толковались бы как способ дьявола завладеть душами. При попытке повешения мог погибнуть невинный, а сама Элис навлекла бы тогда на себя проклятие — и дьяволу бы достались обе жертвы. В свою очередь, прорицателя, сделавшего предсказание и подтолкнувшего Элис к таким мерам, можно назвать прислужником Сатаны, независимо от того, сознательно он совершил этот поступок или нет. В литературе Средневековья и раннего Нового времени есть поучительные истории, предостерегающие от подобных сверхъестественных занятий. В одном примере, встречающемся в нескольких церковных текстах, рассказывается о женщине, которая услышала, как кукушка в первый майский день[172] прокричала пять раз. Поскольку день был особенным, женщина решила, что птица несет послание, и истолковала его как предупреждение о том, что ей осталось жить пять лет. Вскоре она сильно заболела, но настолько не сомневалась, что выздоровеет и проживет свое, что отказалась от последнего обряда соборования. Умереть, не получив отпущения грехов, с душой, все еще запятнанной неисповеданными грехами, означало быть обреченным на более длительное пребывание в чистилище — жестоком лиминальном царстве, где души мучительно очищались от грехов, прежде чем попасть на небеса. Глупость женщины могла даже обречь ее на вечные страдания: поскольку она не получила перед смертью христианской милости, ее душа могла попасть в ад.

Такие пугающие истории были призваны разубедить людей верить гаданиям, и, возможно, на некоторых они действовали. Очевидно, что никакие церковные причитания не смогли бы полностью это искоренить: слишком велико человеческое желание знать, что нас ждет в будущем, и иметь некое подобие контроля над своей жизнью. Кроме того, существовали и другие способы прорицания, гораздо более надежные и менее подверженные вмешательству демонов. В частности, движение небесных тел могло рассказать очень многое, а при правильной интерпретации — дать важные предсказания.

Клас Якобс ван дер Хек. Шабаш ведьм

1636. The Rijksmuseum

Как и к схемам быстрого обогащения, к астрологии обращались те, кто хотел преуспеть. В то время как заключение сил звездных лучей в магические кольца на протяжении Средневековья и раннего Нового времени все еще оставалось в значительной степени экспериментальным, многие чувствовали себя более уверенно, используя астрологию для предсказания будущего. Самый простой вариант астрологического гадания заключался в наблюдении за небом и толковании необычных явлений, которые там возникали. Один из самых известных примеров подобного гадания содержится в Англосаксонской хронике — своде историй, где ежегодно фиксировались события в Англии вплоть до XI века. Здесь же описываются предзнаменования, предшествовавшие печально известному нападению на аббатство Линдисфарн в 793 году: «Страшные предзнаменования повисли над землей Нортумбрии и привели ее людей в ужас: это были удивительные молнии и ураганы, в небе кружили огненные драконы. Вскоре последовал великий голод, а затем, в том же году, на шестой день до январских ид, ужасные набеги язычников разрушили храм на острове Линдисфарн, они устроили свирепые грабежи и резню».

Непогода и «огненные драконы» были приняты за знак Божий, предвещающий страшные события, возможно, в наказание за человеческие грехи. Современные историки иногда предполагают, что описание огненных драконов относится к комете, однако нет никакой информации о кометах, пролетающих в тот год в небе (хотя более ранние записи Англосаксонской хроники верно фиксируют появление кометы в 729 году)[173].

Хроника могла описывать какое-то метеорологическое явление или, как вариант, северное сияние.

Хотя кометы признавались частью устройства Вселенной, все же считалось, что они несут в себе знаки грядущих событий, редко хороших. Комета 729 года была истолкована Бедой Достопочтенным в его «Церковной истории» как предупреждение о кровопролитии, которое вскоре последовало, включая «ужасную чуму сарацин, [которая] опустошила Галлию», и смерть «посланника Божьего Эгберта» и Осрика, короля Нортумбрии.

Появление на Пасху 1066 года кометы Галлея также было истолковано как предвестие раздоров. На гобелене из Байё изображены люди в Англии, удивляющиеся этому небесному телу, и герцог Вильгельм Нормандский, который спрашивает совета, не является ли оно знаком того, что ему, Вильгельму, следует вторгнуться в королевство[174].

Все эти астрономические события воспринимались как божественные послания и приобрели еще большее значение, когда широко распространилась идея звездных лучей. Убеждение, что лучи от звезд и планет оказывают влияние на Землю, впервые дошло до христианской Европы в XIII веке через De radiis stellarum («О лучах»), текст, приписываемый багдадскому философу аль-Кинди (ок. 801–873)[175]. Утверждалось, что лучи, падающие на Землю, могут влиять на жизнь людей, а также на естественные процессы в нашем мире. Поэтому, когда зимой 1664 года появилась комета и оставалась видимой до следующего года, ее сочли не просто сигналом о необычайно сильной эпидемии чумы, которая вот-вот должна была опустошить Лондон, а причиной ее возникновения. Теория заключалась в том, что магнитное поле звезды могло притягивать вредные испарения — миазмы — с земли, делая воздух токсичным и нарушая баланс гуморов у людей. В этом смысле, по крайней мере по мнению некоторых мыслителей, небесные предвестники были особенно надежным средством гадания, поскольку за ними действительно следовали определенные события.

Однако сложность того, как устроено небо, позволяла понять гораздо больше этого. По словам астронома XIII века Гвидо Бонатти, «астролог знает все. Все, что происходило в прошлом, все, что произойдет в будущем, — ничего от него не скрыто, поскольку он знает влияние небесных движений, которые были, которые есть и которые будут, и поскольку он знает, когда они подействуют и какие последствия возымеют»[176].

Гвидо наняли советником императора Священной Римской империи Фридриха II, и, хотя его самоуверенность несколько чрезмерна даже для того времени, это служит хорошим примером, как много возможностей некоторые люди видели в звездах. Важно также помнить, что Гвидо был исключительно образованным человеком, прекрасно разбирающимся в математике и движении планет. Хотя современные читатели могут скептически относиться к его утверждениям, логика, которую он применял для того, чтобы прийти к своим выводам, была совершенно рациональной в контексте знаний, доступных в то время.

Знаменитые клиенты Гвидо Бонатти — среди них назовем правителя Равенны Гвидо Новелло да Поленту и Гвидо I да Монтефельтро, лорда Урбино, — разумеется, подвергали его навыки испытаниям. Информация, которую они искали, неизменно включала в себя предсказания, имевшие практическое применение, — например, когда лучше всего вести переговоры с противником или каков будет исход битвы. Похоже, что Монтефельтро особенно серьезно относился к предсказаниям Бонатти и следовал всем его указаниям относительно времени — от того, когда надевать доспехи, до того, когда седлать коня. Одна история (возможно, и вымышленная) утверждает, что Бонатти точно рассчитал исход битвы при Форли в 1276 году, предсказав, что Монтефельтро одержит победу над Джованни д’Аппиа, главнокомандующим армией папы Мартина IV, но при этом получит ранение. Бонатти не просто оказался прав — Монтефельтро был настолько уверен в предсказании, что, по-видимому, разослал сообщения о победе еще до начала битвы.

Талант Бонатти и ценность астрологических прогнозов как таковых вышли далеко за пределы XIII века. Его самый известный текст, «Книга астрономии», перевели на различные языки, включая итальянский, английский, немецкий и французский, и читали в герцогских и королевских дворах по всей Европе. Одна из версий, содержащая также выдержки из других астрономических трудов, была подарена Генриху VII Английскому примерно в 1490 году[177]. Сложно сказать, читал ли король этот текст лично: издание и сегодня находится в прекрасном состоянии и почти не имеет характерных пометок на полях или дополнительных примечаний, которые обычно свидетельствуют о том, что с книгой интенсивно работали. Однако отказ от чтения подобных трудов не означает, что правители игнорировали астрологов, как мы увидим это на примере внуков Генриха VII.

В апреле 1555 года Елизавета поручила Джону Ди составить для нее гороскопы. В то время она была еще принцессой и балансировала на грани между ролями преданной младшей сестры действующего католического монарха Марии I — наследницы престола в случае смерти Марии — и фигурантки протестантских заговоров, стремящейся сместить свою сестру. Это был переломный момент. В сентябре 1554 года объявили, что Мария беременна от своего мужа, принца Филиппа (будущего Филиппа II, короля Испании). К июню 1555-го, когда ребенок должен был появиться на свет, события могли развиваться по одному из четырех вполне реальных путей. Если Мария и младенец выживут, то будет обеспечена католическая преемственность, а Англия вступит в более тесный союз с Испанией и империей Габсбургов. В этом случае Елизавета выйдет из игры, выбыв из линии престолонаследия, и потеряет свою политическую значимость. Если Мария умрет во время родов — такой риск имелся, учитывая, что ей было тридцать восемь лет и, по мнению медиков, ее жизни угрожала реальная опасность, — но ребенок выживет, то, согласно новому законодательству, принятому в начале года, Филипп станет управлять Англией до его совершеннолетия. Это был глубоко непопулярный сценарий среди некоторых групп в Англии: протестанты, очевидно, не хотели видеть полную победу католицизма, но одновременно и английские католики также опасались, что Англия никогда не избавится от контроля Габсбургов. В этом случае существовала вероятность переворота, в результате которого ребенка-монарха свергли бы с престола, заменив Елизаветой. Если младенец умрет при родах или у Марии случится выкидыш, вероятность еще одной королевской беременности казалась весьма сомнительной, а значит, Елизавета останется преемницей своей сестры. Последний сценарий заключался в том, что и Мария, и ребенок умрут, оставив Филиппа без опоры в Англии, а Елизавету — действительной королевой.

Все эти варианты представляли для Елизаветы большой риск. Ей грозили покушения со стороны членов фракции Марии, которые хотели нейтрализовать угрозу протестантства в ее лице. Елизавету также могли вовлечь в заговоры против Марии, что привело бы к ее казни за измену. Даже если бы при самом счастливом исходе она стала королевой, потребовалось бы время, чтобы укрепить поддержку народа на случай, если кто-то попытается оспорить престолонаследие. Учитывая, как много было поставлено на карту и как неустойчива была политическая почва, стоит ли удивляться, что Елизавета заказала гороскопы для Марии, Филиппа и себя?

Вероятно, Ди составил «вопросительный» гороскоп, который, как следует из названия, отвечал на конкретный запрос. Такие предсказания были чрезвычайно сложными, но давали развернутые ответы, в отличие, например, от медицинских гороскопов, которые могли предложить лишь общий обзор здоровья и указание особо опасных дней для кровопускания. Насколько известно, гороскопы, составленные Ди, не сохранились — хотя сохранились записи о масштабном расследовании, инициированном правительством Марии, которое обеспокоилось тем, что предсказания были частью более крупного заговора[178]. Возможно, это говорит о том, что гороскопы предсказывали негативный исход для королевской четы и позитивный — для Елизаветы. Так это или нет, Елизавета использовала подобные методы для предсказания будущего не в последний раз. Позже Ди поручили составить гороскоп по дате ее коронации, одновременно подтвердив, что выбранный день был благоприятным, и проверить, станет ли ее правление успешным. Вероятно, Джон Ди предсказал Елизавете долгое и славное правление[179]. Неважно, было это простой лестью или действительно так сказали звезды, — в итоге он оказался прав.

Правда, на гороскопы ориентировалась не только аристократия, особенно к XVI веку. Астрология становилась все более доступной для всех благодаря печатным альманахам и профессиональным астрологам, которые предлагали услуги всем желающим. Особенно важную роль в популяризации астрологии сыграли альманахи. В этих дешевых печатных изданиях объемом от одной до нескольких десятков страниц были представлены основные события предстоящего года. Их содержание варьировалось в зависимости от того, что, по мнению издателей, заинтересовало бы читателей. Альманахи могли включать в себя все: от времени приливов и отливов и любопытных новостей из-за границы до рецептов полезных домашних лекарств. Однако главное место почти всегда занимали астрологические предсказания. В самом простом варианте они включали в себя информацию о фазах Луны и солнечных затмениях с комментариями о том, как это влияет на погоду и, следовательно, на подходящее время для посева. Но они также могли содержать подробные прогнозы на предстоящий год, в том числе будущие сражения и их исход, время болезней, плохие или хорошие дни для ведения дел. По оценкам историка Бернарда Кэппа, к 1660 году в Англии ежегодно продавалось около 400 000 альманахов, то есть в каждой третьей семье было по экземпляру[180]. Учитывая культуру обмена литературой и чтения вслух в XVII веке, помимо первоначальных покупателей много кто еще мог воспользоваться мудростью альманахов. Таким образом, астрологические знания, очевидно, получили широкое распространение среди населения того периода. Подобные альманахи стали предшественниками ежедневных гороскопов, которые и сегодня печатаются на последних страницах журналов и газет.

Профессиональные астрологи также были готовы ответить на повседневные вопросы людей, особенно в таких крупных городах, как Лондон и Париж. Уильям Лилли — пожалуй, самый известный из астрологов XVII века. Согласно сохранившимся записям его дел, в период с 1644 по 1666 год он проводил в среднем почти 2000 консультаций в год. Среди его клиентов встречались люди всех социальных классов и слоев общества — около трети из них составляла прислуга, но были и аристократы. Они спрашивали обо всем — от рождаемости и перспектив замужества до будущего финансового положения, а также задавали более конкретные вопросы, например о том, куда исчезла ценная вещь. Наряду с этими стандартными услугами Лилли, который принял сторону парламентариев во время гражданской войны, охватившей Британские острова в 1640-х годах, использовал свои гадательные способности для консультирования армии «круглоголовых»[181]. Какие-то из его предсказаний оказались поразительно точными. В своем альманахе «Англичанин, мир или не мир» на 1645 год он рассчитал, что «десятое или одиннадцатое июня может выдаться неудачливым для Великого знатного человека Англии [т. е. короля]… Небеса некоторое время неблагосклонны к нашим врагам… Давайте объединимся, для этого есть веские причины, и тогда в сражении победа достанется нам [парламентариям]»[182].

Битва при Нейзби произошла 14 июня 1645 года и завершилась убедительной победой парламентариев. Это сражение часто рассматривается как переломный момент в войне, после которого роялисты уже не смогли оправиться. В более поздних публикациях Лилли предсказал, что Карл I будет казнен, что вновь подтвердилось в 1649 году. Он даже предвидел Великую эпидемию чумы и Великий пожар, которые уничтожили большую часть Лондона в 1665 и 1666 годах. Поэтому неудивительно, что его услуги пользовались таким спросом. Конечно, не всегда его предсказания оказывались верны. Действительно, репутация Лилли значительно упала после восстановления династии Стюартов в 1660 году, что ознаменовало конец Содружества, которое, как уверял Лилли, должно было иметь огромный успех. Тем не менее его работы — и работы его соперника по астрологии из числа роялистов Джорджа Уортона — оказали ощутимое влияние на принятие военных решений и, следовательно, на ход гражданской войны.

Хотя астрология по-прежнему существует, обращаться за глобальными предсказаниями стали реже. Несмотря на это, большинство опросов, проведенных в Великобритании и Северной Америке за последние 50 лет, показали, что по крайней мере каждый пятый взрослый верит в астрологию[183]. Реальная цифра может быть гораздо выше: астролог и историк Николас Кэмпион обнаружил, что на прямой вопрос о том, верят ли люди во что-то — особенно если они знают, что эта вера имеет негативный оттенок, — звучит отрицательный ответ. Если задавать более конкретные вопросы, например «Знаете ли вы свой знак по гороскопу [знак зодиака или рождения]?» или «Читаете ли вы гороскопы?» (с вариантами ответов: а) каждый день, б) раз в неделю, в) раз в месяц, г) никогда), доля людей, которые так или иначе связаны с астрологией, значительно возрастает. В ходе одного (правда, небольшого) исследования Кэмпион обнаружил, что 70% респондентов (в основном юноши в возрасте от 18 до 21 года) «читают раздел с гороскопами раз в месяц, а 51% следует их советам»[184]. Это кажется исключительно высоким процентом и может не отражать все население Великобритании, но тот факт, что статистика так сильно варьируется, сам по себе свидетельствует, что не стоит относиться к астрологии как к мертвому искусству.

Существуют также анекдотические свидетельства того, что доля людей, обращающихся к астрологии и другим методам гадания, возрастает в периоды нестабильности. В первые месяцы пандемии COVID-19 многие экстрасенсы сообщали, что были заняты как никогда: в апреле 2020 года, после того как по всему миру объявили локдауны, на сайте отзывов о бизнесе Yelp количество запросов на «сверхъестественные чтения» увеличилось более чем в два раза[185]. Неопределенность, которую вызвала пандемия, заставила многих искать ответы — обойдет ли болезнь стороной их близких, удержатся ли они на плаву в плане доходов и смогут ли их отношения выдержать подобное испытание. Аналогичный рост спроса на услуги экстрасенсов наблюдался и во время финансового кризиса 2008 года[186]. Нужно заметить, что вопросы остаются относительно неизменными — они касаются любви, здоровья, отношений и неожиданных поворотов событий, — но приобретают новую актуальность, когда кажется, что жизнь вышла из-под контроля.

Астрология лишь одно из многих гадательных занятий, связывающих практиков из прошлого с современными. Хиромантия, или гадание по руке, пришла к нам по меньшей мере из Античности и, как и астрология, находилась на границе между магией и натурфилософией. Аристотель в своей «Истории животных» утверждал, что по линиям на ладони можно определить, сколько лет отведено человеку: те, у кого линии тянутся (проходят) через всю ладонь, проживут долгую жизнь, а те, у кого не доходят до обоих концов, — короткую. Согласно аристотелевской концепции мироздания, человеческое тело — это микрокосмос внутри Вселенной: оно состоит из тех же основных элементов, работает по тем же ключевым принципам и, таким образом, отражает состояние всего мира. А значит, можно прочесть судьбу человека по знакам на его теле.

Эта логика распространялась не только на руки: практиковались также подоскопия и метоскопия — чтение линий на ступнях и морщин на лбу, — которые были описаны в «Физиогномике», тексте, ошибочно приписываемом Аристотелю[187]. Кое-кто из приверженцев хиромантии обращался за поддержкой к Библии, чтобы показать, что их метод является законным способом гадания (предсказания). Например, Исход 13:9 гласит: «И да будет тебе это знаком на руке твоей и памятником пред глазами твоими, дабы закон Господень был в устах твоих, ибо рукою крепкою вывел тебя Господь из Египта». Более скептически настроенные богословы отрицали, что речь шла о хиромантии, но, как мы видели ранее, идея того, что Бог оставляет знаки в природе, была достаточно общепринятой, чтобы такое толкование допускалось.

Рука как зеркало спасения

1466. National Gallery of Art

Несмотря на разногласия по поводу того, было ли гадание по руке естественным или магическим, вдохновленным Богом или демоническим, нет никаких сомнений в том, что в раннее Новое время оно пользовалось популярностью. В конце XV века Иоанн де Индагине, монах ордена картезианцев, служивший у архиепископа Майнцского в Германии, написал трактат о хиромантии, который оказался настолько популярным, что был несколько раз переиздан, переведен на французский язык и продолжал ходить по Западной Европе еще двести лет[188]. Вскоре за ним последовали другие руководства, и хиромантия заняла свое место в списке методов гадания, не одобряемых церковью.

В некоторых кругах эту практику стали еще больше презирать, поскольку она тесно ассоциировалась с цыганским народом. Называемая в Англии раннего Нового времени цыганами или египтянами из-за ошибочного представления о том, что они изначально являлись выходцами из Египта, эта незаслуженно поносимая многими группа впервые появилась в европейских хрониках в середине XIV века, причем первое упоминание, возможно, было сделано в Хорватии в 1362 году. На протяжении следующих 150 лет прослеживается миграция цыган на запад. В Германии они появляются к 1407 году, во Франции — в 1418-м, в Испании — в 1425-м, а в Англии на удивление поздно — в 1505-м[189]. К сожалению, многие из сохранившихся записей о цыганах — это внешние источники, большинство из которых отражают крайне негативное отношение, основанное на предрассудках и стереотипах. Тем не менее кажется очевидным, что цыгане были связаны с гаданиями с самого раннего периода. Есть сведения, что около 120 цыган в течение трех недель проживали в Ла Шапель в парижском квартале Сен-Дени в 1427 году. Их навыки гадания по руке, по-видимому, были настолько популярны среди местных жителей, что епископ Парижа посчитал необходимым запретить кому-либо посещать их и постановил, что если кого-либо застанут за чтением по ладони, то отлучат от церкви. В 1608 году английский драматург Томас Деккер написал язвительную критику в сторону «египтян», которая изобиловала стереотипами, и призывал не доверять странствующим общинам. По большей части образ, представленный Деккером, несправедлив, но он дает нам понимание того, насколько популярны были цыганские гадания:

Простые деревенские жители выбегают из своих домов, чтобы поглазеть на них… В дни забав и свободы они собираются небольшими компаниями в деревнях; и, когда молодые девицы и холостяки… слетаются к ним, они, приводя в дело свое мастерство в гадании по руке, могут делать предсказания, по большей части безошибочно сбывающиеся, потому что они работают по принципам, которые дают им высокую степень уверенности[190].

По словам Деккера, уверенность, нужная цыганам в их работе, заключается в следующем: украв кошелек, они говорят клиенту, что на горизонте маячит несчастье, и тем самым претворяют в жизнь собственное пророчество.

Получить четкое представление о цыганах раннего Нового времени еще сложнее, чем о большинстве ведунов, поскольку практически не существует записей, сделанных с более позитивной или хотя бы нейтральной точки зрения. Тем не менее регулярные запреты городских властей на посещение «диковинных людей, именующих себя египтянами», когда те проезжали через тот или иной район, показывают, как сильно они влияли на культуру того времени, насколько подозрительным и недоброжелательным было (и остается по сей день) местное правление и, вопреки этому, как охотно люди пользовались их предположительно оккультными знаниями.

В то время как гадание по руке, если его проводили цыгане, осуждалось как магия или обман, другие виды этой практики считались благородным искусством или даже наукой, как в случае с «Хиромантией» Ричарда Сондерса, раскрывающего ее секреты. Эта книга, впервые опубликованная в 1663 году, насчитывает почти 600 страниц. Наряду с хиромантией она содержит указания о том, как узнать, что за человек перед вами, по его лицу («Признаки храбрости, крайней формы благородства, [включают] в себя насупившийся лоб с прожилками, длинные брови… [и] длинный нос, доходящий почти до рта») и по осанке (если человек «либерален и великодушен», то его плечи будут «хорошо сложены», а «задняя часть шеи вытянута, как у козла»)[191]. Трудно сказать точно, насколько предсказания в этой объемной книге отличались от того, что сообщали более скромные ведуны, но можно предположить, что различия были очень незначительными.

Несколько лет назад я ходила с подругой на ужин в Ковент-Гарден в Лондоне. За неделю до этого я получила грант для своей докторской диссертации и была невероятно взволнована возможностью погрузиться в исторические исследования мира магии. Мы встретились у станции метро и вместе отправились на большую площадь у рынка Ковент-Гарден. Когда мы подошли, между самим рынком и церковью Святого Павла я заметила предсказательницу, которая гадала по ладони. Я не помню ее имени, но она установила временный шатер, открытый с двух сторон, и сидела за столом, заваленным распечатками свидетельств, подтверждающих точность ее прорицаний, и других похвал. На фотографии в рамке гадалка позировала с известным государственным деятелем, явно только что предсказав его будущее. Рядом стояла рамка чуть меньшего размера с надписью: «Длинные гадания — 7 фунтов, короткие — 3 фунта. Фотографировать ЗАПРЕЩЕНО».

В очереди стояло не менее сорока человек, и подруга хотела есть, но я уговорила ее потерпеть, пока я не получу свое предсказание по ладони. Я собиралась начать исследование о ведунах, поэтому мне было любопытно сравнить консультацию у уличной гадалки сегодня с опытом клиентов в прошлом. К тому времени, когда очередь дошла до меня, ожидающая толпа уже заняла почти всю площадь. Я заплатила за короткое чтение, поскольку трудно просить у кого-то двадцать минут времени, когда не менее сотни пар глаз нетерпеливо следят, чтобы вы поскорей освободили место. Я опустила три фунта в пластиковую тару и, усевшись, почувствовала легкое волнение, воображая, что же мне предстоит узнать.

С тех пор я часто вспоминаю тот день. Само гадание я назвала бы несерьезным, даже разочаровывающим: то ли гадалка была измотана таким количеством клиентов, то ли, как и я, знала, что в очереди дожидается еще как минимум сотня, но она уделила мне совсем немного времени и выдала только два тезиса, причем совершенно расплывчатые. Иногда я задаюсь вопросом, что бы она сказала, если бы я заплатила за более длительный сеанс; когда я расположена менее благожелательно, то задаюсь вопросом, насколько хорошо она вообще была знакома с хиромантией. Я не пытаюсь сказать, что современные гадалки (да и гадалки прошлого) всего лишь притворяются: я получала и другие предсказания, содержательные, с проявлением соучастия и поразительно точные. Но именно это запомнилось мне, и в основном из-за 140 или около того человек, которые были готовы ждать более часа, чтобы пару минут послушать информацию о своем прошлом, настоящем или будущем. Не сомневаюсь, что, спроси я людей в очереди, многие ответили бы, что пришли сюда ради шутки. Но это оправдание начинает казаться неправдоподобным по мере того, как растет очередь, а вместе с ним и время, которые они готовы потратить, вместо того чтобы искать подходящее место для ужина. Я поняла, что они — то есть мы — шли по стопам тысяч, если не миллионов, других людей, искавших ответы у ведунов.

Рудольф фон Эмс. Саул и ведьма из Аэндора

1400–1410. The J. Paul Getty Museum, Los Angeles, Ms. 33, fol. 174v, 88.MP.70.174v

Несмотря на то что у нее было очень мало магической атрибутики, все в той женщине и ее шатре излучало уверенность и серьезные знания, и это убеждало ее клиентов в том, что они нуждаются в ней гораздо больше, чем она в них. На протяжении всего чтения она контролировала ситуацию, создавая впечатление подлинной власти и давая понять, что мне пора уходить. Имидж, который она создала для себя, несомненно, притягивал толпы и подстегивал желание людей получить предсказание. Можно с уверенностью заявить, что многие маги прошлого тоже тщательно режиссировали свои консультации. Как мы увидим в следующей главе, их образ и самопрезентация сформировались уже в раннее Новое время.

Глава IX. Как изобразить магию

Примерно в 1480 году фламандский художник Иероним Босх написал картину под названием «Фокусник». Она отличается сдержанностью от большинства его работ, которые славятся изображением фантастического и гротескного: демоны-химеры, огромные уши, орудующие ножами, и люди, летающие по небу на рыбах, — все это можно найти на других его полотнах (с сюжетами религиозной направленности). По сравнению с ними «Фокусник» прозаичен. Здесь изображена сцена, в которой фокусник выполняет трюк «чашки и шары» перед толпой зрителей, на чьих лицах можно разглядеть разную степень заинтересованности. Монахиня с поджатыми губами и прищуром, кажется, не одобряет увиденное. Аристократка выглядит чуть более впечатленной — она достаточно увлечена фокусом, чтобы не заметить стоящего рядом с ней мужчину, явно пытающегося добиться ее внимания. Улыбающийся мужчина держит собеседника за локоть, возможно, изумляясь волшебным трюкам и желая поделиться с ним своим весельем. Фокусник, в красном одеянии до пола и высокой черной шляпе, отделен от зрителей деревянным столом, на котором находятся три перевернутые чашки, небольшой инструмент, похожий на палочку, и три металлических шара. В руке он держит четвертый шар — его он, очевидно, только что извлек откуда-то, где прятал. У его ног сидит маленькая собачка, одетая в колпак с рогами и пояс с колокольчиками, похожая на собачьего шута — или демона. К столу прислонен обруч, приготовленный для какого-то другого фокуса. Центральная фигура на картине — мужчина, который открыл рот в изумлении и комично наклонился к фокуснику, чтобы лучше рассмотреть трюк. Сразу же за ним другой человек пытается украсть его мешочек с монетами.

Бальтазар ван ден Боссе. Волшебник. По мотивам Иеронима Босха

1528–1580. The Rijksmuseum

В картине содержится несколько посланий и аллегорий. На столе сидит лягушка, которая смотрит на фокусника, еще одна — во рту изумленного зрителя. Эта неприятная деталь здесь неслучайна: предполагают, что лягушки символизируют легковерие, наивность или даже ересь. В библейской книге «Откровение Иоанна Богослова» (16:13) описывается, как лягушки сыграют свою роль в преддверии Армагеддона: «И видел я выходящих из уст дракона, и из уст зверя, и из уст лжепророка трех духов нечистых, подобных лягушкам»[192]. Во фламандской традиции лягушка также связана с богохульством. Элина Герцман утверждает, что композиция картины: приковавший к себе внимание оратор в правой части изображения и застывшая толпа слева — это намеренная пародия на изображения того времени Христа или святых, творящих чудеса перед верующими. Если такая интерпретация верна, то смысл «Фокусника» в том, что магам нельзя доверять: они переворачивают с ног на голову саму суть добра и высмеивают христианскую веру.

Однако то, как сильно это предупреждение подействует на зрителя, зависит от его знакомства с подобным моментом: резонанс получится только в том случае, если ситуация узнаваема. На своем наименее аллегорическом уровне картина представляет собой уличную сцену. Лично мне «Фокусник» кажется очаровательным: он так много сообщает о ведунах и магии того периода. Здесь представлен целый спектр мнений и эмоций — от благоговения до недоверия, от веселья до презрения. Некоторые предполагают, что вся магия — это мошенничество, призванное лишить доверчивых людей денег, но также признают, что людей из всех слоев общества привлекало мастерство ведунов.

Последняя глава посвящена изучению того, как маги изображались в обществе — в искусстве, популярных формах развлечения и книгах, а также в различных посланиях, чьими авторами были как критики магии, так и ее сторонники. До сих пор мы рассматривали в основном то, что делали ведуны, но, чтобы полностью понять мир, в котором они жили, нужно также взглянуть в целом на культуру, частью которой они являлись. А еще это кажется подходящим способом закончить наше путешествие, потому что мы получим представление о том, как магия развивалась на протяжении веков. Взгляды европейцев неизбежно менялись с течением времени: люди метались между терпимостью и страхом, и магия рассматривалась то как шанс расширить возможности, то как форма развлечения. То, что воспринималось всерьез одним поколением, высмеивалось другим; то, что считалось полезным инструментом для одной части общества, другая рассматривала как большой грех. Лучший способ понять эти контрастные взгляды — изучить, как магия представлена в популярной культуре того периода, где можно отчетливо проследить, как ведуны со всей своей неоднозначностью вплетаются в полотно повседневной жизни.

Анонимный автор. Шарлатан

Ок. 1619–1625. The Rijksmuseum

В Средневековье магия являлась неотъемлемой частью не только повседневной жизни, но и развлечений. Людей интересовало, как она работает, чего можно достичь с ее помощью и приемлема ли она, — тот факт, что вы читаете эту книгу, говорит о том, что она все еще сохраняет часть своей силы. Как и в современной культуре, к ней не всегда относились серьезно или уважительно. Чудесные фокусы, которые на самом деле вовсе не имели отношения к магии, но выглядели достаточно эффектно, чтобы заворожить аудиторию, были обычным делом. Магия и маги также проникали в пьесы и рассказы, где их использовали, чтобы обсудить более широкие проблемы и узнать правду о мире. Но, прежде чем перейти к драме и литературе, давайте вернемся к картине Босха и фокусам, которые на ней изображены.

Выступление фокусника — несмотря на моральный посыл самой картины — явно призвано развлечь собравшуюся толпу. Учитывая вещи, разложенные на столе, он явно подготовил несколько трюков. В запечатленный момент он, по-видимому, показывает, где был спрятан маленький шарик: возможно, тот находился под одной из чашек, а может, появился в руке фокусника, хотя и должен был находиться под чашкой. В любом случае общий принцип знаком нам и сегодня: «чашки и шары» продолжают показывать на магических шоу по всему миру. И правда, поразительно, как долговечны некоторые фокусы. В 1584 году Реджинальд Скот, джентльмен из Кента и известный скептик, опубликовал «Разоблачение ведовства». Трактат якобы является опровержением способностей ведьм и ведунов: в нем утверждается, что ни те ни другие не могут совершать приписываемые им действия. В доказательство этого в «Разоблачении» содержится несколько сотен страниц заклинаний и ритуалов, что, как ни парадоксально, делает его одним из самых полных и доступных справочников по магии из когда-либо существовавших. Было ли так задумано или же это побочный эффект — вопрос спорный: Скот высмеивает каждое из записанных им заклинаний, но ничто не мешает любопытному читателю опробовать их на собственном опыте. Один из его наиболее убедительных аргументов в пользу обманчивости магии, однако, описывает несколько фокусов и способы их выполнения. Скот объясняет, как совершить «выдающиеся подвиги с одним или несколькими шарами», показывая, что предполагаемая магия — это простая ловкость рук:

Положите перед собой три или четыре шара и столько же небольших подсвечников, чашек, баночек для соли или крышек от нее — то, что подходит лучше всего. Затем сделайте вид, что кладете один шар в левую руку, и продолжайте притворяться, что крепко держите его: затем возьмите один из подсвечников или другой предмет (с отверстием в основании и не слишком большой) и сделайте вид, что помещаете под него шар, который якобы находится в вашей левой руке. То же проделайте с другими подсвечниками и шарами. При этом используйте некое заклинание или формулу из слов, которую обычно произносят. Затем возьмите одну свечу рукой и подуйте, произнеся: «Вот, вы видите, она исчезла»; теперь загляните под каждый подсвечник с подобающими словами и изяществом, и зрители будут удивляться, куда все делось… Но больше всего они поразятся, если, показывая, что под другими подсвечниками, взятыми левой рукой, ничего не остается, вам удастся подложить шар под один из них… чудо будет еще большим[193].

Это описание явно похоже на трюк с картины «Фокусник» и высмеивает, как и Босх, любого, кто попался на удочку ловкачей. Далее в «Разоблачении» рассматривается целый ряд других фокусов, в том числе как заставить монету провалиться сквозь стол, развязать завязанный платок, используя только слова, сжечь кусок шнура и снова собрать его из пепла и «вытащить изо рта бесчисленное множество шнурков, какого цвета и какой длины вы бы ни пожелали». Скот ясно дает понять, что большинство подобных представлений не могут причинить никакого вреда, так как в них нет реальных попыток колдовать: это всего лишь простые движения, и предназначены они в первую очередь для развлечения. Подобные «магические» шоу, направленные на то, чтобы восхитить и поразить публику ненастоящими чудесами и иллюзиями, были популярны в средневековый период и, как следует из картины Босха, приходились по вкусу как знати, так и более широкой публике.

Произведения Джеффри Чосера дают нам представление о том, каких чудесных развлечений ожидали придворные XIV века. Чосер увлекался астрологией и оккультными науками: алхимией, физиогномикой и астрономией — все это можно найти в его произведениях. Хотя он никогда полностью не погружался в сверхъестественное, его явно интересовало, как работают кажущиеся магическими предметы. Где-то между 1391 и 1393 годами он написал «Трактат об астролябии» — якобы посвященный «маленькому Льюису, моему сыну», хотя работа слишком сложна, чтобы пригодиться ребенку. Астролябия — это искусный инструмент, с помощью которого можно рассчитать положение небесных тел относительно того, кто делает замеры. Вероятно, ее изобрели в эллинистическом мире примерно во II веке до нашей эры, затем переняли и усовершенствовали в исламском мире в IX или X веке, и в конце концов она попала в Западную Европу через Португалию в XI веке. Трактат Чосера во многом основан на арабских источниках, переведенных на латынь, которые он затем перевел на английский и приложил к ним примеры, относящиеся к долготе и широте Южной Британии. Необычайно активно астролябии применялись в навигации, хронометрии и астрологии — из них некоторые перечислены в произведениях Чосера[194].

Астролябия — древний астрономический прибор для определения координат и положения небесных объектов

The Metropolitan Museum of Art

В «Рассказе сквайра» интерес Чосера к астрономии сочетается с его увлечением псевдочудодейственными предметами. В этой истории король по имени Камбускан в честь празднования двадцатого года своего правления устраивает пышный пир. Во время праздника в зал неожиданно въезжает рыцарь на необычном медном скакуне. Новоприбывший любезно представляется, сообщив, что он посланник, «государя славного вассал, которому Аравия подвластна, а также Индия»[195] и привез подношения для Камбускана. Но самым впечатляющим оказывается сам конь, тот, что «легко и не просрочив ни минутки» скачет:

Куда угодно вас перенесет.

Будь день погожим иль, наоборот,

Пусть дождь холодный хлещет неустанно,

Вас этот конь доставит невозбранно

В любое место, выбранное вами,

А если, как орел, над облаками

Вы захотите совершить полет,

Он, не пугаясь никаких высот,

По воздуху домчит вас, верьте мне

(Хотя б вы спали на его спине)[196].

Медный конь способен летать, необычайно быстро передвигаться и выполнять указания без постоянного контроля со стороны всадника. Придворные Камбускана в изумлении собираются вокруг коня, желая понять, как он работает. Один из наблюдателей предполагает, что он похож на мифического Пегаса, который летал на огромных крыльях; другой предупреждает, что это может быть уловкой, наподобие деревянного коня в Трое, и в нем могут находиться вооруженные солдаты. Третий шепчет своему другу, что все ложь: конь — «это чар волшебных плод, подобный тем, которыми народ жонглеры тешат в праздничные дни…» Правда, все предположения оказываются неверными, что в конце концов и раскрывает посланник. Он сообщает королю:

Чтоб, государь, на нем пуститься в путь,

Иглу тут в ухе надо повернуть

(Ее вам с глазу на глаз покажу я),

А вслед за тем назвать страну, в какую

Попасть желаете, и конь тотчас

В желанную страну доставит вас.

Тогда необходимо повернуть

Иглу другую (в этом-то вся суть),

И остановится скакун мгновенно.

Уже никто тогда во всей вселенной

Его не сможет сдвинуть — будет он

Стоять на месте, словно пригвожден.

А если скрыть его вы захотите

От глаз людских, то эту поверните

Иглу, и он, исчезнув, словно дым,

До той поры останется незрим,

Пока его не позовете снова

(Я нужное для этой цели слово

Потом вам с глазу на глаз передам).

Все о коне теперь известно вам[197].

Объясняя, что повороты разных игл приводят лошадь в движение, посланник демонстрирует, что это в первую очередь механическое устройство. Однако тем, кто не понимает секретов движений коня, он кажется волшебным, возможно даже демоническим. Чосер высмеивает невежество подобных реакций и подчеркивает, что лошадь — это не более чем хитроумное изобретение, пусть и не совсем очевидное. Ее создатель описывается как человек, который «разных тайных чар знал немало», а также изучал ход светил. Кто-то мог сказать — волшебство, но для Чосера это обуздание природных сил и искусное мастерство. В его произведении размываются границы между сверхъестественным и умным-но-естественным.

Йоахим Фрисс. Настольный автомат в виде Дианы на олене

1620. The Metropolitan Museum of Art

Механизмы, подобные медному коню, становились все более популярными в Европе в позднее Средневековье, и реакция, которую описывает Чосер, точно отражает реакцию людей того времени. Сама лошадь, конечно, в значительной степени вымышлена: хотя в книгах иногда и предполагалось, что подобные вещи возможны с помощью магии, технологии XIV века не были достаточно развиты для создания сверхбыстрых летающих животных. Развлекательная ценность этой истории заключается в том, чтобы представить, что подобное возможно. Тем не менее настоящие механические чудеса были обычным явлением при дворах в период Средневековья и раннего Нового времени. Замок Хесдин в Па-де-Кале, пожалуй, наиболее известен своими автоматическими устройствами. Сменявшие друг друга лорды выставляли здесь все более сложные изобретения для развлечения знатных гостей. Между 1291 и 1302 годами граф Роберт II д´Артуа заказал набор механических обезьян, которые сидели на мостике в саду и махали прохожим. Для большего реализма обезьяны были покрыты барсучьим мехом и наверняка вызывали удивление посетителей, когда те обнаруживали, что эти существа не живые.

Дочь Роберта расширила проект, и к 1400 году под руководством графа Филиппа Доброго по всему замку и его территории стояли десятки удивительных изобретений. Среди них были книга, стрелявшая сажей в лицо читателя, и зеркало, осыпавшее людей мукой, трубы, разбрызгивавшие воду по юбкам дам, и механические птицы, порхавшие в одном из павильонов сада. Больше всего впечатляла деревянная статуя отшельника: он рассказывал классический миф о золотом руне, а в конце повествования слушателей ожидала гроза; она оставляла их насквозь мокрыми и сильно пугала, давая возможность почувствовать, каково это — путешествовать с Ясоном и его аргонавтами[198]. Подобные чудеса украшали и другие знатные дома в Европе.

Папа Лев X, например, заказал Леонардо да Винчи изготовление механического льва в качестве подарка королю Франции Франциску I в 1515 году. Лев, по-видимому, мог ходить и преподнес монарху на своей груди множество лилий.

Хотя ни одно из этих устройств не было в самом деле волшебным, ловкость некоторых из их трюков заставляла людей сомневаться, возможно ли добиться такого одним лишь мастерством. Действительно, создатели подобных творений часто имели репутацию волшебников, и некоторые, например инженеры XV века Джованни Фонтана и Конрад Кейзер, ее активно поддерживали. Не понимая, как работают их механизмы, люди предполагали, что они вызывали демонов и запирали их внутри устройств, чтобы заставить те двигаться[199]. Такие сомнения оставались и в XVI веке, когда Джон Ди (который, как мы уже видели, увлекался магией) напугал ученых Тринити-колледжа в Оксфорде жуком-скарабеем невероятных размеров. Он был частью постановки «Мира» греческого драматурга Аристофана и, по-видимому, взлетел по стенам внутреннего двора колледжа до самого «дворца Юпитера, с человеком и его корзиной с едой на спине»[200]. Трюк заключался лишь в ловкой иллюзии, достигнутой благодаря механизмам тяги и зеркалам, хотя позже Ди винил то представление в своей репутации фокусника.

В то время как представления с движущимися устройствами имели ограниченную аудиторию, случаи, в которых фигурировали магия и практикующие маги, были гораздо более распространены. Но что особенно интересно, они развивались параллельно с тем, как менялось отношение общества к сверхъестественному. Если в средневековый период использование магии не встречало сильного возмущения, то к концу XVI века даже самые беззаботные развлечения вызывали этические и теологические вопросы. Средневековые легенды о короле Артуре, которые зародились в кельтских землях Бретани, Уэльса и Корнуолла, а затем завоевали популярность при английском и французском королевских дворах, изобиловали различными видами магии. Поразительно, что там использование магии в основном предстает как нейтральное явление с точки зрения морали: именно намерения практикующего делают ее хорошей или плохой, а не его сверхъестественные навыки.

Лесли Брук. Отец Тома умоляет волшебника Мерлина подарить его жене ребенка

Предположительно 1922. The New York Public Library Digital Collections

Пожалуй, наиболее ярко это можно проследить на примере Мерлина, ведуна и служебного мага (хотя его так никогда не называют), который использует свои необычные способности, чтобы поддерживать Артура и давать ему советы. В дошедших до нас сказаниях предлагаются различные объяснения того, как Мерлин получил свои способности и для чего их использовал. Одно из самых ранних упоминаний о нем содержится в «Истории королей Британии» Гальфрида Монмутского, написанной в XII веке. Гальфрид изображает Мерлина сыном смертной аристократки и демона Инкуба, что, как можно предположить, обрекает его быть в лучшем случае трикстером, а в худшем — нечистью. Хотя сверхъестественное происхождение наделило Мерлина даром пророчества и магии, благочестие его матери, которая описывается как «монахиня в церкви Святого Петра», уводит его с темного пути и заставляет использовать способности во благо[201]. Гальфрид, несмотря на то что был подготовленным священнослужителем, очевидно, не считал, что магическая сила (даже если происходит от демонов) мешает называть кого-либо хорошим человеком.

Подобное отношение можно найти и в других легендах об Артуре. Персонаж Морген, которую называют Морганой, Моргаузой и Феей Морганой, в зависимости от версии истории, где она появляется, неоднозначен с точки зрения морали. В «Жизни Мерлина» Гальфрида Монмутского она предстает могущественной целительницей, способной перевоплощаться и летать по небу на странных крыльях. Она живет на острове Яблок (Авалоне) со своими восемью сестрами, которые вместе там правят и занимаются астрологией. Морген поручено ухаживать за смертельно раненным Артуром, и ее магические способности воспринимаются как положительные, потому что с их помощью она творит добро. Правда, в более поздних версиях легенды Морген предстает в гораздо худшем свете. В «Смерти Артура» Томаса Мэлори, написанной в XV веке, она училась черной магии в женском монастыре, где воспитывалась, и часто обращается к ней, чтобы кого-то убить. Однако даже в рассказе Мэлори ее делает плохой не сам факт того, что она занимается магией. Еще одна женщина-маг, Нинева (в других версиях ее зовут Нимуэ или Вивиан), так же сильна и искусна в магии, как Морген, если не превосходит ее, но в «Смерти Артура» она в подавляющем большинстве случаев выступает положительной силой[202]. Нинева учится заклинаниям у Мерлина, и, хотя в конце концов она заманивает наставника в пещеру под тяжелым камнем, где он обречен провести остаток дней, — это лишь ответ на его агрессивные сексуальные домогательства. Затем Нинева берет на себя роль королевского советника Артура и в итоге справляется с этим мудрее, чем Мерлин. В случае с Морген не просто обладание магическими способностями делает ее плохой. В отличие от Ниневы, Морген — плохая, ей движут скорее корысть и ревность, чем сострадание или мудрость. Не силы портят ее, а то, что она использует их во зло.

Исследователи отмечают, что вплоть до XV века магия в основном изображалась морально нейтральной: она рассматривалась в первую очередь как еще один практический инструмент для удовлетворения желаний и амбиций людей[203]. Магия не отражала, благородны ли эти стремления. Средневековые произведения, в частности, дают представление о том, как люди из разных социальных слоев относились к ведунам и другим чародеям. Ученые до сих пор спорят, на какого читателя они были рассчитаны. Гальфрид Монмутский писал на латыни, поэтому его истории могли читать лишь избранные, но «Смерть Артура» Мэлори на английском языке должна была охватить гораздо более широкую аудиторию. Опубликованная в 1485 году, она стала одной из первых книг, напечатанных (а не распространявшихся в рукописных копиях) в Англии, и издавалась еще следующие сто лет.

Такие произведения, как лэ Марии Французской, явно предназначались для развлечения аристократии. Поэтесса, жившая в XII веке, Мария Французская, возможно, пользовалась покровительством короля Англии Генриха II. Ее лэ — короткие рифмованные сказания, в основном о потерянной и обретенной любви, в которые часто вплетены фантастические элементы, такие как оборотни и мужчины, способные превращаться в птиц. Эти истории, вероятно, придумала не она — как и легенды о короле Артуре из Уэльса и Корнуолла, они были частью давней бретонской устной традиции. В разных версиях они нашли отклик во всех слоях общества и звучали как у скромных домашних очагов, так и в больших залах рыцарей и лордов. Дошедшие до нас письменные версии — это лишь оттиск, лишь одно представление, запечатленное во времени. Сложно сказать, отражают ли они более широкую традицию повествования в Средние века; также остается неизвестным, разделяли ли люди более низких социальных слоев позицию по отношению к магии в этих историях. Но, учитывая, насколько часто они обращались к ведунам, можно предположить, что во многих сказаниях магия рассматривалась в положительном свете.

Такое же пересечение придворных и народных развлечений мы находим и в произведениях Джеффри Чосера. Сын преуспевающего лондонского виноторговца, Чосер работал писарем и посланником при королевском дворе. Он совершал дипломатические миссии в Италию от имени Эдуарда III и пользовался покровительством как Эдуарда, так и его преемника Ричарда II. В «Кентерберийских рассказах» содержится множество историй, почерпнутых из различных источников, таких как произведения Джованни Боккаччо и Петрарки, жития святых и легенды о короле Артуре. Многие из них имели народные варианты, а разнообразный социальный состав кентерберийских паломников отражает широкий разброс взглядов на средневековую жизнь.

Якоб Хоубракен. Портрет Джеффри Чосера

1741. The Rijksmuseum

Как и следовало ожидать, в нескольких «Рассказах» присутствует служебная магия. Один из моих любимых — история Франклина, повествующая об отношениях между бретонским рыцарем Арвирагом и его женой Дориген. Они искренне любят друг друга, но, как и положено средневековым военным сословиям, Арвираг вынужден отправиться в Британию, чтобы показать себя в сражении, а Дориген остается дома. Она становится одержимой острыми скалами, огибающими побережье Бретани, и убеждена, что корабль Арвирага разобьется о них, когда он попытается вернуться к ней. Тем временем оруженосец по имени Аврелий вожделеет Дориген и уговаривает ее переспать с ним. Дориген твердо намерена хранить верность Арвирагу, но при этом опасается нажить себе врага, и потому ставит перед Аврелием невыполнимую задачу: если он сможет убрать все камни с береговой линии, она поклянется, что отдастся ему. Стремясь овладеть ею, Аврелий ищет мага. Один молодой образованный человек утверждает, что способен совершить такое чудо, но взамен требует непомерную плату в тысячу фунтов. Оруженосец соглашается, и маг приступает к делу. Используя силу астрологии, он поднимает уровень моря настолько, что скалы полностью исчезают под водой. Дориген убита горем: она не ожидала, что обещание придется исполнить, и попала в ловушку.

Тут становится ясно, что появление в истории ведуна не предвещает ничего доброго. Его магия разрушит влюбленную пару, а сам он настолько алчен, что его гонорар разорит клиента. Но именно здесь и происходит поворот сюжета. Аврелий, до сих пор изображавшийся бездушным, самонадеянным и черствым по отношению к женщине, которая явно не хочет иметь с ним ничего общего, наконец понимает, что Дориген не разделяет его страсти. Ему становится стыдно за свои действия, и он освобождает ее от клятвы, а затем переключает внимание на то, как рассчитаться с магом. Во время визита к ведуну он рассказывает ему обо всем, и тот в свою очередь проявляет жалость и соглашается отказаться от платы. Сказание завершается вопросом: «Скажите, самым благородным вам кто показался?»

По современным меркам «Рассказ Франклина» не отличается особой романтичностью. Однако для XIV века он поразителен тем, какой властью наделяется главный женский персонаж, а также выводом, что любой может быть добрым и благородным. Более того, проблема здесь не в магии, а в том, что Аврелий намерен сделать с ее помощью.

Трагическая история жизни и смерти доктора Фауста

1620. Wellcome Collection (по лицензии CC BY 4.0)

Такое спокойное отношение к магии куда реже встречается в XVI и XVII веках, судя по тому, как она представлена на лондонской сцене. Это не значит, что маги изображались исключительно в негативном свете: не каждая пьеса была столь пессимистичной, как «Макбет» Уильяма Шекспира с его «черными, полуночными ведьмами» или «Доктор Фауст» Кристофера Марло. Большинство драматургов сочли необходимым высказать различные мнения о том, действительно ли человек, занимающийся магией, может быть хорошим, или же он, из-за самого факта соприкосновения со сверхъестественными силами, обязательно должен быть злом.

Неоднозначный образ ведунов в пьесах, на которых я сосредоточила свое внимание, скорее всего, — прагматичное решение авторов. Они писали в период между 1580 и 1610 годами, когда судебные процессы над ведьмами в Англии достигли пика. Общественный интерес к силе ведьм и других магических практиков был высок, что подогревалось как страхом, так и жаждой сенсационных развлечений. Драматурги ориентировались на разнообразную, преимущественно лондонскую публику, чьи взгляды на служебную магию варьировались. Некоторые зрители раньше посещали ведунов, и поэтому откровенное высмеивание магов и тех, кто к ним обращается, могло оттолкнуть часть аудитории. В то же время другие воспринимали подобную магию в лучшем случае как шарлатанство, а в худшем — как союз с дьяволом, сродни тому, что заключают ведьмы. Им был бы столь же чужд спектакль, однозначно представляющий ведунов в положительном свете. Успех или провал пьесы полностью зависел от одобрения публики: если зрители отвергали премьеру, то вряд ли ее бы поставили снова — по крайней мере, без существенной переработки. Вот почему тот факт, что в большинстве пьес с участием ведунов представлены оба взгляда на допустимость магии, говорит, что это была необходимая уступка в угоду зрителям.

Хотя в нашем представлении о драматургии раннего Нового времени доминируют произведения Шекспира и Марло, в свое время они были лишь двумя из многих авторов, утолявших жажду развлечений массовой аудитории. В конце XVI и начале XVII века выпускались сотни пьес, и в десятках из них в основе сюжета лежала магия. Я остановлюсь на двух произведениях, написанных в наиболее активный период творчества Шекспира, которые — что важно — давали ведунам ведущую роль. Пьесы Джона Лили «Матушка Бомби» (ок. 1594) и Томаса Хейвуда «Мудрая женщина из Хокстона» (ок. 1604) пользовались большим успехом, их ставили «множество раз» в Лондоне и, возможно, в других местах, а затем напечатали для чтения и исполнения дома[204]. В пьесах затрагиваются вопросы, как работают ведуны, обладают ли они теми силами, о которых заявляют, и значат ли что-то для общественного блага или зла. Более подробное изучение этих произведений позволяет понять, что население думало о служебных магах, поскольку здесь отражены некоторые из противоречивых взглядов и непрекращающихся споров вокруг колдовства.

Обе пьесы — легкомысленные романтические комедии. В них есть сбитые с толку личности и конфликт любовных интересов, глупые соседи и остроумные слуги, а в финале — грандиозное разоблачение со счастливым концом. Их отличает то, что все персонажи объединяются вокруг ведунов, чьи имена легли в название пьес. Матушка Бомби — застенчивая, хрупкая женщина, явно списанная с кого-то из реальной жизни, она постоянно помогает решать проблемы своим соседям — от служанки, потерявшей серебряную ложку, до дочери джентльмена, которая просит погадать ей по руке. Мудрая женщина из Хокстона (ее не называют по имени) также соответствует реальности, хотя она гораздо более напыщенная и коварная, чем Бомби. Она живет в доме в Хокстоне, в деревне к северу от Лондона, которая когда-то была популярна среди любителей однодневных поездок в сельскую местность. Пользуясь незаметным, но удобным расположением недалеко от города, она предлагает целый ряд услуг: например, предсказывает мужчине, сможет ли он завоевать любимую, а женщине — сколько мужей у той будет. Но она занимается и другими общественными задачами, в том числе принимает беременных и подыскивает дома для их незаконнорожденных детей после появления на свет. Есть также намек на то, что она содержала бордель[205]. Предсказания Мудрой женщины, как и подобные услуги матушки Бомби, отражают деятельность реальных магов и озвучивают мнение о том, кто они такие и чем занимаются.

Несмотря на похожий материал для работы, драматурги явно не совпадают в своем отношении к ведунам. Матушка Бомби Джона Лили говорит загадочно, но всегда правдиво и искренне. Она преследует интересы своих клиентов и, очевидно, пытается лишний раз не вмешиваться в их дела. Это в основном положительный образ, в котором на первый план выведены доброта и простота магических практиков. В голосе Томаса Хейвуда между тем звучит скептицизм. Он ставит под сомнение благопристойность и искренность Мудрой женщины, всячески подчеркивая, что, хотя по всему Лондону практиковали ведуны, большинство из них — мошенники. Хейвуд вставляет речи, где, подобно Реджинальду Скоту в «Разоблачении колдовства», развенчивает мнимые уловки, которыми чародеи обманывали клиентов. Например, в следующем отрывке Мудрая женщина объясняет секрет своего сверхъестественного предсказания в делах клиентов.

Люси. Но зачем ты соорудила этот маленький чуланчик рядом с дверью, где можно сидеть и слышать каждое слово, сказанное всеми, кто тебя спрашивает?

Мудрая женщина. Верно, поэтому и соорудила: если кто постучит, ты должна открыть дверь и расспросить их, чтобы узнать, зачем они пришли, с какой целью. Они же из-за невежества своего расскажут тебе свое дело, которое я, сидя в чулане, подслушаю, после чего выйду и озвучу им причину их прихода, теми же словами, что они использовали между вами наедине: они восхитятся, примут это за чудо. С их помощью молва обо мне распространится[206].

Признание звучит в самом начале пьесы, между несколькими эпизодами, в которых другие персонажи обвиняют Мудрую женщину в шарлатанстве и колдовстве. Из всего этого можно предположить, что Хейвуд либо негативно относился к ведунам, либо — что кажется более вероятным — пытался отразить распространенное отношение к ним лондонской публики. После появления в игре скептиков посыл пьесы приобретает массу нюансов. Персонажи, наиболее жестоко критикующие Мудрую женщину, сами изображаются как плохие люди — в первую очередь подлец Чартли, серийный соблазнитель местных девственниц, который избивает Мудрую женщину, в то время как более благоразумные и чистосердечные люди с уважением относятся к ней и защищают ее от тени клеветы, что бросает на нее кто-то вроде Чартли. Более того, хотя Мудрая женщина сама признает себя мошенницей, у нее все же получается помогать своим клиентам. К концу пьесы ей удается с помощью различных схем решить все проблемы, с которыми к ней обращаются, и даже добиться того, чтобы злодеи пьесы (в первую очередь Чартли) получили по заслугам.

Пьеса заканчивается строками: «Нет, матушка полночь, тебя любят. Из глупости твоей, считаясь мудрой, мы, самонадеянные, безрассудно себя повели». Судя по всему, смысл пьесы заключается в том, что, несмотря на скептическое отношение к магии и людям, которые ее практикуют, в конечном счете они являются силой добра в обществе.

Артур Рэкхем. Маленький человек сел в центре круга на большой череп

1911. The New York Public Library Digital Collections

Несмотря на другой подход автора к ведунам, «Матушка Бомби» демонстрирует похожие сомнения в том, можно ли им доверять. Как и в случае с Мудрой женщиной в Хокстоне, к Бомби приходят самые разные клиенты, от знатных джентльменов до прислуги. Трезвые, здравомыслящие герои пьесы доверяют ее советам не меньше, чем глупые, — лишь самые глупые игнорируют ее слова на свой страх и риск. Хотя Лили относится к ведунам с большей теплотой, чем Хейвуд, он изображает сомнения клиентов матушки Бомби: добрая ли перед ними сила или злобная ведьма? Слуги, которые навещают ее, испытывают смесь страха и уважения, пока идут к ее дому, заявляя, что Бомби «сведуща во всем», но стоит ей открыть дверь, они отскакивают назад со словами: «Перекреститесь, посмотрите, как она выглядит. Не смотрите на нее, она превратит всех нас в обезьян»[207]. Кажется, что благожелательная ведунья стала злобной ведьмой.

Подобное изменение можно найти и в другой части пьесы. В самом начале персонаж по имени Серена расхваливает Бомби: «Говорят, что неподалеку живет старая ведунья, которая может предсказывать судьбы, толковать сны, говорить о том, что потеряно, и пророчить грядущие несчастья; ее называют доброй женщиной, никогда не причинявшей вреда»[208]. Ее брат Маэстий сомневается, поскольку подозревает, что использование магии в конечном счете связано с призывом демонов. Серена отвергает его доводы и продолжает защищать чародейку до тех пор, пока не получает предсказание от самой Бомби, и тут женщина быстро меняет свое мнение. Бомби пророчит, что брат и сестра поженятся на следующий день «по законам Бога, природы и земли», — что совершенно невозможно и уж тем более незаконно. Серена протестует:

Эти бессмысленные и непонятные слова, вылетающие из уст такой потрепанной ведьмы, можно принять за прорицания какого-то святого духа, а на самом деле всего лишь бред разложившихся мозгов: что касается меня, да сидеть тебе на этом стуле до тех пор, пока мы не поженимся с ним по закону.

Альбрехт Дюрер. Ведьма верхом на козле

Ок. 1500–1501. National Gallery of Art

В глаза Серены Бомби из мудрой и благонамеренной женщины превратилась в ведьму. Теперь она хочет, чтобы ведунья была наказана по заслугам, и отвергает мысль о том, что ее сила дана Богом. Она начинает соглашаться с Маэстием в том, что такие люди, как Бомби, — «старые ведьмы», чьи «старые законы… всего лишь ложные костры, чтобы сбить человека с ровной дороги в глубокую яму»[209]. Последнее было давним церковным убеждением, восходящим к средневековому периоду: если люди поверят в магию, они отвернутся от Бога и, таким образом, окажутся в аду. То, что Бомби также называют злой «ведьмой», свидетельствует об изменении отношения к ведунам в конце XVI века. В то время как в более ранние периоды магия не осуждалась, если не причиняла вреда, к моменту публикации пьесы Лили английская культура размыла границы между ведуньей и ведьмой.

Как мы увидели в четвертой главе, английских ведунов крайне редко официально обвиняли в колдовстве, и еще реже они представали перед судом за это. Однако подобные сцены — свидетельство продолжающихся дебатов об угрозе, которую представляли ведуны, и растущей неуверенности в том, можно ли провести грань между благотворной магией и злонамеренным колдовством[210]. Матушка Бомби, похоже, осознает эту опасность: если не считать предсказаний для клиентов, большинство ее реплик в пьесе посвящены защите своих действий. Когда клиентка по имени Силена сообщает: «Говорят, вы ведьма», Бомби отвечает: «Они лгут, я ведунья». Отказываясь от оплаты своих услуг, она просит, чтобы клиенты замолвили за нее «слово доброе» и «не ругались на правду», понимая, что люди не всегда хотят ее знать. Кажется, что она ищет любой поддержки, которую только может получить, оставаясь ведуньей во все более враждебном окружении.

Шекспир тоже участвует в дебатах, разворачивающихся на театральных подмостках, в частности в «Виндзорских насмешницах» (1602). В одной из сцен распутный рыцарь Джон Фальстаф переодевается в «мудрую женщину из Брентфорда», чтобы скрыться от ревнивого мужа некой миссис Форд. Сцена явно разыграна для потехи: Фальстаф — комический антигерой, который ведет себя плохо, и на протяжении всей пьесы его регулярно обманывают и избивают, чтобы пресечь его попытки соблазнения. Но даже в этом случае показательно то, как обращаются к Фальстафу в костюме мудрой женщины. Мистер Форд впадает в ярость, как только видит «ее», и кричит:

Как! Опять она здесь, эта ведьма, сводня, сплетница, побирушка! Я же запретил ей приходить сюда. Небось притащилась с тайным поручением? Что, разве не так? Кто их знает, этих гадалок, чем они промышляют под видом всякой ворожбы, наговоров и заговоров!.. А ну-ка спускайся сюда, ты, чертова ведьма, старая шептунья, ядовитая жаба! Иди, иди сюда![211]

Титульный лист пьесы Томаса Деккера, Уильяма Роули и Джона Форда «Ведьма из Эдмонтона»

Напечатано в Лондоне Дж. Коттрелом в 1658 г. Rowley, William. The witch of Edmonton, 1658

Фальстафа избивают и выгоняют из дома. Мистер Форд явно придерживается того же мнения, что и Маэстий (а затем и Серена) из «Матушки Бомби»: ведуньи — всего в шаге от ведьм, и им нельзя доверять. Другие персонажи, однако, не так в этом убеждены. Миссис Форд на самом деле — племянница настоящей ведуньи из Брентфорда и регулярно приглашает ее в гости, когда мистера Форда нет дома. А когда Фальстаф, спотыкаясь, возвращается в свой дом все еще в женском наряде, за ним следует слуга потенциального клиента. Он желает узнать, где находится украденная золотая цепочка хозяина и женится ли тот на женщине, на которой хочет. Таким образом, как и авторы других пьес, Шекспир тоже демонстрирует неоднозначное отношение к магии. Хотя официально ведунов следовало избегать, учитывая, что мистер Форд изображен чрезмерно ревнивым человеком, который часто принимает эмоциональные, а не рациональные решения, мнение автора о ведунах остается спорным.

Элизабет Сойер из Эдмонтона, Миддлсекс, казненная за колдовство в 1621 году

Офорт, 1794. Wellcome Collection

Предполагаемая аудитория этих пьес явно не определилась, как относиться к чародеям. Однако здесь можно более последовательно проследить гендерные различия магов. Если двух ведуний и переодетого Фальстафа иногда отождествляют с ведьмами, то с ведунами, фигурирующими в драме раннего Нового времени, дело обстоит иначе. Хотя мужчины — служебные маги играют в пьесах схожую роль: они помогают разрешиться любовным треугольникам и комичным ситуациям, — изображают их образованными людьми, а не страшными колдунами. Сюжет пьесы «Веселый дьявол из Эдмонтона» (ок. 1600) разворачивается вокруг волшебника Питера Фабелла, и в нем анонимный автор намеренно пародирует «Доктора Фауста» Кристофера Марло. Начальная сцена пьесы отсылает нас к финалу «Доктора Фауста», где появляется демон, чтобы утащить душу чародея в ад. Однако, в отличие от Фауста, связанного обязательствами контракта с Мефистофелем, Фабеллу удается уговорить демона, которому он подчиняется, дать ему еще семь лет жизни на земле. Этот легкомысленный подход к серьезной теме отображает культурные представления о мужчинах-магах.

В то время как Мудрая женщина из Хокстона и матушка Бомби изображаются в основном неграмотными, бедными и их подозревают в колдовстве (а значит, считают рабынями дьявола), Фабелл высокообразован, обеспечен и способен обвести демонов вокруг пальца. Он окончил Кембриджский университет, и его не боятся многочисленные соседи и друзья, большинство из которых — представители знати, и непременно обращаются к нему за помощью. Тем не менее он оказывается большим пройдохой. Фабелл заявляет о своей способности напускать туман и насылать потопы (что типично для колдуна) и в один прекрасный момент клянется послать «ребят размером с кулак» в женский монастырь, чтобы «заставить его настоятельниц играть в чехарду нагими под ночными рубашками, пока веселые девицы на их мессе не примутся гоготать; и щекотать этих безумных девиц в боках, они будут расползаться, и пищать, и щипать своих подруг-монахинь»[212]. Учитывая, что пьеса была написана в период, когда в Англии царил протестантизм и антикатолические настроения достигли своего пика, зрителей наверняка позабавило бы то, что монахини подвержены влиянию демонов и могут легко нарушить обет целомудрия. Тем не менее силы, приписываемые Фабеллу, были опасны, что должно вызывать осуждение. На самом деле поведением он гораздо больше напоминал ведьму, чем женщина из Хокстона или матушка Бомби. Тем не менее к нему относились с уважением и продолжали воспринимать как церемониального мага, а не злобного колдуна.

То же можно сказать и о «Монахе Бэконе и монахе Бэнгее» Роберта Грина (ок. 1589)[213]. Роджер Бэкон был реальной личностью, он жил в XIII веке и учился в Оксфордском и Парижском университетах, где проявлял большой интерес к натурфилософии. Эксперименты с оккультными силами принесли ему посмертный титул «удивительный доктор», а к XVI веку за ним закрепилась репутация крайне эрудированного мага. Пьеса Грина опирается на нее, наделяя Бэкона разными способностями. Среди них — способность видеть, что делает другой человек. Бэкон может подглядывать за людьми через стеклянный шар, в одно мгновение перемещать их на сотни миль и, что самое примечательное, создавать медную (или латунную) голову, которая способна ответить на любой вопрос. Несмотря на то что роман был написан всего за пять лет до «Матушки Бомби» и адресован той же аудитории, Бэкону не знакомы страх и критицизм, с которыми приходится сталкиваться ведуньям. Вместо этого другие персонажи пьесы превозносят его как лучшего мага Англии, Генрих III ему покровительствует и даже поручает испытать свои силы в поединке с Вандермастом, придворным магом императора Священной Римской империи. Правда, к концу пьесы Бэкон осознает ошибочность своего пути и отказывается от оккультных практик, так что Грин не оправдывает Бэкона и других подобных ему магов. Тем не менее поразительно, насколько по-разному изображены в этих пьесах мужчины и женщины-маги. Хотя в реальной жизни большинство ведунов не считались колдунами, в XVI и начале XVII века ведуньи в сознании людей опасно граничили с ведьмами, в то время как ведуны принадлежали к интеллектуальной элите.

Таким образом, в этих пьесах представлены разные стороны дебатов о том, насколько приемлема магия. Они позволяли людям выразить свои опасения и проработать их. А главное — давали зрителям повод улыбнуться. Смех отлично помогает снять напряжение и справиться с тревогой, а представление на сцене комических версий ведунов и их клиентов давало публике шанс посмеяться над собственными страхами и, возможно, над собой. Любая из форм развлечений, представленная в этой главе, — от картин Иеронима Босха до легенд о короле Артуре, от механизмов Джеффри Чосера до лондонских пьес — выполняла социальную функцию, когда люди боролись с миром, в котором они жили. Они помогали осмыслить мир и исследовать этические, метафизические и социальные вопросы в безопасном, теоретическом пространстве. Приведенные в этой книге случаи показывают, как английское общество меняло свое отношение к магии на протяжении рассматриваемого нами периода. Иногда ее считали полезной и благотворной силой, иногда — чем-то темным и вредоносным, но чаще всего — чем-то средним между этими двумя понятиями. Как бы ни менялись взгляды, одно можно сказать наверняка: служебная магия продолжала играть важную роль в жизни людей.

Заключение

— Ну хорошо, — вздохнула Сьюзен. — Я все-таки не дура. Ты намекаешь, что люди без… фантазий просто не могут? Что они просто не выживут?

— ТО ЕСТЬ ФАНТАЗИИ — ЭТО СВОЕГО РОДА РОЗОВЫЕ ПИЛЮЛИ? НЕТ. ЛЮДЯМ НУЖНЫ ФАНТАЗИИ, ЧТОБЫ ОСТАВАТЬСЯ ЛЮДЬМИ. ЧТОБЫ БЫЛО МЕСТО, ГДЕ ПАДШИЙ АНГЕЛ МОЖЕТ ВСТРЕТИТЬСЯ С ПОДНИМАЮЩИМСЯ НА НОГИ ПРИМАТОМ.

— Зубные феи? Санта-Хрякусы? Маленькие…

— ДА. ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО В КАЧЕСТВЕ ПРАКТИКИ. ДЛЯ НАЧАЛА СЛЕДУЕТ НАУЧИТЬСЯ ВЕРИТЬ В МАЛЕНЬКУЮ ЛОЖЬ.

— Чтобы потом поверить в большую?

— ДА. В ПРАВОСУДИЕ, ЖАЛОСТЬ И ВСЕ ОСТАЛЬНОЕ.

— Но это не одно и то же!

— ТЫ ТАК ДУМАЕШЬ? ТОГДА ВОЗЬМИ ВСЕЛЕННУЮ, РАЗОТРИ ЕЕ В МЕЛЬЧАЙШИЙ ПОРОШОК, ПРОСЕЙ ЧЕРЕЗ САМОЕ МЕЛКОЕ СИТО И ПОКАЖИ МНЕ АТОМ СПРАВЕДЛИВОСТИ ИЛИ МОЛЕКУЛУ ЖАЛОСТИ. И ТЕМ НЕ МЕНЕЕ… — Смерть взмахнул рукой. — ТЕМ НЕ МЕНЕЕ ТЫ ПОСТУПАЕШЬ ТАК, СЛОВНО В МИРЕ СУЩЕСТВУЕТ ИДЕАЛЬНЫЙ ПОРЯДОК, СЛОВНО СУЩЕСТВУЕТ… СПРАВЕДЛИВОСТЬ ВО ВСЕЛЕННОЙ, МЕРКАМИ КОТОРОЙ МОЖНО СУДИТЬ.

— Да, но люди вынуждены верить в это, иначе зачем еще…

— ИМЕННО ЭТО Я И ХОТЕЛ СКАЗАТЬ.

Терри Пратчетт. Санта-Хрякус[214], [215]

Нуждается ли сейчас мир в магии? Современную эпоху когда-то провозглашали временем просвещенного, рационального мышления, свободного от суеверий предков[216]. Подходя к концу нашего пути, бессмысленно отрицать, что наши предки верили в магию. Но, надеюсь, можно поспорить с тем, что их поведение было иррациональным. Мы также можем задаться вопросом, есть ли магии место в нашей жизни сегодня.

На протяжении всей книги мы встречались с людьми из разных слоев общества и их проблемами: Элизабет Райт, вынужденной беспомощно наблюдать за тем, как болеет ее дочка; Фрэнсис Трогмортон, оказавшейся в ловушке несчастливого и жестокого брака; монахом Уильямом Стэплтоном, возненавидевшим призвание, в котором он мог застрять на всю жизнь. Система общества и правила, управлявшие им, означали, что почти никто не мог им помочь; неудивительно, что они, как и многие из тех, с кем мы познакомились в этой книге, временами впадали в отчаяние. Но не поддаваясь ему, они обращались к магии, чтобы обрести надежду.

Если откровенно, насколько мы изменились сегодня? Конечно, настали другие времена — например, благодаря современной медицине мы живем дольше и здоровее, а в большинстве стран существует хотя бы базовая система социального обеспечения. Но, несмотря на это, мы по-прежнему регулярно попадаем в ситуации, которые выходят из-под контроля. Нам приходится сталкиваться с ними каждый день: на личном уровне, когда решаем вопросы карьеры или безнадежно влюбляемся; и в более глобальном масштабе, когда сталкиваемся с войной, пандемиями или величайшей из современных экзистенциальных угроз — изменением климата. Нет ничего странного в желании управлять своей жизнью, и человеку присуще убеждение, что есть нечто большее, чем мы сами, к чему можно обратиться, когда что-то идет не так. Для одних это религия, для других — вера в доброту человечества. Для многих это вера (часто едва осознаваемая) в то, что во Вселенной существует некая неосязаемая сила, к которой можно обратиться и которую можно назвать магией.

В процессе работы над этим заключением я разослала друзьям, родственникам и знакомым короткое сообщение с вопросом: «Верите ли вы в магию и какую роль она играет в вашей повседневной жизни?» Некоторые ответили откровенным «нет», другие — твердым «да», но большинство проявило сдержанность: они осторожно уточнили: «Что ты подразумеваешь под словом “магия”?» — прежде чем дать более развернутый ответ. Когда я дала определение магии в самом широком смысле — «выполнение действий, которые с помощью нематериальных средств влияют на окружающий нас мир», — почти все признались, что когда-то обращались к ней. Одна подруга, во всех остальных отношениях самый непоколебимый эмпирик, какого мне только доводилось знать, рассказала мне, что, возвращаясь домой ночью, отстукивает пальцами ритм, успокаивая себя тем, что если она правильно будет попадать в него, то благополучно доберется до двери. Другой приятель красноречиво описал свое отношение к магическому мышлению:

Я думаю, что большинство людей так или иначе ежедневно вовлечены в магическое мышление. Каждый раз, когда мы загадываем желание или пытаемся выбросить из головы какую-то идею, потому что, как нам кажется, это может повлечь за собой несчастье, мы участвуем в самой малой магической практике. […]

Что вы чувствовали или думали перед тестом по вождению, перед экзаменом, перед тем, как пригласить на свидание человека, который вам действительно нравится? Внутри есть та маленькая частичка, которая цепляется за надежду, что каким-то образом ваши ноги выберут правильный путь к этой реальности.

Это, пожалуй, самые наглядные примеры. Но магия, которой учат истории, влияет и на мое поведение: мне неприятно, когда ко мне обращаются по имени, за исключением самых близких; я предпочитаю рассказывать о кошмарном сне, потому что иначе мне трудно избавиться от ощущения, что он может каким-то образом сбыться; а иногда я провожу время, выдумывая бури, как будто я могу их напустить[217].

Не знаю, скольким людям близко это мнение: у каждого свои взгляды на то, как устроен мир. Но идея о том, что мы можем формировать реальность силой своих намерений, безусловно, имеет широкую популярность. Книга Ронды Берн «Тайна», вышедшая в 2006 году, разошлась тиражом более 30 миллионов экземпляров по всему миру и была переведена более чем на 50 языков[218]. Опираясь на «Закон привлечения», она утверждает, что каждый может жить жизнью своей мечты, если полностью визуализирует ее и отправит это намерение во Вселенную. Концепция не нова: она обращается к той же философии, что и оккультисты и спиритуалисты XIX и XX веков, такие как мадам Блаватская и сторонники движения «Новое мышление». В конце нашего путешествия по Средневековью и раннему Новому времени мы можем утверждать, что концепция уходит корнями в далекое прошлое. Чем отличается идея XIII века об использовании звездных лучей для улучшения жизни?

Еще интереснее наблюдать за тем, как основа «Закона привлечения» развилась с начала 2000-х годов. Метод «Манифест 369» гуляет по социальным сетям: на момент написания книги топ-результат в TikTok набрал более 1,4 миллиона просмотров. В общих чертах метод «Манифест» предполагает воздействие на мир путем поэтапного написания намерения, кратного трем. В одном из вариантов манифестирующий три раза пишет имя человека, на которого он хочет повлиять («Мерида»), затем шесть раз — намерение, которое имеет по отношению к этому человеку («Позвони мне»), и, наконец, девять раз — общий результат («Мерида, позвони, и я все исправлю»). Другой вариант предполагает записывание намерения целиком: три раза утром, шесть — днем и девять — вечером. Сроки достижения желаемого результата могут быть неточными, если не прописать их в формуле. Существование разных вариантов этого метода доказывают, что он постоянно меняется в зависимости от потребностей и понимания людей, которые пробуют эту современную форму магии. Еще более интересными — по крайней мере, для меня — представляются советы блогеров TikTok и других людей, использовавших этот метод и обнаруживших, что он работает. Делясь своим опытом, они становятся советниками для сообществ, пусть и онлайн, а не физических. Несколько человек также начали публиковать дневники «Манифеста» для тех, кто предпочитает следовать уже проверенному методу, а не искать собственный. Являются ли блогеры современными ведунами? Возможно, это не тот термин, что использовало бы большинство, чтобы описать себя, но, безусловно, есть некое сходство между их советами и услугами, которые оказывали маги в прошлом.

Метод «Манифеста» — это лишь один из способов того, как магия проникает в нашу жизнь. Обращение к астрологам и гадалкам все еще широко распространено, особенно в периоды личной или глобальной нестабильности. Книги с заклинаниями по-прежнему можно приобрести в книжных магазинах, причем открыто, не опасаясь преследования за нарушение каких-либо законов: в большинстве западных стран больше нет постановлений, запрещающих колдовство и волшебство, хотя законодательство (редко применяемое) по-прежнему направлено против мошенников и манипулятивных практик. Однако это не означает, что магии не удается проникнуть в политические решения: иногда государственные институты все еще склоняются перед сверхъестественным.

Жан Фуке. Рука Божья, защищающая верующих от демонов

1452–1460. The Metropolitan Museum of Art

В 2015 году Рагнхильдур Йонсдоттир договорилась о компромиссе между Исландской дорожной и береговой администрацией (IRCA) и прихожанами скалы Ófeigskirkja — общины эльфов. Администрация планировала построить дорогу к северу от Рейкьявика, а для того разрушить глыбу из лавы — одну особенную глыбу, известную как «церковь эльфов», в которой, как считается, живут десятки «хульдуфоулк» («сокрытых людей»). Йонсдоттир, прозванная шептуном эльфов, доложила в IRCA опасения «сокрытых людей», что если их святилище будет разрушено, то им всем придется покинуть свои дома. Несмотря на то что Йонсдоттир явно была на стороне эльфов, она не просто предупреждала IRCA ради их собственного блага. Как может подтвердить почти любой исландец, если огорчить хульдуфоулк, это приведет к несчастью для людей. Сломанное оборудование, аварии на производстве и задержки в реализации проекта станут тяжелым бременем для IRCA и ее сотрудников, если они расстроят фей. К счастью, Йонсдоттир выступила посредником между двумя сторонами, и IRCA согласилась перенести «церковь», сделанную из лавы. Йонсдоттир позаботилась о том, чтобы эльфов предупредили заранее и у них было достаточно времени вывезти алтарь и другую мебель из Ófeigskirkja до того, как скалу перенесут на новое место. В обмен на уступки эльфы согласились не поднимать шума и не мешать прочим строительным работам[219].

Может возникнуть соблазн списать этот эпизод на циничный пиар-ход IRCA, направленный на поддержание хороших отношений с местными жителями и продолжение сильной фольклорной традиции в Исландии. Но если это было так, то почему тогда потребовалось три года, чтобы заключить соглашение с Йонсдоттир и группой защитников окружающей среды «Друзья лавы» по поводу перемещения валуна? Такая интерпретация также не учитывает строителей, которые, хотя иногда и отказываются признавать существование хульдуфоулк, все же предпочитают оставаться на их стороне. В 2005 году в Шотландии застройщики жилья столкнулись с подобным сопротивлением местных жителей — как людей, так и фей, — и в последние годы в Шотландии при строительстве дорог также были вынуждены идти на уступки феям, населяющим кусты и курганы[220].

Прагматичный подход к сверхъестественному присущ не только инженерам-проектировщикам. Однажды в Девоне мой паром через устье реки Тау задержался, потому что судно еще не получило благословения, как это полагалось делать каждые полгода. Над маленьким судном трясли ветками деревьев, а пассажиры и команда пели псалмы и призывали Бога (и любых других существ, которые их слышали) сохранить всех в безопасности в путешествии. После этого я спросила капитана, верит ли он в ритуал, который только что сам провел. Он добродушно пожал плечами и ответил, что в тот единственный год, когда его забыли провести, в паромной службе два судна из трех получили механические повреждения, из-за которых вышли из строя на большую часть сезона. Он не знает, приносят ли пользу подобные благословения, но лучше перестраховаться. В нашем индустриальном, все более светском мире многие из нас, пожалуй, живут именно в таком психологическом пространстве.

Почему нам до сих пор нужна магия? Может, вера — это часть человеческого бытия, как утверждает Терри Пратчетт в «Санта-Хрякусе», где падший ангел встречается с поднимающимся на ноги приматом? Не знаю. Но я совершенно уверена, что наша жизнь не настолько отличается от жизни людей в Средневековье, чтобы мы могли так просто оставить магию в прошлом. Иногда очень соблазнительно почувствовать свое превосходство над предками, чьи технологии и доступ к глобальным знаниям были ограничены по сравнению с нашими. Но я убеждена, что уважение и сострадание гораздо лучше высокомерия. Хотя во многих отношениях мы живем безопаснее и комфортнее, чем большинство людей в прошлом, мы все еще боремся с тревогами и полагаемся на надежду, которая поможет нам преодолеть трудности. Нам по-прежнему нужна магия, потому что мы хотим верить в нечто большее, чем мы сами, — в то, что в мире есть чудо и что мы можем сделать его частью своей жизни. Будь то натягивание счастливых носков перед экзаменом или призывы к невидимым существам и индустрии экстрасенсов и целителей, к кому люди обращались во время пандемии COVID-19, — мы хотим позволить себе верить, что живем в волшебной Вселенной, у которой есть что-то для нас всех. Даже если мы смеемся над собой, когда хватаемся за счастливые носки, мы все равно на всякий случай их надеваем.

Благодарности

Издательству Bloomsbury US, благодаря которому «Магия в Средневековье» вышла в свет. Спасибо Йоргу Хенсгену и Уиллу Хаммонду из издательства The Bodley Head, а также Бену Хайману и Моргану Джонсу из Bloomsbury US за их большую поддержку, и особенно Йоргу — за скрупулезность и чуткость в процессе редактирования.

Теперь к персональным благодарностям. Маме — моей постоянной группе поддержке. Бабуле — за то, что она всегда рядом, а также дедушке, хотя его больше нет с нами. Уин — за то, что она самая лучшая сестра, которую я могла бы себе только пожелать, и за создание настолько невероятно удивительных людей, что мне остается только предполагать: здесь не обошлось без магии. Спасибо Рос, Айрис и Виктору за то, что они часть моей семьи. Джеймс, какие семь слов нужны, чтобы заставить женщину полюбить тебя? Спасибо, что произносишь их каждый день. Сьюз и Аарон — моя жизнь уже лучше только от того, что вы есть в ней. Джоан, ты — идеальный партнер, с кем я могу давать волю эмоциям; спасибо тебе за смелость и честность. Кейтлин, Люси, Уилсон, вы просто кладезь знаний, расширяющих кругозор, и у вас отличный вкус в книгах и играх. Мэдди, ты лучшая. Баджер, ты тоже ничего (шучу! Я люблю тебя, спасибо, что ты всегда рядом). Генри, твое воображение — мое бесконечное вдохновение. И спасибо Фаусту — за то, что он о-кот-о-творение-совершенства. Я знаю, что много кто еще заслуживает признательности: пожалуйста, поверьте — я благодарна вам от всего сердца.

Источники

Первичные источники

Anon., Newes from Scotland, Declaring the Damnable Life and Death of Doctor Fian, a Notable Sorcerer (London, 1591).

Anon., The Merry Devil of Edmonton… Edited with a Preface, Notes and Glossary by H. Walker, ed. Hugh Walker (London: J. M. Dent, 1897).

Anon., The Brut, or the Chronicles of England, edited from MS. Rawl. B 171, Bodleian Library, 2 vols (London: Early English Texts Society, 1906).

Gairdner, James (ed.), The Historical Collections of a Citizen of London in the Fifteenth Century (London, 1876), accessed through British History Online, www.british-history.ac.uk/camden-record-soc/vol17/.

Geoffrey of Monmouth, The History of the Kings of Britain: An Edition and Translation of the Britonum [Historia Regum Britanniae], ed. Michael D. Reeve and trans. Neil Wright (Woodbridge: Boydell and Brewer, 2007).

Greene, Robert, The Honorable Historie of Frier Bacon, and Frier Bongay, As It Was Plaid by Her Majesties Servants (London: Edward White, 1594).

Heywood, Thomas, The Wise Woman of Hoxton, ed. Sonia Massai (New York: Routledge, 2003).

Lyly, John, Mother Bombie: As It Was Sundrie Times Plaied by the Children of Powles, 2nd edn (London, 1598).

Malory, Thomas, Le Morte Darthur: The Winchester Manuscript, ed. and abridged by Helen Cooper (Oxford: Oxford University Press, 1998).

Raine, James, Depositions from the Castle of York Relating to Offences Committed in the Northern Counties in the 17th Century (Durham: Frances Andrews, 1861).

Scot, Reginald, The Discoverie of Witchcraft, ed. Montague Summers (New York: Dover Publications, 1972).

Stow, John, Annals of England to 1603 (London, 1603), accessed through archive. org, archive.org/details/annalsofenglandt00stow/page/n21/mode/2up.

Walsingham, Thomas, The Chronica Maiora of Thomas Walsingham, 1376–1422, ed. and trans. David G. Preest and James G. Clark (Woodbridge: The Boydell Press, 2005).

Вторичные источники

Amussen, Susan Dwyer, An Ordered Society: Gender and Class in Early Modern England (New York: Columbia University Press, 1993).

Bailey, Michael D., ‘From Sorcery to Witchcraft: Clerical conceptions of magic in the Late Middle Ages’, Speculum, 76 (2001), pp. 960–90.

Bailey, Michael D., Magic and Superstition in Europe: A Concise History from Antiquity to the Present (Lanham, MD: Rowman & Littlefield, 2007).

Bailey, Michael D., ‘The Age of Magicians: Periodization in the history of European magic’, in Magic, Ritual and Witchcraft, 3 (2008), pp. 3–28.

Bellany, Alastair, The Politics of Court Scandal in Early Modern England: News Culture and the Overbury Affair, 1603–1660 (New York: Cambridge University Press, 2002).

Bellany, Alastair and Andrew McRae (eds), Early Stuart Libels: an edition of poetry from manuscript sources (online, Early Modern Literary Studies Text Series I), www.earlystuartlibels.net.

Bever, Edward, The Realities of Witchcraft and Popular Magic in Early Modern Europe: Culture, Cognition, and Everyday Life (Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2008).

Bildauer, Bettina, Medieval Blood (Cardiff: University of Wales Press, 2006).

Bonzol, Judith, ‘The Death of the Fifth Earl of Derby: Cunning folk and medicine in early modern England’, Renaissance and Reformation, vol. 33/4 (2010).

Booth, Paul H. W. et al. (eds), Margaret Lynch (trans.), Life, Love and Death in North-East Lancashire, 1510 to 1537: A translation of the Act Book of the Ecclesiastical Court of Whalley (Manchester: Chetham Society, 2006).

Broomhall, Susan (ed.), Authority, Gender and Emotions in Late Medieval and Early Modern England (Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2015).

Burton, Janet and Karen Stöber (eds), Monasteries and Society in the British Isles in the Later Middles Ages (Woodbridge: The Boydell Press, 2008).

Bynum, Caroline Walker, Holy Feast and Holy Fast: The Religious Significance of Food to Medieval Women (Berkeley, CA: University of California Press, 1988).

Campion, Nicholas, Astrology and Popular Religion in the Modern West: Prophecy, Cosmology and the New Age Movement (London and New York: Taylor & Francis, 2012).

Capp, Bernard, English Almanacs, 1500–1800: Astrology and the Popular Press (London: Faber & Faber, 1979).

Clark, Stuart, Thinking with Demons: The Idea of Witchcraft in Early Modern Europe (Oxford: Oxford University Press, 1999).

Collard, Franck, The Crime of Poison in the Middle Ages, trans. Deborah Nelson-Campbell (London: Praeger, 2008).

Collins, David J., The Sacred and the Sinister: Studies in Medieval Religion and Magic (University Park, PA: Penn State University Press, 2019).

Davies, Owen, Witchcraft, Magic and Culture 1736–1951 (Manchester: Manchester University Press, 1999).

Davies, Owen, Popular Magic: Cunning Folk in English History (London and New York: Hambledon Continuum, 2007).

Davies, Owen, A Supernatural War: Magic, Divination, and Faith During the First World War (Oxford: Oxford University Press, 2020) de Blécourt, Willem, ‘Witch Doctors, Soothsayers and Priests: On Cunning Folk in European Historiography and Tradition’, Social History, vol. 19/3 (1994), pp. 285–303.

Dillinger, Johannes, Magical Treasure Hunting in Europe and North America: A History, Palgrave Historical Studies in Witchcraft and Magic (Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2012).

Fanger, Claire, Conjuring Spirits: Texts and Traditions of Medieval Ritual Magic (University Park, PA: Penn State University Press, 1998).

Fanger, Claire, Invoking Angels: Theurgic Ideas and Practices, Thirteenth to Sixteenth Century (University Park, PA: Penn State University Press, 2012).

Freeman, Jessica, ‘Sorcery at Court and Manor: Margery Jourdemayne, the Witch of the Eye next Westminster’, Journal of Medieval History, vol. 30/4 (2004), pp. 343–57.

Gibson, Marion, Early Modern Witches: Witchcraft Cases in Contemporary Writing (London: Routledge, 2000).

Gibson, Marion, Witchcraft and Society in England and America, 1550–1750 (London: Continuum, 2006).

Gibson, Marion, The Witches of St Osyth: Persecution, Betrayal and Murder in Elizabethan England (Cambridge: Cambridge University Press, 2022).

Goodare, J., L. Martin and L. Miller (eds), Witchcraft and Belief in Early Modern Scotland (Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2008).

Heiduk, Matthias, Klaus Herbers and Hans-Christian Lehner (eds), Prognostication in the Medieval World (Berlin: De Gruyter, 2021).

Hug, Tobias B., Impostures in Early Modern England: Representations and Perceptions of Fraudulent Identities (Manchester: Manchester University Press, 2009).

Hutton, Ronald, The Witch: A History of Fear from Ancient times to the Present (New Haven, CT, and London: Yale University Press, 2017).

Jackson, William, ‘The Use of Unicorn Horn in Medicine’, Pharmaceutical Journal, vol. 273 (2004), pp. 925–7.

Jaquet, Daniel, Karin Verelst and Timothy Dawson (eds), Late Medieval and Early Modern Fight Books: Transmission and Tradition of Martial Arts in Europe (14th–17th Centuries), (Leiden: Brill, 2016).

Jenner, Mark S. R. and Patrick Wallis, Medicine and the Market in England and Its Colonies, c.1450 c.1850 (Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2007).

Johnson, Tom, ‘Soothsayers, Legal Culture, and the Politics of Truth in Late-Medieval England’, Cultural and Social History, vol. 17/4 (2020), pp. 431–50.

Jones, Karen and Michael Zell, ‘ “The divels speciall instruments”: women and witchcraft before the “great witch-hunt” ’, Social History, vol. 30/1 (2005), pp. 45–63.

Jones, Timothy S. and David A. Sprunger, Marvels, Monsters, and Miracles: Studies in the Medieval and Early Modern Imaginations (Kalamazoo, MI: Medieval Institute Publications, 2002).

Kelly, H. A., ‘English Kings and the Fear of Sorcery’, Mediaeval Studies (1977), pp. 206–38.

Kieckhefer, Richard, ‘Magic and its Hazards in the Late Medieval West’, in Brian P. Levack (ed.), The Oxford Handbook of Witchcraft in Early Modern Europe and Colonial America (Oxford: Oxford University Press, 2013), pp. 13–31.

Kieckhefer, Richard, Magic in the Middle Ages, 3rd edn (Cambridge: Cambridge University Press, 2022).

Kittredge, G. L., Witchcraft in Old and New England (Harvard, CT: Harvard University Press, 1929).

Kivelson, Valerie, Desperate Magic: The Moral Economy of Witchcraft in Seventeenth-Century Russia (Ithaca, NY: Cornell University Press, 2013).

Klaassen, Frank, The Transformations of Magic: Illicit Learned Magic in the Later Middle Ages (Pennsylvania: Pennsylvania State University Press, 2013).

Klaassen, Frank and Sharon Hubbs Wright, The Magic of Rogues: Necromancers in early modern England (Pennsylvania: Pennsylvania State University Press, 2021).

Lawrence-Mathers, Anne, The True History of Merlin the Magician (New Haven, CT, and London: Yale University Press, 2012).

Lawrence-Mathers, Anne and Carolina Escobar-Vargas, Magic and Medieval Society (London: Routledge, 2014).

Macfarlane, Alan, Witchcraft in Tudor and Stuart England: A Regional and Comparative Study (London: Routledge, 1999).

Moore, Lucy, Lady Fanshawe’s Receipt Book: An Englishwoman’s Life During the Civil War (London: Atlantic Books, 2018).

Olsan, Lea, ‘Charms and Prayers in Medieval Medical Theory and Practice’, Social History of Medicine, vol. 16/3 (2003), pp. 343–66.

Parry, Glyn, The Arch-Conjuror of England: John Dee (New Haven, CT, and London: Yale University Press, 2012).

Rider, Catherine, Magic and Impotence in the Middle Ages (Oxford: Oxford University Press, 2006).

Rider, Catherine, Magic and Religion in Medieval England (Reaktion Books, 2012).

Riley, Henry Thomas, Memorials of London and London Life in the XIIIth, XIVth, and XVth Centuries (London: Longmans, 1868).

Ryrie, Alec, The Sorcerer’s Tale: Faith and Fraud in Tudor England (Oxford: Oxford University Press, 2008).

Saif, Liana, The Arabic Influences on Early Modern Occult Philosophy (Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2015).

Saunders, Corinne, Magic and the Supernatural in Medieval English Romance (Woodbridge: Boydell and Brewer, 2010).

Thomas, Keith, Religion and the Decline of Magic (Oxford: Oxford University Press, 1971).

Truitt, E. R., Medieval Robots: Mechanism, Magic, Nature, and Art (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2016).

Tyler, P., ‘The Church Courts at York and Witchcraft Prosecutions, 1567–1640’, Northern History, vol. 4 (1970), pp. 84–109.

Veenstra, J. R., Magic and Divination at the Courts of Burgundy and France (Leiden: Brill, 1997).

Wallis, Faith and Robert Wisnovsky (eds), Medieval Textual Cultures: Agents of Transmission, Translation and Transformation (Berlin: De Gruyter, 2016).

Waters, Thomas, Cursed Britain: A History of Witchcraft and Black Magic in Modern Times (New Haven, CT, and London: Yale University Press, 2020).

Wilson, Stephen W., The Magical Universe: Everyday Ritual and Magic in Pre- modern Europe (London and New York: Hambledon Continuum, 2001).

Wright, Sharon Hubbs and Frank Klaassen, Everyday Magicians: Legal Records and Magic Manuscripts from Tudor England (Pennsylvania: Pennsylvania State University Press, 2022).

Young, Francis, Magic as a Political Crime in Medieval and Early Modern England: A History of Sorcery and Treason (London: I. B. Tauris, 2018).

Young, Francis, ‘The Dissolution of the Monasteries and the Democratisation of Magic in Post Reformation England’, Religions, 10(4)/241 (March 2019), doi.org/10.3390/rel10040241.

МИФ Культура

Подписывайтесь на полезные книжные письма со скидками и подарками: mif.to/kultura-letter

Все книги по культуре на одной странице: mif.to/culture

#mifbooks

#mifbooks

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Надежда Молитвина

Шеф-редактор Дарья Калачева

Ответственные редакторы Оксана Трушина, Мария Палина

Литературный редактор Алина Нос

Арт-директор Марина Королева

Бильд-редакторы Мария Мирон, Анна Русакова

Корректоры Марина Нагришко, Наталья Воробьева

ООО «МИФ»

mann-ivanov-ferber.ru

Электронная версия книги — ООО «Вебкнига», 2025

Примечания

1

John Strype, A Survey of the Cities of London and Westminster (London, 1720), p. 76, 277–278.

2

Более подробно о Фрэнсис Деверё и так называемом деле Овербари: Alastair Bellany, The Politics of Court Scandal in Early Modern England: News Culture and the Overbury Affair, 1603–1660 (New York: Cambridge University Press, 2002).

3

Я не первая и уж точно не последняя, кто пишет о ведунах. Фундаментальное исследование о ведунах в Англии: Owen Davies, Popular Magic: Cunning-folk in English history (London and New York: Hambledon Continuum, 2007).

4

Краткая заметка о временном периоде, рассматриваемом в данной книге. Понятия «Средневековье» и «раннее Новое время» являются достаточно широкими: историки по-разному определяют начало и конец обоих периодов в зависимости от того, на чем — и, что очень важно, на какой территории — они сосредоточивают внимание. Мы не будем начинать эту дискуссию здесь, просто уточним: когда речь идет о позднем Средневековье и раннем Новом времени, имеются в виду примерно XIV–XVII века.

5

Мэрион Гибсон написала много работ о деле ведьм из Сэнт-Осита, включая портрет, жизненный опыт и происхождение Урсулы Кемп. Рекомендую: Marion Gibson, The Witches of St Osyth: Persecution, Betrayal and Murder in Elizabethan England (Cambridge: Cambridge University Press, 2022) and Early Modern Witches: Witchcraft Cases in Contemporary Writing (London: Routledge, 2000).

6

Grieg Parker, Probate Inventories of French Immigrants in Early Modern London (Abingdon: Routledge, 2016).

7

‘Inventory of a very poor elderly man, Germany 1544’, from Merry E. Wiesner-Hanks, Early Modern Europe, 1450–1789 (Cambridge: Cambridge University Press, 2012).

8

G. L. Kittredge, Witchcraft in Old and New England (Harvard, MA: Harvard University Press, 1929), p. 199–200.

9

Так как до наших дней сохранилась только приходно-расходная книга церковных старост, то, к сожалению, неизвестно, удалось ли им отыскать пелену. Хотя, если учесть успешные результаты других магических миссий по поиску пропавших вещей, есть шанс, что все закончилось хорошо.

10

Henry Thomas Riley, Memorials of London and London Life (London, 1868), p. 518–519.

11

Tom Johnson, ‘Soothsayers, Legal Culture, and the Politics of Truth i Late-Medieval England’, Cultural and Social History, vol. 17/4 (2020), p. 431–450.

12

Этот случай, кстати, был записан Джоном Уэсли, основателем методизма.

13

Английская золотая монета достоинством 21 шиллинг до введения десятичной системы. Прим. пер.

14

W. H. Dawson, A History of Skipton (London, 1882), pp. 389–94. В Публичной библиотеке Скиптона хранятся записи ведуна Тимоти Кроутера с комментариями Дэвида Овесона. В книге содержатся обширная информация по астрологии, несколько заклинаний для исцеления, поиска пропавших вещей и людей и немного церемониальной магии.

15

Нумерация не совпадает с псалмами на русском языке. Прим. пер.

16

Историки Карен Джонс и Майкл Целль, первые написавшие об этом деле, утверждают, что Дардус, скорее всего, лишь делал вид, что планирует колдовать, — и действительно, возможно, так он и заявил во время расследования. Я не совсем верю в это, так как он точно был знаком с методикой. Подробнее: Karen Jones and Michael Zell, ‘ “The divels speciall instruments”: women and witchcraft before the “great witch-hunt” ’, Social History, vol. 30/1 (2005), p. 45–63 (53).

17

Впрочем, возможно, Дардус был тем еще хамом: когда его допрашивали о непристойном для священника поведении, он отрицал любую вину, кроме того, что позволил миссис Бинг «заниматься с его интимными частями».

18

Перевод И. Кашкина.

19

Так называемая модель «лестница существ» часто не упоминает женщин в какой бы то ни было роли. Более подробную информацию о социальной иерархии Англии раннего Нового времени можно найти здесь: Susan Dwyer Amussen, An Ordered Society: Gender and Class in Early Modern England (New York: Columbia University Press, 1993).

20

Более подробную информацию о гендерном распределении власти можно найти здесь: Susan Broomhall (ed.), Authority, Gender and Emotions in Late Medieval and Early Modern England (Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2015).

21

Catherine Rider, ‘Women, Men, and Love Magic in Late Medieval English Pastoral Manuals’, Magic, Ritual and Witchcraft, vol. 7/2 (2012), p. 190–211.

22

Великолепное исследование духовной и культурной роли крови: Bettina Bildhauer, Medieval Blood (Cardiff: University of Wales Press, 2006).

23

Malcolm Jones, ‘Folklore Motifs in Late Medieval Art III: Erotic Animal Imagery’, Folklore, Vol. 102/2 (1991), p. 192–219 (202–203).

24

А может быть, и требует: первый вопрос, который мне задают, когда слышат об этой практике, — «Какую именно рыбу?». Уильям де Монтибус не уточняет, но я предполагаю, что это определяется региональной доступностью и практическими, логистическими аспектами операции.

25

Устаревшая единица измерения массы на основе веса ячменного зерна. Прим. пер.

26

Вероятно, заклинание состоит из имен ангелов и божественных духов. Прим. ред.

27

Женщины также могли обращаться к такого рода заклинаниям из-за беременности. По оценкам Патриции Кроуфорд, в период 1550–1800-х годов от 16 до 35% первенцев были зачаты до брака. Учитывая сильную социальную стигматизацию незаконнорожденных детей, беременные незамужние женщины могли обращаться к магии, чтобы получить гарантию, что их возлюбленные сдержат обещания. Кроуфорд П. Родители бедных детей в Англии 1580–1800-х гг. Оксфорд, 2010. С. 91.

28

Cock переводится с английского и как «петух», и как «пенис». Прим. пер.

29

В дополнение к теории из магических книг католическая традиция поддерживала идею о том, что демонические любовные привороты действуют. В качестве примера можно привести святого Киприана, раннего христианина, новообращенного из Карфагена (Северная Африка). В III веке н. э. его нанял отец-язычник святой Иустины, чтобы принудить ее к браку. Киприан (еще не обращенный в христианство) призвал демонов и послал их затуманить разум Иустины похотливыми мыслями, ожидая, что она поддастся порыву и нарушит христианский обет целомудрия. Однако образцовая набожность Иустины помогла ей отбиться от демонов, и, когда его замысел провалился, Киприан обратился в христианство. Несмотря на неудачу этой магической попытки, причина, по которой Иустину и Киприана причислили к лику святых, такова: было принято считать, что большинство людей поддаются подобному демоническому вмешательству.

30

Джессика Фримэн написала о жизни и колдовской карьере Марджери Джордемейн: Jessica Freeman, ‘Sorcery at Court and Manor: Margery Jourdemayne, the Witch of the Eye next Westminster’, Journal of Medieval History, Vol. 30/4 (2004), p. 343–357.

31

The Brut, or the Chronicles of England, Edited from MS. Rawl. B 171, Bodleian Library, 2 vols (London: Early English Texts Society, 1906), II, p. 480.

32

Другие заклинания для избавления от импотенции и бесплодия можно найти здесь: Catherine Rider, Magic and Impotence in the Middle Ages (Oxford: Oxford University Press, 2006).

33

Другие заклинания для избавления от импотенции и бесплодия можно найти здесь: Catherine Rider, Magic and Impotence in the Middle Ages (Oxford: Oxford University Press, 2006), p. 124.

34

Keith Thomas, Religion and the Decline of Magic (Oxford: Oxford University Press, 1971), p. 243.

35

James Raine, Depositions from the Castle of York, Relating to Offences Committed in the Northern Counties in the 17th Century (Durham: Frances Andrews, 1861), p. 204–205.

36

Jones and Zell, ‘ “The divels speciall instruments” ’, p. 54.

37

Calendar of State Papers Domestic: Edward VI, Mary and Elizabeth, 1547–80 (London: British History Online, 1856), secs 137, 142, www.british-history.ac.uk/cal-state-papers/domestic/edw-eliz/1547-80. С. 135–138 [дата обращения: 04.05.2023].

38

Рекомендую: Valerie Kivelson, Desperate Magic: The Moral Economy of Witchcraft in Seventeenth-Century Russia (Ithaca, NY: Cornell University Press, 2013).

39

Daniel Jaquet, ‘Six weeks to prepare for combat: Instructions and practices from the fight books at the end of the Middle Ages, a note on ritualised single combats’, Killing and being Killed: Bodies in Battle, ed. Jörg Rogge (Mainz: Transcript Verlag, 2018), p. 131–164.

40

Для пересчета использован конвертер валют Национального архива: www.nationalarchives.gov.uk/currency-converter [дата обращения: 08.05.2023].

41

Jaquet, ‘Six weeks to prepare for combat’, p. 143. Более подробно о традициях и правилах испытания поединком: Daniel Jaquet, Karin Verelst and Timothy Dawson (eds), Late Medieval and Early Modern Fight Books: Transmission and Tradition of Martial Arts in Europe (14th–17th Centuries), (Leiden: Brill, 2016).

42

‘Gregory’s Chronicle: 1451–1460’, in The Historical Collections of a Citizen of London in the Fifteenth Century, ed. James Gairdner (London, 1876), p. 196–210. British History Online, www.british-history.ac.uk/camden-record-soc/vol17/pp196-210 [дата обращения: 26.07.2022].

43

Jaquet, ‘Six weeks to prepare for combat’, p. 145. Jaquet has also written an engaging blog about this particularly nasty engagement: Daniel Jaquet, ‘ “Une piteuse bataille”: A trial by combat between commoners in Valenciennes, 1455’, Hypotheses (17.12.2021), martcult.hypotheses.org/1511 [дата обращения: 08.05.2023].

44

Julia Boorman, ‘Bishop Wyville’s Brass’, Transactions of the Monumental Brass Society, Vol. XVIII, Iss. 2 (2010), p. 97–118.

45

Kittredge, Witchcraft in Old and New England, p. 53–54.

46

Kittredge, Witchcraft in Old and New England, p. 54.

47

Kivelson, Desperate Magic, p. 175.

48

Судебные разбирательства с помощью ордалий были обязательной частью английского права лишь короткий период времени, с 1166 по 1215 год. Однако, как показано в первой главе, подобные методы все еще использовались как досудебные расследования даже столетия спустя. Подробнее: Margaret H. Kerr, Richard D. Forsyth and Michael J. Plyley, ‘Cold Water and Hot Iron: Trial by Ordeal in England’, Journal of Interdisciplinary History, vol. 22/4 (1992), p. 573–595.

49

При перерасчете использовался калькулятор инфляции Банка Англии: www.bankofengland.co.uk/monetary-policy/inflation/inflation-calculator; при переводе денежных сумм используется калькулятор Банка Англии. Я использовала конвертер валют Национального архива, чтобы оценить дневную ставку рабочих: www.nationalarchives.gov.uk/currency-converter [дата обращения: 08.05.2023].

50

Перевод взят здесь: Boorman, ‘Bishop Wyville’s Brass’, p. 100.

51

Подробнее о похожих заклинаниях: Richard Kieckhefer, Magic in the Middle Ages, 3rd edn (Cambridge: Cambridge University Press, 2022), p. 85–92.

52

Kivelson, Desperate Magic, p. 176.

53

Майкл Хикс дает отличное описание энтузиазма в отношении монастырских пожертвований и их размера: Michael Hicks, ‘The Rising Price of Piety in the Later Middle Ages’, in Janet Burton and Karen Stöber (eds), Monasteries and Society in the British Isles in the Later Middles Ages (Woodbridge: The Boydell Press, 2008), p. 95–110.

54

Calendars of the Proceedings in Chancery in the Reign of Queen Elizabeth; to which are Prefixed Examples of earlier Proceedings in that Court, vol. I (London, 1827), p. xxiv.

55

Calendars of the Proceedings in Chancery in the Reign of Queen Elizabeth; to which are Prefixed Examples of earlier Proceedings in that Court, vol. I (London, 1827), p. xxiv.

56

Roger Lockyer, ‘Lake, Sir Thomas (bap. 1561, d. 1630), administrator and politician’, Oxford Dictionary of National Biography Online (2004), www.oxforddnb.com/view/10.1093/ref: odnb/9780198614128.001.0001/odnb-9780198614128-e-15903 [дата обращения: 11.05.2023].

57

Высший королевский суд в Англии, упраздненный в 1641 году. Прим. пер.

58

Более подробное изложение дела можно найти здесь: Samuel R. Gardiner, History of England 1603–1642, III (London: Longmans, Green & Co., 1890), p. 189–94.

59

Alastair Bellany and Andrew McRae (eds), ‘The Lake — Roos Affair’, on Early Stuart Libels: an edition of poetry from manuscript sources (online, Early Modern Literary Studies Text Series I), www.earlystuartlibels.net/htdocs/lake_roos_section/J0.html [дата обращения: 11.05.2023].

60

The Life and Letters of Francis Bacon, ed. James Spedding, vol. VII (London: Longmans, Green, Reader and Dyer, 1874), p. 77–78.

61

Оригинальный памфлет об этом событии назывался «Новости из Шотландии, обнародование проклятой жизни и смерти доктора Фиана, известного колдуна» (Лондон, 1591). Также: J. Goodare, L. Martin and L. Miller (eds), Witchcraft and Belief in Early Modern Scotland (Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2008).

62

Kivelson, Desperate Magic, p. 174.

63

Цит. по: Кивельсон В. Магия отчаяния. Моральная экономика колдовства в России XVII века. СПб.: Academic Studies Press, 2020. Прим. ред.

64

Life, Love and Death in North-East Lancashire, 1510 to 1537: A translation of the Act Book of the ecclesiastical court of Whalley, ed. Paul H. W. Booth et al., trans. Margaret Lynch (Manchester: Chetham Society, 2006), p. 95.

65

Thomas, Religion and the Decline of Magic, p. 58–61.

66

Jones and Zell, ‘ “The divels speciall instruments” ’, p. 56.

67

Подробнее об этой теории: Caroline Walker Bynum, Holy Feast and Holy Fast: The Religious Significance of Food to Medieval Women (Berkeley, CA: University of California Press, 1988).

68

Booth and Lynch et al., Life, Love and Death in North-East Lancashire.

69

Интересно, что женщина, привлеченная к ответственности по тому же обвинению на том же заседании, была подвергнута такому же наказанию, но только на три воскресенья вместо четырех. Скорее всего, она избежала четвертой недели, потому что сразу же предстала перед судом для «исправления». Примечательно и то, что наказание было одинаковым как для мужчин, так и для женщин.

70

Marion Gibson, Witchcraft and Society in England and America, 1550–1750 (London: Continuum, 2006), p. 1–7.

71

Willem de Blécourt, ‘Witch Doctors, Soothsayers and Priests: On Cunning Folk in European Historiography and Tradition’, Social History, vol. 19/3 (1994), p. 285–303.

72

Из-за отсутствия веских доказательств и Джон, и его жена Бриджет, обвиненная вместе с ним в колдовстве, были оправданы судом присяжных в сентябре 1647 года.

73

Подробнее о теории приписывания женщинам колдовских черт: Stuart Clarke, ‘Inversion, Misrule and the Meaning of Witchcraft’, Past and Present, vol. 87/1 (1980), p. 98–127.

74

Ely Assize Records, EDR E9/4/8, Cambridge University Library. Данные от 20 ноября 1635 года.

75

Ely Assize Records, EDR E9/4/8, Cambridge University Library. Данные от 20 ноября 1635 года.

76

Более ранний пример того, как ведуны добивались справедливости в случаях плохого обращения с ними, относится к 1570-м годам, когда в голову некой Джанет Мильнер сосед бросил жестянку за то, что она «лечила скот своими чарами». Джанет подала на него в суд за клевету, и сосед был вынужден просить у нее прощения на коленях. Подробнее: P. Tyler, ‘The Church Courts at York and Witchcraft Prosecutions, 1567–1640’, Northern History, vol. 4 (1970), p. 84–109 (100).

77

W. H. Hart, ‘Observations on some Documents relating to Magic in the Reign of Queen Elizabeth’, Archaeologia (1867), p. 389–397 (395).

78

Juris G. Lidaka, ‘The Book of Angels, Rings, Characters and Images of the Planets attributed to Osbern Bokenham’, in Claire Fanger (ed.), Conjuring Spirits: Texts and traditions of medieval ritual magic (Pennsylvania: Pennsylvania State Press, 1998), p. 32–75.

79

Способ расфасовки сахара. Прим. пер.

80

Цитата из: Rider, Magic and Impotence, p. 97.

81

Цитата из: Rider, Magic and Impotence, p. 79–80.

82

‘1290: Poppet — Curse’, Museum of Witchcraft and Magic website, museumofwitchcraftandmagic.co.uk/object/poppet-curse-4/ [дата обращения: 17.08.2022].

83

Edward Bever, The Realities of Witchcraft and Popular Magic in Early Modern Europe: Culture, Cognition, and Everyday Life (Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2008), p. 35–7; ‘Signs and Symptoms of Stress’, Mind (2022), www.mind.org.uk/information-support/types-of-mental-health-problems/stress/signs-and-symptoms-of-stress/ [дата обращения: 02.10.2022].

84

David Kathman, ‘Stanley, Ferdinando, fifth earl of Derby (1559?–1594), literary patron’, Oxford Dictionary of National Biography (2004), www.oxforddnb.com/view/10.1093/ref: odnb/9780198614128.001.0001/odnb-9780198614128-e-26269 [дата обращения: 03.06.2023].

85

John Stow, Annals of England to 1603 (London, 1603), p. 1275.

86

John Stow, Annals of England to 1603 (London, 1603), p. 1277.

87

John Stow, Annals of England to 1603 (London, 1603), p. 1277.

88

John Stow, Annals of England to 1603 (London, 1603), p. 1275.

89

William Jackson, ‘The Use of Unicorn Horn in Medicine’, The Pharmaceutical Journal, vol. 273 (2004), p. 925–927.

90

Для продажи цельных рогов единорога, скорее всего, использовали нарвалов, чьи длинные спиралевидные рога выглядят так, будто принадлежат мифическому существу. Из чего состоял порошкообразный рог единорога, можно только догадываться, предположительно, в дело шли различные перемолотые кости.

91

Stow, Annals of England, p. 1275.

92

Judith Bonzol, ‘The Death of the Fifth Earl of Derby: Cunning folk and medicine in early modern England’, Renaissance and Reformation, Vol. 33/4 (2010), p. 73–100.

93

Stow, Annals of England, p. 1276.

94

Thomas, Religion and the Decline of Magic, p. 187.

95

Mark 5:1–20; New Catholic Version.

96

Raine, Depositions from the Castle of York, p. 127n.

97

Люси Мур убедительно и вместе с тем трогательно доказывает, что родители в раннее Новое время любили своих детей: Lady Fanshawe’s Receipt Book: An Englishwoman’s life during the Civil War (London: Atlantic Books, 2018), p. 229–234.

98

Calendar of Letters and Papers, Foreign and Domestic, Henry VIII, XIII, I, no. 1150, p. 430.

99

Alan Macfarlane, Witchcraft in Tudor and Stuart England: A regional and comparative study (London: Routledge, 1999), p. 281–282.

100

E. Mackenzie, An Historical, Topographical, and Descriptive View of the County of Northumberland, and of Those Parts of the County of Durham North of the River Tyne, with Berwick upon Tweed, and Brief Notices of Celebrated Places on the Scottish Border, 2nd edn (Newcastle upon Tyne, 1825), II, p. 35–36.

101

Цитата из: Kate Lister, Harlots, Whores and Hackabouts: A history of sex for sale (London: Thames and Hudson, 2021), p. 50.

102

Henry Thomas Riley, Memorials of London and London Life in the XIIIth, XIVth, and XVth Centuries (London: Longmans, 1868), p. 464–466.

103

Henry Thomas Riley, Memorials of London and London Life in the XIIIth, XIVth, and XVth Centuries (London: Longmans, 1868), p. 464–466.

104

D’Arcy Power, ‘A Universal Panacea’, Folk-Lore Journal, vol. 2 (1884), р. 157–158.

105

Смотрите, например: Mark S. R. Jenner and Patrick Wallis (ред.), Medicine and the Market in England and Its Colonies, c.1450–c.1850 (Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2007); Tobias B. Hug, Impostures in Early Modern England: Representations and perceptions of fraudulent identities (Manchester: Manchester University Press, 2009).

106

Lea Olsan, ‘Charms and Prayers in Medieval Medical Theory and Practice’, Social History of Medicine, vol. 16/3 (2003), p. 343–366.

107

Sarah Fiddyment et al., ‘Girding the loins? Direct evidence of the use of a medieval English parchment birthing girdle from biomolecular analysis’, Royal Society Open Science, vol. 8/3 (2021).

108

Цитата из: Alec Ryrie, The Sorcerer’s Tale: Faith and fraud in Tudor England (Oxford: Oxford University Press, 2008), p. 8. Я настоятельно рекомендую эту книгу для более подробного знакомства как с этим делом, так и со всеми задействованными в нем людьми.

109

В переводе с английского Wisdom значит «мудрость». Прим. пер.

110

Более подробно об астрологии и небесной магии: Kieckhefer, Magic in the Middle Ages, главы 6–7.

111

Более подробно: Sophie Page, ‘A Late Medieval Demonic Invasion of the Heavens’, в David J. Collins (ред.), The Sacred and the Sinister: Studies in medieval religion and magic (University Park, PA: Penn State University Press, 2019), p. 233–254.

112

Catherine Rider, Magic and Religion in Medieval England (London: Reaktion Books, 2012), p. 111.

113

Более подробно о свойствах ангелов и о том, как их вызывать: Claire Fanger, Invoking Angels: Theurgic Ideas and Practices, Thirteenth to Sixteenth Century (University Park, PA: Penn State University Press, 2012), также Conjuring Spirits: Texts and Traditions of Medieval Ritual Magic (University Park, PA: Penn State University Press, 1998).

114

Moor в названии Moorfields переводится как «заболоченная местность». Прим. ред.

115

Dawson Turner, ‘Brief Remarks, Accompanied with Documents, Illustrative of Trial by Jury, Treasure-Trove, and Invocation of Spirits’, Norfolk Archaeology, vol. I (1847), p. 41–65; также Kittredge, Witchcraft in Old and New England, p. 110.

116

Turner, ‘Brief Remarks’.

117

Gibson, Witchcraft and Society, p. 1–7.

118

В переводе на русский — кузница Велунда, бога-кузнеца в германской мифологии. Прим. пер.

119

Janet B. T. Christie, ‘Reflections on the Legend of Wayland the Smith’, Folklore, vol. 80/4 (1969), p. 286–294.

120

Johannes Dillinger, Magical Treasure Hunting in Europe and North America: A History, Palgrave Historical Studies in Witchcraft and Magic (Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2012), p. 62.

121

Johannes Dillinger and Petra Feld, ‘Treasure-Hunting: A Magical Motif in Law, Folklore, and Mentality, Wurttemberg, 1606–1770’, German History, vol. 20/2 (2002).

122

Изредка встречаются упоминания о женщинах и девушках, использовавших магию для поиска зарытых богатств, но из-за недостатков женского образования, особенно в области латыни и религиозных ритуалов, это занятие оставалось преимущественно мужским.

123

Turner, ‘Brief Remarks’, p. 58.

124

Turner, ‘Brief Remarks’, p. 59.

125

Dillinger, Magical Treasure Hunting, p. 115.

126

Более подробно на эту тему: Glyn Parry, The Arch-Conjuror of England: John Dee (New Haven, CT, and London: Yale University Press, 2012), глава 7.

127

W. H. Hart, Observations on Some Documents Relating to Magic in the Reign of Queen Elizabeth (London, 1867), p. 5–6.

128

Giambattista della Porta, Natural Magick: In XX books (London, 1658), p. 175.

129

Смотрите, например: Stephen Deng, Coinage and State Formation in Early Modern English Literature (New York: Palgrave Macmillan, 2011), p. 87–102.

130

Jean de Waurin, A Collection of the Chronicles and Ancient Histories of Great Britain, now called England, vol. II, ed. and trans. William Hardy and Edward Hardy (London: Eyre and Spottiswoode, 1887), p. 64–70.

131

A. Tuck, ‘Richard II (1367–1400), king of England and lord of Ireland, and duke of Aquitaine’, Oxford Dictionary of National Biography, www.oxforddnb.com/view/10.1093/ref: odnb/9780198614128.001.0001/odnb-9780198614128-e-23499 [дата обращения: 15.06.2023].

132

Kittredge, Witchcraft in Old and New England, p. 77.

133

Более подробно о связи яда и магии: Franck Collard, The Crime of Poison in the Middle Ages, trans. Deborah Nelson-Campbell (London: Praeger, 2008), p. 11–27.

134

Jean de Waurin, Collection of the Chronicles… of Great Britain, с. 81. Курсив составителей.

135

Мне нравится начало этой цитаты, не приведенное здесь. Оно звучит как средневековая версия уличной дразнилки: «Сам такой, а я здесь при чем?» — и напоминает мне, что даже в серьезных государственных делах могут вестись пустяковые диалоги.

136

John Hardyng, The Chronicle of John Hardyng, Containing an Account of Public Transactions to the Beginning of the Reign of King Edward the Fourth. Together with the Continuation by Richard Grafton, to the Thirty Fourth Year of King Henry the Eighth (London, 1812), p. 360.

137

Более подробно: H. A. Kelly, ‘English Kings and the Fear of Sorcery’, Mediaeval Studies, 39/1 (1977), p. 206–238.

138

Более подробно об этом деле: J. R. Veenstra, Magic and Divination at the Courts of Burgundy and France (Leiden: Brill, 1997), глава 2.

139

Thomas Walsingham, Chronicon Angliae, Ab Anno Domini 1328 Usque Ad Annum 1388: Auctore Monacho Quodam Sancti Albani, ed. Edward Maunde Thompson (London, 1874); Thomas Walsingham, The Chronica Maiora of Thomas Walsingham, 1376–1422, ed. and trans. David G. Preest and James G. Clark (Woodbridge: The Boydell Press, 2005).

140

W. M. Ormrod, ‘Who Was Alice Perrers?’, The Chaucer Review, 40/3 (2006), p. 219–229.

141

Walsingham, Chronicon Angliae, с. 97; Walsingham, Chronica Maiora, p. 33.

142

Kittredge, Witchcraft in Old and New England, p. 106.

143

Walsingham, Chronicon Angliae, p. 160. Выражаю благодарность Мэтту Беннетту за помощь с переводом.

144

T. J. Pettigrew, ‘Original Documents No. II: A Certain Confession of the Earl of Kent. MS Cotton Julius C11’, Journal of the British Archaeological Association, VII (1851), p. 140–142.

145

‘Henry V: October 1419’, в Parliament Rolls of Medieval England, ed. Chris Given-Wilson, Paul Brand, Seymour Phillips, Mark Ormrod, Geoffrey Martin, Anne Curry and Rosemary Horrox (Woodbridge, 2005), British History Online, www.british-history.ac.uk/no-series/parliament-rolls-medieval/october-1419 [дата обращения: 20.07.2023].

146

Нигромантия относится к черной магии, от латинского nigrum. В средневековом языке было различие между ней и некромантией — от греческого necromantia, что означает «вызывание или призыв мертвых».

147

О деятельности Лэмба глазами современников: Anon., A briefe description of the notorious life of Iohn Lambe: otherwise called Doctor Lambe. Together with his ignominious death (London, 1628); также Roger Lockyer, ‘Villiers, George, First Duke of Buckingham (1592–1628), Royal Favourite’, Oxford Dictionary of National Biography (Oxford: Oxford University Press, 2011), www.oxforddnb.com/view/10.1093/ref: odnb/9780198614128.001.0001/odnb-9780198614128-e-28293 [дата обращения: 15.06.2023]; Anita McConnell, ‘Lambe, John (1545/6–1628)’, Oxford Dictionary of National Biography (Oxford: Oxford University Press, 2004), www.oxforddnb.com/view/article/15925 [дата обращения: 25.09.2017].

148

Poems and Songs Relating to George Villiers, Duke of Buckingham; and His Assassination by John Felton, ed. Frederick W. Fairholt (London: Percy Society, 1850), p. xv и обложка.

149

Более подробно: Roger Lockyer and Anita McConnell’s articles on Villiers and Lambe in the Oxford Dictionary of National Biography (nо. 16 above).

150

Ученый и фольклорист Джордж Лайман Киттредж в начале XX века писал, что Уильям обратился к Нэшу по поводу украденных ложек и так они познакомились. Мне не удалось найти подтверждения, но если это правда, то она объясняет связь между клиентами высокого и низкого происхождения: как и у Мейбл Грей, с которой мы познакомились во введении к книге, у Уильяма Невилла пропали столовые приборы.

151

Steven Ellis, ‘Dacre, William, third Baron Dacre of Gilsland and seventh Baron Greystoke (1500–1563), magnate’, Oxford Dictionary of National Biography (Oxford: Oxford University Press, 2008), www.oxforddnb.com/view/10.1093/ref: odnb/9780198614128.001.0001/odnb-9780198614128-e-46514 [дата обращения: 15.06.2023].

152

‘Henry VIII: December 1532, 16–31’, in Letters and Papers, Foreign and Domestic, Henry VIII, Volume 5, 1531–1532, ed. James Gairdner (London, 1880), p. 681–700, British History Online, www.british-history.ac.uk/letters-papers-hen8/vol5/pp681-700 [дата обращения: 20.07.2022].

153

‘Henry VIII: December 1532, 16–31’, in Letters and Papers, Foreign and Domestic, Henry VIII, Volume 5, 1531–1532, ed. James Gairdner (London, 1880), p. 681–700, British History Online, www.british-history.ac.uk/letters-papers-hen8/vol5/pp681-700 [дата обращения: 20.07.2022].

154

Отсылка к пьесе «Макбет» Уильяма Шекспира, где одна из ведьм предвещает, что битва будет «проиграна и выиграна». Здесь имеется в виду, что Уильям победит, но каждая новая победа будет приносить еще больше потерь. Прим. пер.

155

‘Henry VIII: December 1532, 16–31’, in Letters and Papers, Foreign and Domestic, Henry VIII, Volume 5, 1531–1532, ed. James Gairdner (London, 1880), p. 681–700, British History Online, www.british-history.ac.uk/letters-papers-hen8/vol5/pp681-700 [дата обращения: 20.07.2022].

156

‘Henry VIII: December 1532, 16–31’, in Letters and Papers, Foreign and Domestic, Henry VIII, Volume 5, 1531–1532, ed. James Gairdner (London, 1880), p. 681–700, British History Online, www.british-history.ac.uk/letters-papers-hen8/vol5/pp681-700 [дата обращения: 20.07.2022].

157

‘Henry VIII: December 1532, 16–31’, in Letters and Papers, Foreign and Domestic, Henry VIII, Volume 5, 1531–1532, ed. James Gairdner (London, 1880), p. 681–700, British History Online, www.british-history.ac.uk/letters-papers-hen8/vol5/pp681-700 [дата обращения: 20.07.2022].

158

На русском — «Отче наш». Прим. пер.

159

Kieckhefer, Magic in the Middle Ages, p. 94–95.

160

G. O. Sayles (ed.), Select Cases in the Court of King’s Bench under Edward III, vol. vi (1958), p. 162–163.

161

Все цитаты об этом случае: G. O. Sayles (ed.), Select Cases in the Court of King’s Bench under Edward III, vol. vi (1958), p. 162–163.

162

G. O. Sayles (ed.), Select Cases in the Court of King’s Bench under Edward III, vol. vi (1958), p. 163.

163

Более подробно на тему литературных обменов между мусульманской, христианской и еврейской средневековыми культурами: Suzanne Conklin Akbari and Karla Mallette (eds), A Sea of Languages: Rethinking the Arabic Role in Medieval Literary History (Toronto: University of Toronto Press, 2013); интересная недавняя дискуссия об исламском завоевании Иберии и последующем культурном обмене в специальном выпуске: ‘What was the Islamic Conquest of Iberia?’, Journal of Medieval Iberian Studies, vol.11/3 (2019).

164

The Poetic Edda, ed. and trans. Carolyne Larrington (Oxford: Oxford University Press, 1996).

165

Kieckhefer, Magic in the Middle Ages, Chapter 6; Rider, Magic and Religion, p. 221–228.

166

Очаровательная, но глупая комедия Роберта Грина эпохи правления Елизаветы I рассказывает о приключениях Роджера Бэкона с «медной головой», демонстрируя долговечность этого поверья: Robert Greene, The Honorable Historie of Frier Bacon, and Frier Bongay, As It Was Plaid by Her Majesties Servants (London: Edward White, 1594), p. 12.

167

Более подробно о том, где были собраны записи об этих поверьях: Rider, Magic and Religion, глава 1.

168

Macfarlane, Witchcraft in Tudor and Stuart England, p. 290.

169

Thomas, Religion and the Decline of Magic, p. 214.

170

Jones and Zell, “The divels speciall instruments”, p. 55.

171

Jones and Zell, “The divels speciall instruments”, p. 55.

172

На первое мая в раннем Средневековье в Европе праздновалась Вальпургиева ночь. Прим. пер.

173

Heinrich Harke, ‘Astronomical and Atmospheric Observations in the Anglo-Saxon Chronicle and in Bede’, The Antiquarian Astronomer, no. 6 (2012), p. 34–43.

174

‘Explore the Bayeux Tapestry Online’, The Bayeux Tapestry Museum, www.bayeuxmuseum.com/en/the-bayeux-tapestry/discover-the-bayeux-tapestry/explore-online/ [дата обращения: 21.06.2023].

175

Liana Saif, The Arabic Influences on Early Modern Occult Philosophy (Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2015), глава 2.

176

Цитата из: Kieckhefer, Magic in the Middle Ages, p. 152.

177

Каталог рукописей: Британский музей, New Series, 1 vol. В 2 частях (London: British Museum, 1834–40), I, part I: The Arundel Manuscripts, p. 14.

178

Елизавета I была не менее обеспокоена гороскопами, составленными во время ее правления. Акт против провокаций и слухов был принят в 1581 году и напрямую запрещал «гадания, предсказания и проч. о продолжительности жизни королевы, о том, кто станет наследником короны, или пожелания смерти королевы»: «1580-1: 23 Elizabeth p. 2: Against seditious words and rumours», The Statutes Project, ed. John Levin, statutes.org.uk/site/the-statutes/sixteenth-century/1580-1-23-elizabeth-c-2-against-seditious-words-and-rumours/ [дата обращения: 12.05.2023].

179

Parry, The Arch-Conjuror of England, p. 49.

180

Bernard Capp, English Almanacs, 1500–1800: Astrology and the Popular Press (London: Faber & Faber, 1979).

181

Сторонники парламента во время Английской революции. Такое обозначение они получили из-за своих коротких стрижек. Прим. ред.

182

William Lilly, Anglicus, Peace or No Peace, 1645 (London: John Partridge and Humphrey Blunden, 1645), p. 67.

183

Nicholas Campion, Astrology and Popular Religion in the Modern West: Prophecy, Cosmology and the New Age Movement (London and New York: Taylor & Francis, 2012).

184

Nicholas Campion, ‘How Many People actually Believe in Astrology?’, The Conversation (2017), theconversation.com/how-many-people-actually-believe-in-astrology-71192 [дата обращения: 05.09.2022].

185

Fleur MacDonald, ‘What, if Anything, Can Psychics Tell Us About All of This?’, The New York Times, (15.01.2021). 9781847927316_CunningFolk.indd 246 [дата обращения: 07.08.2023].

186

Jessica Contrera, ‘For Psychics, a Year Like No Other: “Everybody wants to know what’s coming” ’, The Washington Post (31.12.2020); Christine Smallwood, ‘Astrology in the Age of Uncertainty’, The New Yorker (28.10.2019).

187

Более подробно о хиромантии и других формах предсказания судьбы: Matthias Heiduk, ‘Prognostication in the Medieval Western Christian World’, в Matthias Heiduk, Klaus Herbers and Hans-Christian Lehner (eds), Prognostication in the Medieval World (Berlin: De Gruyter, 2021), p. 109–152.

188

Более подробно о гадании по руке во Франции: France, see Michael R. Lynn, ‘The Curious Science: Chiromancy in Early Modern France’, Magic, Ritual and Witchcraft, vol. 13/3 (2018), p. 447–480.

189

David Cressy, Gypsies: An English History (Oxford: Oxford University Press, 2020), p. 5, 15.

190

David Cressy, Gypsies: An English History (Oxford: Oxford University Press, 2020), p. 41.

191

Richard Saunders, Palmistry, the secrets thereof disclosed, or, A familiar, easy and new method whereby to judge of the most general accidents of mans life from the lines of the hand withal its dimensions and significations as also that most useful piece of astrology (long since promised) concerning elections for every particular occasion, now plainly manifested from rational principles of art, not published till now … (1663), text made available through the Text Creation Partnership and Oxford Text Archive, ota.bodleian.ox.ac.uk/repository/xmlui/bitstream/handle/20.500.12024/A62237/A62237.html?sequence=5 [дата обращения: 21.06.2023].

192

Эта связь отмечена здесь: Elina Gertsman, ‘Illusion and Deception: Construction of a Proverb in Hieronymus Bosch’s The Conjurer ’, Athanor, 22 (2004), p. 31–37.

193

Reginald Scot, The Discoverie of Witchcraft, ed. Montague Summers (New York: Dover Publications, 1972), p. 182–183.

194

О переводе Чосера и его последующем распространении «Трактата об астролябии»: Christine Chism, ‘Transmitting the Astrolabe: Chaucer, Islamic Astronomy, and the Astrolabic Text’, в Faith Wallis and Robert Wisnovsky (eds), Medieval Textual Cultures: Agents of transmission, translation and transformation (Berlin: De Gruyter, 2016), p. 85–120.

195

Здесь и ниже перевод с английского О. Б. Румера.

196

Can in the space of one natural day —

This is to say, in four and twenty hours —

Where-ever you desire, in drought or else showers,

Bear your body into every place

To which your heart wishes to go,

Without harm to you, through foul or fair;

Or, if you desire to fly as high in the air

As does an eagle when he desires to soar,

This same steed shall bear you ever more,

Without harm, until you be where you wished,

Though you sleep or rest on his back.

Перевод: Harvard’s Geoffrey Chaucer, chaucer.fas.harvard.edu/pages/squires-introduction-and-tale [дата обращения: 22.06.2022].

197

‘when you desire to ride anywhere,

You must turn a peg, which stands in his ear,

Which I shall you tell between us two (secretly).

You must name him to what place also,

Or to what country, that you want to ride.

And when you come where you desire to abide,

Bid him descend, and turn another peg,

For therein lies the essence of working the device,

And he will down descend and do your will,

And in that place he will abide still.

Though all the world the contrary had sworn,

He shall not thence be drawn nor carried away.

Or, if you wish to bid him go thence,

Turn this peg, and he will vanish at once

Out of the sight of every sort of creature,

And come again, be it by day or night,

When you wish to call him again

In such a manner as I shall to you say

Between you and me, and that very soon.

Ride when you wish; there is nothing more to do.’

Перевод: Harvard’s Geoffrey Chaucer, chaucer.fas.harvard.edu/pages/squires-introduction-and-tale [дата обращения: 22.06.2022].

198

E. R. Truitt, Medieval Robots: Mechanism, magic, nature, and art (Philadelphia, PA: University of Pennsylvania Press, 2016), глава 5.

199

Kieckhefer, Magic in the Middle Ages, глава 5.

200

Parry, Arch-Conjuror of England, p. 11–12.

201

Geoffrey of Monmouth, The History of the Kings of Britain: An edition and translation of the Britonum [Historia Regum Britanniae], ed. Michael D. Reeve and trans. Neil Wright (Woodbridge: Boydell and Brewer, 2007), p. 138–40; более подробно об эволюции образа Мерлина: Anne Lawrence-Mathers, The True History of Merlin the Magician (New Haven, CT: Yale University Press, 2012).

202

Thomas Malory, Le Morte Darthur: The Winchester manuscript, ed. And abridged by Helen Cooper (Oxford: Oxford University Press, 1998), p. 58–81.

203

О нравственной двусмысленности магии в средневековых романтических текстах: Corinne Saunders, Magic and the Supernatural in Medieval English Romance (Woodbridge: Boydell and Brewer, 2010).

204

John Lyly, Mother Bombie: As It Was Sundrie Times Plaied by the Children of Powles, 2nd edn (London, 1598), с. E3v. Thomas Heywood, The Wise Woman of Hoxton, ed. Sonia Massai (New York: Routledge, 2003).

205

Такие подробности не встречаются среди настоящих ведунов в Англии, хотя некоторые любопытные исследования итальянской повседневной магии показывают, что работники публичных домов часто торговали заклинаниями, чтобы увеличить доход. См. Ruggiero G. Binding Passions: Tales of Magic, Marriage, and Power at the End of the Renaissance. New York: Oxford University Press, 1993.

206

Heywood, The Wise Woman of Hoxton.

207

Lyly, Mother Bombie, p. E3r.

208

Lyly, Mother Bombie, p. D3v.

209

Все цитаты в этом абзаце: Lyly, Mother Bombie, p. E3r — E4r.

210

Несмотря на то что Лили представляет обе стороны, в конечном счете матушка Бомби оказывается права в своих предсказаниях. В конце пьесы выясняется, что Серена и Маэстий были подменены при рождении, а значит, на самом деле не являются братом и сестрой и могут жениться, как им заблагорассудится.

211

Перевод М. Морозова и С. Маршака.

212

The Merry Devil of Edmonton… Edited with a Preface, Notes and Glossary by H. Walker, ed. Hugh Walker (London: J. M. Dent, 1897), с. 26–27.

213

Robert Greene, The Honorable Historie of Frier Bacon, and Frier Bongay, As It Was Plaid by Her Majesties Servants (London: Edward White, 1594).

214

Terry Pratchett, Hogfather (London: Gollancz, 1996). На русском: Пратчетт Т. Санта-Хрякус. Москва: ЭКСМО, 2005.

215

Перевод Н. Берденникова, А. Жикаренцева.

216

Идеи социолога Макса Вебера о предполагаемом «расколдовывании мира» были особенно популярны в первой половине XX века. Max Weber, The Sociology of Religion [1920] (London: Methuen, 1965) (На русском: Вебер М. Социология религии. Москва: Директ-Медиа, 2010). Последние исследования о продолжении «расколдовывания мира»: Thomas Waters, Cursed Britain: A history of witchcraft and black magic in modern times (New Haven, CT, and London: Yale University Press, 2020); также: Owen Davies, Witchcraft, Magic and Culture 1736–1951 (Manchester: Manchester University Press, 1999) и Owen Davies, A Supernatural War: Magic, divination, and faith during the First World War (Oxford: Oxford University Press, 2020).

217

Благодарю Генри М. за то, что поделился со мной этими размышлениями. Цитирование с разрешения автора.

218

Rhonda Byrne, The Secret (London: Simon & Schuster, 2006).

219

Oliver Wainwright, ‘In Iceland, respect the elves — or else’, The Guardian (25.03.2015), www.theguardian.com/artanddesign/2015/mar/25/iceland-construction-respect-elves-or-else [дата обращения: 30.06.2023].

220

Will Pavia and Chris Windle, ‘Fairies stop developers’ bulldozers in their tracks’, The Times (21.11.2005, www.thetimes.co.uk/article/fairies-stop-developers-bulldozers-in-their-tracks-dhk3qfz3rr7 [дата обращения: 30.06.2023]; Mary Phelan, ‘Ireland takes fairies more seriously than you might think’, Irish Central (24.07.2021), www.irishcentral.com/roots/ireland-fairies [дата обращения: 30.06.2023].

Content

Табита Стэнмор
Магия в Средневековье. Любовные заклинания, злые заговоры, ведуны-целители и охота на ведьм

Информация от издательства

Введение

Глава I. Как отыскать воров и пропажу

Глава II. Как найти любовь

Глава III. Как выиграть в суде

Глава IV. Как отомстить

Глава V. Как спасать жизни

Глава VI. Как быстро разбогатеть

Глава VII. Как заполучить королевство

Глава VIII. Как предсказать будущее

Глава IX. Как изобразить магию

Заключение

Благодарности

Источники

МИФ Культура

Над книгой работали

Примечания