Крепость на Пристанской

Евгении Ивановне Селиверстовой — жене и другу — посвящаю.

КРЕПОСТЬ НА ПРИСТАНСКОЙ

1

Эту кривую улочку с бревенчатыми домишками, древними тополями и покосившимися заборами, расположенную у реки, называли Пристанской: когда-то дорога здесь вся была устлана досками и по ней ездили к пристани; в тридцатые годы пристань отодвинули за город, улица мало-помалу захирела, заросла травой, а название за ней осталось прежнее — Пристанская.

Зимой на Пристанской поселились двое приезжих — мать и сын, звали их Пелагея Сергеевна и Семен Ильич Земеровы. Она была уже пенсионного возраста, но все еще молодилась: помадилась, пудрила свое рыхловатое лицо с длинным носом. А ему давали кто тридцать, кто сорок лет, но не больше. Был он хмур, молчалив, с нехорошим недоверчивым взглядом. Слегка заикался.

Странно, диковато вели себя Земеровы: ни с кем не водили дружбы, жили замкнуто, ночью и днем держа на двух запорах ворота. Может быть, потому уличная сплетница Анфиса, прозванная за длинный язык помелом поганым, уверяла, что это вовсе не мать и сын, а полюбовники.

Все сходились на том, что Земеровы — люди с достатком. Они купили пятистенный, в три комнаты, дом. Он стоял в глубине усадьбы, за кустами сирени, Поставили новые ворота, новый высоченный забор, за которым виднелась теперь только красная железная крыша, и пристроили шикарную веранду. Сирень вырубили и посадили яблони и смородину. Анфиса, ходившая к Земеровым будто бы за солью, а на самом деле из-за великого любопытства, рассказывала, что у них чего только нету: «и ковры-то по всему полу понастелены, и мебель-то вся блестит, ну как зеркало, и телевизоры всякие».

Хозяин все делал один, только когда устанавливали столбы для ворот, ему помогала старуха. Он вообще был на диво трудолюбив: вставал раным-рано и все что-то строгал, пилил, тюкал топориком, в половине восьмого уходил на фанерный комбинат, где столярничал в цехе ширпотреба. Возвратившись, копошился в огороде, таскал воду, к зависти пристанских баб (им самим приходилось это делать), и снова орудовал пилой, рубанком, топором ловко, молчком — и так до ночи.

2

Воскресное утро выдалось дождливое, сумрачное. Семен вскочил как по будильнику — перед пятью. До завтрака успел доделать крольчатник. Правда, там и доделывать-то мало чего надо было. Еще на той неделе он построил рядом с дровяником довольно просторную насыпушку с дверью и крышей, а сегодня смастерил клетки. Завтра можно будет сходить за кроликами — один старик обещал продать Семену семь самочек и самца породы «белый великан». Кроликов иногда выносят на рынок, надо покараулить и Достать еще с десяток. Замечательное животное кролик: плодовит и жрет, что попало, даже ветки сирени и всякие отходы с огорода.

Во дворе повизгивал Шарик. Когда мать вынесла помои, Семен заскочил на кухню, набрал корок и бросил собаке. Пелагея Сергеевна кормила Шарика только раз в сутки и то больше одними костями. Семен пытался сам кормить собаку, но мать всякий раз страшно ругалась.

Они молча сели завтракать. Разрывая крепкими зубами телятину, Пелагея Сергеевна сказала:

— По реке до черта бревен плывет. Так прямо, без всякого… плывут и плывут. Ловят мужики.

Пожевала и спросила:

— Слышишь?

— Слышу.

— Ну?!

— Что «ну»?

— Половить надо.

— Как же можно брать чужие бревна?

— А они ничьи. Так просто плывут.

— Кто-то же срубил. Сплавлял. Наверное, наш фанерный, а то деревообделочный иль мебельная.

— Они же плотами, а эти так… по одиночке, неизвестно чьи.

— Оторвалися, значит. Весной часто отрываются. А все одно, мам, лес государственный. За это так за шкирку возьмут, что…

— Перехватывают же другие. За городом, на бережке, вон какие кучи лежат. Мужики уже повытаскивали. Это, понимаешь, такое богатство…

— Сдавать будут.

— Ну еще бы! Так прямо и будут. Для того и повытаскивали. С одним я тут побеседовала. Седни же, говорит, надо все бревешки к себе приволочь.

— Этот лес заводской, мам.

— Может, и они, ротозеи, отпустили. Тока нам-то че до этого. Все одно пропадут.

— Я скажу седни начальству, пусть выясняют, чей это лес.

— Не мели! Будто твое начальство не знает. Бревна ничьи, я тебе говорю. Река их унесет черт-те куды, все одно потонут.

— Нет, такая работенка не по мне.

— Чего трусишься! — Она глядела на него пренебрежительно. — Все одно уплывут, говорю, и потонут где-нибудь. Таких бревешек тыщи.

— Пусть хоть миллионы.

— Хм!

— Этим делом я заниматься не буду.

— Хм!

— Я, мам, не возьму чужой лес.

— Да ведь ничей же! Погляди, скока его плывет.

Семен вздохнул.

— Не будет, смотри-ка на него! У самой реки живет, называется. Рыбешки и той не можешь словить. Сетями весь чулан завалил.

— Запрещено сетями. Браконьерство называется. Это у нас там, на Крайнем Севере, можно.

— Не буровь! Одну маленькую поставишь — эка беда.

Он ответил, что не будет ставить ни большую, ни маленькую. Она назвала его размазней. Семен нахмурился, и до конца завтрака они молчали.

Встав из-за стола, оба торопливо засобирались. Он испуганно посматривал на нее, пытаясь определить: сердится мать или не сердится. С детских лет Семен трепетал перед нею и сейчас, возражая ей, чувствовал какое-то тягостное нервное напряжение. Даже голос стал напряженным, прерывистым.

— Буду я ставить себя под удар из-за какого-то десятка паршивых чебачишек. Здесь же тока чебачишки. А рыбнадзор мечется. Уж лучше так пороблю.

Мать впервые за все утро улыбнулась.

— Вот что… Не славно у нас получится. Надо б дом этот не на меня, а на тебя записать. А новый — на меня. Квартирантов-то лучше б на мне числить, с меня спрос какой.

— Сейчас уж поздно, — печально отозвался Семен. — Не дотумкали раньше.

Они доехали автобусом до центральной улицы, пересели и скоро очутились на противоположной окраине города, где по одну сторону дороги было старинное кладбище, обсаженное соснами, а с другой стояли маленькие, древние, кое-где влезшие до окон в землю дома, с резными, по-сибирски широкими снизу, наличниками.

— Уж больно долго добираться приходится, — проговорила Пелагея Сергеевна. — Но дом, я те скажу, хорош. И просят недорого. Как рядиться буду — помалкивай, а то все дело мне попортишь.

Еще зимой Земеровы начали подыскивать второй дом, десятки продажных домов осмотрели, но все как-то не везло им: то одно не подходило, то другое.

— Вон тот, — Пелагея Сергеевна указала на крестовик, рубленный, стоящий через дорогу от кладбища. — Скучная улица, а название, смотри ж ты, какое веселое, — Луговая.

Дом выглядел не ахти как: покрыт толью, ворот нету, вместо них — жалконькая кривая калитка. Ни сарая, ни хлева, ни дровяника, только нужник. И все же Семен заволновался. Хозяин просил две тысячи с половиной, а дом стоил куда больше: он был новехонек. Не беда, что вокруг него голым-голо. Тот, на Пристанской, у прежнего хозяина выглядел тоже не очень то. Его купили за две тысячи восемьсот, а сейчас за него больше четырех дадут. Здесь и огородище вон какой. Конечно, лучше бы не было кладбища. Но мать сказала, что хоронить тут перестали еще в двадцатых годах. В километре от кладбища стояли четырехэтажные дома — там строился новый поселок, названный Большим по имени Больших лугов, расположенных к востоку от города. В газете писали недавно, что строить многоэтажные дома будут, в основном, в Большом поселке. На Луговой заасфальтировали дорогу, по ней ходят редкие пока еще автобусы из поселка. Но лет через пять-десять Луговая станет оживленнейшей улицей, и тогда крестовику не будет цены.

Подойдя поближе, Семен отметил: двери, наличники и рамы сделаны грубо. «Легче будет торговаться».

Хозяин, пожилой неопрятный мужик с жалкими, как у побитой собаки, глазами, был заметно глуп и жаден. Он все нахваливал огород — «вон какой большой» — и говорил, что в доме можно держать квартирантов.

— Уж страшно дорого просите, — грубовато сказала Пелагея Сергеевна. — Прямо шкуру дерете.

— Да уж не шибко что б, — растерянно отвечал хозяин.

— Как это не шибко? Что это за дом? Что за место? Ни ворот тебе, ни, дровяника, никакого лешего. Все тяп-ляп. И сам дом, если уж по чести говорить, почти рухлядь.

— Ну уж это вы слишком.

— Чего слишком?! Чего там слишком?! Нижние-то бревна подгнили.

— Что вы, господи! — испугался хозяин. — И вовсе не подгнили.

Семен дивился: до чего же ловка его мамаша, ей соврать — раз плюнуть.

— От центра вон как далеко. Сын у меня на фанерном работает. Попробуй-ка до тудов добраться — часа как ни бывало.

— Да что вы! И полчаса хватит.

— Кладбище это. Каждый день гляди на мертвецов…

— Они ж не встают, — хихикнул хозяин.

— На базар — на автобусе. Паршивых спичек купить потребовалось — тоже в автобус влезай. Тут и денег не напасешься.

— В поселок ходите, там есть магазины.

— Ну да, шлепай по грязи-то. Колонка черт знает где.

— Говорят, будто вскорости там вон установят колонку. Это через дом.

— Э-е, милай, говорят в Москве кур доят.

Семену не нравился вызывающий тон матери и вообще вся ее игра, и он предложил:

— Давайте осмотрим комнаты.

Пелагея Сергеевна зло глянула на сына.

Комнат в доме было три. Коридор и кухня. Горницу и боковушку занимали квартиранты.

— Холостяки, — пояснил хозяин. — Тут вот за стенкой Щука.

— Что? — переспросила Пелагея Сергеевна.

— Фамилия такая. Ефим Константинович Щука. Хохол. А туда, через коридор, Старостина Елена Мироновна. Оба, кажись, дома. Все кроссворды решают.

— На пару? — полюбопытствовала Пелагея Сергеевна.

— Да что вы, хи-хи, он старик.

Хозяин постучал в одну из дверей, послышался добрый усталый женский голос: «Да-да», и они вошли в комнату, чистенькую, скромно обставленную: железная кровать, стол, два стула, шкафчик для белья. На столе и единственном подоконнике стопки книг. За столом сидели корявый старик с дерзкими глазами и молодая женщина с бледным смазливым личиком, показавшаяся Семену испуганной. Они решали кроссворд.

— Врач, — хозяин указал на женщину, — а это — пенсионер.

Извинившись, Семен сказал, что они сейчас уйдут. Он заметил, как нервно вздрогнули и поджались губы женщины, ее, конечно, оскорбляли частые смотрины и представление: «Врач… пенсионер…»

А старик был весел. Семен позднее узнал, что Щука вообще человек неунывающий.

— Продаете дом вместе с жильцами? — спросил Щука и повернулся к Семену. — Выдворять нас будете или соблаговолите оставить?

Пелагея Сергеевна резко ответила:

— Вот пог-ля-дим!

— Живите, — сказал Семен. — Мы еще с вами подружимся.

— Да уж какая дружба у работе, то бишь квартиродателя со своими подопечными. А выгонять нас, действительно, зачем? Валюта идет. Да и приятно все-таки, что под вашей крышей находят приют бездомные грешники.

— Ничего приятного не вижу, — каким-то натужным голосом ответил Семен: он всегда, сам не знает почему, испытывал некоторую неловкость, разговаривая с незнакомыми.

Осмотрев дом, Земеровы стали рядиться.

— Дадим тыщу четыреста, — сказала Пелагея. Сергеевна.

— Сколь? — переспросил хозяин.

— Тыщу четыреста. Больше дом не стоит.

— Тыщу четыреста?! — охнул хозяин. — Да вы смеетесь?

— Я, дорогой, не в пример некоторым прочим, в смешки не играю. Тыщу четыреста и ни копейки больше, — рубанула Пелагея Сергеевна рукой и подумала: «За две сговоримся».

— Да мне тысячу семьсот уже давали. Ей-богу, давали. Не верите? Да вы садитесь, куда торопитесь?

Но Пелагея Сергеевна и Семен не думали торопиться, они решили во что бы то ни стало «срезать цену» и сегодня же окончательно договориться о покупке.

В это время Елена Мироновна говорила Щуке:

— Противные какие все эти хозяйчики. Новый-то мне вовсе не понравился. Рожа мрачная, руки тяжелые.

— Да нет, знаете ли, в нем что-то есть. А вот старуха та, действительно, не симпатична. — И Щука усмехнулся: — Не симпатична и как хозяюшка, и, главным образом, как женщина — страшно стара и тоща.

3

Срядились Земеровы за тысячу девятьсот двадцать рублей. В комнату, где жил прежний хозяин, пустили квартирантов.

Теперь вовсе по горло было у Семена работы. С фанерокомбината он ехал на Луговую и торчал там до ночи: поставил новую калитку, заменил часть прясел в огороде и начал строить крыльцо. Не хватило досок. Эти окаянные доски слишком дорого стоили. Слава богу, подвернулся один дурак-продавец: сломал старую амбарушку и почти задарма отдавал бревна и доски. Половину этого добра Семен уволок к себе.

Тут еще некстати посадка картошки подоспела. Да ведь опять же огороды — великое дело. Если крепко развернуться, даже в Сибири можно получать по два урожая в год. К примеру, посеять редиску (ей и месяца хватит на созревание), а сняв редиску, посадить помидоры. На старом огороде редиска уже поспела. Мать бегает на базар продавать: махонький пучок — двадцать копеек, из рук хватают.

С кроликами еще связался, тоже возни не дай бог.

Семен работал быстро, споро, без передыху. Работал, что называется, до одури. Порой его даже поташнивало и покачивало. В цехе он не мог дождаться, когда кончится смена. На заре вскакивал с постели как подстегнутый.

Уйти бы с комбината, заняться только домашними делами — озолотиться можно. Но тогда быстро за шиворот возьмут. Партгрупорг и то уж спрашивал: почему Семен «такой страшный индивидуалист», почему на лекциях не бывает, с собрания как-то сбежал. «Говорят, хозяйство свое личное раздуваете. За высоким забором живете, как в крепости» (ладно, хоть о втором доме еще не слыхал).

В конце смены к Семену подошел профорг цеха Квасков, старый рабочий, отличавшийся превосходным знанием столярного дела и необычайной словоохотливостью.

— Слушай, тезка… — Он всегда так начинал разговор с Земеровым, потому, видимо, что сам был Семенычем, а Земеров Семеном. — Ну, так как все-таки насчет нагрузки?

Профоргом Семеныча избрали месяца три назад, и с тех пор он без конца пристает с нагрузками.

— Ты плакаты писать умеешь? Нам надо пяток плакатов написать.

— Да что вы! — торопливо заговорил Семен, боясь как бы профорг и в самом деле не «всучил» ему какую-нибудь нагрузку. — Я так напишу, что обсмеются все.

— Не умеешь?

— Не умею.

— Гм. А ты пробовал ли?

— Пробовал как-то.

— Где?

— Когда в школе учился.

— Хо! А ты сейчас попробуй.

— Да что вы в самом деле! Какой я художник.

— Ну ладно…

— Я вообще не умею писать, — добавил Семен и покаялся, потому что Квасков тотчас налетел на него коршуном:

— Как это не умеешь? Ты сколько кончил?

— Ну, восемь.

— Ишь! — хохотнул Семеныч. — Я вот только три, в четвертом-то и на пороге не побывал, а умею. Даже в газету пишу. А тебе с восьми-то классами надо лекции читать.

— Я перезабыл все.

— Чего перезабыл?

— Грамматику всякую. У нас столько людей грамотных в цехе.

— А ты, значит, неграмотный?

— Чего вы ко мне пристали? Сказал — не умею.

— Хорошо. Дадим тебе другое порученье. В воскресенье будет массовое гулянье. Весь комбинат поедет за город. Слыхал? Ты, говорят, музыкант? Так вот, организуй самодеятельность от нашего цеха. Понял? Подбери ребят, которые играют на чем-нибудь, поют, пляшут и всякое такое.

— В воскресенье я не могу. В воскресенье у меня дома работа.

— Ты что, на гулянье не хочешь ехать?

— Давайте как-нибудь после поговорим, Семеныч. А то мне надо с этим кончать скорее. — Семен показал на доски, которые обстругивал.

— Тогда подбегай ко мне после смены.

— Да боже мой! — взвыл Земеров. — Не могу я сегодня, некогда мне.

— С тобой говорить, знаешь, только выпимши, — окончательно рассердился Семеныч и пошел. Пошел злыми шагами, резкими, шумными.

Земеров был одним-разъединственным рабочим, с которым напористый профорг ни о чем толком не мог договориться.

— Нашел тоже кому предлагать, — сказал Семенычу молодой столяр Коля Чубыкин, нисколько не беспокоясь о том, что Земеров услышит его. — Это ж типус, дай бог.

Чубыкин работал по соседству с Семеном, делал мебель. Он терпеть не мог Семена, глядел на него будто на змею гремучую — настороженно и холодно. Но не всегда было так. Поначалу плясуна, весельчака Чубыкина тянуло к гитаристу и баянисту Земерову, хотя гитарист из Земерова ни бог весь какой, а баянист и вовсе никудышный. В цехе в обеденный перерыв Коля крутился рядом и подсовывал Семену гитару. Приглашал в клуб и к себе домой (Семен не был ни там, ни тут), а однажды в выходной безо всякого-якого заявился к Земеровым. Заявился шумный, с улыбкой. Увидел Пелагею Сергеевну — и улыбка стаяла. Семен в тот день спешил доделать свинарник и, видимо, не мог скрыть досады.

— Я хотел тебя позвать в клуб, — сказал Коля. — Там струнный оркестр организуется.

— Есть когда тут чепухой заниматься, — недружелюбно отозвалась Пелагея Сергеевна и отшвырнула попавшее под ноги полено.

Потом, когда Чубыкин ушел, Семену стало вдруг страшно стыдно, а сейчас он только и ждал того, чтобы гость побыстрее убрался. Семен видел, что Коля и рад бы уйти, но сидит из приличия, говорит, о чем придется, и посматривает на пыльные ковры, понавешанные, где надо и не надо, на сундуки — их было более десятка, — на иконы, на собаку, которая так и заливается во дворе, чуя чужого, на все большое, растущее земеровское хозяйство.

С тех пор Чубыкин не подходил к Земерову.

У Семена было отвратительно на душе, когда он после смены шагал к автобусу.

— Чего сгорбился, старик? — услышал он сзади себя голос Яшки Караулова, шофера грузовика.

Был Яшка компанейским парнем (со всеми на «ты») и шофером куда с добром, старенькая машинешка блестела у него не хуже, чем новая посуда у чистоплотной хозяйки. Слыл циником и нахалом.

— Что этот старый трепач к тебе приставал? Я как раз по цеху проходил.

— Почему трепач? С нагрузками все…

— Пошли его к чертовой матери. Слушай, вкалываем мы с тобой на одном комбинате и живем, можно сказать, рядом, ты на Пристанской, я на Партизанской, а знать друг друга не знаем. А? Ты откуда прикатил?

Семен сказал, что из Восточной Сибири. Жил там в поселке. Захотелось в город, поближе к центру. Жив ли отец? Нет, его убили. В первый же год войны. Кем был отец? Да рабочим на лесозаводе. Семен не сказал, что когда-то папаша его жил на Волге, имел двухэтажный дом, много коней, коров и земли, в страду нанимал батраков. В смутные времена, когда потянулись слухи о раскулачивании и ссылке в холодные края богатых мужичков, отец, человек умный и предприимчивый, стал поспешно расторговывать свое добришко. Но ему удалось продать, и то за полцены, только четыре коровы и лошадь. Все остальное пришлось бросить и, забрав что полегче, он с женой бежал тайно, ночью. Меняли места — жили в Челябинске, под Москвой и, наконец, обосновались в Сибири. Семен родился в Сибири.

— Дом свой ты сильно обладил, — одобрил Яшка. — Слушай, ты что будешь делать в субботу вечером? У меня дружок есть, Ленька Сысолятин. Мы с ним выпить маленько решили. Приходи на часок. А то сидишь как сыч, ядрена Матрена.

Семен хотел отказаться, но Яшка добавил: «У Леньки магнитофон, песенки — шик», — и Семен, сам не зная почему, согласился.

4

Леонид Сысолятин жил с матерью и сестрой в коммунальной квартире. Среди прочих простых вещичек Земеров заметил вещи дорогие, видать, купленные при случае: металлическую решетчатую шкатулку, обшарпанное пианино, огромное старомодное трюмо с тремя своими резными ножками и одной приделанной, грубой.

Семен пожалел, что пошел, он тяжело сходился с людьми и на вечерах чувствовал себя одиноко и скованно. Возле пианино стоял баян. Семен обрадовался: можно поиграть, все же не такой чуркой будешь выглядеть.

У Леонида Сысолятина были длинные крепкие руки и злое лицо, дорогой костюм нежного кремового цвета. Его сестра Алефтина тоже не очень понравилась Семену — слишком короткая юбчонка, подстрижена под мальчишку, с большими чувственными губами и маленькими вдавленными, какими-то совершенно неподвижными глазками. Как потом узнал Семен, Леонид работал слесарем на фабрике меховых изделий, Алефтина — машинисткой в узле связи. Хозяева старались казаться людьми с изысканными манерами.

Семен молчал, чувствуя на своих губах натянутую искусственную улыбку. Алефтина бренчала на пианино, перевирая мотивы, морщилась, Яшка подпевал ей, а Леонид задавал Земерову вопросы:

— Нравится город наш? Где вы проводите вечера?

Было Семену тревожно от чего-то.

Они сели за стол, и Семен подивился обилию дорогих закусок и вин. Он отказался пить коньяк, потому что никогда не пил крепких вин, хмелея даже с пива, и Алефтина, ловко открыв бутылку шампанского, налила длинную, объемом не меньше стакана, рюмку Семену и половину такой же рюмки себе. Семен впервые видел такие рюмки.

— Ну-у! — сказал, морщась, Леонид. — Мужик называется.

— Не позорь фанерщиков, — добавил Яшка.

Они все же заставили его выпить и шампанского, и коньяку. Семен поперхнулся.

— Ну и ну!

— Нет, он и в самом деле позорит фанерщиков.

Алефтина еще налила шампанского.

Семену стало вдруг весело. Весело да и только. И почему это он двадцать минут назад чувствовал себя так скованно, так нехорошо, хоть убегай? Ведь они — и Леонид, и Яшка, и девушка — люди довольно занимательные. Но Семен еще занимательней. Никто не знает, какой он, Семен. Никто! И Земеров начинает говорить что-то о новой мебели и верандах.

Алефтина положила в его тарелку закуски, и Семен подумал: уж не женить ли они собираются его на этой девице? Вот смехотура! Он поправил галстук и взглянул на Алефтину. Девушка кокетливо наклонила головку и, улыбаясь, глядела на Земерова. Мало приходилось на долю хмурого некрасивого Семена таких взглядов. И ему до смерти захотелось показать себя милым, компанейским парнем. Он взял баян и начал наигрывать разные песенки.

Семен научился играть еще в детстве. Отец купил у кого-то за полцены разбитый баян и гитару, которая фальшивила на всех ладах. Думал продать и поднажиться, но не удалось. Когда родители уходили из дома, Семен хватал баян или гитару и прислушивался к чудесным звукам. Это была единственная утеха его, блаженные минуты. Он выступал на концертах в школе. Отцу и матери об этом не говорил. «Сегодня вечером у нас занятия». Семен получал удовольствие от того, что играл, но, кажется, еще большее от того, что он, забитый мальчишка, чувствовал на сцене свою полноценность.

Мать не терпела этой его привязанности, но вот чудно: на людях подсовывала ему баян, мол, смотрите, какие мы.

Играл он только изредка вечерами и в выходные. Мать, услышав музыку, ворчала, гремела посудой и стульями. Говорила:

— Хватит тебе уж, нету никакого покоя. Будто нечем человеку заняться.

Однажды Семен увидел, как мать перебрасывала монеты из руки в руку и на губах у нее была неприятная плотоядная улыбка. Сказала сыну: «Звенят-то как!»

«До чего все-таки скучная», — подумал он вдруг. Только о доме, базаре да о деньгах и речь. Не верит никому, по себе людей судит.

Алефтина открыла вторую бутылку шампанского.

— Мне много, — сказал Семен, отодвинул рюмку, расплескав вино, потом подвинул ее к себе и неожиданно выпил.

Голова его как-то странно отяжелела. Алефтина стала казаться очень симпатичной, милой. Баян не подчинялся ему, вместо нежных звуков рвались из-под пальцев звуки резкие, грубые. Семен похохатывал без причины и много говорил, что с ним никогда не бывало. Он уже понимал, что окончательно наклюкался.

— А нет ли у вас, эт-самое, гитары? Я на ги…таре еще лучше играю…

Где-то в глубине мозга, в каком-то отдаленном его участке теплилась здравая, не хмельная мыслишка: «Зачем хвастаешь? Зачем пьешь?»

— Значит, нравится в нашем городе? Ничего? — спросил Леонид. Он выпил, наверное, не меньше бутылки коньяку, сколько-то шампанского, но казался трезвым.

— Ньчво.

— Деньжонки есть — везде весело, — сказал Яшка и сунул в рот сразу три ломтика колбасы.

— И девочки больше любят, — добавил Леонид и выпил еще коньяку.

«Пошлятина, пошлятина», — это была не хмельная мыслишка. Все же другие были хмельные, и потому Семен проговорил с хохотком:

— Девочки — народ такой…

— Слушай, — перешел на «ты» Леонид. — Мне рассказывали о тебе. Деньгу ты тоже любишь, как и все мы, грешники. Только добываешь ее по́том своим. Страшным по́том! Поня́л! А можно и полегче.

— Ворровать, что ли?

— Ну, такими делишками мы не занимаемся. Ты что, нас за жуликов считаешь? Да? Скажи — за жуликов?

— Зачем? Зачем?!

— Мы честным порядком. Понял? Я с тобой напрямик буду.

— Давай.

— Ты скоро отпуск берешь?

— В ноябре.

— Ну, что за интерес в ноябре? Ну, что за интерес? Договорись летом. Слышь? Скажи, мать больна. Больна, мол, съездить надо.

— Мать со мной.

— Ну, дядя, тетя — мало ли… Алька наша в июле идет. Она на Украину поедет, за Винницу. У нас там родня. Катай с ней. Отдохнешь. Остановиться есть где. Что касательно денег — не беспокойся. Туда муксуна соленого увезете. В тех местах, знаешь, северная рыба на вес золота. А оттуда вишни захватишь. Сто пятьдесят кило в багажную, да с собой с полсотни. Вот те и все двести. Там эта вишня ни черта не стоят, а здесь два с полтиной кило. Двести помножь-ка на два с полтиной. Сколь будет? Да если еще посылками. Потом договоримся. А продавать сам не пойдешь, найдется кому. Можно за месяц дважды обернуться. Туда на самолете, оттуда на поезде. Озолотишься.

Семен замотал головой.

— Не. Это мне… это не по мне. Таким не за…ймаюсь.

— Влипнуть боишься?

— И-и, вообще…

— Ну тогда вот… Если б мог ты достать где-то шапок из ондатры. В Новосибирске по полсотне за шапку дают. А у меня там братан двоюродный. Жинка у братана что хочешь провернет. Она такая.

— Не-е-е…

Они втроем стали убеждать Семена, что это вовсе не опасно.

— Не по мне. Я поря… порядочный человек.

— Ишь ты! А мы по-твоему не порядочные? — рассердился Яшка.

— Я не то…

— Ты один порядочный, да? А я тебе должен сказать, что мы с тобой, как говорится, одного поля ягоды. И я, и ты, и Ленька, мой дружок, да и Алька денежку крепенько любим. И стараемся загрести ее поболе. А люди, что обо мне, что о тебе одинаково думают. Начальство особенно. Одна нам, милок, с тобой цена. Рвачами нас называют, стяжателями называют, элементами всякими. Вот так! И ничего те кобениться.

Сысолятин и Караулов всегда работали на производстве, но жили не на одной зарплате, а хапали, где только удавалось, лишь бы не очень «попахивало» тюрьмой. Гоняли «налево» фанерокомбинатский грузовичок, тайно ловили рыбу сетями, даже надумали аквариумных рыб разводить и продавать окрестным мальчишкам. Да что от этих рыб и даже «левых» заездов? И в последние два года дружки занимались больше одним — скупали и продавали фрукты. Тут, правда, возни многовато, но зато и барыш не мал. На базаре с фруктами стояла мать Леонида и Алефтины, выехавшая третьего дня к своей сестре и потому не присутствовавшая на попойке.

Яшка заманивал к себе Семена не ради того, чтобы предложить ему съездить с Алефтиной на Украину. Нет, об этом он и не думал прежде. Надо понять Яшку. Был он парнем «своим в доску», везде дружки-приятели. И, кажется, разные они, дружки: кто рабочий, кто служащий, молодые и старые, бойкие и скромные — всякие вроде бы. Ан, нет. Есть у них общее, то, что мило сердцу Яшкиному. Он не полезет к какому-нибудь активисту, шибко идейному и правильному. У Яшки чертовский нюх на «верных» людей, и уж кто-кто, а он не пребывает в диком одиночестве.

Когда Леонид, не знавший толком Семена, заговорил о поездке на Украину, Яшка усмехнулся: «Нашел кого!» Но тут же возразил сам себе: «А почему бы и нет? У тихоней-то еще лучше получается. И этот не будет байды бить».

— Уж так любят мужчины поговорить, когда подвыпьют, — умиротворяюще заговорила Алефтина и налила водки. Все выпили, кроме Семена.

— Неужели вы такой слабый? — спросила она.

Нет, Семен не хотел быть слабым и одним махом опорожнил толстопузую рюмку водки. Голова стала вовсе тяжелая, как чугун с картошкой, ноги будто ходули, а руки неловки и длинные. Семен нес какую-то несуразицу, путая слова, недоговаривая фразы.

— Сеня, друг! — крикнул Яшка, обнимая Семена. — Пей! Все одно подохнем к чертовой матери! И отпеть будет некому. Да и теперь никого не отпевают, кажись. Что жизнь человеческая? А? Не успел родиться, как подыхать надо. И как бы я ни жил — хорошо ли, плохо ли, сам копейку свою отдавал иль у других из карманов тянул, все одно мне одна цена.

В будущем! В будущем!! Уложат меня о гроб, поедят меня черви к… матери. А потом на месте кладбища дома иль чего другое построют, сейчас строют, и — амба. Был я иль не был я?

— Вы не хотите ехать со мной? — спросила Алефтина, и чувственные губы ее недовольно поджались.

«Все одно подохнем». Зря Семен ишачит с утра до ночи, мозолит руки. Будто бы нельзя по-другому добывать деньги. Он съездит с Алей. Эх, если бы вместо нее была врачиха Елена Мироновна!

Все последние вечера, работая у дома на Луговой, он видел эту строгую, милую женщину, и она очень нравилась ему. Семен фыркнул: чтобы Елена была здесь — это невозможно. Елена — и перепродажа фруктов! Мысли эти появились и тотчас исчезли, и захотелось Семену быть таким же лихим, как Яшка и Ленька. Потом он и сам себе стал казаться необычайно ловким, таким удачливым, таким предприимчивым.

— Я согл… согласен.

— Вот молодчина, — похвалил Леонид, а Аля обняла его и притянула к себе.

— Во… так… эт… сам, — пробормотал Семен. Язык у него уже совсем не двигался.

— Эх, ты!.. — улыбнулась девушка.

— Эт… самое…

— Пусть полежит, — сказал Леонид, — а мы с Яшкой сходим. Ты погляди за ним.

— Уж погляжу.

Когда парни ушли, Алефтина сказала:

— К девчатам поперлись.

— Ты тут? — спросил Семен, глядя осоловелыми глазами на девушку.

— Тут, — усмехнулась она. — До чего же ты слабый.

— Я сла… слабый? Как… как ты сказала? Я слабый? А я вот могу еще все делать, даж тебя обнимать.

Семен обнял ее и поцеловал в волосы, так по-дружески.

Алефтина прижалась своей жаркой щекой к щеке Семена и не то бормотнула что-то, не то простонала и стала целовать его грубо и жадно.

5

Первое, что ощутил он, проснувшись в воскресенье, это страшную стыдобу. Слабость будто при тяжелой болезни, разбитость и какая-то странная режущая боль в голове, заставляющая его вздрагивать и кривиться, — все было ничто в сравнении с этой страшной неотвязной стыдобой.

Мать куда-то ушла, и Семену пришлось встать, когда в окно постучали. Он распахнул створки и увидел Алефтину, она улыбалась ему нахально и многозначительно.

— Гостей не ждешь?

— Заходи, — уныло пригласил он и подумал: «Боже ж ты мой!»

Она вошла легко, пританцовывая.

— Приветик!

— Здравствуйте!

— Ой, какой ты сегодня ста-рый.

— Что ж делать…

— Не брит. Фи! Не интересный.

Она ждала, когда он обнимет ее.

— И глядит как медведь, вылезший из берлоги. Разве так встречают?

— Аля, я хотел, знаете ли, сказать… Я вчера, знаете ли…

Он конфузился чуть не до слез.

— Что? — она помрачнела.

— Мм…

— Ну, говори.

— Я виноват, — бормотал он, понимая, что виноват ни чуть не больше ее.

— Получилось как-то не ладно.

— Так. Наконец, кое-что прояснилось. Вы со мной не поедете?

— Нет. Не по мне это дело.

— Это окончательно? Или после первой рюмки передумаешь?

— Окончательно, Аля.

— Ну что ж… — она прошлась по избе и остановилась у комода, на котором лежали дамские золотые часы, купленные Семеном в комиссионном по сходной цене.

— У такого жадины, как ты, и такие симпатичные часики.

— Нравятся?

— Говорю — симпатичные. — Она стала примеривать часы.

— Возьмите, если нравятся.

— А что? И возьму.

— Возьмите.

— А я и в самом деле возьму.

— Берите, берите.

«Будто плата за вчерашнюю любовь». Он поморщился, она заметила это и спросила:

— Жалко?

— Вовсе нет.

— Нет, так нет. А, знаешь, ты глуп как сто баранов.

Вечером пришел Яшка. Собака была отвязана и бросилась на него. Семен не успел крикнуть, собака не успела укусить — полетела, отброшенная Яшкиным сапогом, и забилась в конуру, повизгивая.

Яшка подошел к окну, поманил Семена пальцем, как манят маленьких.

— Выдь на минутку.

Семен вышел.

— Как делишки?

— Ничего.

— Слыхал я, что отшвартовываешься от нас.

— Не пойму, о чем речь.

— Память тебе отбило, видно. Забыл, о чем договаривались.

— А это о фруктах. Пустой разговор, слушай. И напрасно ты пришел меня уговаривать.

— Хм!

— А чужих собак, между прочим, бить запрещается по закону.

— Так! Вот что, много с тобой, с сукой, говорить не буду. Попомни: если будешь трепаться насчет меня… — Он погрозил кулаком.

* * *

Больше Семен ни к кому не ходил и все копошился по хозяйству. Еще много чего надо было сделать в доме на Пристанской, но Семена тянуло как магнитом к дому на Луговой. Он начал там строить веранду, большую — на пятнадцать квадратных метров, всю в стекле. Она была как раз напротив окна комнаты, где проживала Елена: не то, чтобы так требовалось в интересах дела, а просто ему хотелось этого. Елена частенько открывала окно и смотрела, как ловко Семен орудует топором и рубанком; Семену в такие минуты очень хотелось показать свое умение и силу.

Она спросила однажды, почему он избрал профессию столяра. Он ответил, что уж как-то так получилось.

А в действительности получилось не «как-то так». Еще будучи пятнадцатилетним мокрогубым школьником, влюбился он в кудрявую девчонку-одноклассницу, у которой отец был превосходным столяром. Девочка то и дело заговаривала о столярах, о мебели. И Семен стал уверять ее, будто любит столярничать и жить не может без таких вещей, как рубанок, фуганок. Позднее он поступил на работу в райпромкомбинат учеником столяра и полюбил эту профессию, по-настоящему.

— Учиться бы вам надо, — сказала Елена в другой раз.

— На кого?

— Ну, если вам очень нравится столярное дело, на инженера-строителя, на инженера по деревообработке или как они там у вас называются. А сперва, конечно, надо среднюю школу окончить. Ведь вы трудолюбивы, учиться будете хорошо.

— А к чему мне это? — усмехнулся Семен. — Вон у нас на комбинате молодые инженера по восемьдесят рублей получают. Даже у самого директора оклад сто восемьдесят. А я загоняю вдвое больше директора, — похвастал он, — если все перевести на деньги.

— Можно ли все переводить на деньги. Не так как-то у вас… — вздыхала она.

К Семену подскакивал, всегда внезапно, по-мальчишечьи Ефим Константинович Щука и, приподняв правую бровь, говорил:

— Что-то никак не уразумею, на кой лешак вам самому тюкать топором. Куда выгоднее и приятнее быть работодателем.

— Мы никогда не нанимаем, а всегда своими руками, — с некоторым намеком отвечал Семен. Ему казалось, что старик всю жизнь прожил трепачом и бездельником и сейчас тоже с утра до ночи баклуши бьет и треплется.

— Чудной ты, купец, — похохатывал Щука, — с великими странностями. Всех понимаю, а тебя не пойму.

«Пустомеля, окаянная, — про себя ругал старика Семен. — Всю жизнь прожил, а ни кола, ни двора».

Перед осенью старику, к удивлению Семена, дали квартиру в Большом поселке. И тут Семен узнал от Лены, что Щука вовсе не таков, каким казался ему. Ефим Константинович с четырнадцати и до шестидесяти лет проработал на обувной фабрике, поначалу простым работягой, а потом на разных начальствующих должностях. Когда было ему под сорок, он заочно окончил техникум. Жена его, фельдшерица, погибла на фронте. Была у старика однокомнатная квартирка, да отдал он ее брату, который заболел на Ямале чахоткой и приехал сюда с женой и четырьмя ребятишками. Говорят, старик читал запоем, любил рыбалку, шахматные турниры и лекции о международном положении, руководил где-то детским техническим кружком, его избрали депутатом горсовета и вообще он был в городе, что называется, на виду.

Семен помог Щуке перевезти вещи, врезал в дверь его новой квартиры замок. Ефим Константинович начал шарить в кошельке, но Семен отказался от денег. Щука хотел всучить ему плату за месяц, хотя прожил полмесяца, но это рассердило Семена.

— Странен ты, купец, — проговорил Щука. — Ей-богу, странен. Что-то в тебе есть настоящее, человеческое. Но какая-то дьявольская сила все же владеет-тобой и заставляет тебя весь этот огород городить.

— Какой огород?

— Да, не буквально… Два домища, два огородища, квартиранты и всякие другие живые и неживые источники доходов. Не чистое это дело, мил-человек. Ты, наверное, уж две грыжи нажил. Да было бы во имя чего. Куда тебе, в двадцать ртов, что ли?

Когда перед заморозками Семен насыпа́л завалинку, Елена сообщила, что ей выписали ордер на квартиру в новом доме. Семен побледнел. Чувствуя это и стараясь, чтобы женщина не заметила, он резко повернулся, отошел — будто лопату понес — и, возвратившись, спросил:

— Вы, видать, радехоньки?

— Разумеется. А как же? — удивилась она. — Чудной вы какой!

Она переехала, и Семен перестал ходить на Луговую, хотя веранда еще не была достроена. Новых квартирантов вселяла мать. Сразу в две комнаты — Семен не хотел, чтобы новые люди путались возле Елены, и держал комнату Щуки свободной, выдумывая всякие отговорки для матери.

Совсем недавно он утеплил дверь врачихиной комнаты, почистил трубу. Странное, непонятное желание покровительствовать Елене он ощутил еще в тот день, когда впервые увидел ее и когда она показалась — сейчас он понимал, что то впечатление было обманчиво — человеком испуганным и слабым, и это желание росло в нем.

Теперь, просыпаясь, он не сразу вскакивал, а, закрыв глаза, лежал и думал о ней. И чем больше думал, тем красивее, добрее, желаннее казалась она ему. И будто знал он ее с далекого детства, всегда знал.

6

На комбинате проводили вечер передовиков. Семен тоже числился передовиком, получил пригласительный билет и надумал сходить в клуб. Пораньше поужинав в одиночку — мать куда-то ушла, — он стал одеваться в праздничное. Костюмчик у него шик — сто семьдесят рубликов отдавал, кремовая рубашка тоже, куда с добром; к ней, к этой рубашке, прелесть как подойдет галстук в крапинку.

Семен глянул на часы — до открытия вечера оставалось всего ничего, можно опоздать, а он никуда никогда не опаздывал — и начал нервно перебирать все в шкафу, комоде, выискивая проклятый галстук, который потому и затерялся, что его надевал Семен только по великим праздникам. Отбросил крышку сундука, где валялись пропахшее нафталином материно рваное белье и всякая чепуховина — старые открытки, пуговицы, брошки, сломанные ручные часы и лоскутья, — одним движением перевернул все сразу снизу вверх и увидел письмо в масляных пятнах. Необыкновенными казались не пятна, а почерк — торопливый, с резкими, злыми нажимами. Он поднял письмо…

«Привет, Полечка! Моя золотая, моя брильянтовая! Ты и в самделе для меня почти золотая, почти брильянтовая. Уж сколько я ухлопал на тебя деньжищ. И ишо клянчишь. Жена уж справлялась в бухгалтерии насчет моей зарплаты. Слава богу, что подкалымил на стороне. Да это дело скользкое. Все ж высылаю тебе сотнягу. Покудов хватит, а то растолстеешь. А мне толстые не нравятся. Я человек со вкусом, мне подавай тонких. На той неделе в среду приеду в ваш грешный поселок. Опять командировку выклянчил. Приходи вечером в заезжую. Привезу меду, к тебе ведь без сладкого не подъедешь…»

Семен заметил еще два-три письма с таким же почерком. Он закрыл сундук. В дом вошла Пелагея Сергеевна.

— Что тебе там надо?

Не отвечая на вопрос, он сказал:

— Сожги эту пакость.

У Семена стало отвратительно на душе. В клубе ему повстречался Коля Чубыкин и по обыкновению насмешливо поглядел на него, но, увидев волчий блеск в глазах тихони Семена, посерьезнел и удивленно поджал губы.

Земерова остановил начальник цеха ширпотреба Бетехтин, майор в отставке, человек уже старый, но еще сохранивший выправку и зычный голос строевика, имевший привычку о серьезных вещах говорить без каких-либо предисловий, что называется в лоб.

— Уходит на пенсию Котов. Слыхали? Мы тут посоветовались и решили утвердить бригадиром вас. Вы — работник толковый. Думаю, справитесь. Правда, общественности сторонитесь и, поговаривают, частной собственностью не в меру увлекаетесь. У вас дом, у матери дом. Так? Что это вы, голубчик? В кулака превратиться решили? Почему бы вам с матерью не жить в одном доме?

«Круглые болваны твои информаторы».

— А насчет моего предложения подумайте и завтра скажете свое мнение.

Каких-то два-три часа назад он сказал бы Бетехтину категорично «нет», а сейчас отмолчался.

К Семену подходила Елена. Была она в новом платье, необычно оживленная, бодрая, красивая. Семен очень обрадовался и, как ему показалось, была рада встрече и Елена. Он спросил, как она попала сюда.

— Я же сейчас в двух местах работаю — в первой городской поликлинике и у вас на комбинате. У вас по совместительству, с прошлого месяца. А вы как сюда попали?

Это рассмешило его. Неужели она думает, что он только и годен на то, чтобы копаться в огороде, ставить изгороди у своего дома да возиться с квартирантами.

Они поговорили, о чем пришлось — хорошо ли Елена устроилась на новой квартире, как у него здоровье (не будет же она спрашивать, удачных ли квартирантов он пустил к себе) — и сели рядом в зрительном зале. Он чувствовал себя неловко и облегченно завздыхал, когда она заговорила с соседкой.

Потом они слушали доклад директора комбината. Директор не упомянул фамилии Земерова, и Семена это огорчило. Не было его и среди награжденных почетными грамотами и разными подарками вроде часов и рубашек.

И все же Семен пребывал в каком-то бодром, лихом настроении. И потому, видимо, спросил у Елены довольно уверенно:

— На танцы останетесь?

Он рассчитывал напроситься в провожатые и поговорить с ней о том, о чем давно уже мечтал.

— Да нет, знаете ли… К подруге поеду, она недалеко отсюда живет.

Он с тревогой посмотрел на нее, силясь понять: или она хочет от него избавиться, или в самом деле ей надо к подружке. Нет, вроде бы не избавляется: смеется, даже слегка кокетничает.

В перерыв он оттянул ее в сторону, подальше от людей, и, вдохнув воздуху, — была не была — бухнул:

— Елена Мироновна, вы меня извините, что я вот так прямо… Знаете что… выходите за меня замуж.

Она, видать, удивилась, сделала серьезный, озабоченный вид, и он понял: «Не пойдет». Он знал, что она сейчас откажет, но все же добавил:

— Вы мне нравитесь.

Он почему-то не осмелился сказать люблю.

— Извините, что я так… сразу.

— Да, я понимаю, вы человек занятый, — с некоторой иронией ответила она. — Только вам надо было бы прежде узнать, нравитесь ли вы мне.

— Ну, что ж…

— Что вы хотите сказать?

— Ничего, в общем, — он проглотил слюну, тяжело, как большую корку.

Ей стало жаль его. Она мягко коснулась Семенова локтя.

— Вы не обижайтесь, Семен Ильич. Замуж за вас я пойти не могу.

Помолчала и добавила:

— Согласитесь, что мы с вами все же очень разные люди. И потом, я не могу просто так… без любви…

Ему-то, бедному, казалось, что он нравится ей: товарищеское участие, женскую доброту он принял совсем за другое.

«Как стыдно и гадко. Зачем все это?», — думал Семен, хмурясь и ненавидя себя. Вслух сказал:

— Я понимаю, вы образованная.

Это ее немножко рассердило.

— Все вы рассматриваете с каких-то своих, странных позиций, Семен Ильич.

Она не хотела его обижать и заулыбалась, заговорила игриво:

— Все у вас не как у добрых людей.

Ему казалось, что она не искренна. Говорит деликатно, улыбается, а чувствуешь — поучает. Зачем тогда рассуждать о «странных позициях»? Некоторые женщины любят заводить знакомство с мужчинами, которые ниже их по развитию — хочется видеть свое превосходство. Не из тех ли Елена?

Прозвенел звонок — начинался концерт.

Из клуба они вышли вместе. Она попросила, чтобы он проводил ее до автобусной остановки и шла, зябко кутаясь в воротник пальто, хотя вечер был теплый. Было Семену грустно сейчас и жалко себя.

— Вот вы говорили давеча насчет добрых людей, — начал Семен.

— Зачем об этом?

— Да уж все равно, чтоб не молчать. Добрых? Хм! Уверяю вас, что я не злее других-прочих, а как раз наоборот. Людей я видывал, они мне очень даже хорошо известны.

— Да где же вы их видели, Семен Ильич? За таким-то забором. Не стоило… бы.

Она, конечно, улыбалась, хотя делала вид, будто говорит всерьез. Но он все равно разозлился:

— А почему не стоило бы? За кого вы меня принимаете? Я никому из людей не делал ничего плохого. Ни одной пакости в жизни не сделал. Ни большой, ни маленькой. Я не воровал, хотя меня обворовывали. Никого не бил, а меня лупили, да еще как. Я не предавал, не продавал никого, не подсиживал, не обманывал. Даже не хамил никому.

В запале он хотел сказать, что ни одна женщина не пожалуется на него, но вспомнил Алефтину и замолчал вдруг.

— Ну-ну, я слушаю, — сказала Елена каким-то непонятным — не то одобряющим, не то осуждающим голосом.

Он долго молчал, отвертываясь от нее. Потом снова заговорил:

— В детстве я и шагу не мог шагнуть, чтобы мать или отец не заорали на меня, как на лошадь. В особенности отец. Между собой они тоже часто цапались. Отец когда-то шибко богатый был, а потом обеднел и, видать, озлился на весь мир из-за этого. Все не так, все не этак. Пинки да подзатыльники. Трезвый еще ничего, а как налакается — хоть из дому убегай. Любил пьяный лупить меня. Наподдает, что и на ногах не держишься. Это, видно, доставляло ему удовольствие, я так думаю. И мать била. Я и сейчас побаиваюсь ее. Даже бледнею, когда она заорет на меня. Стыдно и признаваться-то. Никакой силы воли у меня, конечно, не было, всю родители начисто вытряхнули. В школе меня тоже лупили все, кому не лень, потому что сдачи я не умел давать.

— Дети вообще бывают жестоки.

— Да… Заметил я, знаете, …что если хорошо работаю, то родители не бьют меня и меньше ругают. И как увижу, что злятся, быстрей хватаюсь за лопату иль топор. Работать я люблю, и думаю, будь у меня хоть какие родители, все одно не был бы я лентяем. Говорят вот мне иногда: за рублем, дескать, гонишься. Только когда работаю я, о деньгах и не думаю. Роблю и только…

— Говорите, говорите…

— Ну, подрос я, в цех устроился и решил дружка завести. Бригадир мой жил у нас по-соседству. Веселый такой парень. Павлом звали. Меня и потянуло к нему, к веселому-то. Думаю, если что, так и заступится — кулаки у него здоровенные. Я-то считал его за дружка, а был для него, сейчас уж понимаю, чем-то вроде шута горохового. Вы знаете такую дружбу: один командует, а другой только и старается услужить? Мелкий случай, а вот как сейчас помню. Сидим мы с ним на улице вечером. Ребята с девчатами подошли. Павел говорит: «Сенька, сбегай ко мне домой, фотоаппарат принеси». И добавил: «Ты оглох что ли, заика? А ну, одна нога тут, другая — там».

Он всегда так делал. Один на один терпел я, а при девчатах, ну просто до невозможности обидно мне стало. А потом получилось такое. Мы контору отделывали. И переборки я не так поставил. Ломать пришлось. Вина была Павла, он приказал. А свалил на меня. Дескать, Земеров подпутал. Врал прямо в глаза. Таких вот фактов я вам могу тысячи привести.

— Мало ли мерзавцев. И чего вы, слушаете, как телок? Ведь вы, в общем-то, здоровый человек.

— Да. А работать я завсегда любил. И радуюсь, когда ворота какие-нибудь поставлю или стол смастерю, к примеру, или чего другое. И глядеть люблю на то, что сделал. Так вот стою и гляжу. Когда-то я старался работать и затем, чтобы заслужить у людей уважение. Чтобы меня, так сказать, меньше трогали — самозащита своего рода. Ну и материально. В детстве, когда отец умер, наголодовался…

— Кажется, идет мой автобус. — Елена остановилась. — Знаете, что я вам напоследок скажу: старайтесь быть с людьми, только с настоящими, а не с подонками. Тогда и себя поймете.

Разговаривая с ней, он не чувствовал обиды. Обида, горькая до слез, пришла позже, когда Семен дома сидел у окна и, слыша храп матери, смотрел на голый в лунном свете двор и вспоминал свое сватовство.

Утром он сказал начальнику цеха:

— Я подумал. Я не пойду в бригадиры.

7

Семен как-то внезапно постарел и осунулся. Раза два напился в одиночку, к великому возмущению Пелагеи Сергеевны, которая и сама когда-то была не прочь пображничать, но к старости утихла.

На одном из собраний председатель завкома обрушился на Земерова: «Человек с психологией предпринимателя… Стяжатель… Индивидуалист… Пережитки капитализма… В потенции это очень опасные люди…» Ничто не обидело Семена так, как слово «в потенции». Он не знал, что значит на простом языке эта «потенция», но догадывался, что речь идет о его будущем.

Семен работал теперь еще шибче, с какой-то озлобленностью даже, ложась в постель только часа на четыре-пять — сон не шел к нему. «В потенции». Пусть буду такой». Он достроил веранду на Луговой, обладил свинарник, покрыл крольчатник железом, хотя и старым, но еще годным, купленным Пелагеей Сергеевной у какого-то мужика, собиравшего металлический лом, заменил в рамах надтреснутые стекла, вместе с матерью насолил и намариновал всякой всячины огородной. Поколебался было, но все же купил козу и сделал ей скоренько насыпной, из горбылей хлевок. Сена купил в деревне, в сорока километрах от города. Обмерил поленницы и ужаснулся: может не хватить дровишек до лета — все же два таких больших дома, лучше жить с запасом, запас костей не ломит. Долготье на лесобазе продавали сырое (прямо из реки) и к тому же сучковатое. Когда он торопливо складывал последние расколотые им поленья, у него тряслись от напряжения руки. «Пусть буду такой».

Земеров начал брать мелкие подряды: делал рамы, ремонтировал ворота, двери, крылечки и даже однажды сложил печку в бане, хотя в печном деле был не силен. Заказчиков находила Пелагея Сергеевна и таких, которые торопили с работой и оплачивали щедро.

Мать надумала выращивать зимой лук и для этого очистила одну из комнат. Семен сделал ящики и нечто вроде нар, куда эти ящики можно будет поставить. Зелень зимой покупатели из рук вырвут. Однако много ли это даст денег? Семен был уверен, что совсем немного. Одна возня. Но разве мать переспоришь. Вот если бы сделать теплицу, хотя бы маленькую. Он уже продумал, как ее сделать: наверху только стеклянная крыша, все остальное в земле, у входа печка, от нее — труба… Замечательная штука — парник: ранней весной поспеют овощи и на базаре им цены не будет. Правда, поговаривают, что возле новой электростанции собираются строить огромные теплицы, и тогда овощи хлынут зимой в магазины. Но когда-то что-то будет.

Семен уже начал рыть землю для теплицы, как вдруг ему пришлось заняться другим делом. Мать договорилась с кем-то о покупке кровельного железа (для крыши на Луговой) и попросила Семена съездить в поселок Каменногорск, расположенный в пяти часах езды на пригородном. Надо увезти мужику, продававшему железо, два пуда чебаков и карасей — в Каменногорске не было рыбы. Семен сложил рыбешку в мешок и перед обедом влез в вагон. Отдышавшись, попросил соседку посмотреть за мешком и пошел в вагон-ресторан. Подумал было, как бы не «увели добришко». «А черт с ним». Вся эта история с железом и рыбой вообще была ему не по нутру.

За окнами вагон-ресторана тянулись скучные осенние поля с голыми кустами. Какая-то тревожная нетерпеливость овладевала им, видимо, от непривычки сидеть без дела. Он всегда что-нибудь да делал. В редкие минуты безделия — в автобусе, перед сном в постели — его одолевали тревожные мысли о самом себе, о матери; казалось ему, что многое у них не так, и сам он вроде бы не такой, как другие. Он пугался этих мыслей, тяготился ими, но они последнее время все настойчивее лезли в голову.

Семен дивился, как долго приходится дожидаться обеда и начал от нечего делать разглядывать пассажиров. За первым от буфета столиком сидела старая рыхлая дама, а рядом с ней (Семен даже слегка вздрогнул от неожиданности) …рядом с ней сидел Леонид Сысолятин, уже, видать, порядком «нагрузившийся» и о чем-то — за общим шумом не разобрать — рассуждавший. Старая дама была, видно, матерью Леонида, он чем-то похож на нее. На столе у них — бутылка дорогого массандровского портвейна. Официантка принесла Сысолятиным шампанского и полный поднос закусок.

Семен придвинулся к окну, чтобы не быть замеченным: думалось легко, не то, что дома, где, собственно, и думать-то много некогда. Стало горько: почему во всем поезде ему знаком лишь этот тип, сорящий деньгами, к которому и подходить-то не хочется, а в Каменногорске — торговец железом, тоже, наверное, порядочный деляга. И вообще Семена окружают сплошные проходимцы. Даже квартиранты (вместо старика Щуки и Елены) подобрались черт знает какие — выпивают каждый вечер, смотрят волками, в то воскресенье сломали раму.

Правду говорила Елена, что нелюдим он закрыл свою душу на сто замков. Как-то на днях секретарь парткома начал «вправлять ему мозги». Семен вроде бы соглашался, а сам свое думал: «Я — человек свободный: хочу роблю на комбинате, хочу не роблю. Я на черный день обеспечен». А сейчас, кажется, впервые в жизни подумал, что прожил бы и на одну зарплату. Ведь его ценят как столяра. Ценят и… презирают. А почему все же постыдное дело покупать дома, держать квартирантов? Это было Семену не совсем понятно.

Снаружи вагона какая-то длинная черная тряпка все билась и билась о стекло, Семен глядел на нее и не мог оторваться, и эта навязчивость пугала его…

Каменногорский мужик, которому Земеров привез рыбу и у которого должен был забрать железо, не понравился Семену своим злым взглядом и брюзгливостью. И на кой только леший сюда приехал? Мужик назвался Иваном Кузьмичом. Он угощал отличным ужином, то и дело повторяя «мелочиться не будем», и Семен догадался, что хозяин сдерет с него за железо порядком. Налил стакан спирта и подал Земерову.

— Не бойсь, разбавленный.

— Нет, нет, — замахал руками Семен. — Спирт не пью, меня от него мутит.

— Покупка без выпивки? Не по-нашенски. Надо сбрызнуть.

— Сбрызгивают после покупки.

— А мы наперед и потом.

— Ну, хоть бы вина. А то дрянь достали.

— Это не дрянь. Главное — крепость.

Семен все же выпил спирта и стало ему казаться, что хорошо он сделал, поехав в Каменногорск.

— А к вам увезти легче легкого. Здесь же московский тракт, прямо за железной дорогой. Там туды-сюды машины снуют. В столовой, какая возле базара, шофера всегда сидят. Пойди завтра утречком и договорись.

— Ну что ж, может, посмотрим твое железо.

— Давай еще по одной, куды торопишься. У тебя вообще-то время терпит? Робишь где или нет? В отпуске. Хо! Отдыхай себе! А послезавтра сюда приедет на грузовике один мой знакомый из вашего же города. Подбросит.

— Ну что ж…

— С фанерокомбината он.

— Чего?

— На фанерокомбинате, говорю, робит.

— Как фамилия? — встрепенулся Семен.

— Яшка Караулов.

— Караулов?

— Караулов. Что, знакомый?

— Немножко. Только мне ждать некогда. Завтра же поеду.

— Ну, я ж говорю, что в любое время можно. Подбежишь к столовке.

— Спирт тебе Яшка достал?

— Он. А что?

«Как быстро они находят друг друга».

Спирт Яшка добыл, конечно, на комбинате, там он нужен для производства и хранится на складе цистернами. В магазинах спирт не продают. На профсоюзном собрании главный инженер говорил как-то, что спирт течет на сторону. Кого-то поймали: вез со склада спирт бочками, подлил в бочку водички, а спирта отлил. А потом из бочек слил не полностью, оставил на донышках.

Проснувшись утром, Семен стал думать, как бы ему отвязаться от Ивана Кузьмича и не покупать железа.

Семен был уверен, что Иван Кузьмич и вороват, и плутоват. А это было вообще-то говоря не совсем так. Иван Кузьмич не брал чужого, но будучи от природы лентяем и охотником вкусно пожрать и выпить, он шел порой на грязненькое дельце — покупал что-нибудь дефицитное и сбывал с барышом. Кровельное железо он приобрел для своей собственной крыши, но потом раздобыл толь и обрадовался, что может сбарышничать.

Побродив по маленькому чистенькому Каменногорску, Семен решил все же увезти проклятое железо и, зайдя в столовую возле базара, договорился с проезжим шофером, что в полдень они погрузятся и уедут.

Оставалось еще некоторое время, и Семен завернул на базар — большую огороженную площадь с торговыми рядами вдоль заборов. Близ входа он увидел Леонида Сысолятина и его мать, они продавали рыбу. Возле них образовалась очередь человек в десять. Из-за этой очереди Семен не сразу заметил Сысолятиных. Мать Леонида орудовала как заправская торговка и, по всему видать, была довольнешенька, а Леонид брезгливо поджимал губы. Семен быстро пошел обратно, но Леонид заметил его, догнал и спросил грубо:

— Ты?

— Я.

— Зачем приехал?

— Взял отпуск и вот… решил проехаться.

— Очень мило с твоей стороны. Кто у тебя тут?

— А никого кроме тебя нету.

— Хм. Не думал, что такой телок, как ты, способен подшучивать. К кому, говорю, приехал?

— А какое тебе дело?

— Что тут выглядываешь?

— А ты чего боишься?

— Так! Вот что, мальчик: из таких, как ты, я очень даже свободно вытряхиваю душу.

Не то, чтобы Земеров испугался, а просто решил — не стоит ему ругаться и, пробормотав что-то насчет покупки железа, ушел.

На вокзале он справился, когда отходят поезда на восток, выпил в железнодорожном ресторанчике стакан вина для храбрости и, придя к Ивану Кузьмичу, заявил, что не будет покупать у него кровельное железо.

8

Прежние годы Семен работал даже в праздники. А на этот раз он решил отдохнуть. Шестого ноября подмел во дворе, натаскал дров для печей, почистил одежонку, ботинки и в праздник, встав спозаранку и накормив свинью, козу, кроликов, стал бродить по избе, по двору, не зная, что ему делать, куда деть свои длинные руки.

В конуре скулила собака. Семен вылил ей из чугунка вчерашний недоеденный суп. Последнюю неделю он кормил Шарика три раза в день. Во двор выскочила Пелагея Сергеевна.

— Ты бы ему свежего мясца отрезал, грудинки.

Семен молчал.

— С ума стал сходить, что ли? Кто кормит супом собаку? И мясо там было. Нет, ей-богу он с ума посходил. Теперя даже хлебом запрещают кормить скотину, было б те известно, не то что мясом. За таки штучки знаешь как вздрючить могут.

— Уж будто тебя это волнует.

— Меня все волнует. И то, что ты в последнее время какой-то дикой стал, тоже волнует. Че с тобой делается?

— А ничего.

— И, слушай, как ты сейчас робишь?

— В цехе не жалуются.

— Ты, кажись, смеешься надо мной?

— А ну тебя, — отмахнулся Семен.

— Ты… ты че это?! Как разговариваешь с матерью, а? Вожжа под хвост стала попадать? Смотри мне! Я быстро с тобой разделаюсь.

Она кричала и грозила ему пальцем.

Семен схватил метлу, начал мести. Не поворачиваясь к матери, сказал:

— И ты пойми, что я не ребенок.

«Дикой стал, — подумала она. — Слова непокорные — это б полбеды ишо. Но вот мысля какая-то не такая в голове у мужика копится».

После демонстрации, возвращаясь домой и раздумывая, чем бы заняться, Семен случайно встретился с Еленой, она шла в толпе женщин, видать, медичек, и несла флаг. Он кивнул ей и отвернулся, чувствуя прилив и радости, и обиды.

— Здравствуйте, с праздничком вас! — Елена посмеивалась. — Что-то вы сегодня очень уж хмуры? Кажется, пропал интерес к жизни?

«Издевается», — подумал Семен и, пробормотав: «Все хорошо. До свиданьица!», повернул в сторону.

— Подождите же! Неприлично: женщина несет такую тяжесть — ведь в этом древке с полпуда весу, — а мужчина, понимаете ли, не хочет помочь.

Была Елена добрым, чутким от природы человеком, и сейчас она почувствовала, что этот странный, нелепый парень не такой, каким был всегда и уж во всяком случае он обижен ею, Еленой.

— Берите, несите. Сегодня перед демонстрацией видела Ефима Константиновича Щуку. По случаю праздника он выражается особенно выспренно. Одет как жених. — Она рассмеялась. — Хвастался, что выступает сегодня в филармонии, в концерте. Он в хор стариков надумал записаться. Придется сходить, посмотреть. Вы, кажется, не благоволите к нему. Да? А это честнейший человек. Он на удивление тонко чувствует, где непорядочность. И человека понимает, как никто другой. А с виду даже легковесный какой-то. Шуточки, прибауточки.

Помолчала и сказала вроде бы совсем о другом:

— Немногословные люди кажутся более умными, чем они есть.

И тут же пряча улыбку спросила:

— А как вы организуете вечер?

«Организуете» — это было сказано не без язвительности, но Семен не обиделся.

— А вот приду и напьюсь в одиночку.

— Почему же в одиночку? Неужели вы до сих пор не завели друзей, хороших знакомых?

Нет, не завел. Он был, как засохший дуб — с глубокими корнями (домами), без веток и зелени (без друзей, без прочной связи с миром). Он улыбнулся этому наивному сравнению с дубом, которое пришло вдруг ему в голову.

— Зря вы улыбаетесь. По-моему, ничего тут веселого нет. Вот что. Будет скучно — приходите в филармонию.

И он пришел. Неловко задевая кресла, цветы, не зная куда деть руки и от смущения надуваясь и развязно пошатываясь, он прошел по залам, выискивая Елену. Он был почти уверен, что она с кем-нибудь из мужчин — к такой женщине должны все липнуть, но Елена была с подругой. Он даже приметил издали, что мужчины не очень-то поглядывают на Елену и приглашают на танцы больше ее подругу — вертлявую девушку-хохотушку, и Семен поражался их вкусу.

Сам Земеров не умел танцевать и сейчас не мог избавиться от глупого чувства собственной неполноценности. Он выждал, когда Елена осталась одна, и подошел к ней. Она оживилась, с некоторым утаиваемым любопытством смотрела на него. На Земерове был хороший костюм, модные ботинки, но выглядел он все же как-то неважно: и галстук слишком широк, к тому же съезжает на бок, и рубашка совсем не подходяща по цвету к костюму, а главное, неловок, держится скованно.

— Чего же вы, Елена Мироновна, без ухажера? — спросил Семен и удивился вульгарности своего голоса.

«Почему мои слова глупее моих мыслей?»

— А вам кажется, что я непременно должна быть с ухажером? А? Расскажите хоть, как вы живете. Все хозяйство свое расширяете. Эх, Семен, Семен!

Елена, еще когда шла с демонстрации, настроилась по отношению к Земерову игриво-насмешливо и до сей поры не могла избавиться от этого.

А Семен возликовал. Она впервые назвала его Семеном, да еще с какой-то теплой интонацией.

Она рассказала немножко о себе. Родилась в Ленинграде, в семье врача. Родители зовут домой, но Елена хочет еще года два-три пожить в Сибири — здесь хорошая практика, а там видно будет. Между прочими разговорами сообщила, что выходила замуж, но, пожив полгода, разошлась и сейчас замужество кажется ей давним тяжким сном.

Семен сказал, смеясь: в ранней молодости он почему-то считал всех интеллигенток, особенно городских, распутными.

Елена попыталась выяснить, чем он занимается последние дни. Семен понял, к чему она клонит, и небрежно ответил, что не собирается намертво прицепляться к хозяйству и, если потребуется, все бросит и уйдет. Елена, в свою очередь, поняла, к чему клонит Семен, и заговорила о другом. Нет она не хочет сближения, и он подумал, что в который уже раз доброту ее и участие принимает за попытку сблизиться с ним.

Они вместе слушали концерт. Щука держался на сцене молодцом. В антракте он поймал Семена за руку.

— Хозяин решил оторваться от неотложных хозяйственных дел. Слушайте, голубчик, а чего бы вам в самодеятельности не поучаствовать? Ведь вы же недурно играете на гитаре. Я слышал.

Да, было как-то… Увидел Семен у новых квартирантов гитару. Провел пальцем по струнам. Звучная. Брала его в тот день непонятная грусть, и играл он, помнится, с удовольствием. И все мечтал, чтобы услыхала Елена.

Он провожал Елену. Говорили мало. У Семена был какой-то натужный голос (такой голос тяжело слушать), и Семен, как ни старался, не мог его изменить. Он очень чинно держал ее под руку, понимая, что эта чинность немного старомодна и смешна.

Возле дома Елены Семен сказал:

— А в поселке, где я раньше жил, сейчас уже холодище, наверно. Вьюги там. Скажите, а вы любите вьюги? И я тоже почему-то. Особо, если морозу большого нету. А вообще-то мало кто любит. Слушайте, а давайте поедем куда-нибудь на север, — добавил он неестественно бодро.

Она промолчала.

Человек этот то казался ей совсем чужим, а то был вроде бы удивительно близок.

Он на диво трудолюбив. Если б с таким же рвением он взялся за учебу.

Семен чем-то напоминал отца. Она долго думала, чем. Мягкостью характера? Да. Но у отца это казалось проявлением интеллигентности. А тут воспринимается, пожалуй, как слабость. Трудолюбием?.. Отец тоже все время находил себе работу. Но у того она была благородной, осмысленной. Как и Семен, все торопился, нервничал. Ходил к больным даже в выходные. Ночами стучали: «Мирон Константинович, помогите!» И он нахлобучивал на глаза старомодную шляпу. Жили в общем-то бедновато. Но Елена не помнит, чтобы когда-нибудь был разговор о зарплате.

Чем же похож?.. Может быть, улыбкой застенчивой, как бы говорящей: «Вы уж извините». И робким движением руки, — неловко приглаживает волосы, хотя и нет в этом необходимости. Есть и еще что-то неуловимо сходное у обоих, а что — не скажешь.

Детство у отца — он об этом не раз рассказывал — тоже было нелегким. Дед Елены, пьяница-сапожник, был скандалистом и сквернословом. И если б не бабушка, добрейшая, терпеливая женщина, неизвестно, что бы стало с отцом. В институте отец учился, когда стариков уже не было в живых.

Конечно, в Семене есть что-то примитивное. Но Елене казалось: из парня этого можно вылепить что угодно. Работы ваятелям будет много. А материал для лепки, кажется, вполне подходящий.

Ей теперь хотелось видеть его. Нет, как мужчина он не нравился Елене. Да и кому из женщин мог понравиться! Странная вещь все-таки сердце женское. Еще в школе она влюбилась в одноклассника, красивого эгоистичного весельчака, острослова и гордеца, за которым бегали все девчонки. Елена стыдилась своей любви. Судьба, будто нарочно, сталкивала их: одна и та же школа, общие друзья. Он был проницателен. Сказал ей однажды: «Какие глаза у тебя. Такие бывают только у сумасшедших и у влюбленных. На сумасшедшую ты вроде бы не похожа». Усмехнулся и как-то незаметно, ловко обнял ее. Возмутилась. И, кажется, с этого вечера началось… Он настойчиво ухаживал за ней, и когда Елена стала учиться на последнем курсе медицинского, предложил пожениться. Она была в ту пору легкомысленной. Несомненно. Ведь видела же, что он за человек, но, ослепленная любовью, уверяла себя: это у него пройдет, она перевоспитает его. Ха-ха, перевоспитает! Попробуй, такого перевоспитай. Вскоре после замужества Елена увидела совсем другого человека. Куда девалась его веселость. Он был веселым только на людях, а дома молчал, сопел и злился. Остроты, которые прежде забавляли и восхищали Елену, были не его собственные. Он записывал их в толстый блокнот, услышав или вычитав где-либо, и ловко ввертывал в свою речь. У него вообще была удивительно цепкая память, которую все, в том числе и Елена, принимали за ум. И это унизительное вранье. Он страшно много врал и так, что не сразу заметишь.

Семен по сравнению с ним — невинное дитя. Ей хотелось помогать Земерову, исправлять его. Такое чувство у ней появлялось всегда, когда видела она ребенка, обиженного судьбой. Что бы сказала она, узнав, что и у Семена тоже с самого начала появилось странное, непонятное желание покровительствовать ей.

9

— Сергей Иванович! — позвал Семен Бетехтина, когда тот проходил в цехе мимо него. — Я хотел поговорить с вами.

— Ну!

— Это насчет того…

— Чего «того»?

— Помните вы говорили в клубе?

— О чем говорили?

— Да на вечере передовиков?

— Что ты объясняешься, как кисейная барышня кавалеру!

— Я сейчас согласен быть бригадиром.

— Знаешь что, работаешь ты быстро, а думаешь слишком медленно. Сколько времени прошло, как я тебе предлагал? Вот то-то и оно-то! Бригадиром утвержден Лукин.

— Он же временно.

— С пятницы постоянно. Работай лучше, а выдвинуть сумеем.

— Да я и не мечтаю о выдвижении.

«Верно не мечтает», — подумал Бетехтин и добавил. — Вот что… Завтра в клубе будет лекция о выпуске предметов ширпотреба. Просят обеспечить явку. Приходи.

— Приду.

Но он не пришел. В этот вечер у него поднялась температура, и Семен слег в постель.

* * *

Самым странным, непонятным человеком в цехе по мнению Бетехтина был Земеров. Всех понимал Бетехтин, а его нет. С одной стороны, вроде бы парень как парень: трудяга, сообразителен в работе, бесхитростный и улыбка застенчивая, детская, подкупающая. Кажется, о чем хочешь можешь договориться с ним. Ан, нет, обмишулишься. Стали предлагать Земерову общественные нагрузки, бригадиром выдвинуть хотели. Увильнул, тихий упрямец. Слухи грязные ползут, будто два дома купил, мать на базаре барышничает. Профорг Семеныч сказал как-то:

— С мещанским душком человечек.

Что-то есть в Земерове затаенное, неясное, туманное. Порой смотрит испуганно, будто бить его собираются, глаза в сторону отводит, говорит тихо, коротко и натужно, голосом, который уже сам по себе вызывает у собеседника какую-то антипатию и настороженность. Но бывший строевик не привык доверяться первому впечатлению, знал он, как сложна бывает, казалось бы, простая с виду, душа человеческая. Он любил изучать солдат. Конечно, батальон не цех, но Бетехтин был уверен: в цехе тоже можно каждого исправить.

И когда Семеныч сказал: «Земеров занемог что-то, наведаться бы» и многозначительно глянул на начальника цеха, дескать, заодно посмотрим и на его обитель, Бетехтин ответил:

— А вот в конце смены договорюсь насчет машины и съездим.

…Услышав вежливый голосок Семеныча: «Нам к товарищу Земерову», Пелагея Сергеевна хотела сгрубить: «А зачем вам его?», но, увидев офицерскую выправку, строговатое лицо Бетехтина, наметанным глазом определила, что вошедшие — начальство и пробормотала:

— Тут он больной лежит. Айдате сюда.

Потом она заметила у ворот блестящую «Волгу» и совсем растерялась, чего с ней никогда не бывало, по-старомодному кланяясь, улизнула в соседнюю комнату. Но уж, видно, здорово хотелось знать ей, что за разговор поведут они с сыном, и она сделала то, что делают все женщины подобные ей, — припала к замочной скважине. Разговор был не шибко интересный, где болит, какая температура, не дует ли в окошко?

Семен углядел, что гости незаметно вроде бы, но изучающе осматривают комнату. У Бетехтина лицо, как маска, — ни черта не поймешь, а Семеныч что-то морщится, что-то кривится. «Разбросано все у нас, а это мужик строгих правил», — подумал Семен.

Но у профорга были другие мысли: «Всю квартиру завалили вещами ненужными, жадины окаянные! Трое часов в одной комнате. Фарфор — и тут же коврик с пошлыми лебедями. Мамаша, как купчиха, на каждом пальце кольца золотые. Ни книжек, ни газет. Эх, люди, люди!»

Бетехтин с Семенычем молча возвращались на комбинат, — без того все ясно. Было обоим тяжело, не по себе как-то.

Вроде бы разные люди Бетехтин с Семенычем: один геркулес, со значком военной академии, молчаливый, другой не был в армии ни дня, малограмотен, низкоросл, квел, говорлив, а по взглядам одинаковы.

— Очень уж слаб, — сказал Бетехтин. — Врача с комбината надо подослать. Как ее?..

— Елена Мироновна, а фамилию не упомнил.

— И всего только грипп.

— Деньжонок, видите ли, маловато, — усмехнулся Семеныч. — И вот шпарит до потери сознания и у нас, и дома.

— Мм! Думается мне, что тут все посложнее, Семеныч. — Бетехтин помолчал, вздохнул. — По-моему, вся эта мещанская обстановка придавила Земерова, а сам он выкарабкаться пока не может. Как вы думаете, что бы мы могли сделать для этого парня?

* * *

Врач закрыл бюллетень, хотя Семен и чувствовал еще сильную слабость. Он не говорил врачу об этой слабости. — «Уже ничего, температура тридцать шесть и шесть». Не хотелось быть дома. Такое нехотение он почувствовал впервые. От многого это зависело. И от Елены. Она, как и Семеныч, морщилась, кривилась, сидя в комнате у Земерова. А в доме на этот раз было прибрано.

Никого не удивляли, не восхищали дорогие вещи Семен смутно осознавал, что в доме у них обставлено как-то безвкусно, напоказ, все разноцветно и пестро, как платье у таборной цыганки.

«А Елена не подойдет к нашей обстановке», — неожиданно с грустью подумал Семен, когда женщина пришла к нему. Не эта ли скромность и изящество в костюме да и во всем облике Елены так влияли на него? А может быть, просто она первая из хороших женщин, которую он узнал. На самом деле, кого он знал? Мать, ее подружек — базарных торговок. А все другие женщины и на улицах, и на комбинате мелькали, как тени.

Семена одолевала вялость, хотелось сидеть, не двигаться. Он задыхался с рубанком в руках.

Подошел Семеныч:

— Ну зачем ты на работу вышел? Разве можно…

Никогда прежде он не говорил с ним таким голосом — теплым, простым, каким-то домашним.

— Поправляйся. А потом попросим начальство, чтобы дали тебе на первое время работенку какую полегче.

Ушел куда-то. Вернулся вместе с начальником цеха.

— Идите домой, Земеров, — приказал Бетехтин.

Голос громкий, начальнический, а рукой мягко хлопал Семена по плечу.

Пелагея Сергеевна обрадовалась:

— Вот хорошо-то! Поешь и давай за курятник принимайся.

— Да мне тяжело чего-то.

— А ты не поддавайся болезни-то, ворочайся помаленьку. По себе знаю, как поддашша — пропал. Она, болезнь-то, тогда тебя цап-царап.

Пелагея Сергеевна махнула руками, будто хватая что-то, и засмеялась.

Семен закрылся в своей комнате, лег. Когда мать постучала, он неожиданно для себя ответил с раздражением:

— Я не пой-ду!

Она что-то говорила, что-то отбросила ногами — Семен не слышал. Ему подумалось: если б его схватила болезнь смертная или, к примеру, стал бы он калекой, к кому была бы обращена первая мольба его? К кому? Только не к Яшке, не к Алефтине. И не к матери.

Вспомнил… На той неделе приходил к Бетехтину сынишка. Лет пятнадцати. Держится с отцом как равный, спорит даже. Чувствуется, любят друг друга. Завидно стало Семену. Здоровым, хорошим вырастет парнишка. А у Семена вот до сих пор еще стеснительность, опасливость дурацкая. Неловко, скованно, тяжеловато чувствует он себя, когда разговаривает с людьми, особенно с незнакомыми и малознакомыми. А близко знакомых у него почти нет. Другой так и мелет языком-то, шуточки-прибауточки. А Семен боится слово сказать и на чужие слова не находит, что ответить. Часто-часто моргает. Улыбается. Улыбка, как спасительный щит. Только пьяный он человек человеком — и смелость есть и словцо находится. Но не будешь же выпивать каждый день. Стеснительность, скованность, нервозность его люди принимают порой за криводушие и недоброжелательность.

Сколько всяких мыслей наплывает на человека во время болезней!..

Профорг Квасков еще раз приходил к нему на квартиру. Сказал, как бы между прочим:

— Школу рабочей молодежи в январе откроют. Видел, на берегу возле комбината домище построен? В стекле весь. Там. Ребята с комбината записываются. И тебя надумали записать в девятый класс. Учиться по вечерам. Как ты?..

Семеныч фальшиво кашлянул, глянул на Земерова искоса. Думал, зашумит тот. Но нет.

Семен вспомнил, как говорила Елена: «Учиться бы вам…»

— А чего, я э-э, пожалуй, пойду. Я поп-робую.

— Докторша Елена Мироновна к тебе под вечер заглянет. Мы, брат, не дадим тебе заплесневеть тут.

«Ну, на сегодня хватит, — решил Семеныч. — Если с каждым заходом мы будем сдвигать его с места, то парень по-настоящему на ноги станет».

Назавтра, встретив Елену, Семеныч спросил, как чувствует себя Земеров.

— Очень слаб. И дело тут по-моему, не только в гриппе.

— Во-во!! Лечите и тело, и душу.

— Да я и то уж…

10

В обеденный перерыв один из рабочих подсунул Семену областную газету:

— Прочти-ка, голубок!

На второй странице был обведен красным карандашом заголовок заметки «Хапуги». Неизвестный Семену автор вовсю ругал Яшку Караулова, Яшка на комбинатской машине возил кому попало дрова и мебель и драл с граждан страшные деньги. Ну, а дальше били и в хвост и в гриву Земерова: «Имеет с матерью два дома полезной площадью 84 квадратных метра (и метры подсчитали). Один из домов, расположенный по ул. Луговой, полностью занят квартирантами, которые ежемесячно оплачивают Земеровым 42 руб.» Корреспондент не забыл упомянуть и о двух огородах, о свинье, козе, кроликах, написал, что Пелагея Сергеевна ходит на базар торговать овощами и дерет втридорога. В конце заметки была фраза, самая неприятная для Семена: «Такие, как Караулов и Земеров…»

Из проходной Семен вышел с кладовщицей цеха, которая, видя, как он хмурится, захотела отвлечь его от тягостных мыслей (она тоже прочитала заметку) и рассказала, что позавчера ночью на фабрике меховых изделий воры утащили штук тридцать ондатровых шапок и сколько-то шкурок ондатры.

— Тыщи на две, не мене. И ловко сробили, слышь. В цехах люди были, у проходной — охрана. Говорят, кто-нибудь из заводских, не иначе. Вот уж за такие делишки надо б ноги повыдергивать. Тут те не то, что квартирантов держать.

«Спасибо, заступница. Только мне от этого не легче».

Их догнал Яшка Караулов.

— О чем беседа? Видал, как нас с тобой в газете разделали?

Яшка вовсе не казался огорченным и глядел на Земерова с издевочкой.

Кладовщица свернула в сторону.

— Бойкая бабенция. Ну, так чего скажешь насчет газетки? А? — Яшка звучно сплюнул.

— Написали — значит, правильно.

— Разделали под орех, растяпу. Отругали, даже больше, чем меня. Так тебе и надо, слюнтяй несчастный.

— Подожди, до тебя еще доберутся.

Семена раздражал Яшкин вид — полушубок расстегнут, руки в карманах брюк, в зубах дрыгает папироса и весь он согнулся жуликовато. Говоря Караулову колкие, неприятные слова, Земеров чувствовал какую-то унизительную злорадность.

— И доберутся, и разберутся.

— В чем разберутся? — папироса во рту Яшки приподнялась и стала неподвижной, как сук на дереве.

— Да мало ли…

Яшка выплюнул папиросу.

— Ты, сволота, договаривай, коли начал.

— Ну, к примеру, чебачки куплю в магазине за двадцать семь копеек кило, а продам за шестьдесят.

— А ты видел, как я продавал? Говори — видал? А если б и продавал, так что? Что тогда?

— Фрукты всякие с Украины… Вишня, яблоки, к примеру. Мало ли на Украине разных фруктов. А здесь в магазинах-то редко.

— Ты что… твою мать, ты что, крыса дохлая, тут муть разводишь?!

Яшка выпрямился и остановился, задерживая Семена рукой. Он не мог понять, что случилось с тихоней Земеровым.

— И потом спиртик…

— Что?!

— Спиртик, говорю. Кузьмич в Каменногорске здорово любит спиртик пить. А его тока на комбинате можно достать.

Яшка глядел тяжело, и Семена охватила подленькая трусость, захотелось улизнуть. Чтобы не дать этой трусости разрастись и вместе с тем желая показать разницу между собой и Яшкой, Семен сказал с неожиданной злобой:

— Да и на фабрике мехизделий тоже, наверно, без вас с Ленькой не обошлось. Там всю фабрику растащили.

Это было уже слишком. Ведь Семен знал, что Караулов и Сысолятин не воруют. И, кроме того, «всю» фабрику не растащили.

«Даже в лице, кажись, изменился, мерзавец», — подумал Семен. Но Земеров и сам всякий раз менялся в лице, когда шутки ради или всерьез его вдруг незаслуженно обвиняли в чем-либо нехорошем, и потому сомнение, появившееся у него на миг, тотчас исчезло. А злоба на Яшку росла и хотелось перечить ему. Семен вспомнил разговор на квартире Сысолятиных.

— За шапку-то в Новосибирске по полсотни дают. А жинка у братана твово что хошь провернет.

Они скрестились взглядами. На какую-то долю секунды, может быть, на сотую, Семен прочел вопрос в настороженном взгляде Яшкином: «Неужели ты, сука, че-то знаешь?» И ответил: «Все может быть».

А потом он глядел на Семена, как всегда, прямо, ровно и строго — попробуй что-то пойми. Засмеялся:

— Силен! Шпиком бы тебя в старую пору. Полгорода пересажал бы.

«Как он глядел». И тут же наплыл второй вопрос: «Что я все сомневаюсь, подозреваю последнее время?» «Полгорода пересажал бы». Семен успокоился. И зря.

Яшка спросил, что Семен будет делать вечером и как у него со здоровьем.

У дома Земеров повстречался с Анфисой Сплетницей.

— Семен Ильич, голубчик, — заворковала Анфиса. — Давно собираюсь потолковать с вами. Пристрой к дому хочу сварганить. Подошли бы ко мне, присоветовали, как лучше. А?

— На кой вам леший этот пристрой? Двоим-то с сыном.

— Людей на фатеру впущу. Вот как вы.

— Хм! А если я грабить буду, вы тоже? Ладно, зайду.

Он пошел, а Анфиса стояла в недоумении.

Полчаса спустя Яшка сидел в квартире Сысолятиных прямо в полушубке и шапке. Торопливо, курил. Леонид стоял напротив, морщась и кусая губы.

— Связался я с тобой.

— Да не стони! — раздраженно отозвался Яшка.

— И все ты виноват. Ну зачем тогда приволок этого цыпленка? Вот как укатают лет на десять. Вчера тип какой-то весь вечер торчал под окнами. И на фабрике все подозрительно смотрят.

— Болван! — оранул Яшка. — Кой черт будет за тобой следить! Давно бы схватили. Видали, что ты взял? Видали?! Не видали!

— Я в книжке вычитал, что сейчас все такие дела раскрывают.

— Ну да, все, — хохотнул Яшка. — Они напишут, только читай. Забудь, что было, понял? Знать ничего не знаешь. Я запрятал так, что тысяча чертей не найдет. Полежат до лета, а там сообразим.

— Пригрозить надо тому сволочуге.

«При-гро-зить», — едко усмехнулся Яшка.

Леонид ругал себя, что в тот злосчастный вечер поддался спьяна на уговоры Караулова и впервые в жизни пошел на такое дело.

А Яшка? Яшка тоже боялся. Боялся, что если раскроют кражу, то начнут, пожалуй, копаться и дальше и докопаются (нынче и в самом деле умеют) до других, самых разных, грешков Яшкиных; совершал он их и здесь, и на Урале, где жил когда-то. Они, эти давние грешки, не особо беспокоили его прежде, но с каждым днем думы о них становились все более навязчивыми. Вот и давеча в разговоре с придурком Земеровым он вроде бы побледнел, чего с ним никогда не бывало. И взгляд у того телка…

Яшка запугивал трусоватого, неустойчивого Сысолятина и врал ему с три короба о своем разговоре с Земеровым.

…Лекция в клубе закончилась около девяти. Семен шел по деревянному мосту, тоскливо поскрипывавшему от ветра, он был очень древен этот мост и по нему не ездили даже на лошадях, только ходили.

Вечер был темен. Зима в этот раз припозднилась: вместо снега слякоть, река у берегов покрылась льдом, но посредине все еще текла жгуче черная вода, ветер нес в реку мокрый снег.

Тяжко, погано было на душе у Семена. Какое-то странное неприятное волнение овладевало им.

Раньше Семен не занимался самоанализом, не предавался слишком глубоким раздумьям. Потому, видимо, что все время работал. Мысли наплывали случайные, отрывочные и больше о том, как быстрее закончить дело, за которое взялся. Отношение к себе у Семена было двойственное: он понимал, что робок, необщителен, боязлив, и презирал себя за это. А работоспособностью своей гордился. Многие люди, которых знал Семен, казались ему болтливыми и ленивыми. Странно, что мало кто замечает, как старательно работает он, Семен. В цехе замечают. Но ведь он еще больше работает дома. Часто подсмеиваются над ним, язвят. Щука сказал однажды: «Гляжу на тебя, мил-человек, и диву даюсь: с виду ты совсем не похож на предпринимателя». «Если роблю много, значит, обзывать меня надо?» — угрюмо отозвался Семен. «Как хочешь считай, а все же ты молишься злому богу-стяжательству». Разозлился тогда Семен на Щуку. И, кажется, зря. Конечно, старикан — язва порядочная, но откровенен и доброжелателен. Хороший старик. Елена им нахвалиться не может. Только зачем он так уверенно говорит: «Стяжатель?» И Семеныч с Бетехтиным… У тех другие слова, а смысл тот же: «Всю жизнь, товарищ Земеров, подчинили деньгам. Только бы больше, только бы больше!.. Не живете, а прозябаете. Эх вы!» Профорг поджидает его после смены и дорогой одно и то же поет. Да и Елена… Все! Как они смотрят на него… А ведь деньги Пелагея Сергеевна кладет на свои две сберкнижки, у Семена сберкнижек нет, и в карманах — шаром покати. Правда, один дом записан на него, но это так, для виду. Навроде батрака стал. И не будешь каждому говорить об этом. Он часто злится на мать, все в ней, даже уверенная, покачивающаяся походка, стало раздражать его. Когда узнала, что Семен будет учиться в вечерней школе, аж позеленела от злости. Хорошо он ей ответил тогда: «Ты, мамаша, как с прошлого века…»

Уйти бы, куда глаза глядят, уйти в чем есть.

Семен испугался этих беспокойных мыслей, вдруг нахлынувших на него, и недовольно кашлянул.

Где-то далеко на высоком берегу в свете фонарей появились редкие прохожие. На мосту, облокотившись на перила, стояли двое. Когда Семен подошел ближе, один из них выпрямился, и Семен узнал Яшку. Вторым был Леонид.

— Что вы тут стоите?

— Увидели идешь и вот… решили подождать, — ответил Яшка.

Они оба, кажется, порядком подвыпили.

Семену было как-то не по себе.

По противоположной стороне моста прошагал мужчина.

— Подожди, потолковать надо, — сказал Яшка Семену.

Леонид прятал голову в воротник пальто и не то всхлипывал, не то задыхался.

— Что это с ним?

— Заболел. Брюхом мается. К врачихе твоей поведем.

Кажется, Яшка издевался. Да, конечно. Семен понял это, но ответил серьезно:

— Его надо в «скорую помощь». Это вон туда, третий квартал от моста. Пошли, я почти до конца пройду с вами.

— Подожди, потолкуем прежде.

Просто вроде бы проговорил слова эти обычные. И тихо. Но в голосе Яшкином Семен почувствовал что-то угрожающее. И странно: тут же услышал он тяжелый, холодный плеск волн, а до этого вроде бы и не слышал. И снег… Он тоже тяжелый, липкий…

— Ну! — сказал резко Семен, чтобы приободрить себя.

— Не нукай, тут не лошади. Разговорчик у нас, дорогуша, будет все о том же. Давеча я что-то не понял. Кто это до нас доберется? А? Доскажи-ка давай.

— И так все ясно, — ответил Семен не своим — тонким, как у ребенка, голоском. — Пус-ти!

— Нет, уж, да-вай!

— Я все сказал.

— Ты, сволота, и насчет фабрики мехизделий че-то плел.

— Несет на нас, — поддакнул Леонид.

— Га-ди-на!!! Будешь еще трепаться? Ну, говори — будешь?!

Яшка все больше и больше распалялся. Он проучит этого телка.

Сегодня у них с Леонидом был длинный разговор о Земерове. Сгоряча Яшка предложил было «ликвидировать» Семена. «Вдруг донесет. Иль проболтается. Как пойдут по следу…» Труп сбросить в реку. Уже подмораживает. Этой ночью или следующей вовсе застынет и тогда пусть поищут следы подо льдом. Но Леонид замахал руками: «Нет, нет, нет! На такое дело никогда не пойду. Уж отсижу лучше. Нет!»

Успокоившись, Яшка и сам подумал: «Прав Ленька». Вспомнил: когда Сысолятин перебросил через фабричную стену на пустырь мешок с шапками и шкурками, какая-то женщина, некстати подвернувшаяся, заподозрила неладное и, оглядываясь на Яшку, торопливо засеменила, почти побежала. Первой мыслью Яшкиной было догнать ее. Хорошо, что не стал догонять и побежал в темный переулок. А то бы натворил…

Но Земерова надо проучить.

Отступив от Семена и заматюкавшись, Яшка наотмашь ударил его по лицу. Семен упал, тотчас вскочил и получил удар от Сысолятина.

Дальше Земеров повел себя необычно, чудновато. Набычившись, втянув голову в плечи, он что есть силы пнул Сысолятина. Хотел в пах, а угодил в колено. Леонид схватился за колено и закричал дико. Тут же Семен пнул и Яшку. В живот. Делал это он молча, неторопливо, будто добрую работу какую-то. Семен боялся бить рукой, казалось ему, что рукой получится слабо, смешно, не так. А ногой в кованом сапоге…

В животе у Яшки будто оборвалось все. От боли согнувшись и до крови прикусив губу, он выдержал еще один удар сапогом, уже в грудь, вытащил из кармана нож и ткнул в Земерова.

Семен упал.

Никогда еще Яшку не захлестывала такая дикая злоба. Не разгибаясь, держась одной рукой за живот и издавая глухие звуки, похожие на рычание, он бил и бил Семена кулаком в грудь и лицо. А потом стал пинать. И не известно, чем бы это закончилось, если бы Леонид не выкрикнул:

— Люди!

По мосту, посмеиваясь и переговариваясь, шагали четверо парней. Они приблизились как-то внезапно.

Семен судорожно подергивал ногой, скоблил сапогом доски моста.

Яшка секунду смотрел на парней, прислушивался и, грязно выругавшись, побежал к берегу.

Леонид, припадая на правую ногу, тоже потопал. Но видно, нога у него после удара отказывала. Он останавливался, стонал, не обращая внимания на Яшкин крик: «Да-вай!»

Парни склонились над Земеровым, зашумели, а потом побежали за Леонидом и Яшкой, громко стуча ботинками по шаткому мосту. Леонида они тут же схватили, а Яшка спрыгнул с высокой насыпи и удрал. Он ни за что не согласился бы сдаться. Только не сейчас. «Уйду! Пойду на все, а уйду». Но уже намертво прилипла к воспаленному мозгу Яшкиному другая, леденящая мысль, мысль о том, что песенка его спета.

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

Земеров выписался из больницы вьюжным зимним утром, постаревший и осунувшийся от операции и бесконечного лежания в скучной палате.

Сейчас Семен живет в общежитии фанерокомбината. Он заметно повеселел, все идет у него хорошо. Только в свободное время не знает, куда деть себя, ходит по трехэтажному общежитию как неприкаянный, ищет, что бы подремонтировать, подбить, подладить. Во дворе он сделал беседку, обнес кусты акации штакетником и начал делать садовые скамейки. Кое-кто из ребят поначалу подсмеивался: «В добрые вылезаешь?», «Шиш тебе заплатят за это». В ответ Семен только добродушно улыбался. И подсмеиваться перестали. Даже стали помогать. Двор теперь у общежития комбината самый чистый, самый благоустроенный в городе. Комендантша общежития души не чает в Земерове, без удержу хвалит его на всех собраниях, написала о нем заметку в газете.

Пелагея Сергеевна даже смотреть не хочет на сына и отплевывается, когда вспоминает о нем: «Голодранцем захотел быть. Придет, умолять будет — не пушшу». Рассказывают, будто подыскала она мужа богатого — с домом и автомашиной.

Семена раза два-три видели с врачихой Еленой Мироновной, они разгуливали в городском саду по длинной, тенистой липовой аллее. Дружеские отношения у них вроде бы налаживаются. Дай бы бог!

БУДНИ

1

В центре Александровки длинная старая изба с новым крыльцом. Возле входа в избу — листы фанеры с надписями. Напротив крыльца витрина с областной газетой, белеющая свежим деревом. Здесь клуб.

Весна рано началась нынче: к середине апреля снег уже стаял, и вода стекла в раздувшийся Тобол; по грязным улицам деревни пролегли тропинки. Но потом нанесло холода, заледенели дороги. Ветер, однако, был игрив по-весеннему, с запахами тающего снега, свежей земли, и чувствовалось, что вот-вот и май.

Суббота для Вали Каменьщиковой, заведующей клубом, была тяжелой. С утра она наводила порядок в клубе. Все в доме этом было смехотворно маленьким — и библиотека, и зрительный зал, и сцена. С улицы люди входили прямо в зал. Здесь смотрели кино и здесь танцевали и плясали, отодвинув скамьи к стенам. Каменьщикова жила тут же, при клубе, в комнате с одним окном, отделенной от зала дощатой перегородкой, где с трудом размещались койка, сундук, столик и две табуретки. Вместе со свекровью своей сестры Евдокией Егоровной жила. В ноябре прошлого года сын и невестка старухи погибли. Они ехали в кабине грузовика. Слабый лед на Тоболе не выдержал, рухнул, машина мгновенно ушла под воду. Валя хоронила сестру и зятя. Вернувшись с кладбища, спросила у Евдокии Егоровны:

— Как одна-то теперь будешь?

Старуха горестно поморщилась. Она с сыном и невесткой маялась на частной квартире. Родных — никого. Была сестра да умерла.

— Проживу. Люди помогут, ежели че.

— Оно так, конечно. — Валя подумала. — Слушай, поехали ко мне.

Старуха оказалась трудолюбивой и покладистой. Она не помнила год своего рождения и это удивляло Валю.

— Интересно, как можно забыть год своего рождения.

— Так ить их, годов-то, более шестидесяти было, помни-ка все.

Валя устроила Евдокию Егоровну уборщицей в клуб. Евдокия Егоровна быстро перезнакомилась со всеми в деревне и вела себя так свободно, будто весь век жила тут. Даже в клубные дела вмешивалась. Говорила Вале:

— Петька Удилов шибко баско поет. Ты его почашше на сцену-то толкай.

Если в клуб заявлялся пьяный и начинал шалопутничать, старуха подходила к нему:

— Топай домой, бесстыжий. А то я с тобой по-своему разделаюсь, наплюю вот в гляделки-то. Не сучи, не сучи рукава-то. Если тронешь меня, я сразу кончусь. Во мне жизни-то совсем маленько осталось. И тебя до могилы засудят.

Днем Валя работала в библиотеке, она была одновременно заведующей библиотекой. Вечером собирались кружковцы: два парня и с дюжину девок, все широкоплечие, с огрубевшими руками, до невозможности застенчивые, нерешительные на сцене. Валя сама руководила и хором, и плясунами, и музыкантами. Правда, плясала она скверно, а русские народные песни пела задушевно, звонко и в спектаклях играла, по выражению деревенских зрителей, шибко здорово.

Больше часа тренькала Валя на балалайке. Надумали организовать струнный оркестр, а музыкантов в деревне раз-два и обчелся. Придется самой и в оркестре участвовать.

В клуб понабились люди — смотрели кино. А после кино девки притащили гармошку и заставили одного из парней играть. Парень работал на колхозном радиоузле, порой заменял колхозных шоферов, помаленьку тренькал на гитаре, на балалайке и гордился, что «все» умеет. Он, как всегда, начал ломаться, отставлять гармошку, говорить, что ему надо домой, что он болен и к тому же зол на всех девок.

Евдокия Егоровна ушла к подружке на именины. Валя легла на кровать и, закрыв глаза, слушала гармошку, шарканье туфель, говор и смех.

В зале завизжали девки. Тася Емельченко, доярка, подружка Валина, закричала:

— Отстань! Отстань, тебе говорят!

Замолкла гармошка. Послышались какая-то возня, тяжелые вздохи и незнакомый мужской голос:

— Ах ты!..

Валя вскочила.

Посередине зала стоял тощий парень, одетый в модное пальто, — видать, приезжий из города, и, пьяно ухмыляясь, тянул Тасю Емельченко за руку. И та выкрикивала:

— Ты долго будешь?!

— А ну, что здесь такое? — Валя старалась придать своему голосу побольше строгости.

— О, кажется, высокое начальство пожаловало! Ищу у вас защиты и помощи. Прикажите оной девице, чтобы шла со мной танцевать. Что это за хамство на самом деле.

— Я тебе покажу онную. Ты у меня пообзываешься. — Тася с силой дернула руку, но парень хоть бы пошатнулся. И сказал:

— Ах, какая грубость!

Валя едва сдерживалась, чтобы не обругать хама.

Поставив гармонь на скамью, радист крикнул:

— Эй ты, хватит! Оставь девку.

— Я женский пол не трогаю, а всяким прочим из мужского пола в любое время по зубам съезжу.

— Гли-ка на него, какой бойконький мордобойщик.

Это сказал, войдя в клуб, Петр Удилов, парень лет под тридцать. Он недавно переехал в Александровку из соседнего села. Был Петр кряжист и черен и почти всегда ухмылялся. Любил подвыпить и в пьяном виде лихо плясал, пел частушки про любовь, про женскую измену.

На той неделе плотники делали крыльцо у клуба. Валя таскала с улицы горбыли. Брала по два горбыля и пыхтела — тяжело. Подошел Петр и начал подзуживать:

— С прохладцей работаешь.

— Катись отсюда, — рассердилась Валя. — Сам попробуй.

Петр взял десять горбылей, все, сколько осталось на улице, и легко понес. Да еще обернулся.

— Каши маловато ешь, Валечка.

Вале не нравились его насмешки. И она всякий раз опасливо посматривала на Петра. А сейчас обрадовалась.

— Ужасти, какой бойконький, — заухмылялся Петр.

Горожанин пошел на Удилова. Хотел ударить Петра, но тот схватил парня за руки и, по-прежнему ухмыляясь, подтянул к себе и начал его руки водить из стороны в сторону — вроде гимнастики. Горожанин злился, рычал, стонал, напрягаясь, но вырвать руки не мог. А Петр шутковал.

— Физкультура она, знаешь, нервную систему крепко успокаивает и вообще штука полезна.

Горожанин мог бы пнуть Петра, ударить головой, но он этого не делал — боялся.

Когда Удилов вытолкнул в дверь горожанина и напоследок поддал ему кулачищем в спину, девки начали расходиться. Потянулись за ними и парни. Вечер был испорчен. Остался один Петр. Сел возле печки и протянул ноги как дома. Валя сказала:

— И ты ступай, чего ты?..

— Как я могу уйти. Тебя вон всю трясет от нервенности.

— Хватит смеяться. Убирайся!

— На меня-то ты чего сердишься, Валя?

Он взял ее за руку.

— Отстань!

— Ух, вреднюга!

— От вреднюги слышу.

Он все же уговорил ее присесть «на две минутки». Она сидела насупленная, он улыбался.

— Забьют тебя, Валюша, без меня.

— Это как понять?

— А натурально. Вот хотя бы сегодня. Таскал бы он весь вечер Таську, а ты бы возле прыгала. Вечерков пять попрыгаешь и — конец от нервенности.

— Нервенность. Нет такого слова.

— И ведь никто не поможет. Девки разве справятся с таким дылдой. А парни у нас хужее девок. Милиции здесь днем с огнем не сыщешь. И вышибалов тоже нету. Ты слыхала, что до войны в некоторых рабочих клубах были вышибалы. Правда, назывались они швейцарами, а на самом деле были самыми натуральными вышибалами. Пьяниц и драчунов вышибали.

— Нам не дали ставку вышибалы. Я просила специально для тебя, но мне отказали.

— Ты смотри у меня! — погрозил Петр и обнял ее.

— Не лезь!

Она сбросила его руку и встала.

Петр нахмурился. Он был недоволен собой: как-то по-дурацки вел разговор с Валентиной. И каждый раз так. Хочет по-серьезному, а получаются одни насмешки. Сегодня он остался в клубе не зря, у него большой разговор с Валентиной. Но как начать, чтобы получилось серьезно и «трогательно»? Помогла Валя, она сказала:

— Я спать хочу, иди домой. Чего попусту языками молоть.

— У меня разговор к тебе.

— Ну!

— Я про то же, что и прошлый раз. Выходи за меня.

Он быстро, резко вдохнул и глянул на девушку. Какая-то тень легла на ее лицо, появились складки между бровями. Петру уже было ясно, что она не скажет ему ничего радостного, но он все же спросил:

— Ты как?

— Разве можно так сразу.

— Почему сразу?

— Конечно, сразу, — повторила она упрямо. — Ты меня не знаешь, я тебя не знаю.

Вале шел двадцать пятый год. Еще никто никогда не сватал ее. Петр был первым. И она была благодарна ему за это.

Ей нравилось, что Петр силен и работает играючи, посвистывая. За какие-то два-три месяца он многое сделал в хозяйстве своей тетки — старушки, колхозной птичницы, у которой жил: поставил новые ворота, подремонтировал палисадник, переложил очаг, покрасил горницу.

Последнее время она все чаще и чаще думала о нем. Вспоминала его басовитый голос, развалистую походку, беспечную, слегка насмешливую улыбку и грубоватый, громкий смех — смех сильного мужчины. Просыпаясь ночью, улыбалась, чувствуя какую-то большую неосознанную радость. Дивилась: «Что такое?» И тотчас приходила догадка: «Петр!» Краснела, суетилась и нервничала, когда он приходил в клуб. Подружки замечали все это, посмеивались и говорили: «Вон твой идет».

Но она еще плохо знала Петра и почему-то побаивалась его. Валя и раньше влюблялась, но-никогда не боялась мужчин, в которых влюблялась. Уж не дурное ли это предчувствие? Не из тех ли людей Удилов, кто женится в каждой деревне? Встретив на улице тетку Петра, завела с ней осторожный разговор: где, мол, у твоего племянника жена, много ли детей у него. И опять мучительно краснела, тушевалась. Но, к счастью, старуха была не очень догадлива. Она ответила, что «Петька холостой ишо».

Долго не спала Валя. Щемящая тоска брала ее. Только спустя некоторое время поняла причину этой тоски: Бойкин. Часа четыре назад, когда еще шло кино, вспоминала она разговор свой с Бойкиным, бригадиром колхоза. Мельком, случайно вспомнила, но осталось гнетущее чувство.

Бойкин приходил вчера вечером, когда все ушли из клуба и Евдокия Егоровна улеглась спать. Вызвал Валю в зал и, усадив у печки, завел пошлый разговор. Лапал ее, тяжело дыша винным перегаром, и все тянулся к ней толстой красной рожей.

Бойкин бригадирствует года два. А до этого председателем колхоза был. Сняли за что-то. В городе оставил жену свою. Говорят бабы, путался он с колхозницей-разведенкой. Потом к Вале вздумал переметнуться. Полгода навязывается с любовью. Еще перед новым годом предложил:

— Давай дружить будем.

— А мы и так дружим.

— Я говорю о дружбе, какая промежду мужчиной и женщиной бывает, дуреха.

— Не все ли равно с кем дружишь — с мужчиной или с женщиной.

— Не крути. Будто не понимаешь о чем говорю. Ишь ты!

Он погрозил пальцем, далеко отставив нижнюю мокрую губу. По этой мокрой губе Валя поняла, что Бойкин порядком-таки наклюкался.

Она выгнала его тогда. Думала: трезвый раскается. Но через-три дня он снова пришел и, хотя был трезв, говорил то же, что и пьяный.

Пристает, а ни разу не сказал: давай поженимся. Конечно, не пошла бы за него, на черта он ей нужен. Но все же не сватает, а лезет. Вчера сказал:

— Выпендриваешься. Забываешь, что от меня зависишь. Мою бригаду обслуживаешь.

И так это не добро поглядел на нее.

Она стала думать о Петре и вскоре уснула.

В другой раз Петр заговорил о женитьбе в начале июня. До этого он только однажды разговаривал с Валей — Первого мая. Подошел, поздравил с праздником и тотчас ушел. У Вали после этого испортилось настроение. Ее обидело, что он так просто отказался от своего намерения жениться на ней. Она бы и Первого мая ответила ему отказом. Но все же молчание было для нее оскорбительным.

Они сидели на скамье у клуба. Был первый час ночи. Спала деревня. На небе среди туч торчала желтая половинка месяца.

— Говорят, ты на пароме работаешь? — спросила Валя.

— Там устроился.

— Нравится?

— Работа как работа.

Помолчали. Она вздохнула, и он вздохнул. Петр смотрел на нее с любовью; она не видела его лица, его глаз, но чувствовала. Было как-то неловко, тревожно, и Валя сказала первое, что пришло в голову:

— Собака где-то тявкает.

— Со сна, наверно.

— Все спят, даже собаки. Пора уж и нам домой. Пошли что ли, — добавила она, а сама все не вставала.

— Валя?

— А.

— Когда ты перейдешь ко мне? — спросил он прерывистым шепотом и похолодел.

Она опустила голову. Не отвечала. Но Петр уже понял: отказа не будет. Он взял ее руку. Рука девушки была покорной, робкой.

Прошлый раз страшно огорчился он. А теперь даже доволен был, что не тогда, а сейчас согласилась она: хорошо ведь в самом деле, когда девушка не торопится. Ему сейчас решительно все нравилось в ней.

2

Они жили в доме Петиной тетки.

Подобно многим женщинам, Валя заметно изменилась после замужества — посерьезнела, опростилась, и лицо ее приобрело выражение озабоченности.

Петр оказался неплохим мужем, беззлобным, веселым человеком. Он все время был на ногах. До вечера работал на пароме, потом возился во дворе и в огороде. Ложился в полночь. А в шестом часу вскакивал, будто по будильнику. Кричал:

— Привет, молодежь!

Одно лишь тревожило Валю — Петр любил выпивать. Вот хотя бы в июне. Три дня тянулась свадьба. На четвертый день Петр опохмелился («голову страсть как разламывает»). Потом встретился какой-то дружок-приятель. С получки опять поллитровку на стол. Все это ее постоянно настораживало, вызывало к нему непонятное ей самой недоверие.

В то утро Валя вскочила с постели, ощущая какую-то беспричинную радость. Всю ночь стучал по кровле дождь, и спалось хорошо. Во дворе кокотали куры. Гулко, как из бочки, гавкнула на кого-то собака.

В оконное стекло постучали. Валя раскрыла створки. У завалинки стояла Тася Емельченко.

Валя всегда рада видеть ее. Добрейший человек Тася. Что в душе, то на лице. Ей не соврать, не утаить, — сразу по глазам увидишь. А вроде бы кипятится, пошумливает, строговатую из себя изображает. А ведь как не прячь нутро свое, все одно оно — доброе ли, злое ли — покажется людям.

Славная. Будь Валя мужчиной — сразу посваталась бы. А вот парни что-то обходят Тасю сторонкой. Один Колька Метелица поглядывает. Да разве это настоящий мужчина… Простовата Тася, разговаривает с рассудительностью семидесятилетней. И личиком не очень. А парням что, им хорошеньких да кокетливых подай. Они не видят того, что из-за красивой внешности волчье мурло иногда выглядывает.

— Дрыхало. Я уж коров давно подоила и на реку сбегала, искупалась.

Упираясь о подоконник, Валя сонно жмурилась.

— Петьку моего видела?

— А где он, твой Петька?

— На пароме, где ж ему быть.

— На тебе! На пароме дед Семеныч.

— Как Семеныч?

— Да так.

— А Петра там нету, что ли?

— Не видела. Семеныч там.

Будто ветром сдуло Валю с подоконника. Засобиралась, чувствуя нервную дрожь в руках. Петр ушел, как всегда, к шести. Чудно…

Первое, что пришло в голову: муж изменяет ей. Она, шла спотыкаясь, и дорога до парома показалась страшно длинной.

Паром был на той стороне Тобола. На нем стояли две лошади, два парня, баба и старик в плаще и белой шапке. Семеныч имел привычку даже в теплые дни надевать плащ и шапку. Шапка у него из заячьего меха, облезлая, порыжевшая, одна срамота, а не шапка.

Петра на пароме не было. Валя ждала Семеныча, сидя на траве. Поодаль стояла с корзиной (видно, за грибами подалась) Машка Портнова, толстая грудастая девка, известная в деревне своим легким поведением. Валя столкнулась с ней сразу же после приезда в Александровку, куда ее направило областное управление культуры. Вале не понравилась поначалу угрюмая сдержанность александровцев, и она обрадовалась нарядной говорливой Машке. Та заявлялась к ней каждый вечер. Спросила как-то:

— Сегодня в клубе, значит, игры будут?

— Будут. Приходи.

— Да делов у меня много по домашности. А все-таки, пожалуй, приду. Какие игры-то?

— Разные.

— А попарно играть будут?

— Как это?

— Ну девка с парнем.

— Будут.

Вздохнула жалобно, поглядела на Валю умоляюще.

— Ребят, наверно, много придет.

— Наверное.

— А Колька Метелица не собирался прийти?

— Не знаю. А что?

— Да так.

Валя придвинулась к Машке и, пряча улыбку, спросила:

— Нравится он тебе? Ну чего молчишь? Я никому не скажу.

Машка кивнула.

— Аха!

— И шибко?

— Аха!

— Хочешь, я приглашу его?

— Аха, пригласи. А то я, знаешь, стеснительная.

Валя и на самом деле подумала тогда, что Машка — человек слишком стеснительный, не знает, как подойти к любимому парню. Не час и не два потратила она, разыскивая Метелицу и уговаривая его пойти в клуб. Дивилась: «Господи, и чего она нашла в этой образине? Пустой, пошлый человек. Нет, видно, не зря говорят, — любовь слепа». Колька явился, как обычно, взлохмаченный, с опухшими от пьянки веками. Валя поставила его рядом с Машкой. Но Метелица вскоре перешел к Тасе Емельченко. Валя выбрала момент и опять поставила его рядом с Портновой.

Как же возмутилась она, когда поняла, что Машка вовсе не такая, какой показалась ей поначалу. Портнова неприлично громко и часто хохотала, закатывая глаза, и бесстыдно прижималась к Метелице и к другим парням. Вот и сейчас, выставив полные груди, Машка спросила смиренно:

— Петро-то твой на пароме робит?

— На пароме, — насторожилась Валя.

— С обеда сегодни?

— Да нет, а что?

«Неужели с этой?..» — подумала Валя и с откровенной злобой взглянула на Портнову.

Когда паром причалил к берегу, Валя, кося глаза ка Машку, потянула Семеныча за рукав:

— Пойдем-ка на минутку.

— Можно. Люблю секретничать с девками.

— Где Петр?

— Петр? — переспросил Семеныч, снимая шапку и утираясь ею.

— Я же сказала — Петр.

— А откудов я знаю.

— Он к шести ушел на работу.

— На какую?

— На паром, на какую.

— На тебе! Он же еще вчера уволился.

— Уволился? Как уволился?

— Обыкновенно. Подал заявленье да и фью! Да что он с тобой-то не советовался, что ли? На самом деле не советовался? Интересное дело!

Старик поглядел на паром, наполненный повозками и людьми, и махнул рукой:

— Подождут.

Сели на берег.

— М-да! Это Колька Метелица с Санькой Пономаревым подбили его. Они каждый день на паром к нему шлялись.

Колька Метелица и Санька Пономарев — самые шальные, отпетые парни в Александровке. В колхозе не работали, все норовили где-нибудь подхалтурить, как-нибудь полегче прожить. Санька женат на учительнице. Колька тоже жил с учительницей, но та прогнала его. Вечерами они частенько заходили к Петру. Выставят на стол две поллитровки или браги бидон и командуют:

— А ну, бабы, тащите закуску!

Манеры, походка — пошловатая развалочка, даже улыбки, широкие, бессмысленные, у Метелицы с Пономаревым были одинаковыми. Их принимали за братьев, хотя один приехал с Украины, был черняв и тощ, а другой сибиряк, белобрыс и толст.

Дня три назад Петр сказал Вале, что на пароме ему не по душе. Валя тогда промолчала, будто не слышала. А зря.

В доме Пономаревых жена Санькина сказала Вале со злостью:

— А черт знает, где они шляются. Все трое стоят друг друга.

Валя содрогнулась: ведь она никогда не ставила Петра в один ряд с Метелицей и Пономаревым.

Они пировали у Метелицы. Через открытое окно Валя услышала пьяно возбужденный, неестественно громкий бас Петра.

— А вот у Ханты-Мансийска… Ты знаешь, скока там нефтяники деньжонок выгоняют?

Когда она постучала в раму, в окошко высунулись все три физиономии, красные, ухмыляющиеся.

— Петр, выйди. Есть серьезное дело.

— Заходи.

— Выйди, — упрямо повторила Валя.

— А ты чего командуешь? — нахмурился Петр.

Колька с Санькой еще больше заухмылялись.

— Ишь какая!

— Пре-небре-жи-тель-ная.

— Послушай, Петр… — Валя чувствовала, что вот-вот заплачет. — Выйди, Петр.

Они шли по улице. Он — вихляющейся пьяной походкой, бормоча и размахивая руками, она — опустив голову, сгорая от стыда.

— Значит, уволился?

— Уволился. А чего мне?

— Почему же уволился?

— А чего я там имел на этом несчастном пароме? Что эт… за работа?

— Нормальная для мужчины работа. Куда же ты хочешь теперь?

— Была бы шея — хо… хомут найдется.

— Тогда в колхоз иди.

— Хи-хи! А много ли я там зароблю? Хоть бы колхоз-то добрый был.

— Ну, а что же ты хочешь делать?

— Погляжу.

— Что значит погляжу?

— А ты что орешь на меня?

— Я не ору, а говорю.

— Нет, орешь! — Нижняя губа у Петра мелко задрожала от злости.

— Ладно, пошли. Дома поговорим.

— Ты что это?!

— Что?

— Ты что, сука, так разговариваешь со мной, а?

Валя жгуче покраснела. Любопытные бабы отдергивали занавески на окнах. На дороге остановилась старуха с ведрами и стала ждать, что будет дальше.

— Пойдем, дома поговорим.

— Я тебе поговорю! — Он схватил ее за кофточку. — Попляшешь сейчас у меня.

— Отпусти!

— Петька Удилов тебе что, навроде теста, как хошь лепи. Ах ты, зануда!

Распаляя себя, он тыкал ей в грудь кулаком и рвал кофточку.

Утром Валя не смотрела на мужа. Петр тяжело ходил по избе, вздыхал. Умывшись, намочив голову, сел за стол и, виновато глядя на жену, сказал:

— Крепко же я налакался вчерась. Совсем, понимаешь, ничего не помню.

— Не ври, — холодно отозвалась Валя. — Ты на самом деле уволился с работы?

— Уволился, а что?

— Посоветоваться со мной посчитал лишним.

— Ты же бы все одно не согласилась. А я не хочу на этой работе. Не хочу и все.

И опять они начали спорить.

— Послушай, что тебе надо от меня? — спросил Петр. — Побольше деньжонок? Так деньжонки будут. Мы с ребятами наймемся школу ремонтировать. Яровскую. Там до черта работы. Крышу надо перекрыть, двери поставить новые, крыльцо новое. Половицы заменить. Заплатят по-настоящему. Им некуда деться, плотников в Яровской — раз, два и обчелся. Сколь ни потребуем, столь и заплатят. Это не на пароме и не в колхозе. На всю зиму деньжонок хватит. А осенью охотой и рыбалкой займусь. Зимой дрова с Колькой и Санькой будем заготовлять для Александровской школы. Помидоры с огурцами у нас нынче рано поспеют. В город свожу, продам. Скотины побольше разведем, курочек. И тогда ешь — не хочу! Как это называется?.. Натра… натура-льное хозяйство. Лектор как-то говорил. И я для тебя запомнил.

Небрежно развалившись на стуле, он насмешливо глядел на Валю.

— Ну к чему ты строишь из себя шибко сознательную? Я, как и все, хочу жить получше. Только я откровеннее. Другие-то в святых играют, а сами хап да хап, где могут. Слушай, не надо говорить мне красивые слова, я их в газетах читаю и по радио слышу — сыт по горло.

Валю страшило не только то, что Петр на поверку оказался совсем другим человеком, но и то, что она не сумела разглядеть его. Какая-то пелена застилала глаза ее и думалось ей, что Петр — веселый парень, не злой, работящий, одним словом, хороший. Он и действительно веселый и, пожалуй, не злой. И не лентяй ведь. Только хороший ли? Он не раз говорил, смеясь: «Жизнь — это игра, закон ее прост: не зевай», но она воспринимала его слова, как шутку.

С кем, с кем, а с Валей Петр был откровенен. Откровенен до предела. Почему-то хотелось так. Начнет вроде бы издалека, околичностями, а как глянет в глаза ее, открытые, прозрачные, и хочется всю душу излить.

Петр понимал, что он далеко не идеальный муж. Где уж! Да и какие они, идеальные-то? В глазах одной можешь быть идеалом, в глазах другой совсем наоборот. А Вале попробуй-ка угоди. О, не так просто. Петр знал, каким хочет видеть его жена. Но это было бы слишком непривычно для него, слишком тяжело. Два, три дня, ну куда ни шло — неделю он еще смог бы выдержать, а все время — упаси боже. Почему он такой, а не какой-то другой — об этом Петр не думал. А причины, наверное, были. Во всем есть причины.

Может, тут сказалось воспитание? Отец не вернулся с фронта. Он когда-то считался первейшим на селе трактористом. Да и мать никакая-то тюхтя-матюхтя. Десятка два грамот почетных. Завфермой. А ведь газету по складам читала. Твердо была уверена, что бездельники — самые поганые людишки. И так внушала Петру. Но баловала сына. Все лучшее — для него. Разобьется, избегается, а что он захочет — достанет. Сломал, попортил что-то по халатности — не ругнется: «Да эта штука-то совсем, считай, уж дрянная была». Все причуды Петра исполнялись.

Может быть, повлияли и дружки-приятели. Пили часто и помногу. Опьянев, пели с ухмылками полюбившуюся им и незнакомую деревенским старинную песню: «Вино, вино, оно на радость нам дано…». Дружки в город подались, а у Петра мать заболела, потом умерла и как-то так получилось, что остался он в селе. Переехал к тетке. Здесь, опять дружки, и такие же. Пожалуй, главная беда — в водке. Тянуло к ней, хотя Петр и сам себе боялся признаться в этом. Когда работает — ничего, а как положит топор, «мысля» в голову: «Хорошо б пропустить стаканчик». А на пропой деньжонки нужны, и ищешь способ, как полегче взять их. Жена ругалась, отбирала водку, уговаривала, чтоб к врачу подлечиться сходил, понакупила брошюр о вреде алкоголизма, которые он лишь просматривал, так, для виду.

Трезвый спокоен, весел, а как подвыпьет — хочется спорить, орать на всю деревню, бить что-нибудь и крушить. Недаром доктора говорят, что опьянение — что-то вроде сумасшествия. Проснется Петр после выпивки, голова трещит и мысли страшные: «Че-то я опять, кажись, натворил».

В общем, водка здорово мешала в жизни Петру, но отмахнуться от нее он не мог, шибко уж манила, окаянная.

А может быть и еще что-то влияло на Петра… Все может быть.

* * *

На рассвете Валя проснулась в каком-то странно-тревожном настроении. Петра не было на кровати. Пиджак его висел, как обычно, на спинке стула.

Валя глянула под кровать — там не было чемодана. Уехал.

На кухне Евдокия Егоровна месила тесто.

— Где Петр?

Старуха глянула на Валю с испугом.

— А ты не знаешь, что ли? Господи, ды как же так? Он же с час назад уплелся куда-то с чемоданом.

Под подушкой Валя нашла записку. Петр писал торопливым почерком:

«Я все ж таки поеду. А ты утихомирься покудов. И командира из себя не строй. И святую тоже не строй. Понятно? Командиров и святых и без нас много. А нам с тобой проще жить надо, безо всяких яких. Вот так».

С неделю Валя не могла прийти в себя, она постарела, подурнела лицом, ходила по деревне скучная, неулыбчивая. Не хотелось ей сейчас заниматься самодеятельностью, и занялась она ремонтом клуба. «Выбила» у начальства денег, раздобыла досок, извести, съездила в город за краской. Нужны были плотники, не брать же со стороны халтурщиков. Хватит своего халтурщика. Бойкин даже не захотел разговаривать сказал:

— Не до тебя, слушай, скоро вовсе твой клуб закроем, зерно туда ссыпать будем.

— Ты думаешь?

— А чего думать-то. Без танцулек можно прожить, а без хлебушка не проживешь.

Она глянула столь сурово, что Бойкин только подивился: до чего же изменило девку замужество.

Председатель колхоза послал к Вале плотника, который был так стар, что все у него, у бедного, валилось из рук. Валя пригорюнилась, но старичок оказался мастером большой руки: мало-помалу приводил он в порядок двери, окна, пол, сцену.

Валя сама побелила и покрасила в клубе. Потом обегала девок и парней, уговорила их сделать уборку возле клуба. Работа эта отвлекала ее от неприятных мыслей о муже.

Старалась она быть спокойной и бодрой, и думала, что люди не замечают в ней никаких перемен. И очень удивилась, когда Евдокия Егоровна сказала с неудовольствием:

— Очень уж стала придирчива. И не знаешь, с какого боку подойти к тебе.

А думы не давали покоя.

Если бы Петр был совсем плохим. Тогда бы все просто и ясно: с ним надо порвать. Но даже когда он пьян, проявляется в нем что-то по-настоящему человеческое, душевное. Кажется, понапрягись она, Валя, еще чуть-чуть и будет муж таким, каким надо.

Поначалу думала: из-за пьянки такой он. Потом поняла: не только.

Сказал как-то с усмешкой: «Трудновато, наверное, быть шибко правильной-то? Небось только, и думаешь, как бы не сойти с пути этого». Вот уж не думает. «Трудновато». Странно.

Она никогда никуда не запаздывает, день проводит, как по расписанию. Неказистую мебель и в комнатке при клубе, и в квартире у тетки Петра расставляла одинаково: у двери кровать, над кроватью будильник висит, у окна столик и зеркало, напротив столика дедовский сундук. Стены квартир красит в один цвет — любимый, розовый. Учителя местной школы посмеиваются: «Не только педант, но и консерватор», «Дама строгих правил».

Так ей легче. И безалаберность, недисциплинированность Петра сбивали ее с привычного ритма, она мрачнела, нервничала, уходила в себя. Валя понимала, что он не может быть точно таким, как она. Но он — полная противоположность ей и от этого тяжко.

3

Отпросившись с работы, Валя поехала на попутной машине в Яровскую.

Школа в Яровской была на замке. Прохожие показали дом учительницы. От нее Валя узнала, что плотники закончили работу и, сложив монатки, еще вчера утром уехали из деревни. Возле чайной она упросила одного шофера взять ее с собой, но в последний момент надумала поговорить с хозяйкой дома, где ночевали плотники. И, слава богу, что надумала. Хозяйка, весьма предприимчивая особа, готовая сдать под жилье не только комнату, но и амбар, баню, курятник, была всезнайкой и болтуньей. По ее словам, плотники славно подработали. Пономарев с Метелицей уехали в Александровку, а Петр, накупив яиц («баб ловко уговаривал, и по дешевке продали ему, чертяке»), подался в город, на базар, видно. Хозяйка хвалила Петра, говорила о нем с довольным смешком. Но уж лучше бы она ругала его.

Городской базар был пестр и огромен. Валя ходила возле торговых рядов и диву давалась: здоровенные мужики и бабы, на которых можно воду возить, продавали редиску, ягоды, цветы. В полутемном павильоне, где пахло сыростью и гнилью, во многоголосом шуме она уловила фальшиво-бодрый бас Петра:

— Эй, кому яйца? Свеженькие. Подходите, пока не продал. Кому яйца?

Он скользнул по ее лицу равнодушным безучастным взглядом. И тут же снова взглянул, уже испуганно и цепко. Покраснел, нахмурился.

— Ты как тут?

— Да вот приехала яичек купить. Говорят, не дорого берешь.

— Я тебя всерьез спрашиваю.

— Ну если всерьез… Приехала поглядеть, как ты торговлю ведешь. В Александровке завмаг увольняется, так может тебе на его место. Глядите-ка, он хмурится. Ему это не по душе. Ему по душе спекуляция.

— Ты что, скандал решила устроить?

Он наклонил голову, как разъяренный бык. Валя уловила в его дыхании запах водки.

Вечером, когда шли на ужин, она спросила его:

— С утра, видно, пить начинаешь?

— Вчерась налакался, а сегодня только кружку пива дернул. — Он усмехнулся. — Проспиртовался, так все время пахнуть буду.

Поглядел на новые пятиэтажные дома.

— И здорово же строятся, черти. Пять лет назад тут одни гнилые хибарки стояли.

— Трудятся люди не так, как мы с тобой.

— Не так, как я, ты хочешь сказать. Я же понимаю тебя.

— Не совсем.

— Пони-маю. Я вот вижу: ты стыдишься меня. На базаре как рак покраснела. А что мне было делать? На ремонте школы мы заработали куды меньше, чем думали. Когда приехали, директор школы начал крутить-вертеть. Дескать, деньжонки только на ремонт крыши имеются. Что было делать? И вот решил поднажиться за счет яиц этих. Не только для себя стараюсь.

— Очень нужны мне такие деньги.

— А я только так могу. Че ж ты за меня за такого выходила?

Он спросил полусерьезно, полушутливо. Она ответила в тон ему:

— Мало ли я глупостей делала.

Он посуровел.

«Себялюбив», — подумала она.

Автобус в Александровку отправляется в семь утра. Надо было как-то провести вечер и ночь. Они зашли в ресторан поужинать. Валя никогда не бывала в ресторанах и думала почему-то, что в каждом из них шик и блеск, роскошно одетые люди едят редкие кушанья и пьют коньяк с шампанским.

А здесь было дымно, тесно и шумно. Пьяные мокрогубые мужчины пили водку и что-то настойчиво доказывали друг другу, размахивая руками. Женщины, сидевшие с мужчинами, тоже не понравились Вале: слишком накрашены, в слишком коротких юбках, слишком громко смеются. А Петр был довольнешенек. Разрывая крепкими зубами кусок свинины, он говорил, подмигивая жене:

— Во житуха! Давай, слушай, уедем в город. Людей здесь до черта и не видно, чем ты занимаешься. Тебе не хочется? Нет, ты и в самом деле не поехала бы в город?

— Если бы хотела, так давно бы переехала.

— Оно, конечно, шум тут страшенный и бензином воняет. Все куда-то торопятся, бегут как сумасшедшие. Но зато уж знаешь, среди всех-то совсем незаметный будешь. Волюшка! Да, позавчера о тебе по радио говорили. Дескать, порядок в клубе, дескать, кружки работают хорошо, лекции читают и всякое такое.

— Целый день ходили с тобой, а ты только сейчас вспомнил об этом. Эх ты!

У ней подступали слезы к глазам: кажется, многовато выпила.

— Зачем ты так часто пьешь? А? Ну зачем? И почему не устроишься на работу? Ну, почему не устроишься?

Он отвернулся от нее. Вздохнув, она стала нервно скоблить ногтем скатерть.

— Я, дорогая женушка, деньгу люблю. — Он усмехнулся своей обычной легкой усмешкой. — Я к ним, окаянным, страстную любовь питаю. А ты вот… ты вот даже Евдокию Егоровну приволокла. Была бы мать тебе… Пущай живет сама по себе.

— Я не буду ее выгонять.

Решительность, с какой она сказала это, вызвала у него озлобление.

— А я не желаю, чтобы она с нами жила. Ясно?!

Полночь застала их в сквере. Из кустов тянуло прохладой; временами с ветром доносилась откуда-то, кажется, из городского сада, духовая музыка.

Хорошо было на душе у Петра. Все нравилось ему: и музыка, и густые, как в лесу, кусты, освещенные электролампами, и грустные тени на песочной дорожке. И жена сейчас тоже нравилась. Конечно, упряма и злая порой, но все же — Петр это понимал — очень порядочная женщина. И она с ним, с Петром. Не с другим с кем-то, а с ним. Значит, что-то видит в нем особенное, чем-то он нравится ей. И страсть как захотелось Петру стать совсем хорошим. Стал клясться он, что пить перестанет и завтра же пойдет на работу в колхоз.

Валя не поверила: спьяна обещает. Но дня через два Петр вышел на работу. Вместе с колхозными плотниками начал строить свинарник.

Валя радовалась, да недолго. Как-то днем (Петра не было дома — плотничал) заявилась продавщица магазина, громкоголосая, хмурая баба. Прошла в передний угол уверенной покачивающейся походкой, будто хозяйка, и, глядя противно снисходительно, сказала:

— В ту субботу мужик твой две десятки взял у меня. Задатку. Две десятки! За хлев. Хлев должен отстроить. Уговорились, что назавтра придет. Вон сколько ден прошло, а он и носу не кажет. Это как прикажите понимать? А? Жульничеством надумали заниматься?

4

Шло колхозное собрание. Хотя и окна и двери были открыты, и августовский дегтярно-черный вечер был холоден и ветрен, в маленьком зале клуба люди мучились от жары, пошумливали, позевывали.

Но когда на трибуну вышла Валя Каменьщикова — восьмой выступающий, зал притих. Заведующая клубом всякий раз на кого-нибудь да «наводила» критику. Критиковала и резко, и напористо, порой даже со слезливой дрожью в голосе, и колхозники охотно слушали ее.

— Сегодня обсуждаются вопросы производительности труда. Выступающие тут правильно говорили, что это важные вопросы. Очень важные. И правильно ругали тех, кто плохо работает в колхозе. Но дело вот какое… У нас в деревне есть товарищи, которые, понимаете ли, вообще нигде не работают. Самые настоящие тунеядцы. Самые злостные. Это Николай Метелица и Пономарев Александр. Живут бесстыжие на колхозной земле, а в колхозе не работают. И вообще нигде не работают. Только халтурят да пьянствуют.

— Верно! — крикнул, привскочив с места, паромщик Семеныч.

— И мой Петро с ними компанию водит.

Она поглядела на мужа, он сидел на втором ряду у стены. Даже с трибуны было видно, как Петр побледнел, насупился и метнул на Валю испуганный взгляд.

— Говорят, не надо выносить сор из избы. А куда ж его девать, копить, что ли? Я за Петра выходила, как за порядочного человека. А что получилось? С парома сбежал. Легкую жизнь начал выискивать.

— С тобой туды идет, — фальшиво недовольным голосом проговорила Машка Портнова.

— Потом, правда, в бригаду поступил, — продолжала Валя, стараясь показать, будто не слышала реплики Портновой. — И хоть говорит мне, что работает, а по-моему уже не работает.

— Второй день не выходил, — подтвердил мужской голос из зала.

— Во как муженька-то честит, — проговорила Марфа-вековуха, самая старая женщина в деревне.

Проговорила явно осуждающе.

— Так, значит, ты на мужика свово действуешь, — опять сказала свое Машка Портнова и хихикнула.

По Машкиной морде видно: шибко баба довольнешенька, что Валя честит мужа своего. И до смерти хочется Машке, чтобы побольше разгорелся скандальчик.

— Тянут Петра в болото его дружки-приятели.

— Сам-то он тоже ничего себе, — сказал Семеныч.

— Сам он, как человек, в общем-то неплохой. Только ржавчиной слегка покрылся. Отскоблить бы эту ржавчину. Я вот пытаюсь да что-то… не получается. Видно, всем надо. Заставить его надо по-настоящему работать. Чтобы без пьянки и без прогулов, безо всяких фокусов.

Петр морщился и ерзал на скамье, будто на гвоздях сидел.

Она помедлила. Ей вспомнилось… В прошлую пятницу с утра муж ушел куда-то. Уже обедать пора, а его нету. У Пономарева и у Метелицы Петра не было. По дороге встретился паромщик Семеныч. Он как-то странно захихикал:

— На Тоболе мужик твой.

— Что он делает?

— А пойди и сама полюбуйся.

— Секрет, что ли?

— Пойди, пойди.

— А ты-то почему не робишь?

— Паром изнахратился.

Возле парома на этом и на том берегах реки стояли парни и девушки. Разговаривали, смеялись, что-то кричали. У всех рюкзаки. Многие девушки в штанах.

Пересекая реку, плыла лодка. Греб Петр. Подплыл к берегу, косо и испуганно глянул на жену, сказал грубовато парням и девушкам:

— А ну побыстрее! Я больше не поеду. Все, все садитесь. Не потопнем. От трусы!

Когда Петр высадил пассажиров и оттолкнулся веслом от берега, кто-то из парней крикнул ему:

— Хапуга ты все же!

Петр промолчал. На берег он поднимался, тяжело дыша и вытирая пот с лица рукавом рубахи.

— Что все это значит? — спросила Валя.

— Это значит, дорогая женушка, что я заробил шесть рубликов и тридцать копеек. Так, шаляй-валяй. И выпить, и закусить хватит. Ты чего так смотришь? А знаешь, когда ты сердишься, то вроде бы даже башше становишься, ей-бо!

— Интересно знать, от какой ты организации работаешь?

— Удилов и компания, — ухмыльнулся Петр. — Ну чего ты на меня напустилась? Я ж не задарма взял. Пятнадчик с носа. Подумаешь! Они хотели по пятаку… Только шиш я им за пятак повез бы. Извини-подвинься! Река-то здесь вон кака широка да быстра.

— Рехнулся ты, что ли?

— А они сами попросили. Паром-то ишь… А им туда надо. Это — городские. Ходят по всем дорогам, смотрят, поход называется.

— Вот как возьмут тебя за шкирку! И очень правильно сделают.

— «Возьмут». Я не зря взял, я заробил. А вот тетку Марфу задаром провез. Не буду же с тетки Марфы брать.

— Слушай, зачем ты изображаешь из себя наивного человека? Ведь все понимаешь, а свое делаешь.

Она не стала говорить о тех пятнадчиках. Критикнула бригадира Бойкина. Человек этот только воду мутит: муж у Каменьщиковой «не на уровне», какой из нее воспитатель, «не нуждаемся мы в таких клубных заведующих». И все за глаза. А в глаза Валю Степановной навеличивает, лебезит перед ней, пакостник. Валя не дает спуску Бойкину, так на исполкоме сельсовета и на собраниях пропесочивает, что с того пот градом. Поругала она колхозных и сельсоветских руководителей — «С таким начальством тунеядцам и Бойкиным лафа» — и сошла с трибуны.

Петра в зале не было, и у Вали стало погано на душе. Она уже ругала себя, что не сдержалась, так обрушилась на Петра.

Концерт художественной самодеятельности, который был после собрания, казался ей невыносимо длинным и скучным. Она представляла, как сейчас плюется, и ругается муж и мысленно спорила с ним. Стыдила его за то, что он не понимает ее. Сердится на жену и похваливает Бойкина. А Бойкин… Злыдень этот подпаивает Петра. Угощает понемножку брагой. А Петру только начать, тогда остановить его уже невозможно. По дороге от Бойкина он заходит в магазин, покупает поллитровку и заканчивает пир дома, в одиночку.

Петр лежал на кровати в костюме и ботинках, заложив за голову руки; он не повернулся, когда хлопнула дверь и вошла жена. Конечно, выпил уже. Валя почувствовала: Петр зол, зол страшно. Когда она разулась и села возле стола, он сказал не своим, хриплым голосом:

— Находилась, ораторша? Оплевала, опозорила мужа перед всей деревней и шлялась до ночи, хвостом виляла.

— Я не шлялась и тебя не позорила.

— Не позорила?! — крикнул он, не поворачиваясь к ней. — А как же понимать твою трепотню на собрании?

— Я хочу, чтобы ты стал настоящим человеком, Петр. Хочу и ничего не могу поделать.

— Я для нее не настоящий. Смотри-ка! Она настоящая, а я не настоящий. Все настоящие, только я один не настоящий!

— Не ори! Ты же сам знаешь, в чем твоя беда.

— Ремнем бы тебя излупцевать, чтоб и сесть не могла. Показать себя решила.

— Я не хотела себя показать.

— Не хотела. Шибко умной представляешься. Глядите, дескать, какая я умная, а вот с дураком живу.

Петр старался показать жене, будто обиделся на нее только за то, что ругала она его при всем честном народе. Но еще обидно ему было от того, что была Валя, как он понимал, авторитетнее его, трудолюбивее да и умнее, хотя в этом он сам себе боялся признаться.

5

В начале октября уже подмораживало ночами, и земля становилась каменно-твердой, иглистой. Воды Тобола почернели и отдавали сырым погребным холодом.

Из клуба Валя вышла в полночь и, отворачиваясь от студеного ветра, торопко шла в кромешной тьме. Она смертельно устала. Сегодня приехал лектор из города. Люди не шли на лекцию, и пришлось Вале обходить дворы, уговаривать колхозников. «О чем лекция-то?» — «На антирелигиозную тему». — «Я, пожалуй, не приду, спина, слышь, чего-то разболелась». «Что ходить, и так ясно, что «бога нету». Вот если б о международном положении, тогда б пришли все».

Перед концертом задурил по своей всегдашней привычке гармонист — парень с радиоузла. Разболелась, дескать, голова, домой хочу. А когда выступал струнный оркестр и Валя была на сцене, в зале разодрались пьяные.

Петра дома не было. Валю это напугало. Уже больше месяца муж не пил, неплохо работал в колхозе, не дружил с Метелицей и Пономаревым, которым все по-прежнему было трын-трава, и вечерами сидел дома. Ведь вот… Всегда живи в тревоге, в ожидании: что будет дальше, что вытворит муженек?

Он пришел под утро. Пьяный. И веселый. Бухнулся на стул, хохотнул.

— Привет, молодежь. Ну как дела в нашем доме старости?

Эти приевшиеся шутки были противны Вале. И почему он всегда глупо весел? Хоть бы погрустил, что ли. Говорят, будто многие уголовники не умеют грустить, они начисто лишены этого чувства.

— Не спала?

— Нет.

— А чего не спала?

— Да чего-то сон пропал.

Она не захотела сказать, что ждала его и волновалась.

— Скажи-ка лучше, где ты был?

— Не бойся, не у милашки. Пойди, завяжи еды в узелок. В пять часов на рыбалку еду.

— Куда?

— Ты что, туга на ухо стала?

— С кем?

— С Колькой и Санькой.

— М-да! Опять с ними?

— Не мдакай. Рыбалка будет настоящая, неводище у нас на весь Тобол.

— С неводом?

— Да ты, кажись, в самом деле оглохла? Не только с неводом… Знаешь что, слышь, Колька-то попридумал? Хотя это в прежние времена употребляли, говорят. Бутылки с негашеной известью берет. Приедем на Тобол, в бутылки водички подольем, пробкой покрепче и — в воду. Бухает, как гранатой. Только успевай рыбешку подбирать.

— И дальше.

— А чего дальше? Иди, еды собери.

— Вы что, все с ума сошли? Вы же знаете, что неводить запрещено. Можно только удочками.

— Хэ, удочками! Ребятишек нашла.

— Неводить запрещено законом! А глушить рыбу… За это, знаешь…

— Что?

— За это прямиком в тюрьму.

— Кто-то узнает. Мы к Варваринским болотам уедем. А там только зайцы да волки. Ребята язык за зубами держать умеют. Не бойсь!

— Ты не поедешь, Петр.

— Да не бойсь, говорю.

— Я не позволю тебе такой поганью заниматься.

— Эх и трусиха! Никто, говорю, не узнает.

— А если не узнает, вытворяй, что хочешь? Оказывается, страшный ты человек, Петр.

— Ты мне философию не разводи, — махнул он рукой.

Она молчала, тяжело дыша.

— Ты долго будешь собирать мне завтрак?

— Никакого завтрака тебе не будет. — Подскочив к мужу, Валя стала стаскивать с него сапоги. — Налакаются, как свиньи, и вытворяют черт знает что. Ложись, а я сбегаю к тем…

Он оттолкнул ее.

— Отвались, гнида!

Встал и, наклонив голову, пронзил жену злым взглядом.

— Уйди!

Из горницы выглянула заспанная, испуганная физиономия Евдокии Егоровны.

— Че это у вас такое?

— Катись на свое место! — Петр закрыл дверь горницы.

Валя набросила на себя пальтишко и шаль.

— Ты куда?! — Петр схватил жену за руку, дернул.

В комнату вошли Евдокия Егоровна, а за нею хозяйка дома — тетка Петра.

— Да он пьянехонек! — охнула Евдокия Егоровна. Присутствие старух почему-то еще больше разозлило Петра и он, подскочив к двери, пнул жену. Валя упала на железную печку и свалила ее. Труба ударила женщину по лицу.

Старухи испуганно закричали.

Валя так крепко ударилась, что сутки лежала лежмя и еще недели три после того у ней болела спина. От трубы остался шрам на лбу.

Петр не ушел тогда из дома: враз протрезвев, он уложил жену на кровать и начал устраивать ей примочки всякие, ублажать ее и ласкаться. Валя отворачивалась, бормотала сердито: «Уйди, уйди, тебе говорят!»

Метелица с Пономаревым уехали без Петра. На Тоболе они до обеда глушили рыбу, взрывая бутылки с известью, и без меры «глушили» водку. Пьяные не осторожны: браконьеров засекли, судили показательным судом и посадили.

Много извинений и спасиб наговорил Петр жене. А та долго не хотела простить его. И не только из-за пинка. Еще более оскорбительным был взгляд Петра. Как он глядел тогда! Если б только сердито. Но, кроме того, Валя уловила ненависть и пренебрежение. За что? Она вроде бы успокаивалась, но, вспомнив взгляд его, опять говорила сама себе: «За что?» И не отвечала на заискивающие улыбки Петра, хмурилась.

А он все старался развеселить ее:

— Да хватит тебе…

Любопытный характер у него. Выпалит все: прав, не прав, нагрубит — и утихнет. Даже забудет, какие злые слова говорил, спрашивает наивно:

— Ты чего хмуришься-то? Чего на тебя нашло?

Горячка. Не умеет держать себя, это ведь тоже признак бескультурья.

Когда он снова стал ласкаться, ловить ее взгляд, она пробормотала:

— Ладно уж… Но смотри мне!..

Кажется, сейчас только понял он, что без Вали ему не жить. Бывали дни, когда он страшно сердился на нее, слал Валю к чертям собачьим и говорил себе, что между ними все, все кончено. Но проходили дни, проходила злоба, и Петру опять хотелось приласкать жену, хотелось гладить ее грубой рукой нежно, как ребенка. Окаянная девка эта понравилась Петру сразу же, как он увидел ее. Шумела на него, посматривала подозрительно, порой зло, а Петр думал: «Хорошая баба, моя будет».

Если б покончить ему с выпивками. При жене он теперь не пил, а все где-нибудь на стороне. Хмельной свирепел и лез драться, с похмелья был раздражителен.

Ну, а если бросит пить, все ли будет так, как хочет Валя? Едва ли! Шибко уж правильная она, Валюха.

Но что-то надо делать. Прежде всего покончить с выпивками. Поедет в райцентр, с врачом посоветуется. В конце концов он не тряпка.

Петру казалось, что он стал лучше понимать Валю, больше ценить ее.

6

Когда открывалась наружная дверь, весь клуб наполнялся холодным паром. А люди входили беспрерывно. У киномеханика что-то не клеилось, он то и дело включал свет. Валя радовалась, что летом сложила новую печку и запаслась сухими березовыми дровишками — теперь любой мороз нипочем.

Петр уплелся куда-то. Валя даже не заметила — когда.

Незаметно подсел Бойкин, кивнул в сторону кинобудки.

— Халтурщик. Нашла работничка.

— Пленка дрянная. И не я подбираю киномехаников.

— Экая ты! Должна ты иль не должна беспокоиться, чтоб каждый ведер все в клубе было как подобает? Вишь народ разбегается. И твой Петр ускакал. И Марья Портнова тоже куда-то упорхнула. Как ты на все это дело смотришь, а?

Он ехидненько глядел на нее.

Неужели же у Петра что-то с Машкой налаживается?.. От этой мысли Валя похолодела. Врет, наверное, сукин сын. Может, Машка и погналась за Петром, она такая… Да Петр, слава богу, не охоч до баб. Вот сам Бойкин, этот любит приухлестнуть. Сегодня до кино все время возле Машки терся.

Успокоилась Валя, да ненадолго. Пришла в клуб Тася Емельченко. Подскочила к Вале, потянула ее за рукав в сторону от людей.

— Понимаешь что… ты понимаешь. Иду я сейчас мимо дома Портнихи. Только ты поспокойней, Валь. Иду, гляжу у ворот твой стоит. И Машка рядом. Вот как я с тобой. И чего-то рассказывают друг дружке, рассказывают. Я остановилась, будто чулки поправляю. Я стою и они стоят, понимаешь. И по-моему неспроста стоят.

Тася говорила испуганно и грустно глядела на Валю.

— А ты хорошо разглядела? — Валя удивилась своему спокойному голосу. Она была уверена, что Тася хорошо разглядела и вопрос этот задала, не зная зачем.

В зале погас свет, застрекотал аппарат в кинобудке, и Валя выскочила на улицу. Не запахиваясь, жадно глотая воздух, добежала она до дома Портновых. Ни у ворот, ни у амбарушки, ни у палисадника Петра и Машки не было. Улица темна, пустынна. Мороз и ветер.

Переваливаясь через низкий палисадник, долго вглядывалась в окна, стараясь разглядеть, что делается там, в избе. Но окна сплошь были покрыты льдом. Вроде бы кто-то ходит по избе. Не то один, не то два человека.

Протяжно, жалобно скрипнула калитка палисадника, и Валя с досады прикусила губу. Приникая глазами к стеклу, подумала. «Увидят — скажу: хочу журналы мод поглядеть».

В горнице не было света. В ярко освещенной прихожей стояла Машка и, вихляясь, смеялась. «С мужчиной, не иначе», — решила Валя, давно изучившая повадки первой деревенской обольстительницы.

Дверь в прихожую узкая, ничего не разглядишь. Вот показалось чье-то плечо и исчезло.

В просвете появился Петр. Он что-то бурно говорил и размахивал руками. Придвинулся к Машке, обхватил ее. Она оттолкнула его и захохотала.

«Дряни!»

Петр потянул Машку к себе, и оба скрылись за перегородкой.

Валя, хлопнула калиткой, во дворе загавкала собака.

Он пришел через час. Торопливо и неуверенно постучал в окошко. Валя крикнула с ненавистью:

— Иди, откуда пришел!

— Ты что сдурела, что ли?

— Уходи!

— Открывай, не валяй дурака.

— Иди к своей…

Валя фыркнула и зло отвернулась.

— Не глупи, Валька, я был у Кольки.

— Не вр-ри…

— Открой, поговорим.

Она молчала.

— Слышь, открой! Открой или я сейчас высажу окошко.

— Какая же ты дрянь. Как ты мне противен!

Она крикнула так резко, с такой болью в голосе, что он понял: не пустит.

Пробудившись утром, Валя почувствовала тяжесть на сердце, тоску. Подумала было: «заболела», но тут же наплыли воспоминания о Машке, о том, как Петр обнимал ее и стучался ночью.

В сенях Евдокия Егоровна разговаривала с кем-то. Разговаривала вроде бы громко, но не разберешь о чем.

В избу вошла Тася.

— Мне с тобой поговорить надо, наедине.

Голос у ней тревожный.

— Говори. — Валя уже поняла, что речь пойдет о Петре. — Хозяйка ушла, а от Евдокии Егоровны у меня секретов нету.

— Знаешь что? Сегодня у колодца Машка Портниха девкам хвалилась: дескать, Петр твой ей проходу не дает. Дескать, жена, ты то есть, надоела ему. Только ты не обращай внимания. Ты же знаешь, она ж трепушка, вруша.

— Может, и не врет.

— Да ты чего?

— Хватит об этом! — с неожиданной злобой выдохнула Валя. — Хватит, слышишь!

Сильно упрашивал Валю Петр, чтобы простила. И клялся, и зарекался, и плакался. Говорил, что понять не может, как приключилась с ним такая оказия скверная. Машка, мол, бражки графинчик подсудобила. Выпил и… Но Валя кончила с Петром, будто отрубила. Она снова перебралась с Евдокией в комнату при клубе.

Месяца через два после того пришло Вале письмо от Петра. Сообщал он, что в Яровой живет, хотя Валя и без его письма знала об этом. В колхозе плотником.

«Спроси у людей, всяк подтвердит, что совсем ладно роблю теперь. Еще в том месяце подлечился у врачей и не пью. И теперь тока окончательно понял я, Валюша, что мне без тебя, ну никакой жизни нету».

А потом пошли разные ласковые слова, которые прежде-то Валя от него и не слыхивала.

На другой день — второе письмо прибыло, на третий — третье и — пошли, почти каждый день.

Ответила ему только раз:

«Я крепко-накрепко решила свой семейный вопрос, Петр, и на попятную не пойду. Терпела, пока не променял меня… Уж этого-то я простить не могу».

Не простит. А может быть, когда-нибудь и простит. Ведь сердце у ней доброе.

Content

Крепость на Пристанской

КРЕПОСТЬ НА ПРИСТАНСКОЙ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

БУДНИ

1

2

3

4

5

6