Томас Манн

Слушай, Германия! Радиообращения, 1940–1945 гг.

Thomas Mann

Deutsche Hörer! Radiosendungen nach Deutschland

Перевод этой книги осуществлен при поддержке Гёте-Института и фонда Kulturstiftung des Freistaates Sachsen

Перевод поддержан переводческой резиденцией Übersetzerhaus Looren

Перевод выполнен по изданиям:

• «Deutsche Hörer!» by Thomas Mann

© S. Fischer Verlag GmbH, Frankfurt am Main 1987

• «Dieser Krieg!» by Thomas Mann

© S. Fischer Verlag GmbH, Frankfurt am Main 1996 (Essays. Bd. 5. S. 83–117)

• «Brief nach Deutschland» by Thomas Mann

© S. Fischer Verlag GmbH, Frankfurt am Main 2009 (Essays Bd. 6. S. 72–82)

© И. А. Эбаноидзе, составление, перевод, предисловие, примечания, 2024

© Н. А. Теплов, оформление обложки, 2024

© Издательство Ивана Лимбаха, 2024

* * *

Игорь Эбаноидзе. Предисловие

В эту книгу вошли тексты, с которыми выдающийся немецкий писатель Томас Манн в годы Второй мировой войны обращался из эмиграции к своему народу. Статья «Эта война…» была напечатана весной 1940 года отдельной брошюрой в Голландии и, возможно, какое-то число экземпляров могло полулегальным образом быть переправлено в Германию. Однако почти в те же дни в Нидерланды вошли немецкие войска, и тираж брошюры был уничтожен оккупантами. А беспримерный радиопроект «Слушай, Германия!» длился пять лет. За это время писатель передал на родину через BBC пятьдесят восемь радиообращений — все они без исключения и сокращений публикуются в этом издании.

Как могло выйти, что эти тексты почти незнакомы русскому читателю? При том, что еще с советских времен Томас Манн был едва ли не самым читаемым и широко представленным на русском языке немецким писателем XX века. Кто еще из немцев удостаивался у нас 12-томного (если считать вместе с двумя томами романа «Иосиф и его братья») собрания сочинений? Разумеется, в переведенной эссеистике зияли пробелы, которые наши издатели по мере сил пытались закрыть (автор этих строк также приложил к этому руку, издав в 2012-м сборник «Аристократия духа»). Однако не оставляет ощущение, что интерес в последние десятилетия в первую очередь был направлен на ту часть наследия писателя, которая считалась в Советском Союзе, как, впрочем, и в сегодняшней Германии, консервативно-реакционной — на тексты времен Первой мировой войны, прежде всего, «Размышления аполитичного». Занятая Манном в дальнейшем демократическая, а затем и антифашистская позиция была нам уже не столь интересна.

В риторическом отношении мы все, и физически, и генетически вышедшие из Советского Союза, были антифашистами (в том числе и те, кто сегодня стал фашистом по существу, но будет весьма раздосадован и оскорблен, если ему это попробуют объяснить). Зачем нам было еще переводить и читать целую книгу антифашистских речей Томаса Манна? С антифашизмом все обстояло ясно, скучно и предсказуемо. Да и фашизм представлялся чем-то раз и навсегда заклейменным и отвергнутым, чем-то таким, что мы ни с чем не спутаем, и что уж наверняка не сможет снова явиться и вырасти в ином обличии среди нас, привлекая своей новизной. «Фашизм» стал пропагандистским и бытовым ругательством, а также обозначением некоторых режимов в отдельно взятых странах в определенные исторические промежутки и применявшихся ими бесчеловечных практик. «Фашизм» — обозначение проклятой, кровавой, ни с чем не сравнимой бездны, воплощенной в Освенциме. Мы слишком хорошо знали, что такое фашизм в его крайних проявлениях, и потому со скепсисом относились к попыткам обозначить этим словом то, что до таких крайних проявлений не доходит.

Когда Умберто Эко в эссе «Вечный фашизм» приводит такие черты этого всемирно-исторического явления, как культ традиционных ценностей, одержимость теориями заговора против твоей страны, восприятие жизни как непрерывной борьбы и культ героической смерти, кто-то может отмахнуться: не надо, дескать, разбрасываться такими словами; пока у нас нет Освенцима, это еще не фашизм… И раз до тех крайностей еще не дошло, можно снова пробовать изобретать что-то в пику демократии. Более того, рассматривать и тот самый фашизм 30-х годов как нечто до поры до времени приемлемое.

Такие мнения высказываются российскими политологами уже давно. Так, один из них, которому, несмотря на известность, слишком много чести быть упомянутым здесь крупнее, нежели положено в сносках, еще в марте 2014 года писал: «Нужно отличать Гитлера до 1939 года и Гитлера после 1939 года и отделять мух от котлет. Дело в том, что пока Гитлер занимался собиранием земель, и если бы он… был славен только тем, что без единой капли крови объединил Германию с Австрией, Судеты с Германией, Мемель с Германией, фактически завершив то, что не удалось Бисмарку, и если Гитлер бы остановился на этом, то остался бы в истории своей страны политиком высочайшего класса»[1]. Этот набивший оскомину оборот говорит сам за себя: если от котлет надо отделять мух, то на самом деле эта операция уже не требуется вовсе — все целиком надо выкинуть в помойку. Но, стало быть, Гитлер после 1939-го это «муха», поскольку напал на других, зато до 1939-го он — вполне себе аппетитная «котлета», якобы без единой капли крови присоединившая к Германии все немецкое, в какой бы независимой стране оно ни находилось. Концлагерь Освенцим, построенный в 1940-м, разумеется, плохо, зато учрежденный еще в 1933-м концлагерь Дахау — вполне себе приличное исправительное заведение. Сожжение книг и «хрустальная ночь» — видимо, суверенное внутреннее дело, никого, кроме немцев, не касающееся и простительное «политику высочайшего класса». Остается только удивляться, почему Томас Манн еще до 1939 г. утверждал, что «Гитлер — это хаос», а «его свержение — единственное средство спасти Германию». Не иначе как классик немецкой литературы был «германофобом» и не разделял интересы Германии.

В действительности упрек «германофобии» высказывался в адрес Томаса Манна как в первую послевоенную пору (многие свидетельства этого читатель найдет в этой книге), так и все годы нацистского господства. Еще в начале 1933 г. многие немецкие деятели культуры, разгневанные недостаточно уважительным, на их взгляд, обращением писателя к фигуре Рихарда Вагнера, подписали открытое письмо «Протест вагнеровского города Мюнхена», где говорилось, что Манн «имел несчастье променять свой прежний патриотический настрой на космополитично-демократическую позицию». Разумеется, слово «демократия» звучало на заре фашизма только как ругательство. Потому, что фашизм — это не та или иная страна и ее отдельный исторический этап, а политическая система и господствующие в обществе ценности, которые могут пытаться подчинить себе любую страну, в том числе некогда сражавшуюся с фашизмом. И то, что противостоит этой системе и ценностям — не что иное, как демократия.

Об этом, а также о необходимости обновления демократии, чтобы она снова и снова наполнялась актуальным, захватывающим, животрепещущим содержанием и не казалась чем-то избито-скучным — риторической фигурой, от которой хочется уйти к чему-то новому и непредсказуемо-интригующему, впустив «свежий космический ветер», о котором писала немецкая пресса с 1933 года, — говорит Томас Манн в 1938 году в своей речи «О грядущей победе демократии» (также никогда не публиковавшейся на русском): «Самоочевидность демократии оказалась во всем мире под большим вопросом… Демократия в наши дни находится под угрозой, она не застрахована от посягательств извне и изнутри, она снова стала проблемой… Настал час для самоосмысления демократии, ее обращения к своим исходным смыслам, ее самоанализа и самоосознания; одним словом — ее духовного и эмоционального обновления. Поскольку… основная сила, подлинный соблазн идей и тенденций, угрожающих сегодняшней демократии и делающей ее проблемой, — фашистских тенденций — это привлекательность их новизны… На этом они настаивают, этим они хвалятся, пытаясь выставить себя полными юных сил, носителями будущего.

<…> Нужно, чтобы демократия ответила на эти фашистские спекуляции переоткрытием себя самой, которое способно придать ей не меньшую, а на деле куда большую привлекательность новизны… В действительности невозможно переоценить ее витальность, ее ресурс омоложения, рядом с которым юношеский задор фашизма окажется не более чем гримасой»[2].

Томас Манн придает «понятию демократии самый широкий смысл — куда шире политического значения этого слова, — связывая ее с самой человечностью, с идеей и абсолютом. <…> Демократия вневременно-человечна, и эта ее вневременность означает такую степень потенциальной молодости, которую достаточно даже просто представить и прочувствовать, чтобы она далеко превзошла своей привлекательностью любого рода, жизненностью, красотой все, чему отпущен лишь недолгий срок цветения»[3].

Называя демократию «вневременно-человечной», а ее противника, фашизм, «временным явлением», писатель не упускает из виду, что и фашизм «имеет глубокие и, возможно, вечные корни в человеческой натуре, потому что сутью его является насилие. Его кредо — физическое и духовное насильничанье, в них он верит, их практикует, любит, чтит и превозносит, они для него даже не ultima, а prima ratio[4]… Насилие — это принцип, беспощадно создающий реалии, ему под силу все или почти все, и после того, как оно страхом подчинит себе тело, оно способно подчинить даже мысли, поскольку человек не в состоянии долго вести двойную жизнь: чтобы быть в гармонии с самим собой, он вынужденно приспосабливает свои мысли к тому, как его вынуждает вести себя внешний гнет»[5].

Что ж, никакое государство, наверное, не может существовать без той или иной доли насилия, в том числе и давления, оказываемого на мысли, формирования дискурсов в общественном мнении. Это интеллектуальное давление называется пропагандой. И отличие демократии, подтверждение ее присутствия, пусть даже в слабой мере, состоит не в полном отсутствии такого давления, а в возможности противостоять пропаганде, открыто, без всякой оглядки, разоблачать ее, делая властный дискурс не единственным разрешенным в обществе. Этим противостоянием пропаганде, вскрытием ложных посылов ее логики, лжи, заключенной даже в формальной правде («потому что в жизни все зависит от того, кто высказывает правду: в иных устах и правда становится ложью»[6]) Томас Манн занимается в своих политических речах и статьях с 1938 по 1945 г. И, наверное, трудно найти писателя, который так мастерски, как он, владел бы искусством вскрытия противоречий, заключенных в идеологических посылах, свидетельство чему можно найти и в его гораздо более ранних текстах — например, в дискуссиях Сеттембрини и Нафты из романа «Волшебная гора».

Главный пропагандистский посыл, который разоблачает Манн, это представление об экзистенциальной угрозе немецкой нации, исходящей от антигитлеровской коалиции, о том, «что немецкому народу придет конец, что с ним будет покончено навсегда, если только он не „победит“ в этой войне, то есть если он не будет через огонь и воду следовать за гнусным бесноватым до конца — конца, который окажется ничуть не похож на победу. Он внушает вам это, чтобы вы считали свою судьбу неразрывно связанной с его собственной». «„Уничтожение Германии“ — пустые слова, которые выкрикивает геббельсовская пропаганда, заставляя немецкий народ верить, что он должен до последнего следовать через огонь и воду за нацистами». Фашизм «всеми силами пытается перемешать свою судьбу с судьбами других, без устали подчеркивая общую ответственность нации за все случившееся». «Этот мерзкий режим сделал все, чтобы нация оказалась совиновной в его преступлениях, — и чудовищно преуспел в этом». И «величайшее моральное благодеяние, какое можно оказать немецкому народу, заключается в том, что его причисляют к угнетенным народам. Ведь какой приговор можно было бы вынести Германии и какие ожидания возлагать на нее в будущем, если бы оказалось, что преступления, на которые она пустилась при нынешнем режиме, совершены по доброй воле и в здравом уме?» Поэтому немцы должны сами «сбросить с себя гнусный, несказанно унизительный для них режим, в руках которого им было суждено оказаться… вы должны доказать то, во что весь мир все еще заставляет себя верить: что национал-социализм и Германия — не одно и то же».

В чем же, по Манну, суть Германии — той страны и нации, которая оказалась на определенном историческом этапе в преступных руках? Очевидно, эта суть — в ее культуре, ее всемирной отзывчивости, в тех свойствах, которые могут проявиться лишь в духовной сфере, но дичают и вырождаются, будучи перенесенными в сферу реальной политики. «Конец национал-государственной политики с манией глобализма — ни для одного народа это не будет означать такого спасения, такого высвобождения своих лучших, самых сильных и благородных качеств, как для немцев». «Германии никогда не бывать счастливее (и это она в сущности предчувствует уже сейчас), чем внутри напитанного свободой и деполитизированного благодаря безоговорочному осуждению национал-социалистического самовластья единого мира. Для такого мира Германия прямо-таки создана, меж тем как если глобальная политика и бывала для какого-нибудь народа проклятием и обезображивающей противоестественностью — так это для аполитичной по своей сущности немецкой нации. Острый на язык француз заметил, что немец бывает грациозным, только когда выбрасывается из окна. То же самое, и с еще более дикой решимостью, он делает, когда занимается политикой. Глобальная политика — это для немцев означает расчеловечивание, что доказывает гитлеризм, этот чудовищный прыжок из окна. Это припадочная попытка с лихвой компенсировать изъян, гордиться которым у немца никогда не хватало гордости».

«Изъян», которым следовало бы гордиться, как полагает Томас Манн, это коренная немецкая аполитичность, неверие в пристойную политику, в возможность находить компромиссы между политикой и нравственностью, этический радикализм, которым могут манипулировать правители и который тогда, на поле политических действий, вырождается в свою противоположность, полную аморальность и варварство.

Здесь следует сказать о манновской концепции мифа и тождества характера и судьбы, которую он развивает в создававшейся им до конца 30-х гг. тетралогии «Иосиф и его братья». В политической публицистике этого времени писатель распространяет эту концепцию на судьбы наций. В этом свете фашистская Германия предстает персонажем, пытающимся взять на себя чужую, несвойственную ей роль, роль ведущей геополитической силы, что не может привести ни к чему иному, как к трагедии и преступлениям. «Немецкий народ изменился с тех пор, как на нем лежит проклятие геополитики; он, без всякого преувеличения, стал карикатурой на себя и кошмаром не только для прежде готового восхищаться им мира, но и для самого себя; он, наконец, в наши дни принял на себя беспримерное духовное и гражданское бесчестие, а именно, национал-социализм, — и все для того, чтобы окончательно и бесповоротно трансформироваться во „власть“… все из неуместно-неуемной зависти к Англии. Что же это за глупый и ослепляющий аффект — зависть людей и народов друг к другу! Перед каждым из нас стоит задача прожить свою жизнь, реализовать свою судьбу, бессознательно воплотить в этой реализации свой характер, и задача эта для каждого непроста и стоит немалых трудов, несмотря на все удовольствие от того, как мы испытываем и проживаем собственное „я“ в судьбе — удовольствие, в котором в конечном счете заключена радость жизни. Как это нелепо портить себе радость жизни, позволяя невольному восхищению свойствами, которые дают другим справляться с жизнью на свой лад, превращаться в зависть — к характерной роли, которая возложена на другого».

Итак, роль геополитического центра — это просто не немецкая роль. Дело не в том, что ей всеми силами мешают взять эту роль на себя, а в том, что она не может сыграть ее убедительно и достойно, именно в силу немецкого неверия в политику, из-за чего исполнение ею такой роли обречено превращаться в жуткий и не приемлемый ни для кого, особенно для ее соседей, кровавый триллер. Это происходит потому, что «немецкий народ склонен верить в… моральное превосходство более… суровых идей над более светлыми и благодушными; это соответствует его глубокому чувству трагизма жизни и необходимости зла в мире. Это чувство он жестко и с честью противопоставляет „поверхностному“ прагматизму Запада, и с ним же сопряжено пессимистическое воззрение, что всяким мышлением дирижируют интересы. Так что человеку следует знать, даже народу в течение столетий следует уяснить себе: для чего он рожден и для чего нет — для познания или для власти, каковые, похоже, следует рассматривать как радикальные альтернативы призвания вообще. Народ, усматривающий лицемерие в… потребности примирять интерес с моралью, народ, придерживающийся столь безрадостных представлений о политике, что отрицает любую надежду на то, что между нею и моралью может существовать хоть какая-то связь — впору спросить: действительно ли такой народ призван властвовать? Спросить, невзирая на то, что к власти его влечет пришпоривающее честолюбие, наполненное мучительной смесью зависти и презрения. Это честолюбие можно назвать заблуждением, которое характерологически, даже и физиономически проявляется как искажение черт — поскольку стремление этого народа к власти и то, как он будет эту власть осуществлять, окажется ужасным и сделает его безнадежно чуждым миру и самому себе. Предсказывать здесь, в самом деле, легко, потому что это предсказание задним числом — ведь факты уже налицо».

Для Томаса Манна, очевидно, даже тогда, в писавшейся в 1939 году статье «Эта война…», налицо были те факты, которые большинство соотечественников отказывались видеть и годами позже. Ощущение в точности сбывшегося предсказания и предупреждения не оставляет при чтении и этой статьи, и тех текстов, с которыми писатель обращался к радиослушателям еще в самые первые годы войны. Эта уверенность касается и общего исхода, и того, какие бедствия режим принесет свой стране. «Гитлер хвалится, что его Рейх готов к десятилетней, к двадцатилетней войне. Допускаю, что вы, немцы, задумываетесь при этом о своей участи, например, что в Германии через какой-то промежуток времени не останется камня на камне». Это сказано в апреле 1942 года, в годовщину бомбардировки Ковентри. Здесь Томас Манн комментирует известие о бомбардировке его родного города Любека и признается: «Но я думаю о Ковентри — и мне нечего возразить на то, что за все надо платить. Будет все больше любекцев, гамбургцев, кёльнцев и дюссельдорфцев, у которых не найдется на это возражений, и им, когда они заслышат над головой гул R. A. F.[7], останется пожелать себе удачи». Он продолжает, откликаясь на новость о том, что разрушениям подвергся и дом его предков — «старый бюргерский дом, о котором теперь говорят, что он лежит в руинах, был для меня символом традиции, из которой я исходил. Но эти руины не устрашат того, кто живет симпатией не только к прошлому, но и к будущему… У гитлеровской Германии нет ни традиции, ни будущего. Она может лишь разрушать, и ей предстоит быть разрушенной».

Знали и помнили ли об этом радиопослании коллеги Томаса Манна по перу, призывая его в 1945 году «поскорей приехать» из эмиграции, чтобы «взглянуть на искаженные горем лица, на несказанные страдания в глазах многих, кто не участвовал в прославлении наших теневых сторон» и «утешить растоптанные сердца человечностью и искренней верой в то, что существует справедливость, что нельзя так жестоко и скопом разделять род людской, как это произошло здесь»? Это слова из открытого письма писателя Вальтера фон Моло, бывшего до 1933 года коллегой Томаса Манна по президиуму Прусской академии художеств, которое положило начало так называемой «большой контраверзе» вокруг отказавшегося возвращаться на родину немецкого классика. Основные тексты этой длившейся много месяцев и имевшей большой резонанс общественной дискуссии также публикуются в этом издании.

В письме фон Моло бросается в глаза характерное для послевоенной Германии непонимание той ответственности, которую несут немцы за произошедшее в предыдущие годы — той организованной режимом ответственности, о которой говорили и Томас Манн, и Ханна Арендт, и Бертольт Брехт: «Немецкий народ — невзирая на многочисленные и живые призывы, звучавшие с утра до ночи — ни до войны, ни во время войны не испытывал ненависти, и сейчас он не испытывает ее, он на нее неспособен, ибо он поистине заслуживал и все еще заслуживает своих гениев и своих учителей, которых чтит и любит весь мир, ибо — я говорю это со всей ответственностью — Ваш народ, который уже треть столетия голодает и страждет, в своей сокровенной сущности не имеет ничего общего со зверствами и преступлениями». Здесь проскальзывает типичное для традиционного патриотизма, который Томас Манн называет «эгоцентричным», представление о некой априорной святости народа, которая даже не нуждается в проявлениях, которая всегда присутствует в нем сама по себе. А заданная хронологическая рамка — «треть столетия» — полностью размывает специфику национал-социализма, обобщая все до заблуждений и ошибок, свойственных людям в целом: «мировые кризисы, начиная с 1914 года, слишком утомили и вконец запутали людей».

На призыв приехать и «исцелить хворого», пока тот «не стал вовсе неисцелим» Томас Манн ответит впоследствии: «Должен ли я… вдохновиться немецкими страданиями, протестовать против них, указывать оккупационным властям на ошибки, которые они допускают в обращении со страной или управлении ею? Нет, именно этого я не могу; как немец я мог говорить немцам, предупреждая их о грядущем возмездии. Но именно как немец, глубоко чувствующий, что все, называющееся немецким, целиком вовлечено в страшную национальную вину, я не могу позволить себе критиковать политику победителей, в которой только эгоцентричный патриотизм может не увидеть то, что другие народы годами претерпевали от Германии».

Однако еще прежде, чем Манн в первый раз откликнулся на письмо фон Моло, со статьей «Внутренняя эмиграция» выступил Франк Тисс, привнеся новые ноты в призыв к эмигрантам вернуться на родину. Тисс героизирует позицию оставшихся в годы фашизма на родине, они, по его словам, «принадлежат Германии и, что бы ни случилось, должны были оставаться на своем посту». В чем заключается пребывание «на посту» и чем оно отличается от пассивного приспособленчества, Тисс не объясняет; сам он в годы войны писал романы об итальянском певце Энрико Карузо. Однако эмигранты, какую бы позицию они не занимали, по его словам, «наблюдали за немецкой трагедией из лож и партеров заграницы», и теперь должны поскорее вернуться назад. Если же «это возвращение последует слишком поздно, они, возможно, уже не смогут понять язык своей матери».

Напечатав свою статью, не дожидаясь ответа Томаса Манна на письмо бывшего коллеги, Тисс в некотором роде занял «пост» контролера, следящего за тем, как будет реагировать из Америки немецкий классик. Поэтому закономерно, что в дальнейшем он взял на себя роль главного оппонента Томаса Манна, выступив с еще одним текстом, который мы здесь также публикуем. Кстати, из статей Тисса может создаться впечатление, что он некоторым образом причастен к созданию понятия «внутренняя эмиграция». В действительно-сти немецкие интеллектуалы формулировали его совершенно независимо друг от друга с первых же месяцев нацистского господства. Так, мы встречаем запись за июнь 1933 года в дневнике писателя Германа Казака: «Эмигрировавшим вовне соответствуют эмигранты внутри»[8].

Томас Манн отвечает на письмо фон Моло спустя два месяца, в октябре 1945 года. Этот текст давно существует на русском в переводе Соломона Апта и многим нашим читателям знаком. Знаком он был и мне, так что некоторые формулировки даже и не могли получиться иными при попытке нового перевода, и в иных местах моя задача свелась лишь к поправкам с учетом разночтений между первой версией публикации, по которой перевожу я, и позднейшего варианта.

Среди упреков Манна к тем, кто как ни в чем не бывало, никак не обозначая свою позицию, продолжал работать в нацистской Германии в своей культурной нише, наибольшее возмущение у читателей пришедшего из Америки ответа вызвал, наверное, следующий манновский пассаж: «Может быть, это и суеверие, но у меня такое чувство, что книги, которые вообще могли быть напечатаны в Германии с 1933 по 1945 год, решительно ничего не стоят, и лучше их не брать в руки. От них неотделим запах крови и позора. Их следовало бы все пустить в макулатуру». Одни были оскорблены, другие восприняли эти слова настолько буквально, что присылали Манну целые списки хороших книг из всех областей знания, выпущенных в эти годы. Писатель Отто Флаке, чью статью мы также здесь публикуем, наивно возражает: «…такие авторы, как Вихерт и Каросса или, если обратиться к собственному опыту, я сам, были весьма далеки от того, чтобы публиковать нечто пахнущее „кровью и позором“». Это возражение я называю наивным потому, что речь у Манна идет о его индивидуальном, «суеверном», восприятии этих книг, определенной ауре, которую им придают годы и место издания — ауре, на которую никак не могут повлиять сами их авторы, — о субъективном восприятии внешнего объективного обстоятельства. Нельзя, впрочем, не признать, что обстоятельство это — место и год издания — действительно, сугубо внешнее, и, что характерно, если исходить из него, то в эту категорию попадают две первые части тетралогии самого Томаса Манна; «Истории Иакова» и «Юный Иосиф», вышедшие в Берлине, соответственно, в октябре 1933 и марте 1934 года.

Другой спорный аргумент Манна: «Как не запретили в Германии этих двенадцати лет бетховенского „Фиделио“, оперу, рожденную для празднества немецкого самоосвобождения? Это конфуз, что она не была запрещена, что ее ставили на высоком профессиональном уровне, что находились певцы, чтобы петь, музыканты, чтобы играть, и публика, чтобы ей внимать. Потому что какая тупая бесчувственность требовалась для того, чтобы, слушая „Фиделио“ в Германии Гиммлера, не закрыть лицо ладонями и не ринуться вон из зала!»

Очевидно, что на это легко возразить мотивировкой, исходящей из сущности самого искусства: да, именно для того мы и исполняли на высоком профессиональном уровне эту оперу, чтобы зрители и слушатели ощутили весь контраст ее освободительного посыла с окружающей реальностью и ринулись прочь из зала — быть может, даже для того, чтобы не просто закрыть лицо руками, а смести режим… Однако тому, кто привел бы такой аргумент, следовало бы сперва очень внимательно прислушаться к своей совести — не окажется ли это враньем тем более постыдным, что подается оно под духовно-артистическим соусом. Так ли? Это ли ты вкладывал в свое искусство, в свою мысль, или просто делал рутинную работу, прячась от злобы дня за означаемыми в ней культурными ценностями?

Сам Томас Манн, продолжая создавать в эмиграции свои, возможно, лучшие книги, взял на себя миссию «странствующего оратора демократии» — «роль, в которой я временами казался себе довольно чудны´м»[9], как признается он в одном из писем. «Чудны´м» не только потому, что роль убежденного политического агитатора кажется достаточно неожиданной для такого мастера интеллектуальной прозы, полной внутренней иронии и парадоксов, но и потому, что он выступает здесь подчас оппонентом собственного консервативного романтизма времен Первой мировой войны, когда говорил об исконной немецкой инаковости, об упрямом немецком протесте и восстании против западной цивилизации. То не был другой, ничего не смыслящий Томас Манн, от которого нынешний в ужасе отшатывается. Не того, тридцатилетней давности, называет он в 40-х гг. «чудны´м», но нынешнего. Это значит, что его воззрения, в частности, воззрения на аполитичность немецкой нации, остались прежними. Поменялись не воззрения, а знак этих воззрений, вывод, который уместен из них в данных условиях. Аполитичность — «изъян», которым можно гордиться, но только не в сфере социальной жизни или, тем более, международных отношений. Инаковость Германии, ее контрцивилизационность как страны и цивилизации, ее протест, «протестантство» в широком значении — исконная черта, но в сфере свободы она приводит к деструктивным последствиям, и уж точно ее не следует пытаться распространять на внешний мир. «Свобода в политическом аспекте — это прежде всего морально-внутриполитическое понятие. Народ, который внутренне несвободен и не ответственен перед самим собой, не заслуживает внешней свободы. Он не может говорить вместе с другими о свободе, и если он использует эту звучную вокабулу, то использует ее ошибочно. Немецкое понятие свободы всегда было направлено лишь вовне; оно означало право быть немцами, только немцами и никем иным, не более того; оно было протестующим понятием сконцентрированной на себе защиты против всего, что ставит рамки эгоизму нации и ограничивает его, что могло бы его укротить и поставить на службу общности человечества. Этот строптивый индивидуализм вовне, по отношению к миру, Европе, цивилизации, внутри сочетался с поразительной степенью несвободы, незрелости, тупой покорности. Он был просто воинственным холопством, и национал-социализм лишь раздул это несоответствие внешней и внутренней потребности в свободе до состояния варварской вольницы».

Манновские обращения к нации имеют особый вес как раз потому, что в них нет никакой объективной отстраненности, доктринерства, исходящего из абстрактных представлений; они идут изнутри его опыта и совершавшегося в нем осознания судьбы нации, от которой он себя отнюдь не отделяет. Еще в «Размышлениях аполитичного» он утверждал: «Душа Германии носит духовные противоречия Европы… В этом, собственно, и состоит ее национальное предназначение. …духовно Германия по-прежнему — европейское поле битвы. И, говоря о „немецкой душе“, я имею в виду не душу нации в целом, а душу, разум, сердце вполне конкретного немецкого индивидуума, даже самого себя. Служить полем духовного сражения европейских противоположностей — это по-немецки…»[10] Поэтому и спустя тридцать лет, осмысляя пройденный нацией путь заблуждений, Манн признается: «Я говорил не для того, чтобы выставить себя перед всеми доброй, благородной, справедливой Германией в белых одеждах. Ничего из того, что я пытался бы сказать моим слушателям, не идет от стороннего, холодного, бесстрастного знания. Все это есть и во мне. Все это я пережил на собственном примере».

Эта глубокая вовлеченность собственной судьбой и эволюцией собственных взглядов в судьбу нации придает его радиообращениям и публичной полемике с современниками глубокую убедительность и ту долю искренней исповедальности, которой лишены тексты его оппонентов. И Франк Тисс, и Отто Флаке силятся сказать что-то о внутреннем сопротивлении, которое, оставаясь дома, они пытались оказать режиму, но выглядит это бледно, натужно, местами даже комично, когда, например, Флаке приводит список пережитых писателем лишений, венчая его героической формулой: «Из рождественских каталогов мы были вычеркнуты, для новых тиражей не хватало бумаги. Нет, мы не сдались, мы выдержали». Томас Манн, напротив, может позволить себе говорить о том, как хорошо ему в Калифорнии, «на этом великолепном побережье, где все дышит будущим» и где он построил себе «дом, под защитой которого хотел бы довести до конца труд моей жизни в атмосфере могущества, разума, изобилия и мира».

Этим признанием он вызвал в Германии особенно много упреков в самодовольном эгоизме. Томас Манн не скрывает, «эгоизм, мне кажется, можно было проявить в равной степени и оставаясь в Германии, и убегая из нее». Но далее он, не церемонясь в выражениях, делает, казалось бы, совершенно иррациональное, но необычайно важное признание: «Это чертово дерьмо, называющееся национал-социализмом, научило меня ненависти. Впервые за всю мою жизнь — настоящей, глубокой, неугасимой, смертельной ненависти, о которой я мистическим образом готов вообразить, что она оказалась не без последствий для исхода событий. В гибель позорящего человечество режима я вкладывал всю душу, трудясь над ней с первого дня».

Эта «мистическая» вера в значимость твоего выбора, в то, что ты можешь своей позицией и своим словом повлиять на ход событий, никак от тебя вроде бы не зависящих, сродни сартровской идее экзистенциального ангажемента — установке на то, что своим личным выбором каждый человек выбирает Человека вообще, устанавливает Человека, это, как говорил Ницше, «неустановленное животное». Фашизму свойственно воспитывать в людях неверие в значимость индивидуальной позиции, в возможность индивидуального сопротивления. В 1945 г., когда фашистский режим пал, Томас Манн столкнулся с пассивным фатализмом тех, кто относился к фашизму как к стихийному бедствию, которое остается только претерпеть и переждать, кто пытался заставить его «верить, что высокоразвитая 70-миллионная нация при некоторых обстоятельствах не может иначе, как шесть лет терпеть режим кровавых мерзавцев, который ей в душе глубоко противен, вести войну, которую она считает чистым безумием, и следующие шесть лет делать все возможное, употреблять всю свою изобретательность, храбрость, ум, военную сноровку, словом, все свои силы на то, чтобы помочь этому режиму победить и сохраниться навеки».

Сам он уже в 1939 году в точности мог предвидеть исход войны, конец власти национал-социалистов и то, чем они обернутся для Германии. И в этом смысле все его радиопослания были не чем иным, как попыткой предупредить и спасти свою страну; заклинающие призывы к нации отделить себя от власти были подлинным, единственно сообразным ситуации проявлением патриотизма. И то, что могло сообщать ему эту убежденность и силу предвидения, думается, не что иное, как экзистенциальная ангажированность или «мистическая», по его словам, вера в возможность связи между твоей позицией и ходом вещей.

Значимость этих текстов в наши дни невозможно переоценить. Нетрудно догадаться, по каким идеологическим соображениям они не переводились целиком в СССР (лишь фрагменты отдельных речей публиковались во время Второй мировой войны в журнале «Интернациональная литература»): Томас Манн слишком явно ангажируется за либеральную демократию. Не особенно замеченной прошла бы и их публикация в период перестройки. Но может быть, потому они и не были переведены до сих пор, что ждали важнейшего для себя часа в России. Часа, когда необходимо поставить себе вопрос: способны ли мы извлекать опыт из своих и чужих ошибок, или же нам не остается ничего иного, как повторять эти ошибки — «в силу непререкаемо-безжалостного порядка вещей», о котором так много говорили в 1945 году оппоненты Томаса Манна.

Эта война… 1940 год

Мирные предложения и слухи о мире — в том роде, что Англия хотела бы договориться с Германией и вместе с нею бороться с Россией — звучали с начала войны снова и снова и, похоже, сопровождали ее на всех этапах. Поскольку известно, что господину Гитлеру и его приспешникам ничего не хотелось бы так сильно, как «мира» — такого, каким мы осчастливлены с момента его прихода к власти, — нетрудно догадаться об источнике этих «вбросов» и шевелений. Что им противостоит и на что им без сомнения придется наталкиваться в будущем — это вновь и вновь со всей ясностью и окончательностью сформулированное решение Англии и Франции не заключать мира с нынешним немецким режимом.

Мне хотелось бы знать, каково немецкому народу принять к сведению такую данность. Изгнанный из его среды безграничным отвращением к нравственной и материальной разрухе, жертвой которой стал этот народ, отделенный от него тремя тысячами миль, напрасно спрашивает себя немец, о чем только думают его соотечественники, когда они делают все возможное для того, чтобы помочь победить этому погрязшему в злодеяниях, кровавому, нравственно ослепленному, презренному и совершенно недоговороспособному режиму — если только можно назвать победой то, что, будь оно даже достигнуто, никогда не будет принято миром, не приведет ни к какой стабильности и никогда не оставит в покое ни Европу, ни саму Германию.

Никто не обманывает себя иллюзией, будто силам, которые вовлечены в достижение реального мира, будет легко не то чтобы «уничтожить» — это оборот глупый и бессодержательный — Германию, но привести ее в чувство, привести ее к самой себе и привлечь к той социальной работе, которая возложена на Европу, для которой она созрела, и которая не может быть выполнена без Германии. Только богопротивно-анахронический дух насилия немецких правителей стоит на пути выполнения этой задачи. Этот дух должен быть побежден, что, к сожалению, означает на практике, что побеждена должна быть Германия. Ибо мы стоим перед тем прискорбным фактом, что немецкий народ поддерживает тех, кто находится у власти, и (во время войны еще неколебимей, чем прежде) верит, что он должен сделать своим собственным делом то, что давным-давно является исключительно их делом, и вот уже шесть с половиной лет предоставляет все свои умения, силу, терпение, дисциплину, жертвенность в полное распоряжение жалкому дилетантизму своих правителей.

Почему он это делает? Что за ложные представления о преданности и какое заблудшее ханжество побуждают его превращать свои великие качества в пьедестал для ничтожного выскочки? Приятно ли немцам составлять его свиту? Хорошо ли им в своей преданности? По душе ли им эта разновидность людей, которым злополучная, густо замешанная на обмане и мошенничестве фортуна позволила возвыситься до статуса хозяев народа? Это невозможно. Немецкий народ знает приличия, любит право и чистоту. «Закон» — слово, которое поэты любят связывать с его характером. Как же он выносит чуждую народу низость этих правителей? Их грязную жестокость и мстительность, то, что в их природе нет ни искры великодушия, их трусливую похоть измываться над слабыми, осквернять человеческую сущность, насиловать духовно и физически, короче говоря, их абсолютную растленность. И вот это публика, которой человек обязан воистину хранить верность до самой смерти! Всей своей плотью, всем, на что ты способен и что у тебя есть, требуется покрывать эту систему, коррупция которой смердит до небес, чьи ущербные бонзы предаются сатрапической роскоши и с помощью огромных зарубежных активов намерены продолжать вести статусную жизнь, если, как они всегда предчувствовали, с властью в стране им придется однажды расстаться. Чуть посимпатичнее из них трусливый тиран с либеральными замашками, любитель оперы и «фельдмаршал», шокирующий фантазией в выборе мундиров, который убивает и пирует, как велит ему его жовиальный нрав, палач-чистюля, не лишенный некоторого благоговения перед высотами, на которые судьба вознесла бедолагу-морфиниста и небесного вояку, и потому не чуждый способности «жить и иногда давать жить другим». Остальные — это такая компания, что язык отказывается давать им характеристики.

Что касается главаря, то мы не можем пройти мимо, хоть немного не воздав ему должное, потому что народ считает его «чистым». В течение семи лет немецкий народ изо всех сил старался верить, что тот не ведает, что творят подчиненные, в то время как он всего этого хотел, обо всем знал, и вся грязь, осквернявшая Германию, включая пожар Рейхстага, проистекала из смрадной душевной жизни этого ничтожества.

Помнят ли еще немцы об этом событии и о болоте тогдашних судебных процессов, этом несказанном фарсе правосудия, до которого пришлось опуститься высшему суду империи, этой смехотворной попытке повергнуть зрителей в ужас, когда вдобавок каждый миг казалось, что вот-вот всплывет на поверхность неприглядная правда? Преступник выступал в качестве свидетеля, а накачанный наркотиками юнец, которому дали в руки фитиль, а в карман сунули коммунистический манифест, был приговорен к смерти. Видели ли они в истории правовой жизни своего отечества что-либо подобное? То было началом. С этого началось «правление», сделавшее Германию пугалом и приведшее ее к нынешней войне.

Ни к чему иному, как к войне оно и не могло привести — в этом никогда не было сомнений. Внутренняя и внешняя политика, внутренняя жизнь народа и его поведение в отношении к содружеству наций стоят в прямой, закономерной и несомненной связи. Не бывает так, чтобы вовнутрь шло насилие, а наружу исходил мир. Путь страны, в которой происходит то, что происходит в Германии последние шесть с половиной лет — страны, в которой вся внутренняя политика была зациклена на «пожаре Рейхстага» и больше ни на чем, иначе говоря, путь вранья и скотства неотвратимо ведет к войне. Неужели немцы этого не знали? Неужели им до такой степени не дано связывать одно с другим, чтобы понять, что они стоят перед катастрофой, которую «национал-социалистический» режим нес в себе с первого мгновения, еще до своего, если можно так сказать, появления на свет, и что из него не могло и выйти ничего иного, кроме катастрофы? Ради существования этого режима, ради его увековечения, ради того, чтобы его чудовищное благословение осеняло собой полмира, весь мир, немецкий народ готов год из года голодать, истекать кровью, сражаться и изо всех сил стоять за своего лидера — до последнего, до истощения, до разрухи, до «победы». Можно ли такое понять?

Все это время, чтобы просто выжить, чтобы не отчаяться нравственно в самом себе, ему приходилось всеми силами вытеснять из своего сознания то, что даже и в вытеснении постоянно отягощало его совесть: все злодеяния, человеческие беды, все бесчестие, коррупцию и самоубийства, которые проистекали из отвратительно похотливой автократии этой клики, и которыми она бесчестила имя Германии. Государственная расправа над мальчишками из рабочего класса за их участие в печально известных уличных боях, — то есть над молодыми людьми, приверженными тому самому социальному и экономическому учению, с которым ныне национал-социализм с полным бесстыдством заключил союз — все это, выходит, было правильно с точки зрения немецкого народа? Пыточные подвалы гестапо, концентрационные лагеря, тихие оазисы бескрайней жестокости, где оголтелые убийцы вправе подвергать своих жертв всем пыткам и бесчинствам, какие только может придумать дегенеративное воображение, — несомненно, немецкие сердца бились сильней при мысли об этом. Они прямо-таки выпрыгивали из грудей… но нет, не будем подтрунивать над немецким народом — ведь его сердце наверняка сжалось от стыда и отвращения при виде того «решения», которое самодержавно правящая клика вынесла касательно еврейского вопроса; при виде вопиющего бесправия и откровенного унижения этих сограждан; при виде погромов, которые под смехотворным предлогом учинили развратители народа, сделав анархию зримой воочию, вынеся ее на усеянные битым стеклом улицы и окутав немецкие города дымом горящих синагог.

Возможно ли, чтобы хоть один здравомыслящий немец, видевший это, хоть на час поверил, будто это правительство «хотело мира», что война была навязана ему и народу злокозненными врагами? Какой смысл закрывать глаза на правду, которая пробивается даже сквозь сомкнутые веки: что в таких делах и картинах, во всем — всем без исключения, что происходило в Германии после прихода к власти этих ничтожеств, уже содержалась война?

Отобрать у народа свободу, вышибить из него дубинками всякую мысль о ней, на месте права посеять страх — но в качестве компенсации внушить чувство расового превосходства по отношению к меньшинству, которое вдобавок помечают позорным пятном на груди, с которым исполняют особые танцы унижения — ловкий трюк! Думаю, немцам не хватает аристократического самоощущения. Если у евреев с этим обстоит плохо, то у немцев немногим лучше. Они своими глазами наблюдали повседневное человеческое разложение, порождаемое ужасом, бледный страх за жизнь и хлеб, ломку характеров, которые могли бы пройти через жизнь достойно во времена, дававшие физическую возможность для человеческого достоинства; раскрепощение всех дурных инстинктов, подхалимство, лесть, циничный прагматизм в восприятии действительности, доносы, отравление атмосферы семейной жизни, предательство дезориентированных и растерянных детей своими родителями. Они сполна вкусили полнейшую человеческую разруху, которую имеет своим следствием диктатура (и какая!.. диктатура настоящего сброда!), обезображение духа народа, которому по природе дорога чистоплотность — и в качестве единственного утешения за столь плачевный опыт им было брошено одно: они «арийцы».

Но нет, слышим мы, утешения были куда как большими и значимыми. Все было вовсе не такой уж большой ценой за то, что еще дали немецкие правители своему народу — возвратили после долгих лет лишения: его национальную честь, его власть и уважение к нему среди народов мира. Они пьяняще высоко раздули притухшее было пламя национального самолюбия, заставили исчезнуть в счастье народного единения партийные распри и классовую борьбу; они разорвали позорный Версальский договор, выковали для Германии могучее оружие, в результате чего, как по волшебству, разрешилась проблема безработицы, от которой изнемогала Республика; они добыли свободу вооружений для Рейнской области, возвели «линию Зигфрида», заняли Австрию, подняли флаг со свастикой над Градчанами, разбили Польшу и половину ее присоединили к Рейху. Немецкое сердце, чего тебе еще нужно? Неужели кое-какие индивидуальные невзгоды и потери, всеобщее ущемление старомодных либеральных благ вроде свободы и права — чересчур высокая цена за все это величие?

Было бы это еще полной ценой! Но нет, немецкому народу придется платить и дальше. Страх, ненависть, возбужденные им в соответствии с тупым и разрушительным принципом oderint, dum metuant[11], понуждение всех физически и психически готовиться к войне в то время, когда все понимают, что миру нужен только мир, что лишь в состоянии мира возможно разрешить великие задачи эпохи; непрекращающаяся обеспокоенность Европы, с двумя полными мобилизациями в год и всеми сопутствующими ей нарушениями семейной жизни, срывом деловых планов, «затемнением» и сидением по подвалам; эта вновь и вновь разносящаяся тревога, которая, благодаря организованному одичанию главного народа в самом его сердце, распространялась по континенту, отравляя жизнь людей, делая ее невыносимой для них и поселяя даже в самой незлобивой душе отчаянную решимость «Il faut en finir» — «Этому нужно положить конец», — все это входит в цену, которую придется заплатить теперь Германии.

Потому что теперь идет война, из года в год становившаяся неизбежной — настоящая, безоговорочная, — и это уже не бесцеремонное разгуливание маршем по пределам беспомощных соседей, а борьба не на жизнь, а на смерть с противниками, чья моральная позиция подкреплена огромными ресурсами. Расплата только начинается. Все культурные запреты и ограничения, все лишения материальных жизненных благ, которые бессовестная экономика войны, высасывающая из нации всякую субстанцию, наложила на нее с самого начала, будут десятикратно умножены в условиях блокады, страшного напряжения войны на истощение. Немецкий народ выносит и будет выносить ее — его противники могут быть уверены, что выносить блокаду он будет очень долго. Он будет переносить лишения, истекать кровью и терпеть год за годом, потому что истеричный проходимец, видите ли, возвратил Германии честь, а народ с заново обретенной честью позволяет обращаться с собой и обращается с Европой так, как это делает Германия — так и никак иначе.

Кто бы вразумил немецкий народ, что он никогда не терял своей чести? Что это ему просто внушили мерзавцы, чтоб он бросился им в объятия и превратился в бешеного преступника из-за потерянной чести? Теряет ли народ свою честь вследствие поражения в войне — если учесть, что победоносными войнами он вообще-то построил свою империю? Может быть, именно в этом случае поражение больше способствует укреплению чести, чем ее унижению, — если, конечно, верно, что честь зиждется не только на страхе и ужасе, но что требуется еще и немного любви и гражданского доверия со стороны окружающих, чтобы жить с честью? Это правда, серия победоносных войн создала Германию: из прусско-датской, прусско-австрийской, немецко-французской войн родилась империя Бисмарка. Это была империя с железной миной, империя войн и побед, и поражение могло бы дезориентирующе подействовать на «мировоззрение», неизбежно связанное с такой предысторией. Объективно, однако, оно было призвано лишь примирить с этой предысторией, смягчить чересчур пугающе-железные черты Германии, завоевать ей гражданскую симпатию человечества, сблизить ее с миром, который в своей среде еще слишком мало был знаком с этим мировоззрением, и дать Германии чрезвычайно почетную возможность: она могла бы стать во главе европейского мирного движения, взять на себя лидерство на уже тогда ясно обрисовывавшемся пути к единству Европы.

Она не смогла. Ей помешали в этом истощение и депрессия, своего рода душевная болезнь вследствие мировоззренческой дезориентации. Но то, что она думала, будто потеряла свою честь и ее презирает мир, было уже чистым безумием. Глубокое уважение мира к ее огромному культурному вкладу сохранялось в полнейшей неприкосновенности; даже ее достижения за четыре года войны, активные и пассивные, вызывали величайшее уважение у всего мира и особенно у противников, чья жизнь нередко висела на волоске из-за этих достижений. Не было ни малейших причин для презрения. Не было и его самого. Не было недостатка в симпатиях: климат для них, по вышеприведенным причинам, лишь улучшился после поражения — в том же смысле и в той же мере, что и для побежденной Франции в 1814 и 1871 году. Считать себя лишенной чести, презренной Германия могла, лишь продолжая мыслить в устаревших, на три четверти преодоленных и ставших настоящим тормозом категориях вместо того, чтобы обратиться к новым, революционным, несущим жизнь. Иначе говоря, мыслить «национально» и пытаться смотреть на все, менять и восстанавливать с национальной точки зрения вместо того, чтобы обратиться к социальному.

То, что именно эта, последняя, форма мышления нова, заповедана и необходима для жизни, не могли не ощутить даже самые непримиримые. Без социального больше было невозможно, но чтобы Германия одновременно и даже в большей степени могла держаться за старое, «национальное», в ее среде взрастили злобного уродца гермафродитно-иллюзорной идеи: национал-социализм.

Не было ничего более лживого, чем эта выдумка. Ложью было уже ее имя — наглая отделка поношенного старья под новое и революционное. Ядовитой ложью была песня об утраченной чести и ее новообретении сперва через «национальную» выдержку и самоотречение, а затем через «национальную» экспансию и завоевания. Ложь «народного единства» — это милитаристская сказка, в самом фальшивом народном тоне рассказанная взрослым детям, но отнюдь не социальная действительность. Ложью был и разрыв позорного договора, — его уже не существовало, этого версальского договора. Его экономические глупости — продукт эмоционального состояния победителей, которым пришлось пережить нешуточные страхи и страдания — были уже давно отброшены, на них махнули рукой. А остававшиеся территориальные проблемы сделало бы незначительными до неразличимости будущее Европы, к которому все стремились и которое пытались приблизить — будущее мира и объединения. Версальский договор не был для тех, кто его продиктовал, предметом упрямой гордости. О том же, насколько он оказался для них предметом нечистой совести, свидетельствует молчаливая терпимость перед лицом ревизий, которые силой стали вносить в него национал-социалисты.

Молчаливая терпимость, приятие с нечистой совестью — так ли уж сильно отличалось отношение немецкого народа к этим героическим деяниям от отношения его противников? Был ли он исполнен гордости, благодарности, торжества по поводу того, что его собственное жалкое состояние распространяется на все новые регионы? Может быть, наши впечатления ошибочны? Или все же они наблюдали за «созданием Великой Германии», «приращением Рейха» за счет подчинения чехов и поляков с равнодушием, заключавшим в себе немало молчаливых опасений за исход этих авантюр, в которых проглядывали ложь и нарушение обещаний? Смутное чувство подсказывало немецкому народу, что в случившемся, в том, что от его имени проделали правители, не было никакой чести, никакого смысла и никакого будущего, что это ничего не меняло, ничего не улучшало и не имело касательства ни к его собственному счастью, ни к счастью человечества, что речь шла о бессмысленных, бездумных проступках, из которых не могло выйти ничего хорошего. Как же так получилось?

Люди, назвавшие свою отсталость революционной, решили, что могут сколько угодно эксплуатировать в собственных целях нынешнее состояние цивилизации, которое не соответствует их собственному, до которого они не доросли ни духовно, ни нравственно. То, что называют «прогрессом» — нравственным, интеллектуальным, да и техническим — в целом привело цивилизованный мир к пацифизму. Народы, обычные люди, прохожие ничего не желали больше знать о войнах; такое средство приводить человеческие дела в порядок казалось им устаревшим, неподходящим и губительным. Вот сколь далеко продвинулся наш мир. Опыт и мышление подвели его к этому. Цивилизация чувствовала, что больше не выдержит войны, мысль об этом приводила ее в ужас. Насколько он силен, видно по промедлениям и нерешительности, которые все еще мешают взяться за войну, ставшую делом решенным, со всей ужасающей серьезностью ее средств. И вот этой почти уже достигнутой пацифистской позицией и убежденностью цивилизованного человечества злоупотребляют и манипулируют нравственно отсталые, одновременно потешаясь над прогрессом и спекулируя на нем. Любовь народов к миру, справедливое нежелание воевать были для них так же кстати, как ночь для вора: под ее покровом предпринимали они свои ввергающие в отчаяние набеги. Они сделали называемое некоторыми «гениальным» открытие, что из чужой нравственной позиции, которую сам не разделяешь, можно извлечь большие выгоды, что тем самым можно делать историю — или нечто наподобие ее.

Еще раз: я убежден, что немецкий народ в сущности сознавал такое положение дел. Он считается народом, верящим в культуру, и ему не могло быть по себе от разрушения основных западных ценностей, творившегося от его имени. Он почти или никогда не давал убедить себя в том, что эти анахронические бесчинства творятся ему во благо, а не исключительно во благо его правителей, которым надо было опьянять народ «успехами», чтобы обеспечить свое господство. Его все время беспокоили сильнейшие подозрения, что данное ему обещание, дескать, все и дальше будет идти по плану, и Германия таким «мирным» путем не только аннулирует позорные договоренности, но и добьется мирового господства, — что сдержать это обещание будет невозможно.

Так и есть. Пришла война, причем ведется она уже даже не «в одни ворота». Насилие наконец-то встретилось с ответным насилием — и вот теперь немецкий народ считает, что он должен хранить верность тем, кто обманывал и лгал ему, и до последнего отвечать за их поступки, которые никогда не вызывали у него особого энтузиазма и от которых ему бывало весьма не по себе. Теперь он позволяет себя убеждать и сам убеждает себя в том, что вина[12] за эту войну лежит на других, — причем, в идиотском противоречии с этим тезисом, на этих других его приучили смотреть как на «слабаков»-пацифистов, как на цивилизации с вырожденческим мировоззрением, не способные более ни на какие исторические деяния. Но кто же в течение шести лет или дольше готовился к войне? И кто сделал в этом отношении так мало, что даже и без нечистой совести Версаля был вынужден постоянно идти на уступки, закрывать на все глаза и пускать на самотек, к отчаянию лучших людей во всем мире — в том числе и в Германии? Кто хвалится и сегодня, успокаивая свой народ, своим преимуществом во всесторонней подготовке? В какой стране празднуют войну, смеются над миром, мучают и убивают пацифистов и социалистов? В Англии? Во Франции? Три года назад в одном письме[13], которое, насколько я знаю, стало известно многим немцам, я говорил: «Смысл и цель национал-социалистского государства может заключаться только в одном: беспощадно сдерживая, подавляя, искореняя всякое альтернативное мнение, оказывающееся у него на пути, подготовить немецкий народ к предстоящей войне; сделать из него беспредельно покорный, лишенный и тени критической мысли, слепой и фанатически невежественный инструмент войны. Иного смысла и цели, иного оправдания эта система иметь не может; она без колебаний взяла на себя право принести в жертву свободу, право, человеческое счастье, совершать бесчисленные преступления, тайные и явные, и все это во имя идеи воспитать народ для войны. Как только отпала бы идея войны как самоцель, система оказалась бы попросту живодерней для человечества — оказалась бы совершенно бессмысленной и ненужной».

Это была правда, и заключалась она в том, что этот режим принципиально по своей природе был неспособен встроиться в мирную европейскую систему. Лишь для того, чтобы существовать, продолжать свою экономическую политику и жить в соответствии со своей «философией», словом, оставаться у власти — а этим-то его желания и ограничивались, — ему требовалась атмосфера полувойны, постоянного напряжения, яростной враждебности к миру, беспредельного авантюризма, и не существовало такой цены, за которую у него можно было бы купить мир. Даже назвать такую цену ему было не дано, ибо, как бы ни отреагировала на нее другая сторона — приятие такой цены было бы идеологическим и физическим самоубийством режима, которому в по-настоящему умиротворенной Европе просто было бы нечем дышать. Равноправное членство Германии в семье народов, которые наконец в покое и безопасности могли бы служить великим задачам мирного устройства, совершенно невозможно, покуда Гитлер находится у власти.

Но именно в этом демократии не хотели себе признаться. Правде не хотели смотреть в лицо, надо было ее отрицать, повторять credo quia absurdum[14] и действовать так, как будто режим можно было перетянуть на свою сторону, умиротворить, «нормализировать» уступками. В конце концов, он был не лишен привлекательных черт. Страна, в которой отменили право на забастовки, обладает (что бы там еще ни происходило, пускай бы даже что-то подозрительно близкое к войне) особыми чарами для капиталистических демократий, постоянно имеющих дело с труднейшими социальными проблемами. В конце концов, разве Гитлер не был «оплотом в борьбе с большевизмом»?

Мы не скажем ничего особенно достохвального, а скажем всего лишь правду, если констатируем, что нации никогда не решались участвовать в войне с такой неохотой, как ныне — Англия и Франция. После ужасного предательства, к которому их принудили в Мюнхене, они готовились к войне, после вторжения в Польшу они ее объявили, вернее, втянулись в нее. У них был выбор между полным отречением от исторической роли, всеобъемлющей капитуляцией, потерей того, что называют честью и свободой и что является правом и возможностью жить в согласии со своими убеждениями — и войной. Иного выбора у них не было. Возможно, их вина заключается в том, что дело дошло до этого, что они слишком долго не решались осознать катастрофический характер нацистского режима. Но, конечно же, не эту вину подразумевают покорители Вены, Праги и Варшавы, когда делают западные державы ответственными за то, что теперь идет война. Нет, Германия собиралась твердой миротворящей рукой построить новый, лучший, более справедливый мировой порядок, а прогнивший Запад, не желающий, чтобы Германия это делала, чтобы она вообще жила, разлегшийся на своих богатствах, как Фафнир на кладе, и ревниво сопротивляющийся любому более справедливому порядку, просто ради сохранения своего состояния, из-за своей недостаточной социалистичности и ради того, чтобы угодить в спицы катящегося колеса истории, развязал эту войну. В частности, Англия сделала это — да покарает ее Господь! Франция, «от которой нам ничего не нужно», должно быть, охотно скончалась бы своей смертью и в этом случае оказала бы истории неоценимую услугу; но Англия, хотя и прогнившая в не меньшей степени, сохранила достаточно витального коварства, чтобы втянуть Францию в свою фривольную войну против творящей новый порядок Германии. Господь накажет Англию.

Одна из самых странных ошибок, свойственных немецкому видению нынешней ситуации, заключается в неравномерном распределении немецкой ненависти между Англией и Францией, в котором Франция отходит на второй план, и постоянных заверениях, что с нею никакой войны не ведут и вести не собираются. Многое в событиях прошлого должно было бы удерживать немцев от того, чтобы видеть во Франции противника безобидного, а Англии приписывать намерение сжить их со света и лишить места под солнцем. Было время, после 1918 года, когда британский посланник в Берлине назывался «лордом-протектором». И в том, что исчезли все препятствия на пути возвращения Саара в состав Рейха, что Франция не шелохнулась, когда Гитлер снова занял Рейнскую область и принялся возводить в ней укрепления, бывшие в сущности подготовкой ко всем его деяниям на Востоке — во всем этом наверняка не обошлось без участия Англии. Восстановление Германии после падения кайзеровского Рейха происходило под патронажем Англии; Франция по более чем понятным причинам наблюдала за этим безо всякого удовольствия, ее приходилось уговаривать, чтобы она не мешала этому процессу; а поскольку восстановление пошло не в том направлении, весьма спорным остается вопрос, действительно ли Англия оказала своим покровительством услугу миру и Германии. Ну а если и в этой войне Германия потерпит поражение, что ведь совсем не исключено, ей при заключении мира еще острее понадобится британская трезвость и флегма как противовес тигриной ярости континентального соседа, для которого в вынужденном решении il faut en finir заключены гораздо более радикальные и отчаянные акценты, чем для более хладнокровных островитян. В таком случае именно Франция, та самая пацифистская Франция, если бы дело зависело от нее одной, превратила бы Германию в руины, чтобы наконец избавиться от нее. И потому нет более бесполезной спекуляции, чем идея заставить Францию дистанцироваться от Англии и отговорить Францию от участия в уже начатой войне; и нет ничего глупее, чем призывать немецкую ненависть на голову Альбиона, чтобы испортить себе всякие перспективы мира с ним.

Однако я говорю о возможностях, которые Германия даже и не рассматривает. Она не будет «остро нуждаться» в Англии, она не будет нуждаться вообще ни в ком. Она победит под руководством своего вдохновенного фюрера и осчастливит мир своим светозарным миротворчеством, новым порядком, основанным на глубокой, возвышенной и близкой всякому сердцу идее силы. Она попросту не может не победить, потому что ведь она — это молодой революционный и творящий историю народ, которому поручена грандиозная миссия по преобразованию мира, меж тем как его противники борются лишь за то, чтобы все осталось по-старому — обреченное и противное истории стремление, проистекающее из их старости, декадентской утонченности, витальной опустошенности и близости к смерти. Это усталые, оставленные духом истории народцы, не заслуживающие более ни жизни, ни власти, ни сокровищ, которые они стерегут.

Таково убеждение Германии, таково освещение, в котором ее учителя привыкли видеть ситуацию в мире и распределение ролей между нациями. Ну а если теперь выйдет тот, кто назовет это опасной чушью — опасной для жизни тех, кто в нее верит? Если бы кто-то выступил и объявил разглагольствования до сих пор столь предусмотрительно выжидающего господина Муссолини о «молодых нациях, которые заставят господскую плетку хлестать о спины отживших свое и созревших для рабства» глупейшим фанфаронством, какое когда-либо сотрясало воздух? Хотелось бы знать, каким образом Италия, которую можно назвать колыбелью современной цивилизации, «моложе», чем французы и англичане? А что, Германия «моложе» их потому, что у нее, к несчастью, столь замедленная и запоздалая национальная история? Тайна жизни и смерти, здоровья и болезни — для нацистов ничто. Но она кое-что значит для философской критики, в которой вообще-то привыкли видеть сильную сторону немцев. Человеческое не исчерпывается чисто биологическим; духовное тоже входит в его «био», и потому понятия «здоровья» и «болезни» в этой сфере следует использовать крайне осмотрительно. Разве из болезни не может родиться более высокая и даже высшая жизнь, и не бывает ли, что в цветущем, на первый взгляд, здоровье затаилась смерть? Это грубейшее непонимание человеческого «био», недостойное немецкого духа и в то же время, к сожалению, по-своему немецкое: сразу же видеть в утонченности смерть, а здоровье — лишь в брутальности. Утонченности знакомо упорство, которое, как правило, брутальности не по зубам, когда дело доходит до настоящего выбора. Витальное превосходство первой над второй остается, по крайней мере, возможностью для человека, а победы зрелых цивилизаций над варварством являются предметом гордости в истории гуманизма. Однако склонность немцев считать старые культуры европейского Запада изъеденными червоточиной и близящимися к закату, рассматривать их расслабленность, столь непохожую на немецкую напряженность и стискивание зубов, как неприспособленность к жизни и высокомерие умирающего, а их скептицизм — как недостаток силы и упадок душевной энергии, — эта склонность датируется отнюдь не сегодняшним днем, однако под предводительством и учительством нездорового брутализма она возросла до роковых степеней.

Нет ничего более несомненного, чем то, что и эта склонность получит в этой войне жестокий урок — от нервной и опасной напористости Франции, столь же изобретательной, сколь и крестьянской, не меньше, чем от юмористической мужественности, ставшей достоянием исторической зрелости англичан. И, наконец, у нас есть Юлий Цезарь, полководец цивилизации, великий гражданин и великий солдат, который отчеканил черты этого мира и был отнюдь не упадническим типом, а гением и парадигмой повелевающего морального духа, давшего свое имя всякому владычеству — личность самого высокого полета, какой только видела земля. И именно потому, что это его империя, его идея, против которой осмеливаются бороться, так ошибочно, так бесконечно глупо полагать, что ты, со всем своим динамизмом, арендовал будущее, что ты один знаешь, сколько пробило на часах мира, и стоишь, молодой и смелый, за жизнь, изменения и обновления, меж тем как те усталые и опустошенные, жизнью оставленные, не способны ни на что, кроме как стагнировать и впустую тянуть лямку времени. Это дурацкие выдумки, не более того. Ваши противники прекрасно знают, что в мире не все может и должно оставаться по-старому.

Они вступили в войну с полным и отчетливым сознанием того, что после нее наш мир, «вероятно, будет уже не узнать», и они, несмотря на старость их культуры, столь же готовы встретить судьбу, как и вы. Англия, в частности, всегда была страной мудрых и своевременных уступок потребностям времени, и так же, как она модернизировала свою империю из колониальной эксплуататорской системы устаревших времен к commonwealth[15] объединенных свободными связями членов, она оказала бы свою поддержку любому разумному, принятому в духе мира, солидарности и всеобщего благосостояния решению ставших насущными мировых социальных проблем. С такой Германией, которая не искала бы на глубоко анахронический манер своего блага в подчинении других государств, Англия вполне могла бы прийти к взаимному согласию касательно требований времени и справедливого разделения ресурсов планеты.

Она готова к этому еще и сегодня: заявления ее государственных деятелей, что Англия ведет войну лишь против правящей клики, которая стоит препятствием на пути любого улучшения дел и по природе своей всегда будет таким препятствием, но не против немецкого народа и того, что ему действительно нужно, — эти заявления говорят ни о чем ином, как о такой готовности, и они вполне искренни. Что все обстоит не так, что Англия врет, чтобы «уничтожить Германию», что Альбион на корню лжив и постоянно лицемерит — все это пошлая сказка, и ее немецкий народ обязан с доверием воспринимать из уст людей, которые сами вообще ни во что не верят, для которых любая идеология — всего лишь средство пропаганды и инструмент сохранения власти, и которым слово, даже сама мысль знакомы лишь в качестве преднамеренной политической лжи. И вот они-то вправе сетовать на закоренелую английскую лживость!

Это правда, что политическое мышление не заботится о чистом познании истины, — это целевое мышление, ведомое интересами. Учение, согласно которому интеллект является лишь слугой и выразителем воли, в политической сфере демонстрирует свою правоту наиболее явным образом. Способствует ли наш интерес тому, чтобы мы мыслили в верном или неверном направлении — вопрос удачи или судьбы; и здесь следует сказать то, что не является похвалой, а просто лишь констатацией факта. А именно, что сражающиеся демократии находятся сегодня в нравственно более выигрышной ситуации, поскольку могут в своих целях думать то, что является действительно верным. Английское ханжество, пресловутый cant, по поводу которого можно услышать столько воплей — не что иное, как желание занять эту позицию и удержать ее; это ярко выраженная потребность соединить эгоизм с моралью — человеческая потребность, однако человеческая в особом смысле, потому что не у каждого она присутствует; и если моральная маскировка интереса еще не делает его мораль-ным, то, по крайней мере, не доказано и то, что интерес, заставляющий мыслить страшным, мрачным, жестоким и безнадежно мизантропическим образом, нравственного предпочтительней такого, который позволяет мыслить взвешенно, по-доброму и с доверием к людям.

Немецкий народ склонен верить в такое моральное превосходство более мрачных и суровых идей над более светлыми и благодушными; это соответствует его глубокому чувству трагизма жизни и необходимости зла в мире. Это чувство он жестко и с честью противопоставляет «поверхностному» прагматизму Запада, и с ним же сопряжено пессимистическое воззрение, что всяким мышлением дирижируют интересы. Так что человеку следует знать, даже народу в течение столетий следует уяснить себе: для чего он рожден и для чего нет — для познания или для власти, каковые, похоже, следует рассматривать как радикальные альтернативы призвания вообще. Народ, усматривающий лицемерие в данной как душевная предрасположенность и развившейся в субъективную способность потребности примирять интерес с моралью, народ, придерживающийся столь безрадостных представлений о политике, что отрицает любую надежду на то, что между нею и моралью может существовать хоть какая-то связь — впору спросить: действительно ли такой народ призван властвовать? Спросить, невзирая на то, что к власти его влечет пришпоривающее честолюбие, наполненное мучительной смесью зависти и презрения. Это честолюбие можно назвать заблуждением, которое характерологически, даже и физиономически проявляется как искажение черт — поскольку стремление этого народа к власти и то, как он будет эту власть осуществлять, окажется ужасным и сделает его безнадежно чуждым миру и самому себе. Предсказывать здесь, в самом деле, легко, потому что это предсказание задним числом — ведь факты уже налицо. Немецкий народ изменился с тех пор, как на нем лежит проклятие геополитики; он, без всякого преувеличения, стал карикатурой на себя и кошмаром не только для прежде готового восхищаться им мира, но и для самого себя; он наконец в наши дни принял на себя беспримерное духовное и гражданское бесчестие, а именно, национал-социализм, — и все для того, чтобы окончательно и бесповоротно трансформироваться во «власть», все ради «мирового господства», все из неуместно-неуемной зависти к Англии.

Что же это за глупый и ослепляющий аффект — зависть людей и народов друг к другу! Перед каждым из нас стоит задача прожить свою жизнь, реализовать свою судьбу, бессознательно воплотить в этой реализации свой характер, и задача эта для каждого непроста и стоит немалых трудов, несмотря на все удовольствие от того, как мы испытываем и проживаем собственное «я» в судьбе — удовольствие, в котором в конечном счете заключена радость жизни. Как это нелепо портить себе радость жизни, позволяя невольному восхищению свойствами, которые дают другим справляться с жизнью на свой лад, превращаться в зависть — к характерной роли, которая возложена на другого и которую этот другой — именно потому, что это его роль — в соответствии со своим рангом в мировом спектакле вовсе не переоценивает и не особенно склонен хвастаться ею. Как это выходит, что англичане, которым выпал столь грандиозный и ответственный труд по управлению планетой, — народ отнюдь не патетичный и не хвастливый? Это народ «understatement»’а[16] и сдержанного обращения с речью, которому, при некоторой пуританской склонности воспринимать собственное богатство как закономерное вознаграждение христианских добродетелей, категорически не по вкусу героизировать себя и устраивать шумиху из-за своего покорения мира. Они говорят: «We got our empire in a fit of absence of mind»[17] («Мы создали нашу империю в припадке рассеянности»). Когда бы немец мог сказать что-то подобное? Для него состояние, в котором удается нечто великое — отнюдь не «рассеянность», а высочайшее, на грани надрыва, напряжение. И о большом успехе он говорит с громогласной торжественностью, безо всякой самоиронии.

Роли Англии и Германии в мировом спектакле полностью различны. Не буду пытаться охарактеризовать их, потому что всякая характеристика уже тяготеет к оценке, и я боюсь, что мое немечество могло бы привести меня в характеристике к таким оценкам, которые бы заставили подозревать за моим неприятием зависти народов национальное высокомерие, меж тем как это неприятие проистекает лишь из ощущения трудности всякого существования и близко взглядам философа, сказавшего: «Всегда лучше видеть, чем быть». В зависти, и в том числе зависти народов лишь выражается нехватка понимания этого факта. Это иллюзия и вдобавок крайне противоречивый аффект, потому что свойства другого человек не может пожелать себе; скорее, он будет их критиковать, как немцы критикуют так называемое лицемерие Англии. И хотят на самом деле на фундаменте собственных качеств иметь чужую судьбу, что с точки зрения идентичности характера и судьбы — полнейший абсурд; или же пытаются в придачу к собственным, естественным свойствам, которыми весь мир готов восхищаться, насадить у себя еще и чужие, отчего впадают в судорожную преувеличенность и, насилуя свою природу, становятся карикатурой на самих себя и пугалом для всего мира.

Немецкий народ в сущности не может утаить от себя, что отношение англичан к власти — иное, гораздо более естественное и само собой разумеющееся, чем их собственное. Те и другие понимают под ней нечто очень разное — это одно и то же слово для полностью расходящихся друг с другом версий. Для англичан власть — не то мрачно-патетическое, что понимают под ней немцы. Во власти они не видят никакого пафоса — «воля к власти» это немецкое изобретение, — а только функцию; они используют ее самым легким, удобным и цивильным манером, без малейших затрат, с предоставлением максимальных свобод, потому что не верят, что власть декларирует рабство, и потому сами не становятся рабами власти. Это называют либерализмом — старомодное слово для всегда выигрышного дела; ибо свободен лишь тот, кто дарует свободу, надсмотрщиков же никто не держит за хозяев. Но можно ли отрицать, что мир, покуда он британский, находится в хороших руках? Разве человечество остро заинтересовано в том, чтобы полномочия управляющего были отняты у англичан и переданы в другие руки, немецкие или русские? Я спрашиваю так потому, что пыл, с которым заявляют о ветхости empire и твердят заклинания о ее скором распаде, выглядит как wishful thinking[18] и позволяет сделать вывод о наличии такого интереса. Однако дело не только в том, что мы бы тщетно искали выгод, которые все смогли бы извлечь из исполнения этих пророчеств, но и в том, что есть веские основания считать их поспешными. История британской империи показывает, что либерализм или, лучше сказать, либеральность не является ограниченным определенной эпохой и ныне устарелым мировоззрением, но имеет вневременной характер, который проявляется ярче всего вне той эпохи, с которой его исторически связывают. Если бы речь при этом действительно шла о капиталистической империи и системе колониальной эксплуатации, какая, видимо, была именно в эпоху «либерализма», эти прогнозы касательно распада выглядели бы убедительней. Однако именно в постлиберальную эпоху так называемая empire стала примером того, как господство может преобразовываться в воспитание свободы и доброй воли, в общность интересов, а либеральная размягченность способствует устойчивости политико-экономического симбиоза. «Индия!» — слышим мы. «Где же национальная свобода, где самоуправление Индии?» Спрашивающие об этом с необычайной настойчивостью — отнюдь не те, кто смог бы вместо англичан тут же обеспечить стране Индры и Вишну эти желанные блага, а скорее те, кому по душе пришлась бы анархия, могущая вследствие этого настать. Если даже английская либеральность проявляет здесь сдержанность, то непредвзятый наблюдатель вправе полагать, что у нее на это есть причины. И острые разногласия, существующие между Ганди и вице-королем, не помешали Махатме в начале войны высказаться о гитлеровской Германии в таком духе, который указывает на тесную ментальную связь с британской цивилизацией.

Британская мировая империя — больше, чем империя, это цивилизация. Это империя английского языка, удобного и могучего, с чьей объединяющей, связующей, колонизирующей силой не может поспорить ни один другой из тех, что поднялись до таких же поэтических высот — ни немецкий, ни итальянский, ни даже французский. Она знает, как избежать распада этого мира, не говоря уж о его разрушении нетерпеливыми наследниками. У нее достаточно энергии сопротивления, которую не может так просто погасить даже накопившаяся масса инерции и ошибок в его руководящем центре; она еще не сказала своего последнего слова, и мало что говорит о том, что задача ее выполнена, а время истекло, меж тем как многое говорит о том, что в этой профанной ойкумене мы имеем дело с массивами времени, сопоставимыми с теми, что были историческим уделом католической церкви, и значительно превосходящими временной горизонт обычных «империй».

Как бы там ни было, не доказано, что звездным часом Англии был XIX век и что век XX принадлежит «юным нациям», которые, возможно, роковым образом заблуждаются касательно выносливости и мудрости тех, кого хотели бы видеть на смертном одре. Представления о том, что только им доверены жизнь и будущее и только они призваны их формировать, а старая Европа должна смириться и позволить им править, их лишит, по всей вероятности, сам ход событий, — и следует добавить, что здесь вероятное целиком совпадает с возможным, поскольку концепция будущего у «юных наций» не столь юна, сколь отвратительна до абсурда и полной неприемлемости, и протестует против нее не старость и ветхость, а человечность.

Присутствует всеобщее согласие, consentio omnium, в вопросе того, что не все в Европе может оставаться по-старому. Я уже говорил, что лидеры демократий, в особенности британской, выказывают полнейшее понимание неизбежности и необходимости глубоких изменений политической и экономической структуры нашего мира. Не одни лишь диктаторы «динамичны». Но вот что касается образа будущего мира и вопроса, как к нему прийти, здесь представления, желания и стратегии расходятся — столь глубоко и основательно, что рассудить тут, очевидно, может лишь война. Я хочу сопоставить две эти идеи изменения, о кото-рых идет речь в нынешней войне. Они называются: Европейская конфедерация и Суверенное господство над пространствами.

Следует обратить внимание на то, что заявленное решение ведущих демократий не заключать мира с нынешним немецким правительством является более кардинальной и важной новостью, чем может показаться на первый взгляд. В действительности оно означает эпохальный по своему значению отказ от принципа, за который Европа все еще держится с опасным консерватизмом, хотя его устарелость и коррумпированность давно были очевидны — принципа невмешательства, в основе которого лежит идея абсолютной суверенности национальных государств. Принцип невмешательства базируется на таком понятии демократии и свободы, которое больше не соответствует социальным требованиям эпохи. Демократия — это лабильное и постоянно заново выстраиваемое правовое соотношение свободы и равенства, индивидуальных и общественных притязаний; и всякий живой ум ощущает сегодня, что в связке свободы и равенства основной вес сейчас приходится на равенство и экономическую справедливость, то есть переносится с индивидуального на социальное. Сейчас на повестке дня социальная демократия: лишь в такой духовной форме — как созревшая для социального свобода, спасающая индивидуальные ценности через добровольное согласие на равенство — может ныне существовать еще демократия — внутри народов и между народами.

Ведь внутренняя жизнь народов находится в прямом, очень часто игнорируемом, соответствии с их поведением в общей семье наций, и напрасно убеждали бы мы себя, что происходящее с отдельным народом — например, все то, что творится в Германии с 1933 года — никого не касается и целиком является делом этого народа. Жизнь народов и государств должна в будущем также управляться новой идеей свободы как социально-ответственного и ограниченного индивидуализма. Лишь благодаря победе такой идеи свободы, идеи наднациональной демократии возможно обрести счастье, мир и порядок для Европы — вместо той анархии, которая снова и снова приводит к кровавым войнам и несет гибель цивилизации. Анархия — это социально неограниченный индивидуализм; настаивать на неограниченном суверенитете национальных государств — это опасная для самого существования Европы анархия, сделавшийся невыносимым индивидуализм. Он должен исчезнуть. Себялюбие национальных государств должно принести жертву, социальную жертву, которой будет определенная перестройка и частичный демонтаж идеи государственного суверенитета, даже самой национальной идеи. Плодом и целью этой войны должен быть мир, наконец заслуживающий своего имени, которым эти годы подло злоупотребляли и которое должно засиять во всем достоинстве своей правды; мир, который более не призван служить ширмой для атавистического исторического передела, но является прочной в своих основаниях общностью свободных и ответственных друг перед другом народов, связанных нравственным законом. Таковы идеи, лежащие в основе концепции будущего одной из сторон. Кратко и без утопического перехлеста, однако недвусмысленно они выражены в высказываниях британских государственных деятелей предвоенной и уже наступившей военной поры. «Мы должны употребить все наше влияние, — говорил лорд Галифакс в своем радиообращении в начале ноября 1939 года, — когда придет время, для строительства нового мира, в котором народы не позволят безумному вооруженному соперничеству лишить их надежд на полноценную жизнь и уверенность в будущем, и над ними не будет вечно довлеть мрачное предчувствие катастрофы. Новый мир, к которому мы стремимся, обеспечит сотрудничество всех народов на основе человеческого равенства, самоуважения и взаимной терпимости. Нам предстоит заново осмыслить многие вещи, лежащие в основе международных контактов, — социальных, политических, экономических — и найти способы примирить необходимость перемен в постоянно меняющемся мире с политикой безопасности, которая предотвращала бы насильственное нарушение всеобщего мира. Все нации должны будут внести свой вклад в этот порядок, который мы создадим, и большая ответственность, как в предлагаемых идеях, так и в действиях будет лежать на нашем народе. Мы не меньше, чем другие, должны извлечь свой урок из разочарований, вызванных прошлыми неудачами».

В этих словах я выделил не только существенное, но и импонирующее, которое не менее существенно. Ведь это не только значимо, но и вызывает симпатию, когда британский министр иностранных дел заявляет, что Англии так же, как и другим, следует извлечь свои уроки. Это свидетельствует не об уверенности в собственной непогрешимости и намерении нравственно поучать Европу, а о понимании, что и демократии «в непрестанно меняющемся мире» должны меняться, если не сказать — совершенствоваться, впускать в свою волю новые необходимости времени; и если принять во внимание направления, которые, по словам оратора, может охватывать эта готовность к изменениям — «социальное, политическое и экономическое», — то это становится, можно сказать, динамической программой развития. И в самом деле, важно не то, чтобы одна лишь Германия вышла из войны другой страной, но чтобы ее противники в конце войны тоже стали уже не теми, кем были до нее — коль скоро все должно привести к созданию «нового мира», в который «все нации должны внести свой вклад». И в этом, несомненно, заложена определен-ная опасность и дилемма выбора желаемого. А именно: если война будет недолгой, что желательнее всего с гуманной точки зрения, следует опасаться, что вызванные ею всеобщие изменения окажутся недостаточно основательными для того, чтобы заложить фундамент воистину нового мира. Но если она будет долгой и кровавой, то порожденные ею ненависть и жажда мщения станут смертельной угрозой для всех благих намерений. И, пожалуй, нужно или следует считать вторую опасность более серьезной. Все то понимание вещей и те намерения, которые заключены в первом тезисе, находились в процессе формирования до войны и получили новый сильный импульс, когда она разразилась. Они почти идентичны решению бороться за изменения, и у них больше шансов сохраниться к концу ограниченной хоть сколько-нибудь приемлемыми временными рамками военной операции, чем в условиях морального и физического опустошения, которое принесла бы затяжная и жестокая война.

Я попытался обрисовать одну из двух перспектив будущего: она состоит в объединении европейских государств в commonwealth, которое представляло бы новый и творческий синтез свободы и обоюдной ответственности, культуры национального характера и социального равенства — союз, ради которого все государства должны поступиться безоговорочностью «права на самоопределение» и взамен наслаждаться преимуществами счастья, спокойного труда, сбалансированного благосостояния, которые может предложить только община, сообщество.

Иная цель, которую, как я уже сказал, могла бы достигнуть война, также не лишена своего рода смелости и великолепия; по этим критериям она даже превосходит ту мирную концепцию — если, конечно, придерживаться мировоззрения, согласно которому великолепие заключается в мрачном человеконенавистничестве и презрении. Такое представление о будущем не имеет ничего общего с человеческим желанием найти баланс между свободой и равенством, индивидуальными и социальными ценностями. Cкорее, оно связано с безусловной и постоянно озлобленной верой в необходимость господства и рабства. Согласно этому, происходит, находится в процессе становления разделение мира на несколько больших жизненных пространств, которые должны быть «автаркийными», то есть иметь в национальной собственности все важные для экономики сырьевые ресурсы. Эти пространства должны быть созданы силой, легитимность которой заключена в естественных притязаниях создающих их для себя титульных народов. Созданы через подчинение и поглощение окружающих маленьких и более слабых в военном отношении наций, незначительность численности которых лишает их всяких притязаний на свободу и собственную национальную жизнь и которые, коль скоро они сопротивляются властному поглощению великой империей, виновны в преступном посягательстве на величие числа. При этом важную роль играет идея расы. «Великий», а именно многочисленный народ обладает при этом свойствами благородной расы, меж тем как малые не столь значимы и рождены для рабства. Их подчинение и поглощение означает, что они приня-ты в великое сообщество титульной нации лишь постольку, поскольку они добавлены к ее числу, которое тем самым становится еще более величественным; в остальном же они переходят в статус выхолощенных и ограбленных илотов, которые должны платить дань господствующей расе и целовать ступивший на их землю господский сапог. То, что сама эта господствующая раса состоит лишь из бесправных рабов, которыми их правители, изобретатели всего этого порядка, управляют по принципам глубочайшего презрения к человеку, с помощью террора и оглупляющей пропаганды, будет слабым утешением для тех, кто оказался в рабстве у рабов.

Конечно, некоторой безысходности у такой системы не отнимешь. Она не таит в себе никакой надежды: невольно постесняешься произносить в связи с нею это жалкое и беспомощное словцо. Ее суть в мрачной угрозе, безжалостной и куражащейся жестокости, свирепом и кровавом угнетении, непрестанном военном напряжении — это условия ее существования, без которых она не смогла бы держаться, и всякое, даже осторожно выраженное желание мира, обращение к его ценностям, то есть к свободе, наслаждению культурой и ясной радостью жизни, к чистому, возвышающемуся над сферами власти и политики мышлению должно представляться ему страшным предательством. И разве может быть иначе? Подчиненные малые народы, у которых всегда будет сохраняться желание стряхнуть с себя ярмо, будут всеми средствами запугивания удерживаться в ежовых рукавицах; то же самое будет и с «расой господ», к которой почти столь же мало доверия. Во внешнеполитическом отношении война также останется вынужденной длительной стратегией: об этом ясно говорит уже само требование «автаркии», условие иметь в своем распоряжении все сырье, не завися ни от каких внешних поставок, что включает в себя дальнейшее условие контроля над всеми стратегическими пунктами, необходимыми для безопасности имперского жизненного пространства, т. е. для способности империи к агрессии — что было бы совершенно ни к чему в состоянии мира. Последний не имеет права наступить, этого не позволяет наше героически стискивающее зубы мировоззрение. Империй, владеющих большими пространствами, все еще несколько. Мир разделен, но, разумеется, не окончательно. И среди колонизированных титульных народов один должен быть сверхтитульным, предназначенным самой своей расой колонизировать все остальные, эсхатологическое же финальное состояние будет заключаться в тотальной колонизации ею всего мира; вероятно, Господу угодно, он должен этого желать, мы сумеем склонить его к тому, чтобы это был немецкий народ.

Бедный немецкий народ, по душе ли тебе мессианская роль, которую тебе уготовили не Бог, не судьба, а горстка сумасбродных мерзавцев? Ужасно безотрадным будет путь к намеченной ими цели, катастрофическим — достигнутое состояние. Все, что было для тебя по-настоящему дорого и ценно, все, что давалось легко и естественно, всю твою человечность, твою потребность любить и быть любимым придется тебе отринуть и умертвить в себе. Все то, что тебе тяжко, чуждо и противно — одиночество, враждебность мира, бесправие, духовное оскудение, бескультурье и все лишения, уже основательно испробованные за годы национал-социалистического владычества, станут навсегда твоим уделом — потому что без этого не получится, лишь при таких условиях ты будешь «в кондиции» для своей отвратительной миссии, и чтобы установить тот мир, какой желателен твоим мерзавцам, ты должен избавиться от всего, что когда-либо помогало народам устанавливать свой порядок в мире. Тебе придется быть таким не только, пока ты маршируешь к цели, а всегда, в том числе и после победы. Потому что такая победа никому не несет мира; эсхатология твоих негодяев самая невозможная и неприемлемая, какую только могла придумать самая безмозглая шваль, и мир, завоеванный без того, чтобы были завоеваны его симпатии, будет вечно бунтовать против своих злополучных покорителей. Его эмоциональное состояние, долго управлять которым не получится, будет, как у тех «импульсивных» чешских студентов («импульсивные» — это нагло прикидывающееся объективным определение, которое им дают твои мерзкие пропагандисты), которые с голыми кулаками отчаянно бросались против железной машины тирании и становились жертвой расстрела, совершенного с миной идиотской безжалостности, которую так полюбила немецкая власть. «Лучше умереть, чем выносить это» — во что ты превратишься, немецкий народ, если отчаянный пароль этих «импульсивных» станет паролем для всего мира? И разве это уже не произошло? Это война и ничто иное — война, про которую твою совратители, твердо рассчитывая на миролюбие других, говорили, что она обойдет тебя стороной, и наступление которой каждый мог бы тебе, тем не менее, предсказать; и никакими другими словами невозможно перевести на немецкий то самое французское il faut en finir. Ты не готов верить никому, кто говорит тебе о безнадежной бессмысленности твоей борьбы, поскольку все еще ощущаешь себя сильным. Если бы только до тебя можно было донести мысль о том, что там, где не имеет никакого смысла победа, не имеет смысла и борьба! Из двух концепций будущего, двух рассмотренных форм нового европейского порядка одна уже была испробована, другая же еще нет. Испробована, непродолжительно и в ограниченных масштабах, великодержавная империя господства и рабства, империя порабощенной внутри себя благородной расы, помыкающей подчиненными расами илотов. Весь мир приблизительно знает, как это будет выглядеть: образ такого миропорядка стоит у него перед глазами в лице созданной сумасшедшими негодяями «Великонемецкой империи» и ее протекторатов и тех не влезающих ни в какие определения мерзостей, которые творятся в Польше и в стране чехов, так что находящиеся сегодня еще на воле потенциальные «подданные немецкого народа» — датчане, голландцы, швейцарцы и кто еще может рассматриваться как часть немецкого жизненного пространства — вполне могут представить себе свой удел. Не испробован, а остается пока лишь обетованием, причем находящимся под угрозой обетованием, другой «новый мир» — мирное состояние планеты, ради которого все народы должны в некоторой, но равной степени пожертвовать государственным суверенитетом и правом на национальное самоопределение. Это плод политического и экономического сотрудничества наций, мир социально связанной и социально обязанной свободы, commonwealth, европейская конфедерация. Это оптимистическая человеколюбивая перспектива, сулящая благосостояние, свободу, уважение к закону, индивидуальное счастье, культурный расцвет, и потому (сколь же суровым и презрительным к себе готов быть человек) в духовном и моральном отношении несколько уступающая трагически-пессимистической и «реалистической» идее черного, кровавого и насильственного будущего. Это правда, ко всякому оптимистическому мировосприятию легко прилипают атрибуты мелкости, худобы и прекраснодушной слабости, меж тем как пессимистическое, отрицающее «счастье», не верящее в «счастье» воззрение предстает как более глубокое, знающее, смелое и мужественное. Именно немецкому чувству и мышлению оптимизм и пессимизм являются в подобном свете. Однако есть два вида «отрицания» счастья, и огромное нравственное различие существует между пессимизмом, который проистекает из боли самой жизни, из страдающего участия в темном человеческом жребии, и таким, который сам является злобствованием против всякого благополучия и человеконенавистнической строптивостью. Есть разница — и это больше, чем разница — между пессимизмом, который говорит: лучше никогда не станет; и таким, который говорит: нельзя, чтобы стало лучше. Первый оставляет нравственный простор для всяческой готовности противопоставить роковому природному началу человеческую волю и, пусть даже не веря, что человек может когда-нибудь стать счастливым, помочь ему сберечь ту толику счастья и чести, какая возможна. Однако пессимизм, который возмущается: «Что, на земле должно стать лучше, должно стать светлей? Только попадись мне, кто так говорит, и я уж постараюсь, чтобы здесь было еще черней, свирепей и кровавее» — такой пессимизм не имеет ничего общего с глубиной, моралью и мужеством, это дух противоречия в чистом виде, заурядная чертовщина, и народ, противопоставляющий такой пессимизм стремлению мира к лучшему, более разумному и счастливому состоянию, противопоставляющий его самой надежде на лучшее, не героичен, а отвратителен и заслуживает имя врага человечества.

Готов ли немецкий народ принять на себя это имя, скорее, являющееся проклятием? Когда-то это был народ любви, продуктивной всемирной отзывчивости, и затаенное желание быть любимым заметно еще даже в самых его яростных жестах, несмотря на то, что тотальная политика, в которую пугающе трансформировалась его прирожденная аполитичность, заставляет его возвести глупейшее из всех возможных высказываний — oderint, dum metuant — в свой руководящий принцип. Быть объектом ненависти и в то же время страха — отчаянное желание для народа, в оригинальном представлении которого страх не обязательно покупается ценой отказа от всякой привязанности и уважения, поскольку этот народ придумал слово «благоговение»[19] и вдобавок «страх Божий». Быть постоянно вынужденным ненавидеть и бояться — лишь для того, чтобы тебя боялись, пускай и ненавидели: неслучайно я говорил о безысходной победе. И не чаем ли мы самые сокровенные желания немецкого народа, когда заклинаем его воздержаться от безысходной борьбы за эту победу?

Это значит, что он должен был бы сбросить своих нынешних правителей, которые и являются настоящими врагами человечества, полными ненависти и ненавистными, с которыми заведомо и окончательно невозможен никакой мир, и отказаться подчиняться им. Это невозможно? Почему? Из-за внутренних и внешних причин? Из-за верности? Потому что сейчас война, а в войне речь идет уже не о нацистской партии, а о Германии, так что нация и правители теперь составляют одно? Но создание такой иллюзии было для них главной задачей в развязывании войны, и это неправда, что речь сейчас идет о Германии: речь по-прежнему идет лишь о сохранении ими власти и об их сумасшедших и античеловечных целях. Весь мир отчаянно держится за это различие между немецким народом и его супостатами, а немецкий народ, которому только и осталось, что надеяться на это различие, будет его отрицать? Разве в глубине своего разума он не знал с самого начала, даже в первые недели этого абсурдного правления, когда в своей романтической манере опьянялся мечтами о тысячелетии, что это — авантюра, с которой в какой-то момент придется покончить ради здорового нового начала? Я говорю о «глубине его разума» потому, что если у других разумное образует поверхность, а глубины души принадлежат иррациональному, то у немца все прямо наоборот: душа и мечта фантастически находятся у него на поверхности, а разум в глубине, так что он должен «уйти в себя», чтобы быть разумным.

Не пора ли уже уйти в себя, воздать должное разуму, не закрывать больше глаза на то, что рожи ваших лидеров отмечены печатью безысходного авантюризма, и сделать их конец разумным началом? Это невозможно по внешним причинам, из-за страшной механической мощи, которой оснащена система террора? Нужно смотреть и ждать, когда тяжелые военные поражения поколеблют эту власть? Выжидательная позиция опасна, она означает участие в продолжении войны, она означает ставить все в зависимость от успеха или неудачи и дождаться того, что станет слишком поздно. Она означает долгой, кровавой и разрушительной войной поставить под угрозу надежды на мир, для которого созрела Европа и которого желают ее народы. Он может быть заключен лишь с Германией как свободной участницей; и ничем иным, как началом нового несчастья для Европы, не будет, если этот мир окажется заключен без и против великого народа, населяющего самую ее сердцевину.

Так что на Германии лежит огромная ответственность — перед миром и перед самой собой — и от этой ответственности не освобождают никакие внутренние проблемы, никакое «должен» и «не могу», никакой террор, которому якобы невозможно противостоять. Никакой народ не должен бесконечно тянуть свою лямку[20]. Народ, который хочет быть свободным, свободен уже в этот самый момент. Никакая полицейская махина не сможет ничего сделать с решимостью народа, который единодушно заявит: «Хватит бесправия, гнусности, злодеяний и безумия, мы сыты этим по горло». Никакая система устрашения не справится с народом, который заполнит улицы городов, скандируя «Время вышло!» и «Долой кровавых шутов-тиранов!» От этого не спасут никакие пулеметы; едва только властная чернь начнет стрелять в народ, она уже проиграла, и еще остается вопрос, найдется ли тот, кто будет стрелять. Это ясно как день. Если же немецкий народ не найдет в себе сил подняться на борьбу, предпочтет смотреть и выжидать, не подтвердится ли успехами правота его правителей, он навлечет лишь вину и несчастье на свою голову: он упустит мир, который мог бы стать его миром — его в особенности, миром немецкого счастья и немецкого величия.

Потому что таково истинное положение дел, очевидное всякому настоящему другу и знатоку Германии, каждому поклоннику ее действительно великих качеств: она может быть великой и счастливой лишь внутри политически обеззараженной, исцеленной от безумия устарелых гегемонистских идей Европы, которая в свободной общности интересов жила бы мирными радостями. Таков мир, в котором чуждый политики немецкий народ призван обрести счастье, любовь и славу. От этого положения дел немецкий народ выгадал бы более всех прочих: с него было бы снято проклятье великодержавной политики, действующей на него пагубней, чем на других. Избавленный от нее, он мог бы лелеять и развивать все великие качества, которыми он дорог миру и которые делают его таким незаменимо-уникальным. Не концепция мирного развития, предлагаемая его нынешними властителями, а концепция его нынешних военных противников — вот где лежит счастье и величие Германии. Все зависит от того, в каких европейских рамках окажется заключено ее будущее, и все дело в том, чтобы Германия по доброй воле примкнула к завтрашнему устройству Европы, а не была бы включена в него насильно.

Это относится в том числе и к государственному устройству, при котором немецким народностям суждено жить внутри «нового мира» — нового в экономическом и политическом отношении. Говорят о «раздроблении», об «уничтожении» страны, и говорят об этом с ожесточением и негодованием как об особенно коварном замысле союзников, заставляя немецкий народ следовать за собой в силу необходимости вести войну до последнего. Впрочем, неизвестно, существует ли такой замысел. Но вот то, что бисмарковская империя была не последним словом немецкой истории, национал-социалистические «творцы истории» доказали на деле: это они изуродовали и уничтожили страну, «создав» совершенно чуждую своему основателю великую Германию и одновременно распылив ее культурное наследие, отвратив от себя области, много веков бывшие немецкими, а не немецкие земли и этносы насильно втянув в свой состав. То, что ведет войну — это уже не германская империя, а безликое и чуждое самому себе «жизненное пространство» полицейского террора. Победителям здесь больше нечего «уничтожать».

Вина или заслуга национал-социалистических геополитиков заключается в том, что сегодня уже достаточно безразлично, возвратит ли мир лишь свободу чехам и полякам или же подвергнет изменениям саму структуру рейха. Я говорю: мир, а не враг. В федералистском ослаблении государственной структуры не было бы ничего постыдного; возможно, было бы разумнее всего и отвечало немецкому разнообразию, если немецкая конфедерация будет включена в европейскую и, прежде всего, если она будет образована в соответствии со свободной волей немецкого народа, на основе мира, соавтором которого могла бы чувствовать себя Германия.

Ясно и очевидно, что только нынешние немецкие правители стоят на пути у этого мира. Если бы немцы поняли, что сражаются не за счастье и величие своей страны, а за выгоду дюжины выскочек, повязанных друг с другом преступлениями! Представим себе на мгновение страну без этой шайки — и что же, была бы хоть какая-то причина для борьбы не на жизнь, а на смерть, которую Германия теперь считает себя обязанной продолжать, увязая в бесчестии все глубже и глубже? Но, к сожалению, недостаточно только представить себе страну без них — с ними необходимо покончить и стряхнуть их с себя, чтобы исчезло как наваждение то, что всегда и было одним лишь наваждением. Или скажем таинственно-провидческими словами поэта:

Пускай не в одночасье

Растает этот лед,

И назовет народ

Чумой года той власти.

И чучело сожгут

На масленицу дети,

Чтоб страх рассеять в свете,

Избавив мир от пут[21].

Слушай, Германия!

Радиообращения, 1940–1945 гг.

Предисловие к первому изданию

Осенью 1942 года British Broadcasting Corp. обратилась ко мне с предложением, чтобы я через их радиостанцию достаточно регулярно обращался к моим соотечественникам с короткими речами, в которых мог бы комментировать события войны и попытался оказать влияние на немецкую публику в русле моих неоднократно высказывавшихся убеждений.

Я подумал тогда, что не должен упустить такой шанс за спиной нацистского правительства (которое, как только ему на то дана была власть, лишило меня возможности влиять на немецкие умы) вступить в общение, пускай и такое хрупкое и рискованное, с немцами, а также жителями оккупированных стран; тем более что мои речи передавались не напрямую из Америки, на коротких волнах, а из Лондона, на длинных волнах, и поэтому их могли слушать на приемниках единственного доступного немцам типа. Заманчиво было также сознавать, что написанное мною по-немецки снова будет восприниматься в своем исходном обличии, в немецкой среде. Я согласился записывать обращения раз в месяц и после пары попыток попросил, чтобы продолжительность передачи увеличилась с пяти до восьми минут.

Сперва послания передавались следующим образом: они телеграфировались в Лондон, и там их зачитывал вслух немецкоговорящий сотрудник BBC. По моей инициативе вскоре стали использовать другой, хотя и более трудоемкий, но все же прямой и потому более симпатичный способ. То, что собирался сказать, я наговариваю теперь в отделе звукозаписи NBC в Лос-Анджелесе, и пластинку отправляют самолетом в Нью-Йорк. Затем ее содержание передается по телефону и записывается на другую пластинку в Лондоне, а та, в свою очередь, проигрывается уже в эфире. Таким образом те, кто отваживаются там слушать, слышат не только мои слова, но и мой голос.

Этих слушающих больше, чем можно было ожидать, — не только в Швейцарии и Швеции, но и в Голландии, в чешском «протекторате» и в самой Германии, как свидетельствуют причудливо зашифрованные отклики из этих стран. Окольными путями приходят они и из Германии. Очевидно, в этом оккупированном краю есть люди, чей голод и жажда по свободному слову столь велики, что они пренебрегают опасностью, связанной с прослушиванием вражеских передач. Самым наглядным доказательством, что это так, — доказательством забавным и в то же время шокирующим — стал факт, что «мой фюрер» лично в одной из речей в мюнхенской пивной недвусмысленно сослался на мои послания, назвав меня одним из тех, кто пытается подстрекать немецкий народ к революции против него и его системы. Но эти люди, рычал он, сильно ошибаются: немецкий народ не таков, а если даже и таков, то сидит, слава богу, под замком.

Из этой пасти вылетает столько дряни, что я не без некоторого отвращения услышал, как там произносится мое имя. Однако это высказывание ценно для меня, сколь бы очевидной ни была его абсурдность. Фюрер нередко выражал свое презрение к немецкому народу, свою убежденность в трусости, покорности, глупости этой людской породы, в ее безграничной способности позволять себя дурачить; но всякий раз забывал добавить к этому мало-мальское объяснение, как это ему одновременно удается видеть в немцах призванную к мировому владычеству расу господ. Как можно быть господствующей расой, если с точки зрения психологии ясно, что этот народ никогда не восстанет даже против него? Я попросил бы героев нашей истории как-нибудь в паузе между разработкой планов сражений подвергнуть этот вопрос логическому анализу.

Возможно, он и прав в своей уверенности, что немецкий народ «не таков» — Гитлер всегда бывал непоследовательнее всего там, где оказывался прав. Кроме того, призывать народ к восстанию еще — не значит верить в глубине души, что он на него способен. Во что я верю свято, так это в то, что Гитлер не сможет выиграть свою войну. Эта вера основывается в гораздо большей степени на нравственных и метафизических, нежели на военных соображениях, и она совершенно неподдельна всякий раз, когда я выражаю ее на следующих страницах. Но упаси меня бог пытаться отстаивать ту опасную точку зрения, будто победа объединенных наций — нечто само собой гарантированное, и будто в расчете на эту самоочевидность и гарантированность можно не только допускать любые ошибки, но и позволять себе всякую мягкотелость, половинчатость, пускаться во всякие «политические» маневры со своими союзниками и самим миром, за наступление которого идет борьба. Больше нельзя позволять себе вообще ничего, — даже самую малость, после всего, что напозволяли себе в прошлом. Ведь этой войны можно было избежать, и сам факт, что она случилась, ложится на нас тяжким моральным бременем. У войны мрачная предыстория, определяющие мотивы которой отнюдь не отжили свое, но продолжают исподволь оказывать действие, угрожая не только делу мира, но и победе. Мы проиграем войну, если не будем вести войну праведную — войну народов за свою свободу.

15 сентября 1942

Октябрь 1940

Немецкие слушатели!

С вами говорит немецкий писатель, вместе со своими произведениями запрещенный вашими правителями, и его книги, даже если речь в них о самом что ни на есть немецком, например, о Гёте, ныне могут быть обращены лишь к другим, свободным народам, на их языках, для вас же эти книги немотствуют и остаются неведомы. Я знаю, однажды они вернутся к вам, даже если я сам не смогу. Но покуда я жив, даже будучи гражданином Нового света, я остаюсь немцем и страдаю от немецкой судьбы и всего того, что Германия по воле своих преступных властей за семь лет морально и физически причинила миру. Непоколебимая убежденность, что это не кончится добром, снова и снова побуждала меня в эти годы к предостерегающим высказываниям, некоторые из которых, думаю, доходили до вас. Сейчас во время войны для письменного слова не остается никакой возможности пробиться через стену, воздвигнутую вокруг вас тиранией. Поэтому я охотно пользуюсь возможностью, предложенной мне английскими службами, время от времени сообщать вам о том, что я вижу здесь в Америке, великой свободной стране, где я нашел приют.

Когда пять месяцев назад немецкие войска напали на Голландию, и в Роттердаме за несколько минут от бомб погибли десятки тысяч людей, издатель американского иллюстрированного журнала Life, который читают все и который обычно нико-гда не занимает определенную позицию в политических вопросах, писал: «Это величайший вызов, брошенный за последние восемьдесят лет Америке, стране свободы… Жестокие, воинственные народы обрушились на то, что является нашим американским образом жизни… Должны ли мы будем с оружием в руках сражаться на стороне Англии, мы не знаем; однако мы знаем то, что борьба Англии является в глубочайшем смысле нашей собственной борьбой». Так было тогда, после 10 мая, так это остается и теперь. Так думают рабочие и бизнесмены, республиканцы и демократы, сторонники Рузвельта и его противники. От старой Америки, которая думала, что сможет жить сама по себе, не заботясь о мире по ту сторону океана, мало что осталось. Откуда столь глубокая перемена? Вам это известно. В этой стране живут 130 миллионов славных, дружелюбных людей. Они хотят работать и созидать в мире. Они активно принимают участие в решении больших вопросов, касающихся их всех, — так, как каждый считает правильным. Война, завоевание чужих земель, альянсы, оси, тайные сделки, нарушения договоров кажутся им совершенно излишними и безумными. Но вот их газеты и новостные радиосводки рассказывают им, что происходит в Европе. О том, как в Норвегии, Голландии, Бельгии, Польше, Богемии, повсюду наблюдается та же картина; как немецкие войска, которые никто не звал, стоят в этих ничего не сделавших им странах, угнетают и грабят их. И как объявляют преступниками и расстреливают тех, кто любит свое отечество и не желает ковать оружие для незваных чужаков. Конечно, американец — прежде всего американский гражданин, однако часто бывает так, что его отец или дед родился в Норвегии, Голландии, Бельгии, Дании, генерал-губернаторстве, протекторате, что его еще связывают с одной из этих стран родственники и добрые воспоминания. И даже если ничего такого у него нет, и даже в том случае и именно в том случае, если его семья родом из Германии, он все-таки должен ведь как мыслящее существо возмутиться всей той несправедливости, тому насилию, о котором узнает. Нет, я не нашел никакой разницы между немецкими американцами, англо-американцами и итало-американцами. Все они чувствуют, что это неподходящий путь объединения Европы и что такое количество преступлений рано или поздно должно быть наказано.

Так что у американского гражданина сегодня есть надежда на три вещи. Первая — это сама Америка, ее огромная экономическая мощь, ее сильное и проверенное руководство. Другая надежда — Англия. Возможно, прежде американцы тоже взирали с некоторой усмешкой на англичан. Их считали усталой, чересчур утонченной нацией. Однако сегодня, когда мы смотрим на оборону Лондона, они вызывают только восхищение. Англия несет знамя свободы. Она говорит и борется от лица всех угнетенных народов, чье сопротивление загнано в подполье, — поэтому здесь так велико желание ей помочь. И третья, теперь уже, к сожалению, не столь сильная надежда, все еще связана с немецким народом. Неужели до немцев наконец не дойдет, спрашивают здесь, что их победы — лишь шаги в бесконечную трясину? Что если их солдаты вторгнутся еще в три страны, а их подводные лодки потопят еще три корабля с семьями беженцев, если они доведут еще больше людей до нищеты, эмиграции или самоубийства и навлекут на себя еще большую ненависть мира, тем самым они никак не приблизятся к желаемой цели. И что есть куда лучшие пути к той цели, к которой мы все стремимся — справедливому миру для всего мира!

Ноябрь 1940

Немецкие слушатели!

Переизбрание Франклина Д. Рузвельта на пост президента Соединенных Штатов — событие первостепенной важности, возможно, решающее для будущего планеты, и без сомнения так же его восприняли и те европейцы, кто прежде показывал всем своим видом, будто эти выборы и их результат — чисто внутриамериканское дело. Разрушители Европы, попирающие все права народов, по праву видят в Рузвельте своего самого сильного противника. Он — представитель борющейся демократии, подлинный носитель новой, социально ответственной идеи свободы и государственный деятель, который, пожалуй, с самого начала отчетливее всех осознавал различие между миром и политикой задабривания. В нашу эпоху масс, которой как таковой свойственна идея вождизма, Америке было уготовано произвести на свет удачный феномен современного лидера масс, который стремится к хорошему и духовному, который действительно желает настоящего будущего, мира и свободы. И героическое сопротивление Англии самой гнусной тирании, какая когда-либо угрожала миру, это сопротивление, вызывающее здесь изо дня в день все большее восхищение, дает ему время мобилизовать могучие дремлющие силы своей страны для борьбы за будущее.

Эта борьба будет долгой, никто в этом не сомневается. Но чем дольше она длится, тем очевидней ее исход. Порочные авантюристы, занятые порабощением мира, в сущности чувствуют, что проиграли уже сегодня, — чувствуют так же отчетливо, как и их народы, которым затыкают рот и держат в страхе жалкими мнимыми успехами.

Никто в мире не верит, что немецкий народ доволен тем, как его преступные хозяева занимаются своей стряпней на кухне истории, то есть взбиванием мерзкой пены из крови и слез. Само собой, надувая щеки, они изображают уверенность. В одной из своих особенно патологических по изолганности речей, которую Гитлер недавно держал в колыбели своего путча, мюнхенской пивной, он заверял вас, что высшие военные авторитеты Германии не сомневаются в победе. Странно, во-первых, что он ссылается на чей-то более высокий авторитет, чем его собственный. Разве он не Цезарь, Фридрих и Наполеон в одном лице, да к тому же еще и Карл Великий? Это же ему, жалкому историческому мошеннику, черным по белому написали авгуры из национал-социалистической подворотни. Как мог он настолько выпасть из своей роли, что ссылается на мнения генералов, которые ведь всего лишь проводники его вдохновений?

Но отнюдь не все из этих генералов — состарившиеся кадеты и бездумный обслуживающий персонал военной машины. Мне рассказывали историю, что один высокий немецкий военный чин сказал французам в Париже: «Pauvre France maintenant. Pauvre Allemagne — plus tard!»[22] Его французский был не очень силен, но на это его хватило — и я уверен, что и большинство немцев на это хватит.

Что станется с европейским континентом, что станется с самой Германий, если война продолжится еще три, еще пять лет — такой вопрос задаем мы все здесь, и об этом, несомненно, с ужасом спрашивает себя и немецкий народ. Уже сегодня воцарившаяся нищета дает лишь слабое представление о том, что может произойти дальше. Но почему же это должно произойти? Потому, что горстка тупых преступников использует процесс экономических и социальных преобразований, который переживает наш мир, для своего бессмысленно-анахроничного завоевательного похода на манер Александра Македонского? Да, причина лишь в этом! Что мы получим на выходе этой войны, уже понятно. Это начало объединения мира, создания нового баланса свободы и равенства, сохранения индивидуальных ценностей в рамках требований коллективной жизни, демонтаж суверенитета национальных государств и построение сообщества свободных, но ответственных перед другими народов, обладающих равными правами и равными обязанностями. Народы созрели для такого нового мирового порядка. И если двадцать два года назад это было еще не так, то опыт последних десятилетий добавил им зрелости. Но сегодня они, вероятно, более готовы к этому, чем это будет после всех потрясений, когда многолетняя война приведет к опустошительным губительным последствиям. Нужно закончить сегодня эту войну и взяться за общее дело — нет таких народов, чьи перспективы на будущее не улучшатся, коль скоро они сами постараются ради него.

Немецкий народ должен занять свое «место под солнцем» в том мире, который грядет. Но если он продолжит следовать своим совратителям, страдая и все же продолжая действовать в том же духе, то он узнает слишком поздно, что народ не может занять место под солнцем, коль скоро он погрузил мир в ужас и тьму. Долой губителей! Долой национал-социалистических осквернителей Европы и живодеров! Я знаю, что выражаю лишь глубочайшее желание самого немецкого народа, когда говорю ему: мир! Мир и свобода!

Декабрь 1940

Немецкие слушатели!

Скоро снова придет Рождество, любимый праздник, праздник любви, так любимый вами — праздник, наполненный светом, и запахом, и мечтами детства. Его можно назвать самым немецким из всех праздников, и, пожалуй, ни один народ не отмечает его с таким душевным теплом, как вы. Почему? Может быть, потому что в его космической и религиозной значимости заключен символ вашего становления нацией и духовного взросления. В языческо-германской древности это был праздник зимнего солнцестояния, возрождения света из зимней тьмы, рассветом нового мирового дня. Но затем новорожденный свет стал младенцем в колыбели, рождественским вертепом — праздником дня рождения Сына человеческого и Спасителя, чье большое и доброе сердце приносит в мир новое чувство человечности, новую нравственность, — Сына, который назвал своего Отца на небесах отцом всех людей и чья весть возвысила Бога еврейской расы, связанного лишь с одной нацией, до иномирно-духовного и любящего всех и вся Бога Вселенной.

История этого праздника — ваша история. Немцы не были немцами, покуда и к вам не пришел свет с Востока, покуда исконное германо-язычество не пропиталось христианской человечностью и ваше мирочувствование, духовное и религиозное ощущение не связало вас с западно-христианской цивилизацией. Вы часть этой общины, вы празднуете свою принадлежность к ней, когда под украшенным огнями деревцем ставите колыбель солнечного дитяти и фигурки поклоняющихся ему пастухов и королей. Заодно вы чествуете и тот прекрасный вклад, который немецкий дух внес в западно-христианскую культуру — внес благодаря ей: творения Дюрера и Баха, гимны свободе, написанные вашим Шиллером, «Ифигению» Гёте, «Фиделио», Девятую симфонию.

Сейчас вы снова собираетесь отметить этот христианский, немецкий праздник — второй раз за время войны, на которую вас и мир обрекли ваши нынешние вожди; многие из вас — в трауре по сыновьям и отцам, павшим при нападении на соседний народ, и все вы наверняка с тяжким сердцем при мыслях о том, как долго все это еще продлится и куда все это может завести. Вы выкладываете на стол подарки; заказать их было непросто, потому что хорошие вещи теперь не найти, хотя ваша армия и разграбила от вашего имени несчастный континент. Но рождественские свечи горят. И я хочу спросить вас, какими в их свете предстают деяния, к которым ваш вождь сподвиг в прошедшем году ваш народ, деяния безумно преступные и разрушительные, в которых он намеренно сделал вас сообщниками, — все те мерзости, что он натворил от вашего имени, беспредельные беды и человеческие страдания, которые посеяла вокруг себя национал-социалистическая Германия, то есть такая Германия, которая не вправе более зваться ни немецкой, ни христианской. Расскажите мне, как рядом с такими деяниями звучат красивые старинные песни, которые вы теперь снова поете вместе со своими детьми, сами проникаясь чувствами детства. Или вы уж их больше не поете? Не иначе, вам приказали вместо «Ночь тиха, ночь свята» распевать кровавые партийные гимны, эту помесь шансона с передовицей из районной газетенки, превозносящую какое-нибудь мрачное ничтожество как сказочного героя? Я не сомневаюсь, что вы послушаетесь, потому что ваше послушание безгранично и, признаться, ото дня ко дню все непростительней.

Безгранична и непростительна ваша вера, вернее, ваше легковерие. Вы верите жалкому историческому проходимцу, якобы побеждающему всегда и всюду, будто благодаря ему и благодаря вам возникнет такой мир, в котором будут опрокинуты все ценности, делающие не просто христианина христианином, но и человека человеком — ценности истины, свободы и права. Вы верите ему, считая, что он из тех, что рождаются раз в тысячелетие, пришедший вместо Христа заменить спасительное учение о братстве всех людей в Боге учением об уничтожающем тело и душу насилии. Вы верите ему, что вы народ господ, призванный создать так называемый новый порядок, при котором все прочие народы будут гнуть на вас спину, как рабы. И как рабы своего жалкого фанатизма вы продолжаете, словно берсерки, сражаться за жуткий «новый порядок», за такой мир, в котором отмечать рождественский праздник, праздник мира и любви — будет еще большей ложью и кощунством, чем это есть сегодня.

Но вот во что вы верите в первую очередь, это, что немецкому народу придет конец, что с ним будет покончено навсегда, если только он не «победит» в этой войне, то есть если он не будет через огонь и воду следовать за гнусным бесноватым до конца — конца, который окажется ничуть не похож на победу. Он внушает вам это, чтобы вы считали свою судьбу неразрывно связанной с его собственной, которая, во всяком случае, предрешена, если провалятся, что можно с уверенностью предсказать, его великие планы. Забвение — самое приятное из того, что будет уготовано ему в этом более чем вероятном случае. Но вы? Неужели вашим концом, концом немецкого мира будет, если победу одержит не он, а человеческая порядочность? Нет же, это будет новым началом Германии, ее зимним солнцеворотом, новой надеждой, новым счастьем и новой жизнью! При международном порядке, за который сражается социально омолодившаяся Англия и вместе с нею целый мир со своими богатейшими возможностями — порядке справедливости, общего благосостояния и ответственной свободы для всех, — вам будет отведено то место, которое вам полагается. И при этом новом мировом порядке вам будут предложены совсем иные возможности самораскрытия и удовлетворения ваших глубочайших душевных потребностей, чем в мире рабства, где вам выпала бы роль высших рабов. Например, удовлетворение очень немецкой потребности быть любимыми. Разве мы не знаем, что при всех тех преступлениях, к которым вас склонили, все равно в вас живет это затаенное желание — чтобы вас любили? Разве мы не знаем, что вас едва ли радует и что для вас в сущности мерзость и отчаянная беда разыгрывать из себя врагов человечества?

Немцы, спасайте себя! Спасайте ваши души, отказывая в вере и послушании вашим угнетателям, думающим только о себе, но не о вас! Я живу в мире, от которого вы отрезаны, хотя и принадлежите к нему, и я знаю и говорю вам: никогда этот мир не примет и не снесет «нового порядка», недочеловеческую страшную утопию, ради которой ваши совратители заставляют вас истекать кровью и гибнуть. Никогда эти великие христианские народы не потерпят, чтобы мир, о котором ведь мечтаете и вы, стал вечным покоем над могилой свободы и человеческого достоинства. Вы вольны, если захотите, в последующие годы удесятерить те беды, которые вы уже посеяли своим послушанием и легковерием, но в конце концов они всей своей тяжестью обрушатся на вас, и как будет обстоять с Германией, что станет с ней в результате всех этих злодеяний, этого мы и представить себе не можем.

Нынче Рождество, немецкий народ. Очнись и вдохновись тем, о чем звонят колокола, возвещая мир, мир на земле!

Январь 1941

Немецкие слушатели!

Недавняя речь главы немецкого государства в берлинском Дворце спорта произвела в Америке особенно отвратительное впечатление. И не столько своим содержанием, до крайности ничтожным и доказывавшим лишь неспособность этого ущербного мозга внести сколь-нибудь пригодный вклад в решение жгучих проблем эпохи, сколько своей задорностью, нездоровой взбудораженностью, послужившей, пожалуй, главной причиной того, почему и в Англии эту речь восприняли «параноидальной», безумной. «Гитлер часто отпускал шутки», пишет американская пресса, «толпа взрывалась смехом чаще, чем обычно во время его речей». Какого же рода были эти остроты? «Один английский государственный деятель подсчитал, — говорит наш завоеватель, — что я сделал в 1940 году пять ошибок. Я сделал семьсот двадцать четыре ошибки, но мои противники — четыре миллиона триста восемьдесят пять тысяч ошибок».

Неподражаемо! Эстафета столетий будет передавать друг другу эту жемчужину юмористики, наряду с другими, встреченными радостным ревом заполнивших Дворец спорта мирмидонян, — при условии, конечно, если этому не воспрепятствует простой человеческий стыд. И разве в самом деле нет чего-то невыносимо бесстыдного, чего-то похабно-идиотического в том, чтобы шутить на подобный манер при таком положении дел в мире, как сегодня, за которое господин Гитлер вправе считать себя всецело ответственным? Поистине, самый подходящий момент, чтобы отпускать плоские шутки. Горе и плач, кровь и слезы наполняют землю; повсюду преследования, беженцы и эмигранты, отчаяние, самоубийства. Нации, могущие гордиться своей историей, которым мир благодарен за великие достижения, жившие в достатке и благополучии, растоптаны, обесчещены, ограблены. Другие ведут борьбу не на жизнь, а на смерть, чтобы только избежать этой участи. Третьи вынуждены ради свободы жертвовать своими свободами и мобилизовывать все свои ресурсы, чтобы достойно подготовиться к такой борьбе. Сам немецкий народ, уже по сути восемь лет живущий в состоянии войны и лишений, посреди разрушенного континента, которому угрожают голод и эпидемии, со скрытым ужасом заглядывает в будущее, сулящее ему лишь войны, одну за другой, ничего кроме войн, беспросветное забвение радостей и при этом ненависть и проклятие всего мира. А фюрер при этом фиглярничает, отпуская свои шуточки.

Это было первое, что произвело в этой речи столь отталкивающее впечатление. Другое, что так коробит, и уже давно, — идиотское самомнение этого человека, его переполненность собою, заставляющая его снова и снова говорить «я», при том, что это выпячивание себя в первом лице именно в случае с его персоной выглядит как несносная эстетическая и нравственная бестактность и безвкусица. Потому что невыносимо, когда кто-то, на чьем месте никому не хочется оказаться, постоянно говорит «я». Господин Гитлер рассматривает инициированный им отрезок мировой истории (на котором он через союзы с Россией и Японией разоблачил как обыкновенное средство обмана два главных принципа своей политической религии — антибольшевизм и расовую идею) под очень личным углом, из перспективы собственной биографии, карьеры мошенника, представляющейся ему жизнью героя и вскружившей ему голову своей авантюрностью. В чем ему следовало бы увериться, так это в том, что индивид Гитлер со своей неимоверной лживостью, своей гнусной жестокостью и мстительностью, своим непрекращающимся лаем ненависти, осквернением немецкого языка, со своим ущербным фанатизмом, трусливой аскезой и во всей своей дефектной человеческой противоестественности, в которой нет ни следа великодушия и сколь-нибудь развитой душевной жизни — самая отталкивающая фигура, на какую когда-либо падал свет истории. В любом случае, он просто орудие, которым пользуется мировая воля для достижения своих задач и целей, лежащих вне пределов его тупого сознания. Когда они будут решены, это годящееся лишь для разрушения орудие будет выброшено и вскоре забыто. Но день его падения — день, в который голос этой злой цепной псины не будет больше разноситься над земным шаром, а эта сжатая в кулак истерическая клешня перестанет стучать по карте мира — этот день станет днем глубочайшего облегчения и избавления для многих и многих миллионов. Люди повсеместно со слезами радости бросятся друг другу в объятия и под звон бокалов будут праздновать освобождение от этой напасти, от гнета инфернального мерзавца. И тот, к кому это относится, кто рожден до такой степени на беду себе самому и всему миру, тот, если уж ему выпало быть, по крайней мере не должен вещать о себе.

В ходе своего развеселого обращения господин Гитлер напросился на изъявление чувств к своей персоне, сказав, что, возможно, придет «какой-нибудь господин» и попытается разъединить немецкий народ с ним, его вождем. Но тот, кто попытался бы это сделать, не знает немецкого народа. Что ж, характер немецкого народа всем известен, и господин Гитлер не сказал нам ничего нового, констатировав, что такая попытка покамест бесполезна. Немецкий народ не обладает политической смекалкой и критическим здравомыслием итальянцев, проявляющих очевидное нежелание сражаться за своего дуче и полагающих, что злодейство можно и потерпеть, но не обязательно при этом быть еще и дураками. Немецкий народ будет браво и прилежно маршировать еще некоторое время, — а именно, покуда верит в то, что ему внушается: будто он будет уничтожен, если не выиграет гитлеровской войны. Как только он поймет, что это грубая ложь, как только ему станет ясно, что Гитлер и его банда представляют собой единственное препятствие к более счастливому мироустройству, которое охотно примет в себя и немцев, он без лишних уговоров даст сгинуть Гитлеру там, где ему и место.

Март 1941

Немецкие слушатели!

До сих пор другие дикторы сообщали вам то, о чем мне хотелось сказать вам из своего далека. Теперь вы слышите мой собственный голос.

Это голос друга, немецкий голос; голос Германии, который показывает и еще покажет миру ее другое лицо, а не ту жуткую маску Медузы, которую надел на нее гитлеризм. Это предостерегающий голос, потому что предостеречь вас — единственная служба, какую немец, подобный мне, способен вам сегодня сослужить. И я выполняю этот мой долг со всей серьезностью и искренностью, хотя и знаю, что нет такого предостережения, которое давно уже не прозвучало, не поселилось бы в ваших собственных сознании и совести, в сущности не поддающихся обману. Предостеречь вас — это значит укрепить вас в ваших собственных недобрых предчувствиях, уверить вас в том, что эти зловещие предчувствия верны, что они совершенно оправданны. Но такое уверение дать вам необходимо, — потому что лишь с пробуждением в вас чувства, что вы ступили на чудовищно неправый путь, сопряжена надежда на то, что вы все-таки сможете с него сойти.

Cкверные люди, которые руководят вами, — люди «скверны» в самом окончательном и глубоком смысле слова — хорошо знают, что, несмотря на все ваши победы, на душе у вас безрадостно, что вы не верите в обманчивый блеск этих побед и что вас воротит от невозможной, невыполнимой роли надсмотрщиков над рабами, какую вам отвели. Они знают, что вы жаждете свободы, пристойного сосуществования с другими народами на земле и конца ужасающе безграничной авантюры гитлеровской войны. И потому они пытаются всеми силами поднять ваш дух теми успехами, какие их преступления приносят им и которые суть ничто иное, как все большее увязание в преступлениях. Сейчас, например, это порабощение Болгарии. Вашей прессе приходится бахвалиться: «Могущество идеи и оружия близко к тому, чтобы смести последнее сопротивление новому порядку».

То есть именно могущество оружия — потому что в чем же заключается идея? А идея — это насилие и подлость, и сопротивление такой идее и невыносимому обесчещению человечества их вселенским торжеством далеко не сломлено. Сопротивление живо и право; оно сильно, упорно и несгибаемо. Имя ему — Англия, а Англия — это целый мир. Еще один мир — Америка, и ее мощные ресурсы будут во все возрастающей мере предоставляться в распоряжение англичан ради их борьбы за свободу. Просто потому, что в стране за океаном от вас совершенно отчетливо видят, что борьба, которую ведет Англия, — это и их борьба. Слышали ли вы, что так называемый билль о ленд-лизе, закон, позволяющий оказывать Англии всестороннюю поддержку, одобрен в сенате США подавляющим большинством голосов? Вы воюете не только с Британской империей, но и на самом деле уже сегодня воюете и с Америкой, и вам не нужно говорить — вы чувствуете это сами, — что день ото дня ваше положение все тревожней и невыносимей. Что будет с вами? Если проиграете, то все духи мщения на этой планете обрушатся на вас за то, что вы причинили людям и народам. Если победите, и Англия падет, и даже если выиграете войну континентов, разгромив Запад и Восток, неужели кто-нибудь из вас верит, что это будет прочная победа, создающая новый порядок и приемлемая для вас и других, — победа, после которой можно жить? Может ли один народ жить надсмотрщиками над другими, с полицейскими армиями по всему порабощенному земному шару, где все нации должны пахать на расу господ? Вынесет ли это душа какого-либо народа? И особенно вашего, немцы? Можно быть сколь угодно мрачного и скептического мнения об истории и человечестве, но в то, что мир признает окончательную победу зла, что он потерпит свое превращение в сплошную камеру гестапо, в один концлагерь, где вы, немцы, будете выполнять функции охранников — в это не поверит и тот, кто не верит уже ни во что.

Ваши вожди клеймят сопротивление Англии и ту помощь, какую она получает от Америки, как «затягивание войны». Они желают «мира». Те, с кого стекает кровь их собственного народа, других народов, осмелились произнести это слово! Под «миром» они понимают подчинение, легализацию их преступлений и признание человечески неприемлемого. Но этого не будет. С Гитлером не будет мира, потому что он по сути своей неспособен к миру, и потому что это слово в его устах — всего лишь грязная, патологическая ложь, как и всякое слово, когда-либо данное и произнесенное им. Покуда Гитлер и его режим поджигателей войны остаются у власти, вы, немцы, не будете иметь мира никогда, ни при каких обстоятельствах. Всегда, как и сейчас, вам придется идти дальше вперед, среди проклятых дел насилия, совершаемых пускай из одного даже страха перед духами мщения, для того, чтобы вас не поглотила безграничная, все возрастающая ненависть мира.

Предупредить вас, немцы, значит укрепить вас в ваших собственных дурных предчувствиях. Сделать большего мне не дано.

Апрель 1941

Немецкие слушатели!

Разумеется, я сознаю, что разговаривать с вами сегодня нелегко. Победные реляции сыпятся на ваши головы, как сыпятся на Лондон зажигательные снаряды правящих вами мучителей человечества, и наполняют ваши души — по крайней мере, души слабых, глупых и незрелых — пламенным, не поддающимся никакому вразумлению, воодушевлением. Перед вашими опьяненными взорами носятся образы, оскорбительные для всякого, кто сохранил представление о чести: омерзительный и идиотский образ развевающегося на горе Олимп знаме-ни со свастикой. Скоро она будет развеваться и над Акрополем — это неотвратимо. Предусмотрительно на всякий случай вам давали понять, что местность на сей раз не особенно благоприятствует проведению блицкрига, этого вашего великого изобретения, и быстрого развития событий, вероятно, ожидать не стоит. То была излишняя предосторожность. Все происходит быстрее, чем многие из вас надеялись, а некоторые опасались. Немецкая военная машина, технический монстр, трудится с потрясающей точностью и скоростью. Против нее не помогает никакое геройство — безжалостно, с механическим торжеством, она перемалывает, растаптывает веру в право и свободу, уже не знаю какого по счету, народа.

Вас распирает от гордости? Гордости за что? Один грек стоит против шести или семи ваших. И удивительно, что он отваживается, что он закрывает грудью теснину свободы, а не то, что вы побеждаете. Нравится вам та роль, в которую вас загнала игра истории — когда всечеловеческий символ Фермопил вновь оживает на том же самом месте. И это снова греки — ну а вы-то кто?

Ваши правители внушили вам, что свобода это устаревшая чепуха. Поверьте мне, свобода все еще существует — невзирая ни на какую болтовню доморощенных философов и ни на какие капризы истории духа, она всегда будет тем же, чем была две тысячи с небольшим лет назад — светом и душой Запада, — а любовь и слава истории будут принадлежать тем, кто погиб за нее, а не тем, кто давит ее танками.

Вы откажетесь от любви и славы, если только у вас будет успех, способный все собой заменить? Может быть, хотя бы лучшие из вас вспомнят, что бывает ложный и пустой, ничтожный и разрушительный успех в отличие от подлинного и настоящего, который сопутствует тем, кто служит человечеству и находит его признание. Вы слишком сильно верите в голый, очевидный успех, в силу, в войну. И если такой народ, как немцы, в течение семи лет избегает любых других мыслей, кроме как о войне и подготовке к ней, если он отбрасывает все, что может стоять на пути этой мысли — свободу, правду, человечность, умение наслаждаться жизнью, — если он создает настоящее государство войны и все свои способности концентрирует на том, чтобы морально и физически к ней подготовиться — притом в мире, который не готов к войне, испытывает к ней отвращение, больше не верит в нее и внутренне привержен миру, — если все это так, как не быть тому, что развязанная наконец война выглядит величайшим историческим событием и триумфом над целым миром? Никакого волшебства в этом нет; тут нечему удивляться и тем более нечем восхищаться. Это неизбежно. И все же недоступно никакому разумению. И за этим нет ничего, кроме взбивания кровавой пены.

Я говорю вам в дни вашего величайшего упоения гордыней — и повторю это даже в том случае, если впереди вас ждут еще большие триумфы: этого не примут и этого не потерпят. Не думайте, что достаточно взять человечество в железные тиски, и оно склонится перед тобой. Оно не склонится потому, что так не умеет. Можно думать о человечестве сколь угодно насмешливо, с самым ядовитым и горьким скепсисом, но в нем, при всем несовершенстве или даже убожестве, неоспоримо и негасимо присутствует божья искра, искра духа и добра. Мир, ставший продуктом победы Гитлера, был бы не только миром универсального рабства, но и миром абсолютного цинизма, миром, в котором совершенно невозможно верить в доброе и высшее в человеке — миром, целиком принадлежащим злу, подчинившемся злу. Так не бывает, такого нельзя вынести. Восстание человечества против гитлеровского мира, где разуверились в духе и добре — в этом восстании можно быть уверенным, как ни в чем ином на свете: это будет стихийное восстание, перед которым «железные тиски» рассыплются, как труха.

Отчаянное восстание человечества против все-го немецкого — неужели должно дойти до этого? Немецкий народ, насколько же сильнее тебе следует бояться побед твоих вождей, чем их поражения!

Май 1941

Немецкие слушатели!

Президент Соединенных Штатов Америки держал речь. Весь мир живет теперь под знаком его исторического выступления. Это речь лучшего, вероятно, наиболее ясно и мудро мыслящего в сегодняшнем мире государственного мужа, а не одержимого мрачными и злобными инстинктами фанатика. Эта речь самым серьезным и ответственным образом подтвердила то, в чем я снова и снова заверял вас в своих посланиях, которыми пытался достичь вашего слуха, — а именно, что гитлеровский мир, миропорядок порабощения и цинизма, эта концепция мрачного и больного сознания неприемлема. Мир не примет, не потерпит ее и не склонится перед нею. Президент объявил режим неограниченного чрезвычайного положения, это означает, что он призвал руководимую им великую демократию к воинской дисциплине и единению против внешнего врага, являющегося врагом всех людей доброй воли, и дал безоговорочно понять, что мир с Гитлером, так называемый переговорный мир, не будет заключен никогда, потому что он был бы ничем иным, как победой зла и низости, смертью свободы и человеческого достоинства.

Теперь вы знаете точно то, что и так предчувствовали. Вам не будет мира — никогда, покуда вы сражаетесь за преступную шайку, которая нынче помыкает вами. Бесконечно, безгранично будет продолжаться страшная авантюра, в которую вас втянули эти ничтожества, год за годом. Вы сами признаетесь себе, что бы там ни пытались вам внушить, что окончательная победа Гитлера отодвинулась на более дальнюю перспективу, чем когда-либо, потому, что Америка кладет на чашу весов свободы и лучшего будущего человечества всю свою мощь, свои гигантские ресурсы. Конечно, вы можете сказать себе и то, что Германию, вследствие основательности ее военной машины, которую она строила долгие годы, и влияния, которое она приобрела в неподготовленном к таким событиям и лишенном единодушия мире, также, со своей стороны, еще долго не удастся принудить к капитуляции.

Ваши хозяева и учителя еще долго не будут испытывать недостатка в средствах достижения дальнейших сомнительных побед, будут продолжать множить злодеяния и заставлять вас дальше разыгрывать среди народов отвратительную роль одержимых и невменяемых. Они будут все больше делать из вас то, чем вы точно не желаете быть. Предстоящее может оказаться целым историческим периодом опустошительной войны, от которой, вне всякого сомнения, больше всего будет страдать несчастный континент, попавший Гитлеру в руки. И все это потому, что ваши вожди хотят навязать миру (и не могут иначе, чтобы продержаться на плаву) такую систему, которой мир не примет ни за какую, даже самую высокую цену.

Однако президент Рузвельт от имени Америки и англосаксонской цивилизации отверг не только недостойный человека мир, которого желает и вынужден желать Гитлер, но и ту разновидность мира, которая существовала в годы между Версалем и образованием Третьего рейха. Он однозначно заявил, что нельзя позволить вернуться такому состоянию мира, при котором смогли бы прорасти и взойти новыми катастрофами семена гитлеризма. Ваши противники не хотят назад в прежний мир, это ложь, когда вам говорят, что они лишь держатся за старое и желают только сохранения за привилегированными народами и классами их привилегий. Гитлеровская революция — сплошной обман; он не революционер, а лишь разбойник, извлекающий свою выгоду из мирового кризиса, — кризиса, который должен привести народы на новую и более высокую ступень их социального устройства и зрелости. Справедливость и свобода, равная возможность для всех пользоваться благами цивилизации должны стать основой грядущего мира; будущее принадлежит сообществу свободных наций — свободных, но ответственных перед сообществом и готовых, исходя из этой ответственности, жертвовать устаревшими принципами национального суверенитета. Но никто не может и помыслить о том, чтобы этот новый межнациональный порядок был установлен при игнорировании или отмене Германии. Все, о чем пропаганда прожужжала вам уши, дабы вы оставались при своих кровавых делах, — все эти речи об уничтожении немецкого народа, которое замыслили ваши противники — ложь и обман. Подумайте, немцы, о том, что единственное препятствие к справедливому миру для всех — это Гитлер и его мечта о доминировании на планете. Сохраните эту мысль в своих душах и своем сознании, и пусть она созреет в вас ради вашего блага и блага всего мира!

Июнь 1941

Немецкие слушатели!

Ваше правительство и ваша пресса весьма странным образом информируют вас о событиях, которые касаются вас в первую очередь. Сообщая немецкой публике о закрытии американских консульств в Германии, сослались на то, что речь идет не об ответных санкциях на арест немецких средств в Америке, а якобы американские дипломаты занимались шпионажем в пользу Англии. При этом стыдливо умалчивается о том, что еще перед этим в качестве спонтанного первого шага правительство Соединенных Штатов закрыло немецкие консульства и выслало их персонал — во-первых, потому, что эти учреждения уже долгое время являлись ни чем иным, как гнездом шпионажа и саботажа, а во-вторых, потому, что американский народ с помощью своего правительства желает как можно яснее обозначить свое отношение к нынешнему немецкому режиму. Тем, кто манипулирует общественным мнением в Германии, понадобилось исказить причинно-следственную связь. Когда вы слышите о санкциях Америки против немецких консульств, вы должны думать, что это просто ответная реакция. На самом деле все обстоит наоборот, и я счел нужным вам об этом сообщить.

Я счел нужным сообщить вам об этом потому, что от вас изо дня в день пытаются скрыть то глубокое и практически единодушное отвращение, с которым народ Америки относится к характеру и деяниям ваших нынешних правителей, и то, что в моральном отношении Соединенные Штаты уже давно, а теперь еще и de facto находятся в состоянии войны с Германией. Поскольку по воле случая самым известным американцем для Германии оказался глупый господин Линдберг, вам выдают выдержки из его речей, в которых он советует заключить договорной мир с Германией, в качестве голоса самой Америки. Но они таковым не являются. В американской демократии существует свобода слова, и смелость быть в оппозиции вызывает уважение. Когда полковник, занявшийся политикой умиротворения, раздает 17 тысяч бесплатных билетов, он обеспечивает себе 20 тысяч приветствующих его овациями слушателей — что совсем не так внушительно в масштабах этой страны, и ни речь, ни громовые аплодисменты не означают тут ничего особенного. Настоящий голос Америки — голос президента Рузвельта, чье переизбрание американским народом на пост лидера страны на ближайшие годы стало, возможно, одним из важнейших событий этой войны.

Я уверен, что до вашего сведения не стали доводить послание, которое он несколько дней назад, после жестокого потопления корабля «Робин Мур», направил Конгрессу, а затем, вместо всяких дипломатических нот, немецкому правительству. Это послание, как и последнюю речь Черчилля, от которой оно едва ли отличается по своей тональности, вам наверняка преподнесут как бред сумасшедшего, и тем не менее в нем звучит не что иное, как простая человечность.

Вот что сказал президент: «Полное пренебрежение элементарными принципами международного права и человечности дает основание назвать потопление корабля „Робин Мур“ беззастенчивым международным разбоем… Наше правительство придерживается того, что гарантия от жестокого и бесчеловечного обращения является естественным правом, а не милостью, которая может быть оказана или в которой отказывают по воле тех, кто временно получил власть над беспомощными людьми… Нынешние вожди немецкого Рейха не преминули прибегнуть к актам устрашения и иным формам террора против невинных и беззащитных людей в других странах. Наше правительство может лишь предполагать, что власти Рейха совершением таких подлых актов устрашения против беспомощных и невинных, мужчин, женщин и детей надеются запугать Соединенные Штаты и другие нации и навязать им политику непротивления немецким завоевательным планам — завоеваниям, зиждущимся на нарушении прав, терроре на суше и пиратстве на море… Однако правительство Рейха может быть уверено, что Соединенные Штаты не позво-лят запугать себя и смириться с планами мирового господства, которые вынашивают нынешние вожди Германии».

Так говорит президент Рузвельт. Тем временем Гитлер объявил войну России, так что теперь, примечательным образом, Германия сплотила против себя все три великие державы, существующие кроме нее — Англию, Россию и Америку. Что ж, предстоит новая серия прославляемых моторизированных ужасов. Они могут в хорошем смысле ускорить ход событий, но, к сожалению, вероятнее, что они затянут войну на необозримое время и надолго замедлят процесс наведения на планете человеческого и человечного порядка. И это совсем не то, чего в душе желает немецкий народ. А между тем покрытый позором своих кровавых дел человек, который является единственным на свете воплощением большевизма в самом непотребном значении этого слова, снова и снова выставляет себя перед всем миром в качестве Святого Георгия, пронзающего копьем дракона и служащего подлинным хранителем и защитником европейских ценностей. Я знаю, с каким выражением смотрит на это мир. Я хотел бы увидеть, что написано на ваших лицах, немецкие слушатели.

Июль 1941

Немецкие слушатели!

Союз Англии с русским народом не мог не произвести на вас впечатление, особенно договоренность, что ни одна из сторон не станет заключать мир сепаратно от другой. В этом союзе — еще и Соединенные Штаты. Они тоже рассматривают Россию как своего союзника, они тоже однозначно и окончательно заявили, что никогда не согласятся на мир, к которому стремится Гитлер. Чудище знает теперь, что его попытка примирить мир с желанным ему «порядком», разыгрывая из себя спасителя цивилизации от большевизма, с треском провалилась. Ни одна собака не верит ему, когда он исполняет эту роль, за исключением пары сук и квислингов[23] в Европе, у которых работа такая — верить Гитлеру. Конечно, он никакой не спаситель — от чего бы то ни было. Он — враг человечества, один лишь он, и это от него нужно спасать мир. Немецкий народ должен знать, и это нужно повторять ему без устали, что при нынешнем режиме его никогда не оставят в покое и у него никогда не будет мира. Эта война будет длиться год за годом, покуда индивида по имени Гитлер, а также все, что он вокруг себя собрал, и всю его систему не сотрут с лица земли. Это именно так, и иначе быть не может. С этим не способным ни на какие договоренности обманщиком, который в своей глупости ничего не ведает о верности и вере, о праве и добре, и знает одну лишь ложь и насилие, подписание мира невозможно; мир не сможет жить с ним, как он не может жить с миром. Можете ли вы себе вообразить, что этот злой и непримиримый осел однажды как светлый миротворец и спаситель тысячелетия воцарится над успокоенным его победоносным мечом, скроенным по мерке его убогих идей миром? Это же бред, немцы. Такого не может быть. Подумайте все-таки, что неимоверно превосходящая часть человечества живет в самой решительной конфронтации с целями Гитлера и его сателлитов — целями держав так называемой оси. Соедините народы России и Китая, Британской империи и Америки — да это же почти человечество! Как может этот гигантский вес не перетянуть рано или поздно чашу весов, которая и без того уже нагружена тайными надеждами и чаяниями всех угнетаемых, ограбленных, замученных народов Европы?

Я знаю, что после этих восьми отупляющих лет вы, наверное, едва можете помыслить себе Германию без национал-социализма. Но будет ли вам легче представить себе его увековечение окончательной победой, в которую вас заставляют поверить? Неужели это вот должно быть на века — этот бесконечно коррумпированный, неправовой и неправый, патологически подлый режим, под которым вы живете и воюете? Вспомните о его истоках, о средствах, которыми он пришел к власти, о садизме, с которым он употреблял эту власть, о нравственной разрухе, которую он посеял, о преступлениях, которые он совершал сперва внутри Германии, а затем повсюду, куда добиралась его военная машина! Посмотрите на галерею его представителей — этих Риббентропа, Гиммлера, Штрайхера, Лея, на этого Геббельса с его разинутой лживой пастью, на самого одержимого фюрера и на его жирного разряженного архивеликого имперского маршала великонемецкого великодержавного рейха. Что за зверинец! Это вот должно победить, остаться, длиться десятилетиями, попирая весь мир? Это вот должно стать решением вопросов эпохи, больше того, вопроса о том, что такое человек, проблемы гуманизма, и на тысячу лет определить жизнь на земле? Как в это можно верить?! Все это несет отпечаток жутко эксцентричной интермедии, насквозь нездорового, ненормального и фантастического инцидента — печать дикой авантюры и страшного сна, от которого, слава богу, будет, должно быть, пробуждение, коль скоро Германии суждено еще снова обрести естественные, не ущербные отношения с миром, с человечеством. «Германия, проснись!» — так вас некогда завлекали в пагубный морок национал-социализма. Тот, кто желает вам лучшей доли, призывает вас сегодня: проснись, Германия! Проснись к реальности, к здравому рассудку, к самой себе, к миру свободы и права, который ждет тебя!

Август 1941 (специальный выпуск)

Немецкие слушатели!

Величайшее моральное благодеяние, какое можно оказать немецкому народу, заключается в том, что его причисляют к угнетенным народам. Ведь какой приговор можно было бы вынести Германии и какие ожидания возлагать на нее в будущем, если бы оказалось, что преступления, на которые она пустилась при нынешнем режиме, совершены по доброй воле и в здравом уме? Все вы, кто прислушивается к голосу свободы, доносящемуся извне, очевидно, ощущаете себя частицей угнетенного народа, и уже сам факт, что вы внемлете этому голосу, служит фактом духовного противостояния гитлеровскому террору и духовного саботажа по отношению к кровавой авантюре с непредсказуемыми последствиями, в которую он вверг вас, немцев. В России истекают кровью миллионы молодых немцев; ваши правители дают понять, что уже один лишь этот поход продлится минимум до зимы, а между тем почти неисчерпаемые силы сопротивления растут на планете, которая хотела мира, помышляла лишь о мире и стояла поначалу почти беспомощной перед строившейся семь лет немецкой военной машиной. С Германией случится страшное, если война будет продолжаться еще год, еще два года, а она будет продолжаться, поскольку в то, что вы одолеете бóльшую часть человечества, противостоящую Гитлеру, вам самим уже не верится. Немцы, не доводите до катастрофы! Вам нужно самим сбросить с себя гнусный, несказанно унизительный для вас режим, в руках которого вам было суждено оказаться; вы должны доказать то, во что весь мир все еще заставляет себя верить: что национал-социализм и Германия — не одно и то же. Если вы будете идти с Гитлером сквозь огонь и воду до конца, вокруг будет расти жажда мести, способная привести в ужас каждого, кто желает Германии добра. Посмотрите, как угнетенные народы Европы защищаются от того же самого врага, который угнетает и вас. Или вы хотите быть посредственней, бесхарактерней, трусливей, чем другие? Подумайте, что броня и оковы для порабощения мира — ваших рук дело, и Гитлер не сможет продолжать войну без вашей помощи. Не протягивайте ему свою руку и не имейте дела с его режимом! Для будущего будет невероятно значимо, одолели ли немцы этого Гитлера сами, или это случилось извне. Только освободив себя сами, вы получите право быть частью грядущего свободного и справедливого мироустройства.

Август 1941

Немецкие слушатели!

В мире спорят, можно ли в самом деле провести различие между немецким народом и силами, которые им сегодня правят, и способна ли Германия вообще по-настоящему влиться в новую, усовершенствованную в социальном отношении, основанную на мире и справедливости систему отношений между народами, которая должна родиться из этой войны. Если меня поставят перед этими вопросами, я отвечу так.

Я признаю: то, что называют национал-социализмом, имеет давние корни в немецкой жизни. Это вирулентная — опасная и заразная — форма вырождения тех идей, которые таили в себе зерно смертельной порчи, но были отнюдь не чужды уже и старой доброй Германии, несшей культуру и образование. Там они жили на широкую ногу, назывались «романтизмом» и содержали в себе немало чарующего для мира. Можно, пожалуй, сказать, что они одичали и деградировали, и даже были обречены на одичание, коль скоро они пали до гитлеровского уровня. Вместе с исключительной приспособленностью Германии к эпохе техники они образовали сегодня гремучую смесь, угрожающую всей цивилизации. Да, история немецкого национализма и расизма, на излете которой мы видим национал-социализм — долгая и скверная история: она простирается далеко в прошлое, поначалу она интересна, но затем становится все пошлей и безобразней. Но спутать эту историю с историей самого немецкого духа и поставить между ними знак равенства было бы вопиющим пессимизмом и ошибкой, которая может стать опасной для установления мира. Иностранцам я отвечаю так: я в достаточной мере верю в добро и люблю отечество, чтобы рассчитывать на долгое историческое дыхание Германии — той, которую любят они, Германии Дюрера и Баха, Гёте и Бетховена. Другая же находится при издыхании: ее нынешняя торопливая одышка никак не свидетельствует о силе легких. Она отжила свое или находится действительно в состоянии доживания, накануне смерти — в «третьем рейхе», который как разоблачение идеи через ее реализацию представляет собой нечто неслыханное и действительно смертельное.

И именно это дает основание для надежды. Она зиждется на том факте, что национал-социализм, это политическое исполнение идей, по крайней мере, полтора столетия будораживших немецкое общество и немецкую интеллигенцию, является какой-то крайностью, чем-то сугубо эксцентричным в политическом и моральном плане, экспериментом запредельной аморальности и брутальности, который невозможно ни превзойти, ни повторить. Всякая человечность выброшена за борт; вместо нее — бешеная ярость ко всему, что связывает и цивилизует людей; отчаянное насилие над всеми ценностями и сокровищами души, которые были вообще-то важны не в последнюю очередь и для немцев; создание тотального государства войны на службе у расового мифа и ради подчинения мира… Больше уже некуда, дальше зайти нельзя. Если этот эксперимент провалится — а он обязан провалиться, поскольку человечеству невозможно предложить окончательную победу этого, — тогда немецкий национализм, самый опасный из всех что были, поскольку он является технизированным мистицизмом, действительно сгорит дотла, и Германия будет принуждена — скажем лучше: ей будет позволено — пойти в совсем другом направлении. Мир нуждается в Германии, но Германия тоже нуждается в нем, и поскольку она не сможет сделать его «немецким», ей придется впустить его в себя, к чему она всегда, с любовью и симпатией, была привычна. Она будет считать себя обязанной вернуться к тем традициям, что сегодня отступили в глубокую тень, но не менее национальны, чем те, пагубность которых стала столь очевидной. Эти традиции облегчат ей задачу соединиться с миром, в котором свобода и справедливость присутствуют настолько, насколько это дано человечеству в нынешний час его существования.

Это первое. Второе заключается в том, что Германии никогда не бывать счастливее (и это она в сущности предчувствует уже сейчас), чем внутри напитанного свободой и деполитизированного, благодаря безоговорочному осуждению национал-социалистического самовластья, единого мира. Для такого мира Германия прямо-таки создана, меж тем как если глобальная политика и бывала для какого-нибудь народа проклятием и обезображивающей противоестественностью — так это для аполитичной по своей сущности немецкой нации. Острый на язык француз заметил, что немец бывает грациозным, только когда выбрасывается из окна. То же самое, и с еще более дикой решимостью, он делает, когда занимается политикой. Глобальная политика — это для немцев означает расчеловечивание, что доказывает гитлеризм, этот чудовищный прыжок из окна. Это припадочная попытка с лихвой компенсировать изъян, гордиться которым у немца никогда не хватало гордости.

Конец национал-государственной политики с манией глобализма — ни для одного народа это не будет означать такого спасения, такого высвобождения своих лучших, самых сильных и благородных качеств, как для немцев. И именно в том большом мире, который они сегодня в ослепленном напряжении всех своих сил пытаются не пускать в будущее, эти великие качества смогут раскрыться в полную меру.

Сентябрь 1941

Немецкие слушатели!

Шиллер рассказывает в своей удивительной «Истории Тридцатилетней войны», как враги рыцарственного Густава Адольфа целенаправленно распространяли страшные слухи о жестокости его методов ведения войны, и этих слухов не могли до конца опровергнуть даже самые яркие примеры гуманности, которую проявлял король. «Боялись претерпеть от другого то, что наверняка сделали бы в подобном случае сами», говорит Шиллер.

Разве это не точное определение причины, по которой немецкий народ верит, что он должен все дальше погружаться в пучину этой войны, у которой нет берегов и которую никогда не выиграть, переносить бесконечные лишения и следовать за своими обреченными вождями снова и снова до бог весть какого конца? Немецкий народ боится, отвернувшись от зачинщиков этой войны, стать жертвой того, что ждало бы других в случае победы нацистов, — уничтожения. Геббельсовская пропаганда каждый день орет им это в уши: вы должны победить или вы будете уничтожены. У вас есть только один выбор: между всеобъемлющей победой и гибелью.

Перво-наперво вы, немцы, должны прийти к пониманию, что руководство, приведшее ваш народ к пропасти той альтернативы, что вы должны либо подчинить мир своей воле, либо погибнуть, — это шайка гнусных авантюристов. А во-вторых: идея уничтожения народов и искоренения рас — это нацистская идея, ей не место в головах демокра-тий. Что должно быть и будет уничтожено, чтобы уберечь человечество от отвратительного рабства, оскверняющего землю, — так это нацистский режим, Гитлер и его приспешники, а не немецкий народ. Это полная чепуха ожидать от Англии, в которой посреди войны совершается, быть может, значительнейшая в ее истории социальная революция, и от Америки Франклина Рузвельта планов какого-либо рода уничтожения — экономического, политического или вовсе физического — немецкой нации. Эти народы и их государственные руководители знают, что мир находится в кризисе, который, хотя Гитлер и воспользовался им для своего анахроничного похода, завоевания и порабощения, в действительности должен привести человечество на более высокую ступень социальной зрелости и ответственности. Ничего они не желают так страстно, как привлечь Германию, без которой не обойтись в усовершенствованном в условиях свободы международном порядке, на сторону именно этого, рожденного из духа омолодившейся демократии мироустройства. Также центральное значение атлантической встречи Черчилля и Рузвельта заключено в том, что Америка тоже берет на себя ответственность за грядущий мирный договор, — и кто бы мог поверить, что заключенный в Вашингтоне мир будет иметь хоть какое-то сходство с тем, что продиктовали бы нацисты.

Что последние всегда обожали, так это создавать новые окончательные реалии. И самой окончательной реалией всегда остается уничтожение. Одиозный гитлеровский обер-полицмейстер Гиммлер открыто высказался, что он физически начисто искоренит чешскую нацию, если та безропотно не склонится под ярмом высшей расы; и все, что творится в оккупированных областях, во всех этих адовых генерал-губернаторствах и протекторатах, сознательно нацелено на биологическое и моральное унижение, на духовную (и отнюдь не только духовную) кастрацию народов. Нацисты знают, почему позволяют своим жертвам получать только начальное образование и при первой возможности закрывают повсюду университеты. Высшие учебные и исследовательские учреждения суть колыбели человеческой гордости и чувства свободы — они взращивают мужей, которые могли бы стать вожаками сопротивления нации своим угнетателям; они не будут терпеть политики господ нацистов, политики беспримерной низости. Мы видели ответ этих господ на просьбу чехов опять разрешить преподавание в Пражском университете. Он гласил: «Если мы проиграем войну, вы снова откроете себе ваш университет. Если мы победим, университет вам будет не нужен». «Не нужен» означает: вы навсегда останетесь тупым, невежественным, духовно и нравственно выхолощенным и даже не чующим своей судьбы, а прозябающим в жалком довольстве рабским стадом. Это то, что раса господ уготовила народам, обслуживающим новый порядок; ибо ни следа симпатии, уважения к чужому существованию, чужой чести, ни следа чувства человеческого братства не сыскать у этих презрен-ных умов, которым выпало столько власти творить зло — власти, которая должна быть и будет у них отнята.

Я не говорю об «окончательных реалиях», которые созданы для поляков и евреев. Они относятся к числу тех причин, по которым после войны едва ли у кого будет желание быть немцем. Но я не могу забыть и высказывание крупной нацистской шишки, относящееся к Франции. Оно гласило: «Из Парижа мы сделаем луна-парк, а из Франции в целом — бордель и фруктовый сад немецкой Европы». Мыслима ли вообще более бесстыдная грубость? Это правда, в 1940 году Франция была в никудышном моральном состоянии. Ее буржуазия была заражена фашизмом, ее генералы и часть государственных деятелей были чуждыми народу предателями, Третья республика была коррумпирована и на грани падения — победа над ней не стоила особых усилий. Однако идиотское самомнение, что нацией исторического калибра Франции можно распоряжаться таким манером, как это выглядит в приведенной цитате и как действительно выглядело бы, если бы победил Гитлер, этот малограмотный гонор, не имеющий ни малейшего представления, о чем идет речь, что есть и будет — о Франции — это вопиет к небесам и требует возмездия. Сам дух Европы воспрепятствует новому порядку, основанному на такой пошлятине.

Гитлера иногда сравнивали с Наполеоном — на мой взгляд, безвкусное сопоставление. Корсиканец был полубогом в сравнении с кровавой крысой, которую вы, немцы, какое-то время считали великим человеком, и мировое господство, которым сын революции угрожал тогда планете, было невинностью, было бы даже тираническим благодеянием в сравнении с грязным ужасом, который насаждал бы Гитлер. Вспомните строки, в которых Гёте в «Пробуждении Эпименида» после падения Наполеона заранее предсказывает и проклинает гитлеровскую авантюру:

Будь проклят тот, кого, как вал,

Гордыни буйство одолеет,

Кто, немцем будучи, затеет,

Что корсиканец затевал!

И вспомнит он поздней иль ране

Мои слова! Поверит им!

Он обратит весь труд, старанья

Во зло себе и всем своим![24]

Октябрь 1941

Немецкие слушатели!

Европейский новый порядок сочится кровью. Я не могу описать вам то отвращение, которое здесь, в этой стране, вызвала расправа над заложниками, учиненная генералом Штюльпнагелем. Разумеется, это глупая ложь, что убийц офицеров немецкой оккупационной армии подстрекали к их отчаянным действиям из России и Англии. Это настолько же правда, как утверждение, что немецким угнетателям противостоят лишь евреи и коммунисты. У французского народа открылись глаза на то, как их обманули, предали, какому врагу отдали на откуп. Участники покушения — не коммунисты и не евреи, их не нанимала ни Англия, ни Россия; они просто молодые патриоты с горячей кровью, которые не могли больше смотреть на ужасное унижение и эксплуатацию своей страны, планомерное расовое уничтожение, которыми Гитлер занимается во Франции, и решились на преступление, чтобы подать миру знак, что душа Франции жива, пусть даже эта жизнь состоит лишь из ярости и беспомощного отчаяния. Для своих ослепленных деяний они имели гораздо больше причин, чем было у Шлагетера[25] для кровавых диверсий, сделавших его национальным героем. Но Шлагетер был героем и мучеником, а французские заговорщики — трусливые проплаченные убийцы: такова логика немецкого национализма, логика бесчестная, ничего не ведающая о справедливости. Она желает, чтобы за одного немца была пролита кровь сотни, двух сотен французов — настолько благороднее, ценнее немецкая кровь, чем кровь других народов. И на этой придурочной мании величия, на этом безбожном высокомерии хотят основать новый порядок!

Президент Соединенных Штатов выразил, наверное, всеобщее чувство, сказав, что убийство немцами заложников во Франции — это деяния людей, в глубине души знающих, что они не могут победить. На самом деле вся нацистская война несет печать безнадежности. Элемент отчаяния — вот что всегда заключено в насилии, по сути это его основной элемент, и даже карьера Наполеона была в сущности одним долгим отчаянным сражением, в исходе которого всякий понимающий человек и втайне даже он сам с самого начала отдавал себе отчет. Верит ли кто-нибудь из вас, что судьба злополучного создания, называющего себя немецким фюрером, будет иной, нежели судьбы всех насильников в истории. Его победы, эти механические, тусклые, бесславные, мертворожденные победы — они не заставляют ни одно сердце биться сильней, никто не относится к ним с уважением и не верит в них; даже немецкий народ взирает на них без гордости и воодушевления, лишь ужасаясь потокам крови, в которые обходятся эти победы в России, и со смутной озабоченностью, которая слишком оправданна, потому что эти победы не приведут ни к чему иному, как к разорению и руинам. Нацисты и поседевшие курсанты, служащие при них генералами, верят, что мир в конце концов прислушается и склонится перед неизбежным, то есть перед их господством. Это заблуждение. Есть вещи, избегать которых необходимо и избежать которые человечество сумеет, сколькими бы победами нам ни пытались доказать их неизбежность. Гитлеру не дадут восторжествовать, я вам ручаюсь. Ему сломан хребет — он этого еще не знает, но, возможно, его убогий мозг все же шлет ему временами это предчувствие. Он может захватить Москву, захватить Кавказ, создавать сколько угодно так называемых новых окончательных реалий, — эти реалии ничего не стоят, они не будут признаны, не будут приняты, и война будет продолжаться — никто не может сказать, как долго, но несомненно одно: мир с нацистским режимом заключен не будет, Германии не будет покоя, покуда она следует за Гитлером. Мир будет заключен с Германией — такой Германией, народ и правительство которой готовы примкнуть к по-человечески приемлемому мировому порядку с равными правами и равными обязанностями для всех.

Ноябрь 1941

Немецкие слушатели!

Тому, кто обращается к вам сегодня, выпала честь за время своей довольно уже долгой жизни сделать кое-что для духовной репутации Германии. Я благодарен за это судьбе, но не имею прав этим хвалиться — так вышло невольно и никак не входило в мои намерения. Ни один художник не занима-ется своим творчеством для того, чтобы приумножить славу своей страны и народа. Источником продуктивности является индивидуальная совесть, и если даже вызванная этим творчеством симпа-тия идет во благо нации, язык и традиция которой оказались его носителем, во всем этом столько непроизвольного, что тут едва ли каким-то образом уместна благодарность. У вас, немцев, сегодня нет причин быть благодарными моему творчеству, — даже если бы вы и хотели. Оно создавалось не ради вас, а из сокровеннейшей необходимости. Но есть нечто, что делалось действительно ради вас, диктовалось не частной, а социальной совестью, и день изо дня растет моя убежденность, что грядет и все ближе подступает время, когда вы поблагодарите меня за это и оцените эти мои усилия выше сочиненных мною историй — за то, что я предостерегал вас, пока еще не стало слишком поздно, от власти подонков, под ярмом которых вы сегодня беспомощно влачитесь, ведущих вас через тысячи преступлений в невообразимую порчу. Я видел их, я знал: ничего, кроме катастроф и бед для Германии и Европы, не могут принести эти несказанно гнусные существа, в то время как большинство из вас, в нынче, наверное, уже и для вас самих непостижимом ослеплении, считали их носителями порядка, красоты и национального достоинства. Как тут не вспомнить высказывание Гёте о «благочестивой немецкой нации, чувствующей себя возвышенной лишь тогда, когда все ее достоинства растрачены впустую»? Я хорошо знал и вас, славные немцы, и ваше свойство заблуждаться в постижении вашей подлинной чести и достоинства, — и то, что я тогда, в октябре 1930 года, вопреки своей натуре, выступил на политическую арену и в берлинском Бетховенском зале, прерываемый ревом нацистских молодчиков, держал речь, которую иные из вас еще, возможно, помнят — речь под названием «Призыв к разуму», хотя она была призывом ко всему лучшему в немцах, — это служит сегодня, сколь бы напрасным оно ни было, гораздо более глубоким утешением для моей совести, чем все, что я с бóльшим успехом смог совершить как художник.

Я пытался в меру моих слабых сил предотвратить то, чему суждено было случиться и что продолжается уже несколько лет — войну, вину за которую ваши лживые вожди возлагают на евреев, англичан, масонов и бог знает кого, меж тем как всякий имеющий глаза мог быть уверен в ней с того момента, как они пришли к власти и начали строить машину подавления свободы и прав. И что это за война, в оковах которой вы корчитесь!.. Необозримая, опустошительная, безнадежная авантюра, болото крови и преступлений, в котором Германия вот-вот утонет. А как обстоят дела у вас? Думаете, нам здесь это не известно так же хорошо, как и вам? Повсюду — деградация и лишения. Сотнями тысяч, миллионами ваши юноши безжалостно приносятся в жертву молоху войны — вплоть до восемнадцати-, семнадцатилетних. В Германии не осталось семьи, которой не приходилось бы оплакивать супруга, сына или брата. Настает хаос. В России не хватает врачей, санитаров, лекарств. В немецких госпиталях и больницах тяжелораненых умерщвляют вместе со стариками, калеками и душевнобольными — от двух до трех тысяч в одном учреждении, как рассказывал один немецкий врач. Этим занимается тот самый режим, который так возмущается, когда Рузвельт обвиняет его в намерении уничтожить христианство и все религии, — режим, делающий вид, что ведет крестовый поход христианской нравственности против большевизма — притом, что сам является несравненно более пошлой разновидностью большевизма. Христианский аналог массового умерщвления газом — это ваши дни молодежных свадеб, когда солдат-отпускников командируют вместе с девушками из СНД[26] совокупляться и зачинать ублюдков для следующей войны. Может ли народ, молодежь пасть ниже? Мерзость и осквернение человечности, куда ни глянь. Некогда Гердер бережно собирал песни народов мира. То была Германия в ее красоте и величии. Теперь она не желает знать ничего, кроме как заниматься истреблением народов и рас, тупым уничтожением. Триста тысяч сербов были убиты вами, немцами, по приказу проклятого отребья, которое вами правит, не во время, а после войны с этой страной. То невообразимое, что делалось и делается в России, с поляками, с евреями, вам известно, но вы хотели бы лучше не знать об этом из страха перед столь же невообразимой, вырастающей до колоссальных размеров ненавистью, которая однажды, когда ваш человеческий и механический ресурс истощится, обрушится на ваши головы. Да, страх перед этим днем сопровождает вас, и этим пользуются ваши лидеры. Они, совратившие вас ко всем этим злодеяниям, говорят вам: теперь уже дело сделано, и вы неразрывно связаны с нами; теперь вы должны держаться до последнего, иначе вас поглотит ад. Ад, немцы, поглотил вас, когда над вами воцарились эти лидеры. К черту их вместе с их приспешниками! Тогда для вас все еще может прийти спасение, прийти мир и свобода.

24 декабря 1941

И снова Рождество, немецкие слушатели, военное Рождество — в третий и не в последний, увы, долго еще не в последний раз. Ваши правители почитают за лучшее признаться вам по крайней мере в этом — что вам предстоит долгая и тяжкая борьба, с кровавым Рождеством год из года. Они говорят: этого требует обстановка в мире — обстановка, которую они и создали. Вы можете им в порядке исключения поверить — в то, что они говорят и о чем умалчивают, и что вы и сами чувствуете: никакой Зигфрид не ждет вас с победоносным миром[27] на выходе из вашей войны, потому что победа Германии не означала бы мира, и человечество должно и будет препятствовать миру, который планирует ваш фюрер.

Снова военное Рождество, одно из многих — оно пройдет скромно. Не хочется ли вам скорее, чтобы этого праздника больше и вовсе не было, чтобы о нем не надо было хлопотать, придумывать друг для друга подарки, по которым неплохо заметен упадок материальной жизни — не говоря уж о душевном состоянии, в котором вручаются и принимаются эти дары? Каково вам на душе, немцы, в этот праздник мира, праздник рождения света, праздник сошедшего к нам, рождающегося для людей милосердия? Верно ли я чувствую, что вас при этом наполняют стыд и безграничная тоска — тоска по невинности, прочь из пут безумной вины, которые повязали вас по рукам и ногам; и стыд, жаркий стыд перед любящим духом этого праздника? Оглянитесь, что вы натворили! В Греции каждый день двести человек умирают от голода — и это лишь один из примеров вопиющей к небесам нищеты, вымирания наций, унижения людей, творящейся вокруг вас агонии тел и душ, в которой вы повинны своей податливостью, своей чудовищной послушливостью. Что станется с Европой, что станется с вами самими в ходе «долгой и жестокой» войны, которую вам обещают с наигранной откровенностью? Если бы отчаяние начало проникать в ваши души, это было бы славно, немцы, это было бы началом добрых перемен. Отчаяние — это хорошо, это лучше, чем трусливое хвастовство. Из отчаяния, если оно только достаточно глубоко, ведет подъем, новая надежда, возрожденный свет. Посмотрите: рождественская звезда, за которой держит путь человечество, горит и светит даже сквозь плотный кровавый туман этого времени. То звезда мира, братства и правосудия.

Декабрь 1941

Немецкие слушатели!

Как вам понравился приказ фюрера Гитлера, которым он уволил своих побитых в России генералов и, по указанию «голосов», которые он слышит, объявил себя верховным командующим на всех фронтах немецкой завоевательной войны? У нас здесь этот документ был воспринят со смесью отвращения, ужаса и смеха, который вызывают все высказывания этого невзрачного индивида. Страх, хвастовство, самопрославление с нотками мелодрамы, изрядная доля лжи, а по временам ее полное недержание, угрозы мобилизации новых отрядов самоубийц, привлечения новых видов оружия, создания все новых мясобоен, увещевания и заклинания «его» солдат, для которых он собирается сделать все вообразимое и которые должны сделать для него — заметьте, для него — все возможное; все это завывает и рычит из приказа голосом, который мы знаем и который стал так отвратительно знаком всему миру — голосом бешеного цепного пса.

В паузах своего лая он говорит по-французски. Как завоеватель Галлии он считает себя теперь обязанным это делать, пусть даже при этом несколько промахивается. Raison d’etre[28], говорит он, потребовал, чтобы все полномочия командования были сконцентрированы в одних руках. И под raison d’etre он, очевидно, подразумевает право на жизнь немецкого народа, его свободу, за которую идет борьба; под «свободой» же — самое позорное рабство как средство обратить в позорное рабство весь мир.

Изнуренная своими преступлениями и отправленная на отдых в Альпы, берхтесгадина под живительным влиянием горного воздуха снова обрела веру в свою миссию — и быстренько воротилась в свое безумие. В ее послании на каждом шагу говорится об интуициях, вещих голосах и внутреннем зове — этому невропатологи воспрепятствовать не смогли. Ничего более романтического не было со времен Орлеанской девы — лишь с ней, а не с Наполеоном, Цезарем, Фридрихом следует сравнивать этого мистического героя, как бы нам ни было при таком сравнении обидно за приличную девушку.

Прежде всего, он хочет внушить себе и своим бедным солдатам веру в то, что всегда знал, как все обернется. Он предвидел отчаянное положение, в которое поставил Германию, вовлекающую в себя весь мир войну, которую он развязал, — предвидел с тех пор, как начал готовиться защищать (он называет это «защитой»!) Германию. Слепой авантюрист, которого злая звезда ведет от одного непредвиденного преступления к другому, якобы знал, когда только затевал эту серию, что в один прекрасный день три величайшие державы мира — Англия, Россия и Соединенные Штаты — будут против него, что он настропалит их против себя. Так что это ничтожество пытается представить себя виновнее, чем он есть на самом деле, и тут же набирается храбрости, вспоминая японцев, своих ловких соратников, которых он скоро, пожалуй, произведет в северные арийцы и которые своим внезапным налетом на тихоокеанскую базу Америки придали гитлеровской войне новый благоприятный оборот.

Так он говорит своим солдатам. Но вот о чем его голоса должны были бы сказать ему, так это о том, что беззаботность Америки связана с ее ощущением своей колоссальной силы, и что, вероятно, со стороны желтых братьев по оружию было весьма неразумно столь грубо будить льва. Он пока еще едва поднял сонную лапу, и ему еще предстоит обучиться радикальной войне, которой он не знал.

В ближайшие годы, пока кара еще не обрушилась на голову немецкого фюрера, мы будем все чаще слышать переходящие в вой заверения, которыми он пытается оправдаться: «Я не хотел ничего иного, кроме величия Германии!» И кого же он в конечном счете призывает в покровители и свидетели в своем эдикте? Господа, Всевышнего! Безбожнейшее из всех созданий не стыдится произносить имя, к которому вопиют миллионы замученных им жертв. Не трожь это имя, и пусть Он услышит нашу сокровенную мольбу: «Отец небесный, уничтожь эту гадину!»

Январь 1942

Немецкие слушатели!

Известие звучит невероятно, но у меня надежный источник. Мне сообщают, что во многих семьях голландских евреев в Амстердаме и других городах царит глубокий траур по сыновьям, погибшим ужасной смертью. Четыреста молодых голландских евреев увезли в Германию, чтобы испытать на них действие ядовитого газа. Токсичность этого рыцарского и глубоко немецкого военного средства, подлинного оружия Зигфрида, проверена на юных недочеловеках. Они мертвы — умерли за «новый порядок» и военную изобретательность расы господ. Именно для этого они и годились. Ведь они были евреи.

Я сказал: история звучит невероятно, и повсюду в мире многие отказываются ей поверить. Не до конца преодоленная инерция нежелания верить, от которого мы, немецкие беженцы, так жестоко страдали все эти годы. Нежелание поверить в подлинную природу национал-социализма, попытки считать его чем-то человечески допустимым, можно и сейчас встретить повсюду: склонность, если не сказать тенденция, относиться к таким историям как к придуманным для устрашения басням широко распространена — к выгоде врага. Но это не просто отдельные случаи и истории — это история. Нацисты сознательно пытаются творить всеми своими деяниями историю, и эксперимент по отравлению газом четырехсот молодых евреев — сознательное и демонстративное историческое деяние, поучительное и служащее примером духа и нрава национал-социалистической революции, которую не понять, если не считать моральную готовность к таким деяниям революционным достижением. В этой отсталой, на тысячелетия отсталой готовности и состоит национал-социалистическая революция. Ничего другого она с собой не принесла и никогда не принесет. Нельзя забывать, что в начале этой войны, которая началась не в 1939-м, а в 1933 году, были упразднены права человека. «Права человека упразднены» — провозгласил тогда д-р Геббельс в берлинском Дворце спорта, и с десяток тысяч одураченных болванов ревом выразили ему жалко-бессмысленное одобрение. То была историческая декларация, принципиальная основа всего, что нацистская Германия несет сегодня народам, включая свой собственный; констатация революционного достижения, означающего упразднение всех нравственных достижений тысячелетней истории человечества — не только достижений Французской революции, но и смягчающего, цивилизующего, обостряющего совесть влияния христианства. Содержание, новое учение и дела, теория и практика национал-социалистической революции суть бестиализм, одно только зверство, и продуктом этой революции является сегодняшняя Европа, наполовину загубленная голодом и мором территория, по которой, если гитлеровская война продлится еще несколько лет, будут рыскать только волчьи стаи.

Представить себе совместную жизнь немецкого народа с другими народами после этой войны ужасно тяжело, — это составляет предмет постоянной тревожной озабоченности. Войны были всегда, и нации, которые их вели, причиняли друг другу при этом немало зла. Но благодаря тому, что у людей короткая память, после заключения мира все это обычно забывалось. На сей раз все иначе. То, что делает Германия, какие она сеет несчастья, страдания, отчаяние, разруху, каким моральным и физическим истреблением человечества занимается, отстаивая революционную философию бестиализма, имеет такой масштаб, настолько вопиет к небесам, так безнадежно незабываемо, что невозможно представить себе, как в будущем наш народ сможет на равных сосуществовать с братскими народами планеты. Чем дольше длится война, тем отчаяннее запутывается этот народ в силках вины, а война продолжается по одной-единственной причине — из-за того, что вам, немцам, кажется, будто останавливаться уже поздно. Вы чувствуете: произошло слишком многое, чтобы можно было еще сдать назад, вас охватывает ужас при мысли о расплате и искуплении. Вы должны победить, думается вам, чтобы революция бестиализма распространилась на весь мир и под знаком ее было достигнуто угрюмое согласие между вами и остальным миром. Но такому не дано случиться. Я вижу воочию, что мир полон решимости сделать все возможное, чтобы избежать судьбы, которая может столкнуть его с вашим бестиализмом, и силе вашего отчаяния не одолеть воли трех четвертей человечества.

Не победить вы должны, ведь это вам не под силу. Вы должны очиститься. Вы сражаетесь за то, чтобы избежать искупления, но именно оно должно стать вашим настоящим трудом, работой немецкого народа, частью которого является ваша армия, обреченная в скором времени на то, чтобы оказаться истощенной и перемолотой. Очищение должно прийти изнутри — потому что извне может прийти только месть и наказание, но не очищение. Я всегда возражаю тем, кто настаивает на идущем извне принудительном воспитании немецкого народа после того, как падет гитлеризм. Всякое преобразование, отвечаю я им, — дело самого немецкого народа и должно оставаться таковым. Те из вас, для кого с моим именем еще что-то связано, знают наверное, что я совсем не революционер, не строитель баррикад и по природе далек от того, чтобы призывать к кровавым деяниям. Но я имею некоторое представление о законах мира морали и отношусь к ним с достаточным почтением, чтобы с уверенностью заявить вам: Германия должна пережить очищение, расчистку, освобождение, по своей основательности и решительности сопоставимые со злодеяниями, каких еще не видел мир. Это должно произойти, говорю я, и произойдет, чтобы великий немецкий народ мог снова посмотреть в глаза человечеству и уверенным жестом протянуть ему руку в знак примирения.

Февраль 1942

Немецкие слушатели!

Принаряжать бестиализм, придавая ему видимость законности — коренная черта нацизма. Так, жестокое обращение с русскими военнопленными и расправы над ними, на что постоянно сетует советское правительство, обосновывается изобретенным специально для оправдания этих расправ доселе неслыханным военным принципом. Вражеские отряды, которые, по мнению немецкого командования, окружены, отрезаны, взяты «в котел», уже считаются плененными, и коль скоро они не складывают оружие, их сопротивление рассматривается не как сражение на поле боя, а мятеж и терроризм, в результате чего на них не распространяются правила по обращению с военнопленными.

И куда же девалась немецкая солдатская честь? Прежде противник, который храбро сражается до последнего, вызывал у воина уважение. Сегодня его объявляют преступником и ничтожеством. По какому праву? Этого не способен понять ни один человек, кроме тех, кто понимает использовавшуюся еще до «захвата власти» сумасшедшую логику национал-социализма. В сущности, она сводится к воззрению, что сражаться против них вообще запрещается. Вести против них войну, если они куда-то вторглись, само по себе преступно; народы должны подчиняться им добровольно и без борьбы, а не принуждать их своим возмутительным сопротивлением к оборонительной войне. Это, конечно, невиданный феномен, от которого волосы становятся дыбом. Само преступление утверждает себя на земле в качестве неприкосновенной, освященной Богом и историей власти, поднимать руку на которую — кощунство, заслуживающее высшего наказания. Дух человеческий немеет и столбенеет перед такой апокалиптической наглостью.

Но он перед ней не спасует. Известия, которые русский солдат получает о судьбе своих товарищей в немецких лагерях, должны сильно укрепить его нежелание разделить их судьбы. И даже когда немецкий командующий считает его окруженным, он так просто не дастся. И по тем же самым причинам не сделают это те народы, которые до сих пор столь непозволительно воюют с нацистской Германией. Они достаточно научены тому, что творит немецкая раса господ в порабощенных областях Европы, в частности, благодаря фотографиям, которые приходят к нам из Польши и показывают такие бедствия, надругательства над человеческим, для которых не сыскать слов: обескровленно-бледные трупы заморенных голодом польских детей, сваленные в общую могилу тела тысяч и тысяч скончавшихся в варшавском гетто от тифа, холеры и чахотки евреев. Нации союзников знают, что им грозит, если победит Гитлер; они знают, чем являются в его глазах, глазах нацистской Германии — человеческим мусором, подчиненной расой, предназначенной для рабства, для служения светлому и избранному, царственному народу немцев после того, как их морально и духовно искалечат, сломят их гордость, их мужество, духовно и биологически унизят их настолько, что они никогда больше не смогут представлять угрозы единоличному господству немецких благородных варваров. Как это происходит, вы можете лицезреть на польском примере. Тамошний генерал-губернатор, провинциальный адвокат по фамилии Франк со всей определенностью заявил: Польша — образец того, как победоносный нацизм собирается править повсюду в мире. Прежде всего, страну методично лишают духовного и политического руководства: убиты и до смерти замучены в концентрационных лагерях ученые, врачи, юристы, университетские преподаватели, состоятельные люди и представители высших сословий. Затем приходит очередь простого народа. 85 тысяч казнены расой завоевателей, полтора миллиона вывезены на работы в Германию, женщины, юные девушки официально вовлечены в проституцию. Оставшееся население живет на грани вырождения в нищенских условиях.

Унижение, выхолащивание, истребление — ничего иного не сулит немецкий нацизм братским народам планеты. Во Франции средства заменены на слегка более изощренные — но разве судьба французских военнопленных, изоляция этих полутора или двух миллионов молодых людей от нормальной жизни не служит той же цели биологического угнетения?

Да, нацизм умеет убедить в безусловной необходимости своего устранения весь мир. Свободные народы, как ни противна была им война, сколь бы неподготовленными к ней они ни были, будут бороться дальше, если надо, год за годом, и предлагать все, что понадобится, даже последнее, чтобы только ликвидировать эту чуму убийственного зазнайства. А немецкий народ, на плечи которого его фюрер возложил такую меру вины, что на это страшно смотреть? У него одного, что ли, отсутствует понимание абсолютно необходимого, которое — именно потому, что оно необходимо — должно быть без всяких колебаний и осуществлено? Не начинает ли он проклинать учение о своем отборном, дающем право на любую дикость происхождении, которое внушили ему гнусные подонки? Не мечтает ли он быть народом, с которым другие могли бы сосуществовать, так чтобы призыв «Уничтожить нацистов!» не превращался все больше в призыв: «Уничтожить немцев!»? Народ, с которым никто не хочет жить в одном мире — как ему жить самому? Как ему принимать участие в душевной и духовной жизни человечества, быть частью общей культуры? С каким лицом то, что является немецким, покажется после этой войны в человеческом обществе? Немецкие слушатели, покуда наш народ не удосужится признать, что он такой же народ, как и другие, со своими достоинствами и столь же серьезными ошибками, ему угрожает жалкое изгойство. Лишь благодаря признанию собственной человечности он займет полагающееся ему место в сообществе наций.

Март 1942

Немецкие слушатели!

Недавно я говорил вам: покуда наш народ не признает, что он такой же народ, как и другие, со своими достоинствами и столь же серьезными недостатками и ошибками, он не сможет найти себе места в свободном и равноправном сообществе наций, и ему будет грозить мрачное, ведущее ко все новым преступлениям изгойство. Я знаю, что большинство немцев сегодня ни о чем так не мечтают, как о мире и свободе, разумном устройстве и сотрудничестве. Но совсем иное видится человеку, которому великий, призванный снискать почет и уважение в царстве свободы народ все еще позволяет называть себя его вождем. В своей последней речи (как хотелось бы, чтобы это действительно была одна из его последних) — в своей стало быть последней речи (если нечто подобное можно называть речью), которую он держал в так называемый день памяти героев в Берлинском цейхгаузе, он, правда, упомянул о «долгих благословенных мирных годах», которые «последуют за этой схваткой», но не уточняя, как мог бы выглядеть мир, несущий на себе его благословение, и не соображая своим слабым умишком, что при том положении, в котором он оставит Европу, и устроенном им истреблении целых поколений ни о каком благословенном мире еще долго не сможет идти и речи. Зато он еще раз подчеркнул своим гавкающим голосом фундаментальную особость немецкого народа, несовместимость его идей и желаний с самыми естественными желаниями и надеждами остального человечества, — а именно там, где говорил о Соединенных Штатах и президенте Рузвельте, которого он воспринимает не иначе как своим личным врагом и конкурентом. Попутно заметим: его одержимость тем, чтобы постоянно сравнивать себя с Рузвельтом и мериться с ним (как будто выскочка-авантюрист, вроде него, вообще может быть поставлен в сравнение с настоящим, действительно беспокоящимся о будущем человечества государственным мужем, таким как Рузвельт) выглядит столь же неприятно, сколь и глупо. Сейчас же я говорю о следующей фразе его выступления: «Нам все равно, в какого рода мире собирается жить президент Соединенных Штатов. Но если он намеревается по своему усмотрению наводить новый порядок в Германии или Европе, если он хочет создать нам тут чуждую и отвратительную реальность, то можем его заверить…» И, понятное дело, дальше он заверяет. Вопрос только в том, почему собственно ценности, ради которых, по словам президента Рузвельта, Гитлер развязал эту войну, должны быть чужды и отвратительны немецкому народу и вообще всем европейцам.

Президент гарантирует народам четыре свободы: свободу слова и вероисповедания, свободу от нужды и от страха. Но это именно то, чего всей душой мучительно жаждут народы Европы, включая немцев! Немецкий народ не устроен настолько особым образом, это не какой-то монстр, который предпочел бы жить там, где душат свободу слова, преследуют за веру, царят нужда и страх. Тот, кто утверждает такое — безграмотный болтун, наслушавшийся чего-то о немецкой глубине, которая стремится не к счастью, а к героическому существованию. Прекрасной героической жизни, которую он уготовил, надолго уготовил вам, немцам. Это собачья жизнь, и она не станет человечьей, покуда вы не избавитесь от этой вашей напасти — фюрера.

Я называю это нищенским аристократизмом, элитаризмом парии — находить отвратительным то, чего все жаждут, в чем все нуждаются, и что составляет предмет чаяний всякой подлинной революции, происходящей на Земле, в сравнении с которыми революция Гитлера — это жалкая история бандитизма. Народы хотят свободы, свободы в равенстве высшего порядка, свободы от страха перед международным разбоем, возможности всем равно наслаждаться благами нашей планеты. Есть ли у Гитлера хоть какое-то представление о глубоких изменениях, совершающихся в социальной жизни англосаксонских держав, о происходящем омоложении и усовершенствовании демократии, о борьбе по-настоящему заботящихся о будущем людей за новый баланс свободы и равенства, права и долга, индивидуума и общества? Знает ли он вообще, что такое демократия, когда клеймит ее заезженными пропагандистскими фразами? То, что Россия и Запад сегодня на одной стороне борются против него, врага человечества — лишь внешнее выражение того внутреннего факта, что социализм и демократия — давно уже не противоположности, что их ценности стремятся к единству, и что это и есть революция, которая должна одержать верх над мерзостью лжи и насилия, которую он называет революцией. Это время страданий и многочисленных жертв есть одновременно и время всеобъемлющей надежды. Выйдя из этой катастрофы, человечество может сделать большой шаг вперед в своем социальном воспитании и зрелости. Намечаются возможности, о которых еще недавно никто не мог и мечтать: организация сообщества наций, управление планетой на благо всем, в мире, свободе и безопасности. Своеволию национальных государств должен быть положен конец, но нации будут жить дальше. Германия будет жить, гордо и скромно — уникальная нация и такая же нация, как и все прочие.

Апрель 1942 (специальный выпуск)

Немецкие слушатели!

Подошла первая годовщина дня разрушения Ковентри летчиками Геринга — одного из самых ужасающих деяний, которыми гитлеровская Германия научила мир, что такое тотальная война и как в ней себя ведут. Начиналось это в Испании, где машинисты смерти, эта воспитанная национал-социализмом раса с пустыми, лишенными всего человеческого лицами, тренировались воевать. Вот это спорт: на бреющем полете бодро и весело посыпать бомбами бегущие толпы гражданских, когда от тебя нет никакой защиты! Воспоминания об убийствах в Польше так же неизгладимы — это именно то, что можно назвать «поводом для гордости». А Роттердам, где за 20 минут тридцать тысяч человек нашли свою смерть из-за бравады, которую непросто отличить от морального затмения. Кавалер фон Риббентроп рыдал, закрыв лицо руками: «Мы это не хотели!» То были славные времена, когда рыдать можно было лишь по поводу того, что причиняешь другим. Придет и уже настает время, когда Германии останется рыдать о том, что выстрадала она сама, и этот трогательный мотив начнет преобладать по мере того, как ни к чему подобному не подготовленный мир, ничего не желавший знать о такого рода услугах человечеству, сживется со своими оборонительными задачами и в конце концов превзойдет своих учителей. Неужели Германия думала, что за преступления, которые ей позволило совершить весьма специфическое превосходство — превосходство в варварстве, — ей никогда не придется расплачиваться? Расплата еще только началась — она движется через Ла Манш, она происходит в России. И то, что Королевские воздушные силы устраивали до сего дня в Кёльне, Дюссельдорфе, Эссене, Гамбурге и других городах, только начало. Гитлер хвалится, что его Рейх готов к десятилетней, к двадцатилетней войне. Допускаю, что вы, немцы, задумываетесь при этом о своей участи, например, что в Германии через какой-то промежуток времени не останется камня на камне.

При последнем британском налете на страну Гитлера пострадал старинный город Любек. Это касается меня лично, это мой родной город. Целью налета были гавань, предприятия военной промышленности, однако пожары были и в городе, и мне тяжело думать о том, что Мариенкирхе, прекрасная ренессансная ратуша или здание Корабельного общества были повреждены. Но я думаю о Ковентри — и мне нечего возразить на то, что за все надо платить. Будет все больше любекцев, гамбургцев, кёльнцев и дюссельдорфцев, у которых не найдется на это возражений, и им, когда они заслышат над головой гул R. A. F., останется пожелать себе удачи.

Возможно даже, что мое чувство справедливости подвергнуто этой бомбардировкой особенно суровому испытанию. Шведские газеты сообщают, а американские следом расспрашивают меня по поводу того, что в результате налета разрушен дом моего деда и бабки, так называемый дом Будденброков на Менгштрассе. Я не знаю, верно ли это известие. Для многих там благодаря моему юношескому роману имя Любека связано с этим домом, и мысль о нем приходит на ум, когда на Любек падают бомбы. В самом городе он, правда, давно уже не зовется «домом Будденброков». Нацисты, досадуя на то, что иностранцы постоянно о нем расспрашивали, переименовали его в «дом Вулленвебера». Это глупое отребье даже не сообразило, что дом, фасад которого в стиле рококо носит неизгладимую печать XVIII столетия, не может иметь ничего общего с удалым бургомистром XVI века. Юрген Вулленвебер затеянной им войной с Данией причинил немалый ущерб своему городу, и любекцы сделали с ним то, что может все-таки сделают однажды немцы с теми, кто повел их на эту войну — они его казнили. Об обитателях дома, который назвали его именем, чтобы только не звучало мое, следует сказать, что они всегда делали только хорошее для своего города, и я надеюсь, что на свой лад последовал их примеру. Следовать примеру на свой лад — это и есть традиция. Старый бюргерский дом, о котором теперь говорят, что он лежит в руинах, был для меня символом традиции, из которой я исходил. Но эти руины не устрашат того, кто живет симпатией не только к прошлому, но и к будущему. Гибель эпохи не должна быть непременно гибелью того, кто в ней укоренен, кто изобразил ее и тем самым из нее вырос.

У гитлеровской Германии нет ни традиции, ни будущего. Она может лишь разрушать, и ей предстоит быть разрушенной. Пусть из ее падения возникнет Германия, которая может помнить и надеяться, которой дана любовь, обращенная к прошлому, и любовь, направленная в будущее человечества. Так она, взамен смертельной ненависти, завоюет любовь народов.

Апрель 1942

Немецкие слушатели!

Германия, Япония и несчастная Италия — словом, страны оси, — вот кто решил в целях создания больших империй воспользоваться социальной революцией, под знаком которой стоит мир. Лишь демократии, которые якобы одряхлели и безнадежно держатся за старое и обветшалое, на деле хотят этой революции и лучшего, более счастливого будущего. Напротив, для гитлеровской Германии и Японии «новый порядок» и чаяния народов — не более чем пропагандистские средства в целях обмана, подрыва, завоевания и угнетения. И если социальная революция приняла характер кровавой, опустошительной, все еще необозримой во времени войны, то это их вина: именно они привнесли в процесс необходимых изменений, в процесс мутации демократии, которая в своей неотразимости могла бы происходить мирно сама собой, уродующие идеи национального и расового, и низвели революцию до бесчестного средства националистической глобальной политики. В то самое мгновение истории, когда стало столь очевидным, как значение национального исчезает; когда с национальной позиции более невозможно решить никакой проблемы — ни политической, ни экономической, ни духовной, ни нравственной, — и каждому ясна насущная необходимость демонтажа и ограничения национальных суверенитетов, они погрязли в национализме, развязали наступательную войну под национальными лозунгами, войну за убийственную идею расового превосходства и порабощения мира какой-то избранной расой господ.

Их старания напрасны. Нет ничего преступней и изнурительней, чем война империалистических правительств, которой демократии так долго пытались избежать, которую они ведут вынужденно и против воли, из чего не следует, что они ее не выиграют. Революция, настоящая и подлинная, одержит верх над войной как завоевательным походом. Подлинным результатом всего этого кровопролития будут революционные события, а не военные. Народы, пускай и не их правительства, чувствуют это очень хорошо: это видно по их отношению к победам (даже под тем соусом, под которым их подает им фюрер) — отношению совершенно безрадостному и недоверчивому. На победы Японии немцы взирают с плохо скрываемым раздражением. Им нет от них никакого проку, и им вообще-то начинает казаться, что они своей кровью и ресурсами оплачивают японские завоевания. Собственные победы же они давно встречают апатией, явственно дающей понять, что они их считают бессмысленными и пагубными. Они победили девять наций, но гордости от этого не испытывают. Капитуляция Франции наполнила их радостью, но не потому, что выглядела как победа, а потому, что они думали, будто война на этом закончится. Но с тех пор?.. Когда они смотрят в кинотеатрах, как немецкие войска входят в русские города, в зрительном зале царит глубокое молчание. Когда на экране показывают самолеты Геринга, которые сбрасывают бомбы на Лондон, то можно услышать не аплодисменты, а вздохи. В этих вздохах не только боязнь грядущей расплаты; в полном отсутствии воодушевленности победами заявляет о себе внутреннее знание, что военные победы Германии — это лжепобеды, кровавое болото и глупость, которые ни к чему не ведут, потому что завоевания ничтожны рядом с поистине историческим — революцией.

То, что произошло в Германии в 1933 году, вообще нельзя назвать революцией. Настоящая революция была в России, и именно вера в нее ведет эту страну в ее вызывающей восхищение всего мира оборонительной войне против нацистской агрессии. В англосаксонских странах посреди войны совершаются революции, которые разоблачают и поднимают на смех весь фашистский пропагандистский вздор о плутократии и капиталистической кабале. Хочет ли Рузвельт назад в XIX век? Разве Черчилль — «манчестерский либерал»? Они вместе создали Атлантическую хартию — революционный документ, закладывающий принципы мира и провозглашающий новый порядок (рядом с которым то, что называет этим словосочетанием Гитлер, просто позорище) — социальный порядок справедливости и реализуемого права на свободу и безопасность для всех.

Демократия смотрит не назад — она смотрит вперед. Она находится в процессе социального омоложения. Для нее революция — не повод для завоевания, грабежа и порабощения, но само дело, та задача человечества, о которой и идет речь. Если ужас войны завтра закончится, если вы, немцы, прогоните ваш хищный сброд, нацистов, и предложите народам мир, то можно будет взяться за работу, за труд создания нового порядка, о котором мечтают все нации.

Вы говорите, вам это не под силу? Террор слишком силен, и гестаповское государство одолеть невозможно… Мы должны цепляться за войну, оттягивая ужасный момент поражения… На это остается повторить: народ, который хочет быть свободным, свободен уже в этот самый миг. Стоит людям в городах Германии единодушно выйти на улицы, скандируя: «Долой войну и бессмысленную бойню, долой Гитлера и все гитлеровское отребье! Свободу, право и мир немцам и всем народам!» — и нацисты поймут, что они проиграли. Конечно, они будут стрелять, но песня преступного режима, которому приходится стрелять в народ, спета, и это немецкое восстание наверняка не будет стоить столько ва-шей крови, сколько льется в России.

Немцы, свободные народы все еще надеются на вас; они будут надеяться на вас до последнего мгновения. Прежде всего, эту надежду питает Америка, которой незнакома ненависть к немецкому народу. И чем заслонять европейское небо несущими гибель эскадрильями, она бы куда охотнее направляла корабли с продуктами, помогая измученному континенту исправить то, что сотворил с ним кровавый псих.

Май 1942

Немецкие слушатели!

Всегда приятно наблюдать характерное. Поэтому и слова министра нацистской пропаганды Геббельса были восприняты в мире с определенным психологическим удовольствием. Они гласили: «В случае поражения нас всех повесят на одной веревке». Это, конечно, неправда, потому что истребление немецкого народа не представляется ни возможным, ни зачем-либо желательным, и ни один разумный человек не верит в него. Однако в этих словах есть такая живая откровенность, немного в духе уголовного жаргона, выдающая внутреннюю жизнь того, кто их произносит — висельника, знающего, что светит ему с его бандой сообщников, если что-то пойдет не так. Более того, он видит, что уже пошло не так, и теперь всеми силами пытается перемешать свою судьбу с судьбами других, без устали подчеркивая общую ответственность нации за все случившееся, и причитая, взывает к вам: «Не бросайте нас! Вы приняли нас такими, как мы есть, терпели нас и делали все вместе с нами. Кто сказал А, должен сказать и Б; вы должны прочитать весь алфавит преступлений до конца, чтобы в итоге, быть может, выйти сухими из воды. Если отречетесь от нас, перестанете делать что положено, тогда всех нас ждет петля!»

Это его ждет петля — его и все это ублюдочное правительство, изолгавшимся рупором которого он был; но прежде всего она ждет неописуемого субъекта, который в течение девяти окаянных лет был вправе называть себя немецким фюрером. Если веревка — сравнение, то невольно оно оказалось очень удачно подобрано, потому что веревка — орудие позорной казни, и можно лишь надеяться, что это орудие немецкий народ не отдаст ни в какие чужие руки, а сам приговорит к такой казни клику преступников, испортившую его и злоупотребившую им так, как никогда еще не случалось ни с одним народом. Это наипервейшее и самое простое, чего мир ожидает от немецкой нации в знак того, что она желает после долгих заблуждений начать новую, приличествующую ей жизнь.

Нация всегда способна начать сначала, особенно — нация с такой способностью к изменениям, как у немцев. Но никто не станет утверждать, что это новое начало дастся легко и просто. Никто не собирается в пропагандистских целях льстить вам представлениями о том, что человеческое сообщество после потока оскорблений, которые ему пришлось снести с вашей стороны, сразу же примет вас с распростертыми объятиями как полноправного члена, как только вам заблагорассудится подать ему знак. Тот, кто станет расписывать вам положение дел в таких красках, будет неправ. Ваши сентиментальные громилы не имеют больше права вопить, что вас «надули» красивыми обещаниями и потом их не сдержали. Более разумные и справедливые среди вас знают в точности, как с этим обстояло. Они знают, что ваши тогдашние лидеры высмеивали и отвергали четырнадцать пунктов Вильсона, покуда еще сохраняли искру надежды на победу. Лишь когда они выдохлись, вильсоновский эскиз, к которому никто, и менее всех немцы, по-настоящему не был готов, стал достаточно хорош и даже священен, чтобы прикрывать им знаменитый «новый национальный подъем».

Восемь пунктов Атлантической хартии как революционное планирование нового, социального и справедливого миропорядка, который должен вырасти из этой войны, выходят далеко за рамки тезисов Вильсона, и, разумеется, они имеют отношение и к Германии. Когда вам говорят, что Германия нужна миру, что каждый будет только рад видеть Германию, отказавшуюся от насилия, дикой заносчивости и кровожадности и искренне примкнувшую к новому порядку, то это не притворство, рассчитанное на то, чтобы просто тронуть ваши сердца. Однако вам солгали бы, сказав, что это совершится в мгновение ока. Слишком многое случилось, слишком много выстрадало человечество, к слишком ужасным последствиям привели податливость, внушаемость, опьяняемость и политическая незрелость нашего народа, чтобы можно было рассчитывать на скорое восстановление доверия. За разгул приходится платить, а Германия пустилась в такой разгул, который действительно вопиет к небесам. Невозможно забыть жалкий оргиазм, которому предавались даже образованные люди, когда в 1933 году самое низкое всплыло на самый верх и национал-социалисты установили свой режим. Верить, что этот сброд призван восстановить национальное достоинство и честь, не видеть, что его господство с самого первого дня не сулило ничего иного, кроме войны, катастрофы, бездны; с ученой извращенностью восторгаться жалкой недоразвитостью и несвятой уголовной простотой как прорывом живительного варварства — такая потеря чутья непозволительна, такой разгул смысловых искажений наказуем. И уж что будет немцам совсем не к лицу, так это выставлять себя жертвой, когда они проиграют — после того как они сами поупражнялись в жестокостях, равных которым не знает история.

Честь и справедливость подождут. Свобода и равенство слишком долго отрицались и попирались в Германии, чтобы она могла претендовать на них с первых же дней, как сложит оружие. Придется долго посидеть в карантине и под наблюдением. Германии будут помогать экономически, но в военном развитии народу, который так долго мог представить себе единение с миром лишь в виде его подчинения, будет отказано. Внутриполитическое устройство Германии предоставят самим немцам, причем задачей немецкого народа и необходимым подтверждением того, что ему можно доверять в будущем станет то, что он решится на очищение своего социального тела — самую основательную чистку, которая не должна ограничиться выжиганием нацистской чумы. Она должна коснуться всего слоя людей, чья жажда власти и алчность использовали нацизм как инструмент и которым никогда больше не должно быть позволено превращать немецкую цивилизацию в бич человечества.

Июнь 1942

Немецкие слушатели!

В одном из своих недавних сообщений я досадно ошибся, смягчив истинную картину происшедшего. Говоря о позорных преступлениях нацистов, я упомянул, что 400 молодых голландцев еврейского происхождения были отправлены в Германию и умерщвлены там ядовитым газом. Теперь я слышу из Голландии, что ошибся почти наполовину. Тех, кого тогда арестовали, отправили в Маутхаузен и отравили в газовой камере, было почти 800. Точная цифра тем временем опубликована голландским правительством, но поскольку я не думаю, что это известие дойдет до вас, сочту за лучшее передать вам эту полученную частным образом информацию. Она показывает, что нацистская бесчеловечность превосходит все, что о ней говорят и ей приписывают; можно не бояться допустить преувеличений — самое худшее окажется вдвое лучше правды.

И разве зверское массовое убийство в Маутхаузене не остается малозаметной деталью в общей картине этого расчеловечивания? Разве она не теряется в море злодеяний, разлившемся по всей истерзанной территории гитлеровского бесчестья? Со времен насильственной смерти Гейдриха — то есть самой естественной из смертей, какой мог умереть этот кровавый пес — c небывалой патологической безудержностью повсюду бушует террор. Это абсурдно и способно опять-таки вызвать отвращение к смеси брутальности и пронзительных причитаний, которая с самого начала была характерна для нацизма. Оставим в стороне то, что покушение и побег его участников с места преступления вряд ли могли удасться без подсказки и содействия самих нацистов. Коррупция — это бездонное болото, в конечном счете во всем можно положиться на нее. Но мог ли вообще такой человек, как этот Гейдрих, кончить иначе? Разве такая смерть, какую он встретил, не нечто само собой разумеющееся, обыкновенный профессиональный риск и сухо калькулируемая вероятность, осуществление которой не может удивить, не говоря уж о том, чтобы вывести из себя ни одно наделенное человеческой логикой существо? Где бы ни появлялся этот душегуб, кровь лилась потоками. Всюду, даже в Германии, его по праву называли «палачом». Его имя было подписью под смертными приговорами и ничем иным. Тридцать четыре из них он без проволочек вынес еще до того, как отправился из Праги в Париж с коротким, но эффективным визитом, приносившим сто пятьдесят три убийства заложников в неделю. Это было еще до того, как он воцарился протектором в Градчанах и стал протежировать здесь чешский народ — так, что немцев здесь не забудут и через сто лет. И вот теперь он, стало быть, убит. Как же это воспринимают нацисты? Они бьются в конвульсиях. Ведут себя так, будто совершено какое-то немыслимое преступление, покусились на святыни человечества, «обругана корона, в руках врага палладиум святой»[29]. Ни намека на логическую последовательность в этих головах, ничего похожего на инстинкт справедливости; в них нет ни искры разума. Голос срывается у них на призывах к возмездию. И пошло-поехало. Согбенный горем фюрер, потерявший своего любимого подельщика по заплечному ремеслу, отдает сочиненные бессонными ночами распоряжения. Начинается бойня и расстрелы, расправа над беззащитностью и невинностью — все, как заведено у нацистов. Тысяча человек должны умереть — мужчины и женщины. Целую деревню, Лидице, где укрывались участники покушения, истребили и сровняли с землей. Оставшиеся в живых пражане должны были выстроиться вдоль улиц, по которым шествовала процессия с трупом нацистского святого. Дома ему устроили помпезные похороны государственного масштаба, и другой заплечных дел мастер произнес у его гроба, что это была чистая душа и человек с исключительным чувством гуманности.

Все это не назовешь иначе как безумием. Это помешательство, пытающееся сделать абсолютом перевернутый мир и наделенное властью как угодно осквернять слова, здравый смысл, человеческую порядочность. Для помешательства власть — это все, оно попросту не смогло бы без нее существовать. Ни одно живое существо не находится в такой зависимости от власти и не жаждет ее так, как помешанный. Власть не нужна, чтобы сказать правду. Но чтобы произнести «Гейдрих был благородным человеком» — для этого требуется власть, абсолютная власть, определяющая, что есть правда, а что — чушь. Кроме того, ни один разумный человек не делает все то, на что у него есть власть. Нацист же оглянется, есть ли рядом кто-то, кто может ему помешать, воспрепятствовать, наказать. И если рядом никого нет, если мститель далеко, тут-то он и распускает руки.

В философии истории власть как таковую нередко называли злом. Я так не думаю. Лишь выродки воспринимают власть как возможность безнаказанно творить зло. Пусть эта война наделит властью тех, в чьих головах живет разум, в чьих сердцах — симпатия и чья власть окажется средством к благим переменам!

Июль 1942

Немецкие слушатели!

Я знаю, что вас уже не нужно предостерегать от самообольщения — теперь, когда Гитлер снова побеждает и захватил Ростов, город на Дону, который он уже один раз захватывал. Всем известно, что такие вещи не приводят вас в состояние эйфории, что вам противно слышать радиофанфары, под которые о них объявляют, что вы нисколько всему этому не рады. Вам не надо помогать справиться с головокружением от побед — вас нужно утешать. Не мы здесь за границей нуждаемся в утешении, когда дела на фронте обстоят так, как теперь. Если бы вы знали, насколько мы уверены в нашем деле, которое для начала и в качестве условия всего дальнейшего есть дело свержения Гитлера! Оно уже неотвратимо, верьте мне и не страшитесь! Оно является абсолютной необходимостью для всего мира, совершенно неизбежно, и произойдет так или иначе. И то, что это дело решенное, превращает победы несчастного просто в пустую кровавую глупость. Но вы растеряны и подавлены. Вы думаете: разве он в конце концов не восторжествует? И мы никогда от него не избавимся? А мир станет немецким на наш безнадежный, наш сегодняшний немецкий лад?

Утешьтесь! Победа Гитлера — это пустые слова. Такого вообще не бывает, такое находится вне сферы приемлемого, допустимого, мыслимого. Этому воспрепятствуют. Точнее, он сам постоянно будет оказываться препятствием, этот жалкий мерзавец — просто в силу того, каков он есть, в силу самой своей натуры, безнадежности своего удручающе бездарного устроения, в соответствии с которым он способен думать, желать и делать только ложное, лживое, заранее обреченное. Есть выражение «обманутый черт»[30]. Но черта не обманывают: он уже обманут — самим собой и с самого начала. Не с душой Фауста — душой человечества, — а в одиночестве эта глупая нечисть отправится в ад.

Я говорю: утешьтесь! Вы думаете, ему еще осталось только занять Кавказ, чтобы хорошенько смазать шестеренки его всемирного похода? А если он его займет, и русские будут стоять за Уралом — что дальше? Вот именно: дальше… Все это может продолжаться лишь дальше — все глубже в ночь, безумие и смерть. Для него нет конца, конец может прийти только ему. Русские не заключат мир — в это, думаю, никому из вас не верится. Нацистская революция лжи натолкнулась на подлинную и настоящую революцию — такую, которая своей решительностью в вопросах чистки может сослужить вам, немцам, немалую службу, когда придет ваш час. И эта русская революция долгосрочными, ясными в своих устремлениях и имеющими всемирно-историческое значение договорами связана с также революционно омолаживающейся, пробудившейся к выполнению своих социальных обязанностей англосаксонской демократией — связана с ней в битве, которую Гитлер со своим чертовым «новым порядком» ни за что не сможет выиграть. На этот союз глядят угнетенные, ограбленные, измученные, наполовину истребленные народы Европы, в которых непрестанно клокочет и кипит пока еще бессильная, но то и дело находящая себе выход в одиночных отчаянных диверсиях ненависть к бесстыдным угнетателям, и они только ждут момента, когда смогут в решительном и страшном восстании скинуть с себя самое отвратительное ярмо, какое когда-либо приходилось нести народам; этого они ждут так же, как и вы, немцы.

Вас нельзя призывать к восстанию, вам нельзя задавать вопрос: когда же вы наконец избавитесь от своего адского штрицци[31], который приносит вам столько зла и превратил лицо Германии в маску Медузы? Когда же вы опомнитесь и капитулируете перед разумом? Нет никакого смысла наседать на вас, задавая такие вопросы: мы все видим, что вы ничего не можете. Это не как в 1918-м, когда Германия вдруг рухнула. Тело нации, подобно вам закованной в железо террора, не обрушивается, а стоит неестественно прямо, даже когда под железом все уже проржавело. Нужно ли вам говорить, сколько ржавчины уже под панцирем, держащим вас на ногах? Вы знаете это лучше, чем мы, и я думаю, никому не может быть так страшно за вас, как вам самим. Но этот закованный в броню призрак, которым вы скоро станете, однажды упадет, и то будет момент вашего возрождения как человеческой нации. Разве прошедшей зимой уже не было массовых расстрелов взбунтовавшихся отрядов? Скоро их будет все больше и больше. Забастовка бессмысленно обескровленной армии мобилизованных — по всей видимости, так будет выглядеть ваше падение, а это значит — ваш подъем.

Дело идет к концу, немцы, верьте мне и утешьтесь! Я говорю вам это именно в тот момент, когда может снова показаться, что впереди успех, победы и завоевания. Дело идет к концу, но не к вашему, не к концу Германии. «Уничтожение Германии» — столь же пустые слова, столь же сказочная небылица, как и победа Гитлера. Однако к концу движется и встретит свой конец, причем скоро, эта чудовищная система, национал-социалистическое государство разбоя, убийства и лжи. Покончено будет с его подзаборно-позорной философией и порожденными ею позорными преступлениями. Будет произведен полный и нещадный расчет с его бонзами, теми, кто его строил и ему помогал, кто ему служил и извлекал из него выгоду, с его генералами, дипломатами и гиенами его тайной полиции. Будут сведены счеты и с его вдохновителями и знаменосцами, журналистами и философствующими шарлатанами, слизывающими плевки режима, его геополитиками, его военными корреспондентами и картографами, экспертами по вопросам обороны и расовой чистоты. Германия будет очищена от всего, что связано с мерзостью гитлеризма и что сделало ее возможной. В Германии и в мире восторжествует свобода, верящая в себя, уважающая себя и способная себя защитить, — свобода, которая не принимается сразу рубить сплеча, но обращает свою мысль прежде всего к тому порядку идей, что связывает человека с Богом.

Август 1942

Немецкие слушатели!

Древнегреческий миф повествует о царе Мидасе, который превращал все, к чему прикасался, в золото. В наши дни всем довелось узнать, что бывают прикосновения, мгновенно превращающие все, даже самое благородное, в дерьмо. Такой отвратительной способностью наделен национал-социализм. Все идеи эпохи, рожденные волей к будущему и заботой о духе, желанием усовершенствования общественной жизни, все хорошее и исполненное лучших намерений он цапает и утаскивает к себе, коверкает, извращает, портит и пятнает, превращает в отвратительную дрянь с запахом мерзости и ада; все, за что он хватается — а хватается он за все, — становится в его руках сором и дерьмом. Я говорил это раньше и скажу снова: элемент обезображивания — самое отчетливое и характерное в этом жутком явлении. Он испохабил все идеи, которые были дороги лучшим умам всего мира, и сделал из них нечто такое, о чем ни один приличный человек и слышать не желает. Идею социализма, например, как она в своей подлинности и чистоте недавно еще раз прозвучала в прославленной речи вице-президента Соединенных Штатов Генри Уоллеса о «веке простых людей» — что из нее получится, если ее возьмет в оборот и станет практиковать Гитлер? Это будет унижение и затыкание ртов, кромешный мрак, массовое оглупление и тупость. Словом: рабство. А идея революции, которая всегда, даже в своих самых пугающих проявлениях была связана с возвышенными устремлениями человечества, с мечтой об умножении свободы, справедливости, счастья на земле… В национал-социалистической версии она превратилась в разбой, грабеж, уничтожение наций, тупое отрицание тысячелетних достижений, фанатичный возврат в хищное зверство. Идея мира, не забудем и ее, — разве она не была нам дорога, не служила опорой и надеждой? Разве мы не чувствовали, что мир заповедан нам самим духом времени, а война может быть лишь хулиганской выходкой и отлыниванием от задач, стоящих ныне перед человечеством, которые должны быть разрешены лишь мирным путем и в состоянии мира? Что ж, национал-социализм тоже говорит слово «мир», призывает к «миру». Но что он под этим понимает? Вынужденную капитуляцию перед злом, человеческую жертву — вот о чем у него идет речь. И в результате из самого убежденного пацифиста он делает глашатая войны, неизбежной войны против него.

Разве любовь к родине не была чем-то прекрасным, естественным и славным — любовью к традиции, культуре, языку народа, из которого ты происходишь, любовью, которая прекрасно сочеталась с симпатией и уважением к другим разновидностям человеческого, к духовному очарованию других наций и их вкладу в культуру? И что же сделал национал-социализм, этот анти-Мидас, из золота любви к родине? Разумеется, дерьмо. У него из этого вышла хамская заносчивость, яростное расовое высокомерие, маниакально-убийственное самообожествление, ненависть, насилие и бред. И вот на этой совершеннейшей низости, на безумном вырождении немецкой национальной идеи он собирается строить «новый порядок», строить Европу.

Европа!.. Он в самом деле намерен испортить нам еще и идею «Европы» — она испохаблена им, пожалуй, как никакая другая. «Европа хочет быть единой», говорил Ницше. «Мы, добрые европейцы» — это его слова, как и о «европейской раздробленности на мелкие государства», которой должен быть положен конец. Понятие «Европы» было нам мило и дорого. Оно было чем-то естественным для нашего мышления и наших намерений — противоположностью провинциальной узости, ограниченного эгоизма, националистической грубости и необразованности; оно означало свободу и широту, дух и действительно все лучшее. «Европа» — это был уровень, культурный стандарт; книга, произведение искусства были хороши, если получили европейское распространение; человек мог считаться хорошим, образцовым немцем, только если он был европейцем. Теперь за дело взялся национал-социализм. Он тоже говорит «Европа», но точно так же, как он говорит «революция», «мир» или «родина». Не Германия должна стать европейской, а Европа должна стать немецкой. Борясь с отчаянным сопротивлением народов, утопая в крови, окруженный проклятиями и плачем, бесчувственный к ненависти, какой еще не доводилось выносить ни одному народу на свете, национал-социализм занят тем, чтобы сделать из Европы ничтожный, выхолощенный, умственно отсталый, едва-едва населенный эксплуатируемыми расами рабов придаток монополистской Германии, немецкий «протекторат» в самом пренебрежительном смысле слова. В протекторате Богемии и Моравии закрыты университеты и почти все средние учебные заведения, разграблены библиотеки и лаборатории. В школах нельзя обучать чешской истории, зато уроки немецкого, нацистской идеологии и немецкой истории проводятся шестнадцать часов в неделю. Чешский язык уничтожается: он запрещен в правительственных учреждениях, в судопроизводстве, на нем нельзя составлять законы. Повсюду бушует война на истребление населения, по чьим землям прошлись завоеватели. В аннексированном регионе, который называется Вартегау, скоро не должно остаться поляков. На Балканах те, кто не может выполнять принудительные работы, обречены на голодную смерть. Голодает и вымирает Греция. Румыны, финны и венгры истекают кровью на полях сражений; югославов истребляют дома; голландцев «переселяют». Там, как и повсюду, служба расовой политики эффективно работает в гармонии с гестаповскими эскадронами смерти. Население Франции собираются сократить до 20 миллионов человек. В Пари-же «поощряют» ночную жизнь. Нацисту в голову не придет подразумевать под «Парижем» что либо, кроме «ночной жизни». Представления, достойные гориллы. Ну а то, какие представления он имеет о Европе в целом, как он о ней думает, как он ее ценит и любит, следует из ответа, который дал офицер немецкого генерального штаба мексиканскому военному атташе на вопрос, что же собираются делать нацисты, чтобы решить проблему протестов и голода в Европе. «Вся Европа может и поголодать, лишь бы вермахт был обеспечен всем необходимым, — сказал немец. — Мы готовы скорее уничтожить все гражданское население, чем капитулировать». Слова мужчины, настоящего немецкого европейца. Возможно, они были произнесены, как раз когда в Веймаре собрался созванный Геббельсом «Конгресс европейских писателей» под председательством несчастного Кароссы и при участии всевозможных литературных квислингов с Севера, Юга, Востока и Запада.

Таким жутковатым фарсом, как этот писательский конгресс, является сегодня вся Европа — мерзким извращением и опошлением великой и давно созревшей для осуществления идеи. Она будет-таки осуществлена, но не на позорный нацистский манер. Должен начаться всеобщий труд духовного возрождения, когда Гитлер будет разбит, — и чтобы он был разбит, этот труд должен начаться уже сейчас. Возродить, после того как их обезобразила наделенная анти-Мидасовским даром горилла, нужно идеи социализма, революции, мира, любви к родине. Возродить прежде всего и вместе с тем нужно идею «Европы», которая в лучших сердцах была и снова станет идеей свободы, национального достоинства, симпатии и человеческого сотрудничества.

27 сентября 1942

Немецкие слушатели!

Хотелось бы знать, что вы думаете про себя о преступлениях, творящихся от вашего имени — о злодеяниях против евреев в Европе, например… Хочется спросить: каково вам по-человечески при этом на душе? Вы продолжаете поддерживать гитлеровскую войну и терпеть лишения из страха перед тем, что может принести поражение — местью поруганных наций Европы всему, что является немецким. Но ведь именно от евреев вам не приходится ожидать этой мести. Они же самые беззащитные, наименее склонные к насилию и кровавым деяниям из всех ваших жертв. Даже сегодня они еще не стали вашими врагами; это только для вас они — враги. Вы не можете сделать эту ненависть взаимной. Евреи почти всегда дружелюбны по отношению к немцам, и если с вами будет обстоять хуже некуда, как, по-видимому, и случится, то именно они с их приглушенно-старческой эмоциональностью будут отговаривать от того, чтобы вам отплачивали «око за око»; возможно даже, они окажутся во всем мире вашими единственными друзьями и адвокатами. Их лишили власти, прав, собственности, унизили, повергли в прах — этого всего было недостаточно? Что же это за люди, что это за изверги, которые никогда не насыщаются позором, для которых всякое несчастье, принесенное евреям, было лишь стимулом причинить им еще более глубокую, нещадную муку? Поначалу в обращении с этим реликтом древности, тем не менее повсеместно тесно сросшимся с современной жизнью нации, сохранялась видимость разума и меры. Это значило, что евреи должны жить отдельно от титульной нации, помня, что они гости, не претендуя на должности и влияние, однако не испытывая препон в отправлении культа и участии в своей культурной жизни. Но это уже давно в прошлом. Потребность в мучительстве не знала передышки. Теперь мы добрались до уничтожения, до маниакального решения полностью искоренить европейское еврейство. «Наша цель, — сказал Геббельс в одной из речей по радио, — истребить евреев. Победим ли мы или будем разбиты, мы должны достичь этой цели и достигнем ее. И если немецкая армия будет вынуждена отступать, то на своем пути она искоренит последних евреев на земле».

Может ли разумное существо проникнуть в логику этого дегенеративного мозга? Зачем все это, спрашивается? Зачем?! Кому это нужно? Кому станет легче оттого, что уничтожат евреев? Неужели в конце концов этот злосчастный лгунишка убедил сам себя, что война спровоцирована «мировым еврейством», что это еврейская война, в которой сражаются за и против евреев? Верит ли он, что «мировое еврейство» в ужасе откажется от войны против нацизма, если узнает, что гибель последнего повлечет за собой и гибель последних евреев в Европе? Неудавшийся ученик Гундольфа[32] считает поражение почти что возможным. Но нацисты отправятся в ад не одни, они возьмут туда с собой евреев. Они не могут обходиться без евреев. Это глубоко выстраданная общность судеб.

Я, конечно, полагаю, что отступающие немецкие армии будут думать совсем о другом, нежели о погромах. Но пока они не разбиты, с искоренением евреев обстоит до безумия серьезно. Варшавское гетто, где на двух десятках жалких улочек теснятся 500 тысяч евреев из Польши, Австрии, Чехословакии и Германии, — не что иное, как чумная и голодная яма, братская могила, из которой поднимается трупный смрад. За один только, прошедший, год там умерли 65 тысяч человек. По сведениям польского правительства в изгнании в общей сложности уже 700 тысяч евреев убиты или замучены до смерти гестапо, и из них 70 тысяч приходится на один только Минский район Польши. Знаете ли вы, немцы, об этом? И как вам это нравится? В неоккупированной части Франции недавно 3600 евреев из разных концентрационных лагерей были отправлены на Восток. Прежде чем эшелон смерти тронулся, 300 человек покончили с собой. Только детям от пяти лет и старше разрешили остаться с родителями; маленьких бросили на произвол судьбы. У французов это вызвало негодование. А как обстоит с вашими чувствами, немцы?

В Париж в течение нескольких дней согнали 16 тысяч евреев, погрузили в вагоны для скота и отправили. Куда? Об этом знает немецкий машинист, о котором рассказали в Швейцарии. Он сбежал туда после того, как ему несколько раз пришлось вести составы, набитые евреями, которые надо было останавливать посреди перегона, и затем в герметично закрытые вагоны пускали газ. Мужчина не мог этого больше выносить. Однако его опыт — отнюдь не исключение. Есть точный и подлинный отчет об умерщвлении ядовитым газом не менее 11 тысяч польских евреев. Их привезли на специальное место экзекуции под Конином в районе Варшавы, затолкали в герметично закрывающиеся вагоны и за четверть часа превратили всех в трупы. Есть подробное описание всего, что там происходило под крики и молитвы жертв и добродушный смех эсэсовских готтентотов, привнесших в этот процесс нотку веселья… И вы, немцы, еще удивляетесь, даже возмущаетесь тому, что мир обсуждает, какими воспитательными методами из поколений немцев, чьи мозги сформировал национал-социализм, то есть из совершенно бесчувственных и ущербных в нравственном смысле убийц, сделать людей?

Обращение к американцам немецкого происхождения

15 октября 1942

Американские немцы!

Я признателен устроителям за предоставленную мне возможность обратиться к вам с небольшой речью. Я обращаюсь к вам с ней как в некотором роде один из вас, потому что еще немного — и я стану американским гражданином, американцем немецкого происхождения, как и вы.

Совсем непросто быть американцем с немецкой основой, приверженным немецким традициям, сегодня, когда Америка находится в состоянии войны с Германией — точнее, с такой Германий, которая после семилетней подготовки накинулась на своих европейских соседей, подчинила и поработила их, и, если ей удастся удержать свою добычу и сделать из своих преступлений неприкосновенные, общепризнанные новые реалии, несомненно покусится, прямо или косвенно, и на свободу Америки — свободу, которую искали ваши предки, покинувшие старый континент и ставшие гражданами Соединенных Штатов.

Эту попытку сделаться надсмотрщиками в порабощенном мире предпринимает Германия, не знающая вас. Она предпринимает ее под знаменем некоего партийного правительства, не имеющего ничего общего с правительством какой-либо приличной нации и состоящего сплошь из насквозь преступных, способных на любую бесчеловечность авантюристов. То, что вы слышали и читали о беспримерной жесткости, с которой они обращаются с народами Европы, высасывают из них кровь, унижают, вытирают о них ноги — это не пропаганда, не страшилки. Невозможно впасть в преувеличение, описывая порочность этих людей, и если нечто из рассказываемого вам звучит неправдоподобно, можете быть уверены, что это еще только половина всей правды.

Было бы большой ошибкой перепутать чудовищно совращенную и изуродованную сегодняшнюю Германию со страной, которую вы представляете себе, обращаясь мыслями к родине своих предков; к Германии, чьи песни достались вам в наследство от них. Германии, чей язык многие из вас сберегли — стране безмятежности, надежности и душевной глубины. Сегодня миру приходится иметь дело с совершенно другой Германией — фанатично презирающей и уничтожающей всякое право, всякую свободу, всякую добропорядочность. С Германией, по сути преследующей христианскую религию, так что ее новогодние торжества под елочкой становятся абсурдом и ложью; с Германией, лишенной любви, лишенной симпатии, исполненной яростной самовлюбленности, расистской мании величия, толкающей ее на то, чтобы навязывать себя миру в качестве повелительницы.

О том, что эта Германия нацистов не имеет ничего общего с Германией, которую вы представляете себе и чтите, я говорю не потому, что хоть сколько-то сомневаюсь в вашей преданности стране, гражданами которой вы являетесь. Вы слишком комфортно чувствуете себя под эгидой ее свободных институтов, под ее правовой защитой, чтобы вы могли желать ее поражения, которое было бы ничем иным, как поражением человечества. Бедой будет уже то, если ваши чувства во время этой войны окажутся половинчаты, если вы колеблетесь и думаете про себя: «Германия есть Германия, кто бы ею ни правил. Мы остаемся приверженными ей, ее победы — наша гордость, и хоть мы не хотим поражения американской свободы, нельзя требовать от нас, чтобы мы желали уничтожения Германии».

Никто не требует от вас этого. «Уничтожение Германии» — пустые слова, которые выкрикивает геббельсовская пропаганда, заставляя немецкий народ верить, что он должен до последнего следовать через огонь и воду за нацистами. Никто не собирается уничтожать Германию или даже помышлять об этом. А вот что должно быть уничтожено, чтобы спасти человеческую цивилизацию от погружения в кровопролитие, насилие и позор, так это злой дух, овладевший сейчас Германией и заставляющий отчаянно страдать миллионы немцев даже в самом Рейхе. Он должен быть уничтожен, чтобы ставшая чужой для самой себя Германия снова пришла к себе и в себя, и чтобы и вы, германо-американцы, могли снова любить ее с чистой совестью.

Нет, дефис между «германцы» и «американцы» не должен означать никакой раздвоенности, душевного конфликта, разлада верностей и обязанностей. Я говорю вам это как немец, покинувший страну своего рождения и оскверненную этой страной Европу, чтобы иметь возможность в условиях свободы довести до конца труд своей жизни. Этот труд жизни, сколь бы несовершенным он ни был, целиком и полностью порожден европейской, немецкой традицией. Одна из моих книг, история ганзейской бюргерской семьи, имела счастье прийтись по сердцу миллионам немцев и стать их настольной книгой. Уже во время войны я написал книгу о величайшем немецком поэте, Гёте. Сейчас немцы лишены возможности ее прочесть, но когда они снова станут свободными людьми, она найдет к ним путь. Это что-нибудь да значит, дорогие друзья, что я покинул Германию, что я не мог там более оставаться. Ничто не могло изгнать из Германии человека моего склада, — человека в сущности аполитичного, — ни смена правительства, ни политические пертурбации, ни революция; ничто в мире было на это не способно, кроме именно этого единственного, называющего себя национал-социализмом, — кроме пришествия Гитлера и его банды. Потому что это не политика, не государство и даже не форма общества, а кромешный ад, и война против него является священной защитой человечества от настоящей бесовщины.

Если бы вы с вашими американскими представлениями о человеческом достоинстве и свободе мнений сегодня оказались в нацистской Германии, то назавтра бы вас там расстреляли из-за ваших недостаточно патриотичных взглядов и сомнений в окончательной победе. Это происходит там ежедневно. Сотни немцев, как образованных, так и простых людей, были казнены потому, что каким-то образом дали понять, что считают гитлеровскую войну безумием. Но тех, кто считает так про себя, не говоря об этом вслух, тысячи и тысячи, и я думаю, что среди них есть даже генералы. Разве вам хочется быть бóльшими «немцами», чем дезориентированные немцы там за океаном, и вы думаете, что нужно быть нацистами только оттого, что Германия сегодня нацистская? Нет, не будет ни малейшей неверностью стране ваших предков, если все ваши чаяния и старания вы вложите в дело победы Америки и объединенных наций. Потому что победа эта будет добыта, в том числе и ради Германии.

24 октября 1942

Немецкие слушатели!

«Европейский молодежный конгресс», недавно созванный в Вене «носителями» и «покровителями» западной культуры — нацистами, — был, собственно, задуман как победное торжество, которым предполагали отметить взятие Сталинграда. Этого не случилось. Но в качестве ответа на обращение президента Рузвельта к молодежи всего мира такое значимое событие все еще требовалось. Были приглашены молодежные делегации из всех захваченных и союзнических стран континента, дабы учредить европейский союз молодежи — под руководством Бальдура фон Шираха, литераторствующего упитанного юноши зрелых лет, который уже с самого начала был гитлеровской милостью вождем немецкой молодежи и теперь, стало быть, повышен до ранга вождя европейской молодежи. Речь, которую он при этом держал, переплюнула по своей идиотской наглости едва ли не все, что нам доводилось слышать на языке нацистов. Миру снова пришлось с презрительным смешком наблюдать, как звучит на этом языке слово «Европа» и каково это, когда кровавые дикари апеллируют к Праксителю, Микеланджело, Рембрандту и Дюреру, замахиваются на эти имена и кичатся славой ныне попранного, разграбленного, замученного и оскверненного ими континента. Перезрелый сорванец хвастал так, что любо-дорого. «Где ваши Пракситель и Рембрандт?» — выкрикивает он Америке. «Откуда вы набрались наглости от имени вашей стерильной части света поднять оружие против божественных вдохновений европейского гения?» Именно так. Америка и объединенные нации сражаются против Праксителя и Рембрандта, притом из зависти. Они хотят украсть музейные сокровища Европы, тем самым непозволительно подражая нацистским бонзам. Но уж им покажут! Он, Бальдур, и его подопечная молодежь — наследники священного европейского культурного достояния, и они сумеют защитить его от «Генерал Моторс» и «Генерал Электрикс». Правда, есть еще генерал Геринг, и генерал Фарбен, и еще генерал Зименс-Шукерт, но это благородная поросль, расцветшая на культуроносной европейской почве. Конечно, мы нацисты разнесли все давеча вдребезги в музее Гоголя и в Ясной Поляне, заодно и в музее Чайковского, однако было бы ошибкой, исходя из этого, усомниться в нашей сокровеннейшей связи с культурой. Конечно, бóльшая часть живой европейской культуры, искусства и науки отчалила, спасаясь от нас, к берегам Англии и Америки. Но Пракситель и Рембрандт — наши, они почетные патроны объединенной Гитлером Европы и нацистской культуры. Конечно, вся Европа в судорогах отчаянного сопротивления тому объединению, которое мы ей несем, но это лишь потому, что ее к этому подстрекает вражеский большевистско-капиталистически-империалистический союз. Он остается заложником безнадежно отживших понятий государственного суверенитета; мы же совершили теперь величайшую социальную революцию в мировой истории, заключающуюся в том, что своим суверенитетом должны пожертвовать все, кроме Германии. Дабы абсурднейший немецкий национализм и мания расового величия могли называться «Европой» и установить монополистскую систему эксплуатации, бессовестней которой не знала вся история империализма.

Немецкие слушатели, открытие Европы нацистами — не только до уродливости нелепое, но и, прежде всего, очень запоздалое открытие. Эти смертельно опасные провинциалы начали умащаться «Европой» в тот момент, когда сама эта идея уже стала явственно отдавать провинциальностью. Я думаю, тот, кого предводитель молодежи Ширах называет «больным стариком в Белом доме», Рузвельт, лучше разбирается в эпохе и в мире, когда говорит: «Прежнее выражение „западная цивилизация“ больше не годится. Мировые события и общие нужды человечества близки к тому, чтобы объединить культуры Азии, Европы и обеих Америк, и впервые сформировать мировую цивилизацию».

29 ноября 1942

Немецкие слушатели!

Среди всей лжи, звучащей от монстра, который еще некоторое время будет вправе называть себя немецким фюрером, самой возмутительной всегда была «европейская» ложь, то есть кража европейской идеи, наглая подача его разбойничьих набегов и преступлений в качестве инспирированного духом Европы объединительного проекта. То, что порабощение, угнетение, обесчещивание европейских наций под нацистским ярмом выдается за объединение Европы, выглядело бы просто гротескной подделкой европейской идеи, если бы нас все же не мучила угроза того, что незрелые умы и сердца там среди вас могут попасться на эту удочку и принять подделку за идею, жалкое притворство — за истину.

Эта опасность миновала, сама ложь о «новом порядке» развеяна по ветру потрясающим событием, о котором миру сообщило сперва «Радио Виши»[33] — затоплением французского флота в Тулоне самими моряками. Они рассудили, что пусть лучше их любовь и их гордость будет погребена на дне моря, чем достанется в руки нацистов, и не пожалели при этом собственных жизней — трагически решительный поступок, о котором история всегда будет возвещать в честь подвергнутой глубокому унижению Франции; поступок, на глазах у всего мира высмеивающий гитлеровский «Новый порядок» и демонстрирующий всем, в том числе и вам, немцам, его банкротство.

Для нас это банкротство давно уже было очевидно. Мы знали с самого начала, что если кто на Земле и в состоянии установить какой-то новый порядок, какой-то мир для народов, наладить их сотрудничество, то уж точно не эта проклятая шайка нацистов. Но многим все еще требовалось наглядное подтверждение — просто потому, что они еще не испытали на собственной шкуре, что же такое на самом деле так называемый национал-социализм. Похоже, в этом случае испытать что-то на собственной шкуре совершенно необходимо — по той простой причине, что без непосредственного и наглядного опыта человеческая природа неспособна удостовериться в том, с какой степенью бесстыдной подлости и обезьяньего примитива имеет дело. Поскольку социальный мир находится в болезненном и порождающем всеобщую дезориентацию кризисе своего развития, повсюду находились и возможно даже по сей день находятся люди, думающие так: «В конце концов, этот Гитлер действительно человек, способный принести порядок, безопасность и мир, в конечном счете лучше всего подчиниться ему». Разве, немцы, вам самим так не думалось? И выходит, нужно пережить это самим! Нужно пройти через ад ненависти, нищеты, бездонное отчаяние из-за человечески абсолютно невыносимых вещей, порожденных нацистским господством, чтобы извлечь урок и понять: национал-социализм есть нечто такое, чему следует предпочесть все, без исключения все на свете.

Это ведомо теперь и норвежцам, в былом неведении махавшим из окон платочками, когда немецкие войска входили в их города; все поверженные народы Европы успели это узнать, и с ужасной доскональностью это знает бедный, благородный народ Франции, перед которым горилла поначалу даже пыталась исполнять некоторые куртуазные танцы. Но прыгнуть выше головы она не могла, и то, как обстоит с ее популярностью во Франции, показывают неслыханные события в Тулоне, значимые не столько даже в военном отношении, сколько в качестве беспримерного разоблачения аферы нацистского европейства. После двух лет попыток сотрудничества отчаявшаяся Франция снова воюет с Германией — на родине и в колониях; таково положение дел и оно поучительно. Поскольку показывает, что победившая нацистская Германия никогда и ни в чем не будет устраивать остальной мир. Все разумные люди за пределами Германии и внутри нее всегда понимали, да и невежды видят теперь воочию, что победа нацистов была бы для самой Германии несчастьем пострашнее, чем поражение, к которому ее ведет сейчас фанатичный идиот. Эта победа была бы нестерпимой и шаткой. Ее верным и скорым следствием было бы то, чем нацистская пропаганда угрожает вам в случае, если ее жалкая банда преступников не сможет больше защищаться и сложит оружие, а именно — уничтожение немецкого народа, его изгнание из человеческого сообщества.

27 декабря 1942

Немецкие слушатели!

Речи Гитлера при переводе на английский подвергаются изрядно облагораживающей обработке, однако лингвистическая полировка ничего не может поделать с их духом, он остается устрашающе узнаваем, и потому на английском я читаю их почти всегда целиком — не ради удовольствия, а дабы увидеть, что творится в голове у сегодняшнего завоевателя и сколь глубоко может пасть человеческий дух.

То и другое — захватничество и деградация — суть одно и то же. Явление, свидетелями которого мы оказались, имея дело с Гитлером, это упадок, безнадежное вырождение идеи завоевания. Он — последняя, удручающе запоздалая, лишенная каких-либо благородных черт и всего лишь отвратительная форма завоевателя. Так она выглядит сегодня. Ее упадок доказывает, что завоевательство больше не своевременно. После Гитлера завоевателей не будет. Он низвел это ремесло до такого уровня, что человечество окончательно с ним распрощается.

И вот я вспомнил, что в одной из своих недав-них речей наш Чингисхан досадовал по поводу несправедливых оценок побед и поражений в этой его завоевательной войне. Он смутно осознает (не понимая, как такое возможно), что поражения его врагов в глазах человечества словно окутаны ореолом славы, меж тем как его победы остаются грубо примитивными, бесцветными, не вызывающими восхищения, и по-настоящему до них никому нет дела. «Наши скромные успехи», говорит он с паясничающей горечью, «конечно, несравнимы с тем, что считает своими победами наш противник. Когда мы совершаем бросок на 1000 километров, когда мы продвигаемся к Дону и Сталинграду, который мы еще возьмем, это ничего не значит. Это ничего не меняет, если мы стоим на Кавказе, открываем для немецкой Европы украинскую житницу, везем к нам уголь Донбасса, захватываем 70 процентов всего русского железа. Но Намсус в Норвегии, Дьепп и особенно бегство англичан из Дюнкерка — вот это славные деяния, незабываемые достижения, которые военные бездари славят как свои победы».

Он прав, это не победы. Черчилль уже сказал об этом, трезво констатировав сразу после Дюнкерка, что отступлениями войну не выиграть. Но яростная невосприимчивость к тому, что зовется достойным поражением, к человеческой симпатии и восхищению, которые могли выпадать им в свете неотвратимых первоначальных триумфов его строившейся многие годы машины порабощения; эта низкая, чуждая каких-либо высоких помыслов невосприимчивость чрезвычайно характерна — и она останется его неизбежной судьбой, даже если он теперь, когда его преимущество исчерпано и наступает перелом, попытается копировать своих противников и находить вкус в своих поражениях.

Роммель, наглый предводитель нацистской банды, после серии военных удач наголову разбит 8-й британской армией в Северной Африке. Это стало прелюдией к известным вам событиям. И теперь геббельсовской прессе приходится изображать бегство побежденного и остатков его армии в Триполи как духоподъемное достижение военного искусства, более славное, чем все победы, шедевр прямо-таки баснословной ловкости, рассчитывая на великодушие истории и ее сочувствие к пережитому на службе Гитлеру фиаско.

Дорогие пропагандисты, так не получится. С немецкими поражениями кашу не сваришь. Дело Гитлера рассчитано на голый, грубый успех. И если он не приходит, обращается в свою противоположность, то из этого предприятия ничего больше не извлечешь, ничего, кроме позора и издевательств, ему не светит. Вы никогда не будете чествовать свой Дюнкерк. Поражения нацистских генералов столь же брутальны и заслуживают столь же мало сочувствия, как и их былые победы. Человечество отводит от них глаза, ни одной песни о них не сложат.

15 января 1943

Немецкие слушатели!

Предстоит мрачный юбилей: десятилетие национал-социализма. Что он принес немецкому народу? Есть лишь один ответ, которым сказано все: войну, эту войну в ее нынешнем облике и еще в том, каким она обернется в итоге для немецкого народа. Гитлеровскую войну, в которой истекают кровью миллионы ваших сыновей и которая превращает в пустыню несчастный континент, включая Германию. Только о войне и остается думать, когда спрашивают об итогах этого десятилетия. К ней все шло, к ней вели с самого начала. Все прочее, каких бы лживых имен оно ни носило, начиная с лживого названия самого движения, было не чем иным, как подготовкой и системной перестройкой ради безвыходной и губительной авантюры этой войны, которую ваш фюрер представлял себе, конечно, иначе, чем она выглядит теперь — не той отчаянной борьбой, в которой Германии приходится громоздить одно немыслимое злодеяние на другое, и физические, и моральные последствия которой она будет нести невесть как долго. Все так называемые заслуги перед Германией, которые приписываются режиму, предстают в своем истинном обличье в свете этого итога. Они доведены тем самым ad absurdum[34] — даже для тех, кто прежде наивно видел в этом режиме нечто иное, чем обман, безумие и подлость. Можно услышать, что Гитлер избавил Германию от безработицы. Да — с помощью подготовки к войне. Национал-социализм означает решение социальных вопросов посредством войны. Можно услышать, что он объединил Германию, как никто доселе, и построил социализм, добившись сплочения немецкого народа. Это сплочение и народное единство было диктатурой отребья, чудовищным партийным террором, губящим людей, пятнающим их совесть, принесшим такое нравственное опустошение и разрушение естественных, основополагающих связей, какого не переживал ни один народ, и опиравшимся на все — отнюдь не только на хорошее в людях. Сегодня с этим народным единством обстоит так, что семьсот тысяч вооруженных до зубов преторианцев должны держать под контролем не только жаждущий мира народ, но и наполовину обескровленную армию.

А социализм? Это же самообогащение бонз, превращение нацистской партии в гигантский экономический концерн, жирный, как Геринг. Кроме того, он состоит в восхитительном учреждении «Сила через радость»[35], то есть в отправке бесправных рабочих в прекрасные края. Но разве национал-социализм не очистил страну от республиканской коррупции и не восстановил снова в мире репутацию Германии, ее честь — после позора и бесчестия? В Германии теперь каждый младенец знает, что на фоне смердящей до небес коррупции нацистского правления несколько маленьких, раздутых дурацкими судебными процессами моральных промахов республики были самой невинностью.

И наконец немецкая честь. Достоинство науки растоптано, попрано всякое чувство справедливости, немецкий судья стал обслугой интересов партии, немецкое слово воспринимается как насмешка из-за бесчисленных нарушений договоров и разорванных обязательств, из-за постыдной эксплуатации политики как того, что относится к сфере абсолютного цинизма; само имя Германии стало олицетворением всего ужасного, всякого бесстыдного хищничества, порочной жестокости, безжалостного насилия, так что память народов о том добром, великом и прекрасном, чем некогда одарил человечество немецкий дух, грозит потонуть в море ненависти, чьи накатывающие волны вы отчаянным напряжением сил, «силой через страх» пытаетесь пока сдержать, чтобы они вас не поглотили. Так обстоит с возрожденной немецкой честью. Таков итог десяти лет национал-социализма. И я рад, что мне отведено лишь пять-шесть минут, чтобы подвести его. История сделает это подробнее.

24 января 1943

Немецкие слушатели!

Нацисты начали готовиться к своей гибели, они заняты тем, что расписывают ее себе и другим, притом во всех красках. Дума о том, как они сгинут, для них, должно быть, не нова; уже с самого начала своего господства они наверняка сознавали, что цивилизованный мир поймет, какая угроза исходит ему от них, поймет, что это вообще не правительство, а шайка убийц, и совместными действиями быстро положит конец их начинаниям. В те времена они вряд ли стали бы поднимать такой вой по поводу своего падения и изображать, что он сопоставим с апокалипсисом, — ведь тогда они еще казались себе тем, чем и были на самом деле: мелкой сошкой, лихими предприимчивыми конъюнктурщиками, — и едва ли удивились бы сами, завершись их предприятие, как увеличенный в масштабе капповский путч[36]. Но с тех пор, к немалому, и в том числе их собственному изумлению, они выросли, как на дрожжах, и что они успели о себе возомнить, можно видеть из описаний, заранее анонсирующих их конец и рассчитанных на то, чтобы у нас кровь стыла в жилах.

В первую очередь, это смутные угрозы в адрес англичан и их союзников, чтобы те не вздумали делать им жизнь невыносимой, иначе случится такое, чего никто себе и вообразить не может. Геббельс говорит примерно следующее: «У вас, детей цивилизации, нет таких зверских фантазий, и вы все еще не представляете себе, на что мы способны. Вам такое попросту в голову не может прийти, и мы не собираемся открывать вам этот секрет, но если понадобится, мы это сделаем, черт побери! Остерегитесь! Договаривайтесь с нами и заключайте мир, чтобы мы сухими вышли из этой войны, которую, видит бог, мы вот-вот можем проиграть. Таких, как мы, лучше не доводить до отчаяния — иначе кое-что может случиться».

Да, тут уж, видимо, ничего не попишешь; придется взяться за ум и оставить им на съедение Европу и Африку. С такими современниками не сладишь: если они победят, то превратят мир в невиданную мерзость, а если проиграют, то и здесь сулят напоследок нечто чудовищное по своим последствиям. Они угрожают взорвать все к чертовой матери! Геббельс буквально говорит это на страницах «Рейха»: «Если настанет такой день, когда нам придется уйти, если мы однажды будем вынуждены сойти с исторической сцены, мы захлопнем за собой дверь с такой силой, что земной шар содрогнется, и человечество застынет в изумлении». Я, правда, думаю, что треск захлопнувшейся двери потонет в немыслимом свисте и улюлюканье мировой аудитории, потому что такого непотребства, как игра этого кровавого балагана, ей еще не предлагали. Но что думает себе это апокалиптическое хулиганье, воображая, будто их конец станет гибелью богов! Злополучнейшее стечение внешних и внутренних обстоятельств дало им возможность десять лет творить немыслимые бесчинства в Германии и вне ее, а теперь они решили взять клейстовскую ноту, заявляя, что подобного рода владычество «можно похоронить лишь в таких потоках крови, от которых почернеет солнце»[37].

Глупцы! Свободе и человеческому достоинству не суждено погибнуть, объединенные нации не отступят от своей цели одолеть нацистскую чуму и положить конец немецкому национал-социализму и вообще всякой расовой мании величия. Это произойдет, даже если нацисты будут вопить, что устроят сейчас нечто ужасное, коль скоро к ним попробуют подойти слишком близко. Свободным народам плевать на их шантажистские предостережения и угрозы. Но вам, немцам, вам, немецким рабочим и солдатам, стоит к ним прислушаться. Слишком далеко уже зашло с Германией и с мнением мира о немецком народе, чтобы, даже не пытаясь протестовать, позволять от его имени совершаться таким чудовищным преступлениям. Нацистам нет никакого дела до Германии, они думают только о своей шкуре. Будете ли вы им опорой до последнего, допустите, чтобы для вас, для Германии настали черные дни, и при этом не воспрепятствуете безумцам, пока они в последний момент не перещеголяли все свои позорные деяния, доведя дело до последней крайности и сделав окончательно невозможным добровольный, продиктованный духом человечности мир? Геббельс предостерегает… И это предостережение относится к тебе, немецкий народ!

23 февраля 1943

Немецкие слушатели!

Историки разойдутся однажды во мнениях о том, что было отвратительнее — деяния нацистов или их слова. Нелегко будет определиться и касательно того, когда эти подонки оскорбляли человечество сильнее — когда лгали или когда говорили правду. Ведь в иных устах и правда становится ложью, средством обмана — и невозможно, конечно, лгать отвратительнее, чем посредством правды. У Геббельса и компании недавно случился приступ правдивости. Безоглядная прямота, с которой они известили немецкий народ о катастрофе в России — очевид-но, одном из самых сокрушительных поражений в истории войн, — была монументальной и ошеломляющей. Жуткий финал осады Сталинграда предстал неприукрашенным, — если не считать умолчания о том факте, что именно за эту катастрофу полную ответственность целиком несет лично германский фюрер. По радио известие сопровождалось не партийными гимнами, маршем Хорста Весселя, что могло бы, наверное, оставить неприятный осадок, а песней «Был у меня товарищ». В Рейхе был объявлен четырехдневный траур — траур по неудавшимся злодеяниям нацистского режима, насмешка над подлинным трауром, в который народ погружен бессмысленной гибелью десятков тысяч своих сыновей. Все, что могло бы вылиться в возмущение, отчаяние, бунт, засыпано трауром. Мы все, вождь и ведомые, соблазнитель и соблазненные, должны совместно горевать и петь «Был у меня товарищ»!

Отвратительный привкус подобной искренности вызван ее практической целесообразностью. Эта цель заключается, во-первых, в том, чтобы эксплуатировать естественный патриотизм народа для спасения режима и побудить его к мобилизации из последних сил, к levee en masse[38], — причем устроителям нужны не столько сомнительные результаты таких крайних мер, сколько перенаправление в нужное русло связанных с ними эмоций. Но, во-вторых, и в особенности, победы русских и поражения нацистов были описаны так открыто и честно и по возможности даже укрупнены в своих масштабах, чтобы вогнать англосаксонский мир в страх перед «красной угрозой» и перспективой того, что европейский континент затопит волна большевизма. Сумбурное послание, которое Гитлер зачитал в десятую годовщину захвата власти, полно шантажистских предостережений подобного рода, риторических перелетов над Ла-Маншем в духе Рудольфа Гесса[39], предпринятых в упрямой надежде все еще перетянуть на свою сторону Англию и Соединенные Штаты против «центральной Азии», то есть России. Восточная Азия, а именно Япония, его союзник, это хорошо, но вот «центральная Азия», а именно Россия, против которой он нагло и глупо развязал войну, это враг человечества. Сам же он, Гитлер, — утонченнейшая, благороднейшая, нежнейшая, культурнейшая Европа, зато страна Пушкина, Гоголя и Толстого — стойбище гуннов, чьи орды, несущие «невообразимое варварство», собираются обрушиться на цветущий гитлеровский континент.

Все это жалкие уловки, и успеха они не принесут. Нацистам остается разыгрывать из себя светскую публику и делать с помощью Геринга толстые, как он сам, намеки на тонкое обстоятельство, дескать, мы всегда готовы заключить мир с джентльменами, но только не с Советами! Неужели они до сих пор не поняли, что никакое мирное соглашение им не светит? Что они ни с кем не заключат мира — ни с демократией, ни с социализмом? Что мир настанет после них?

Что же до «красной угрозы», то Сталин в речи 6 ноября 1941 года сказал: «Наша первая цель состоит в том, чтобы освободить русскую землю[40] и ее обитателей[41] от немецко-фашистского ига. У нас нет и не может быть таких целей войны, как навязывание своей воли и своего режима славянским и другим порабощенным народам Европы». А через своего посла Майского он дал понять: «Советский Союз защищает право всех наций на независимость и нерушимость их территорий… а также их право выбирать такой общественный строй и форму правления, которые они считают правильными и необходимыми». Что же касается Германии, он сказал: «Гитлеры приходят и уходят, но немецкий народ и немецкое государство остаются». Разумеется, он хотел бы покарать людей, которые причинили его стране такие немыслимые страдания, но от него никогда не звучали слова угрозы и желание уничтожить немецкий народ. Россия ли напала на Германию, или все же дело обстоит наоборот? Возможно, недалек тот день, когда немецкий народ увидит в России надежного друга.

28 марта 1943

Немецкие слушатели!

С зачинщиком Второй мировой войны, фюрером всея Германии, что-то не в порядке. Подозрение, что с ним обстоит не ладно, разумеется, не ново, но с недавних пор оно тревожит наблюдателя с удвоенной силой. В берлинском цейхгаузе он держал речь, которая (согласно, видимо, распоряжениям) не сопровождалась аплодисментами и длилась не дольше пятнадцати минут. Что уже само по себе вызывает беспокойство. Он никогда прежде не вещал менее полутора часов. Его могучий ум всякий раз имел сообщить немецкому народу и остальному миру столько доброго, мудрого, полезного, что лаконичнее у него никак не выходило. И вот теперь вдруг скромные четверть часа — скромные не только в смысле своей продолжительности, но и по содержательному наполнению. Хотел ли он «подвести доказательную базу», как говорят теперь в Германии вместо «доказать», под то обстоятельство, что душевное расстройство можно продемонстрировать за пятнадцать минут с тем же успехом, что и за девяносто? Но такого объяснения явно недостаточно. По речи было заметно, как ему неохота ее читать. По ней было заметно, что она вообще родилась лишь по видимой необходимости, чтобы после многомесячного депрессивного молчания высший военачальник подал какой-то признак жизни. Но именно как признак жизни она и была-то совершенно недостаточна. Она свидетельствовала о вялом, если не сказать убитом, темпераменте. Не было ни рева, ни пены, ни воплей, ничего для сердца и души, ничего из репертуара дешевого австрийского комедианта. Все было столь же скучно, сколь и кратко; казалось, оратор говорит совершенно безучастно, как будто зачитывает чужие слова. Кризис в России преодолен, сказал он, немецкие потери «сравнительно невелики», и благодаря объявленной тотальной мобилизации обеспечена окончательная победа над вражеским миром иудео-плуто-коммунизмократии. Вот и все. Кое-что по конкретным фактам можно было бы, конечно, и возразить, — в частности, что касается сравнительно небольших немецких потерь, в связи с которыми наш друг назвал цифру безусловно небольшую в сравнении с реальностью. Но возражать было бы лишним. Явственное ощущение, что и без того никто уже не слушает этого человека, освобождает от обязанности возражать ему, — и разве усталая краткость, механическая вялость его речи не указывают на то, что он и сам разделяет это ощущение со всеми нами? Его состояние, видимо, следует расценивать как острое разочарование, глубокую досаду — не только на несостоятельность его интуиций насчет России, и, кроме того, что теперь снова должны вступить в дело с позором смещенные им генералы, чтобы спасать то, что еще можно спасти. Его подавленность вызвана осознанием того, что он проиграл, что его бросают, что даже его квислинги за рубежом, делавшие на него ставку, теперь отступятся от него, безнадежного, так же как тайные предатели внутри страны, и что бы он теперь ни говорил, это лишено значения, лишено даже звучания, как если бы произносилось в безвоздушном пространстве. Война может быть еще долгой и тяжелой, но мир уже обогнал Гитлера и его войну, и он это знает. Слова, которые имеют звучание и к которым прислушиваются, потому что они готовят послевоенный мир, раздаются из Англии, из России, из Америки и Китая. И как бы этот мир ни выглядел, Гитлер и его режим в этих проектах во внимание не принимается; то же, что о них еще пытается сказать, никого не волнует.

Это великое облегчение — поскольку большим позором было для человечества, что ему приходилось годами прислушиваться к этому жалкому интеллекту, к этому душевному убожеству. Я просматривал старый журнал из той мучительной эпохи, когда режим непостижимым образом стал укрепляться в Германии. Там рассказывается о партийном съезде 1934 года, на котором Гитлер в одиночку произнес двенадцать речей, в том числе одну, которую тогда назвали его «великой речью о культуре». Что ж, война ужасна, но надо признать, что у нее по крайней мере есть одно преимущество — она удерживает Гитлера от того, чтобы произносить речи о культуре. Опьяненность властью приводила тогда к тому, что нам предлагалось дословно следующее: «Еще двадцать лет назад художественное изображение быстроты тела было связано с конструкцией острием вперед и утолщением назад. Через двадцать лет, считая с сегодняшнего дня, чувство прекрасного настоятельно будет находить перевернутую форму капли идентичной представлению о скорости. Поэтому художник в своем сокровенном постижении подобных природных закономерностей постоянно опережает как науку, так и вообще человечество. Перед ним стоит обязанность нацеливать данные им Богом ощущение и понимание устремленного в будущее человечества в направлении вперед, а не вести их назад…» Кавычки закрываются! И вот к такой чепухе мир вынужден был тогда прислушиваться с определенным почтением. Возможно, он посмеивался как в Германии, так и заграницей, думая при этом: что ж, можно, наверное, высказываться в эстетических вопросах довольно глупо, но при этом быть большим государственным мужем. Бедный мир, тешивший себя иллюзиями! Он забыл о том, что личность — тотальное целое. Он не послушался своего предчувствия, сообразно которому ему и следовало бы действовать, — предчувствия, что политика этого индивидуума будет точно такой же чушью, как и его культурфилософия, осуществляемой, к сожалению, не просто на словах, а живой плотью и кровью народов.

Слава богу, простофиля больше не вещает об эстетике капли[42], а только о плутобольшевизме, да и то лишь унылые пятнадцать минут. А вот национал-социализм так же, как и в его представлениях о большой скорости тела, падает — толстым концом вниз, — чтобы рассыпаться в пыль и сгинуть.

25 апреля 1943

Немецкие слушатели!

Сегодня я хочу рассказать об одной книге, которая должна выйти этой осенью и которую вы тоже однажды прочтете — только несколько позже, чем в тех странах, где могут читать что хотят. Это всего лишь сборник рассказов, но совершенно особенный. На него живой спрос в мире, им уже занялись издатели книг на пяти языках, переводчики трудятся, им заинтересовалась киноиндустрия. На английском он выйдет в издательстве Simon & Schuster в Нью-Йорке и Лондоне, на французском — в Канаде, на испанском — в Южной Америке, на шведском — в Стокгольме. Там же появится и немецкое издание. Это собрание новелл — не одного автора, а десяти, включая такие имена как Сигрид Унсет, Жюль Ромен, Франц Верфель, англичанка Ребекка Уэст и американец Бромфилд. Но тема у него только одна, и притом чрезвычайно актуальная — это десять заповедей. В вольных, но привязанных к событиям нашей эпохи вариациях эти авторы импровизируют в книге на тему заповедей, которые в глубокой древности были даны человечеству как его главный нравственный закон. Вернее, они рассматривают, пункт за пунктом, кощунственное осквернение этой конституции человеческой порядочности, совершаемое сегодня силами, против которых мир, все еще приверженный религии и гуманизму, после долгих колебаний поднял оружие. Иными словами, это книга о войне и о том, что она собой являет. Отсюда и интерес к ней.

Тот, кто выступает перед вами, написал первую часть книги, введение. Это тоже новелла, но ее действие разворачивается не в наши дни, как в других рассказах, а в глубокой древности. Это история Моисея, сына Авраамова — реалистично описанная история человека, который получил декалог, краткий нравственный закон человечности, и принес его людям с горы Хорив, она же Синай. Поскольку слова, с которыми он передавал скрижали закона своему народу, вполне укладываются в рамки моих посланий вам, немецкие слушатели, пусть они прозвучат для вас — раньше, чем для читателей, которые прежде вас возьмут в руки этот сборник новелл.

«В камне горы, — сказал Моисей, — запечатлел я алфавит человеческого поведения, но еще в плоти и крови твоей, Израиль, да будет он запечатлен, чтобы всякий, кто нарушит хоть единое слово из десяти заповедей, втайне ужаснулся перед самим собою и перед Богом, и сердце его да застынет от страха, ибо он преступил границы Божии. Я знаю и Бог знает заранее, что заповеди его не будут соблюдаться и против речений его будут погрешать всегда и повсюду. Но, по крайней мере, да заледенеет сердце у всякого, кто станет их нарушать, ибо не на скрижалях только — в плоти и крови его они начертаны, и он знает: речения Бога сохраняют свою силу.

Но проклятие тому человеку, который встанет среди вас и скажет: „Они утратили силу“. Проклятие тому, кто будет вас учить: „Отриньте их! Лгите, убивайте и грабьте, распутничайте, насилуйте, предавайте мечу отца и мать — это свойственно человеку; и славьте имя мое, ибо я возвестил вам свободу“. Тому, кто воздвигнет тельца и скажет: „Вот ваш бог. В его честь творите все это и ходите в разнузданных хороводах вокруг идола“.

Он будет очень силен, будет восседать на золотом троне и почитаться за мудрейшего из мудрых, ибо постигнет: помыслы человеческого сердца злы от юности его. Но это будет все, что он постигнет, а кто постиг лишь это и ничего больше, тот глуп, как ночь, и лучше бы ему вовсе не родиться. Да, потому что он не знает и не догадывается о завете меж Богом и человеком, который никто не в силах расторгнуть, ни человек, ни Бог, ибо он нерасторжим. Потоки крови прольются по вине его черной глупости, столько крови, что румянец сбежит со щек человечества; но однажды люди свалят негодяя, свалят непременно, — иначе быть не может. И подниму стопу мою, говорит Господь, и втопчу его в грязь — глубоко в землю втопчу богохульника, на сто двенадцать саженей, и человек, и зверь пусть обходят то место, где я втопчу его в землю, и пти-цы небесные пусть сворачивают в высоком своем полете, дабы над ним не пролетать. А кто назовет его имя, тот пусть плюнет на все четыре стороны и оботрет себе рот и скажет: „Сохрани и помилуй!“ Чтобы земля вновь была землей — юдолью скорби, да, но не свалкой для падали. Отвечайте же все — аминь!»[43].

И весь народ ответил: аминь.

25 мая 1943

Немецкие слушатели!

Отдыхая летом 1932 года на Балтийском море, я получил посылку, из которой, когда я открыл, выпали черный пепел и обугленная бумага. Содержимым посылки был сожженный, едва опознаваемый экземпляр моей книги, романа «Будденброки». Владелец экземпляра прислал мне посылку в наказание за то, что я публично выразил свой протест перед надвигающейся нацистской напастью.

Это была уготованная мне персональная увертюра к устроенному нацистским режимом по всей Германии с большим размахом и всего лишь годом позже, 10 мая 1933 года, символическому действу — церемониальному массовому сожжению книг свободолюбивых писателей, не только немецких или только еврейских, но и американских, чешских, австрийских, французских и, прежде всего, русских. Словом, на костре полыхала всемирная литература — дикая, трагичная и чудовищно зловещая забава, которую, кстати, иные участвовавшие в ней молодые люди использовали с толком для себя, утащив домой многие из книг, предназначавшихся для эшафота, и задаром обеспечив себя интересным чтением.

Достаточно примечательно, что из всех мерзостей национал-социализма, которые нанизываются такой длинной, кровавой цепью, эти идиотские церемонии произвели на мир наибольшее впечатление и, вероятно, дольше всего останутся в памяти человечества. Гитлеровский режим — это режим, сжигающий книги; таковым он и останется. Шок для европейского культурного сознания был необычайно острым и продолжает оказывать свое воздействие, меж тем как в Германии этот акт националистической опьяненности, должно быть, уже практически стерся из памяти. Вскоре после состоявшегося бесчинства в Лондоне возникло «Общество друзей сожженных книг»[44], во главе которого стоял Герберт Уэллс. Оно сотрудничало с парижскими эмигрантскими кружками и предоставляло средства для создания «Немецкой свободной библиотеки»[45] в Париже. Она открылась в первую годовщину аутодафе, 10 мая 1934 года, и с тех пор, разумеется, вместе со всем своим антинацистским архивом стала жертвой гестапо. Однако дата 10 мая неизгладимо запечатлелась в памяти, по крайней мере, англосаксонских народов, а ее десятая годовщина вызвала здесь, в Америке, поистине волнующие акции, в то же время заставившие нас, немецких беженцев из Европы, по-своему устыдиться. В 12 часов пополудни в этот день в Нью-Йоркской публичной библиотеке и в трехстах крупнейших библиотеках по всей стране были приспущены флаги, и во всех этих учреждениях собиралась публика — чтобы послушать представителей литературы и науки, говоривших о злодеяниях нацистов и подчеркивавших неприкосновенность свободы. Council of Books in Wartime[46] выпустил брошюру, содержащую список самых известных из сожженных и запрещенных книг, и разослал ее в тридцать тысяч библиотек, а кроме того в школы, колледжи, университеты и книжные магазины страны. По заказу американской службы пропаганды были изготовлены и распространены художественные плакаты, символом отвечающие на символ: на них дым и языки пламени от сжигаемых книг тянутся к осквернителю культуры Гитлеру и душат его. Комитетом «защиты сожженных и запрещенных книг в Европе», к числу спонсоров которого относятся самые известные в стране имена, поручено подготовить список произведений, которые первыми должны снова поступить в библиотеки освобожденной Европы или быть переизданы для них. Из приемников звучали радиоспектакли и речи самых знаменитых радиокомментаторов о том, какой варварской потехе десять лет назад предавалась культурная немецкая нация. Рэймонд Грэм Свинг и Элмер Дэвис говорили на эту тему, а также Синклер Льюис, Ева Кюри и многие другие. Я уж не говорю о презентациях в книжных магазинах, о дискуссиях и церемониях во многих школах. Словом, десятая годовщина немецкого сожжения книг стала здесь повсюду днем солидарности, демонстрацией потрясающей верности идее культуры и неуничтожимости духа. И нам, европейцам, остается снова спросить себя: не находятся ли сегодня ценности западной цивилизации по эту сторону океана в лучших руках и под более надежной защитой, чем там у вас?

Против мнимого материализма этой страны, которая с помощью своих союзников старается высвободить старый континент из рук кровавых невежд и псевдореволюционных бандитов, ополчаются именно эти невежды и палачи культуры, выставляя себя идеалистическими защитниками старой европейской твердыни. Заплутавшие вагнерианцы делают вид, как будто они вправе свысока и с презрением поглядывать на страну Уолта Уитмена. И тем не менее уж скорее его именем, нежели именем позднеромантического театрального мага германства, станет давать свои обеты грядущий мир.

27 июня 1943

Немецкие слушатели!

Мы, европейцы, даже если собираемся стать гражданами Нового Света, хотим гордиться нашей старой Европой. Это удивительная часть земного шара. Ведь насколько проще, удобней пришлось бы ее народам, если бы они приняли позорный гитлеровский «новый порядок», согласились на рабство, «коллаборировали» бы, как это называется, с нацистской Германией. Они на это не пошли. Лет, полных жесточайшего террора, пыток, казней, оказалось недостаточно, чтобы сломить их волю к сопротивлению. Напротив, эти годы только сделали их сильнее, и «объединенная Гитлером Европа, вставшая на защиту своего священного достояния от чуждого вмешательства» — самая жалкая ложь из всех, изобретенных нацистами. Чужаки, от которых надо защищать священное достояние — это они, нацисты, и больше никто. С ними сотрудничает лишь тоненький коррумпированный слой, горстка предателей, которым не свято ничего, кроме денег и выгоды. Народы уклоняются от такого сотрудничества, и чем явственнее обрисовывается победа союзников, тем, разумеется, увереннее становится это сопротивление невыносимому. Семь миллионов человек депортированы на принудительные работы, почти миллион казнен или убит и десятки тысяч содержатся в аду концлагерей. Ничего не поделаешь, неравная, героическая борьба будет продолжаться. Знаете ли вы, немцы, что ваши и итальянские части в оккупированных странах понесли потери в количестве ста пятидесяти тысяч человек — в ходе партизанской войны в Югославии, Греции, Польше и Франции или в результате покушений — в Норвегии, Голландии, Бельгии и Чехословакии? Знаете ли вы, что как минимум двести пятьдесят квислингов — это собирательное имя для местных жителей, служащих нацистам — нашли в странах Европы заслуженную смерть? Акты саботажа в некоторых областях сократили военное производство нацистов на тридцать процентов. Это результат работы подполья, всех тех безымянных, остающихся в тени людей, которые рискуют жизнью — помогают пленным бежать, уничтожают военную технику и припасы и поддерживают в народе дух сопротивления, изготавливая нелегаль-ную печатную продукцию — листовки, чей тираж иногда доходит до сотен тысяч.

Я говорю: честь и хвала народам Европы! Но я прибавлю к этому нечто, способное поначалу показаться странным некоторым из моих слушателей: честь и солидарность также и народу Германии! Доктрина, согласно которой не стоит делать различие между ним и нацизмом, потому что немецкий и национал-социалистический это одно и то же, находит подчас своих приверженцев в странах союзников. Однако она несостоятельна и долго не продержится. Слишком многое говорит против нее. Германия противилась национал-социализму и продолжает противиться, так же как и другие. То, что сейчас совершает подполье в порабощенных странах, это в большей или меньшей степени повторение того, что уже прежде в течение десяти лет происходило в Германии, и отчасти — использование опыта немецких подпольщиков. Кто сможет назвать число тех, кому в государстве Гиммлера пришлось заплатить страданиями и смертью за свой идеализм, свою несгибаемую веру в право и свободу? К началу войны в Германии насчитывалось двести тысяч политзаключенных; немецкая пресса сплошным потоком продолжает публиковать сообщения о вынесенных смертных приговорах и лишении свободы за измену родине, саботаж и т. д., причем речь только о тех, кого смогли задержать и уличить. Вот она — Германия, объединенная без Гитлера, против Гитлера.

Сейчас мир глубоко взволнован событиями в мюнхенском университете, известия о которых поступили нам из швейцарских и шведских газет — сперва скупо и неточно, а затем во все более захватывающих подробностях. Теперь мы знаем о пережившем Сталинград Гансе Шолле и его сестре, о Кристофе Пробсте, профессоре Хубере и всех прочих; знаем о пасхальном бунте студентов из-за похабного высказывания одного из нацистских бонз в главной аудитории университета[47], об их мученической смерти под лезвием гильотины, о листовках, которые они распространяли и где стоят слова, служащие искуплением многого из того, чем в иные злополучные годы в немецких университетах погрешили против духа немецкой свободы. Да, эта восприимчивость немецкой молодежи — именно молодежи — к национал-социалистической псевдореволюции была прискорбной. Теперь у них открылись глаза, и они кладут юную голову на плаху за обретенное ими знание и за честь Германии — успев сказать перед всем судом в лицо председателю палаты: «Скоро вы будете стоять там, где сейчас стою я» и засвидетельствовав перед лицом смерти «зарю новой веры в свободу и честь»[48].

Храбрые, прекрасные молодые люди! Вы умерли не напрасно, вы не будете забыты. Нацисты понаставили в Германии памятников грязным громилам, обычным киллерам. Немецкая революция, подлинная, снесет их и вместо них увековечит имена всех вас, знавших о ней, еще когда над Германией и Европой царила ночь, и возвещавших «зарю новой веры в свободу и честь».

27 июля 1943

Немецкие слушатели!

Итальянский фашизм мертв. Он давно уже был объектом всеобщего презрения, его именно что терпели, и когда он заключил свой союз с Гитлером, развязал свою дрянную войну против Франции, превратил страну в нацистский лагерь, когда итальянская кровь ручьями полилась в России, пошли поражения, империя покатилась к чертям, то презрение молодежи, интеллигенции, простого народа уже не знало границ. Высадка на Сицилии и бомбардировка Рима его добили. Дуче и его банда находятся под стражей, равно как и господин Скорца, глава чернорубашечников, вооруженный касторкой, один из самых законченных живодеров и убийц, который в последнее мгновение внезапно стал лиричен и в радиообращении поклялся спасти прекрасную, священную Италию, венец Творения (хотя речь идет исключительно о спасении его собственной шкуры).

Как скоро, немцы, до вас тоже начнут доноситься такие интонации! Я уже слышу, как Геббельс и его команда с тревожными нотками распинаются о вечной Германии с ее музыкой, ее глубокомыслием, ее священными культурными памятниками, за которую вы все, неважно, члены партии или нет, должны стоять вместе, чтобы она выдержала самый страшный кризис в ее истории. Они умалчивают, конечно, о том, что единственный способ постоять за свою страну — это освободить ее от тех, кто ее порочит и портит. Эти мерзавцы с государственными должностями, не ведавшие ничего, кроме лжи, насилия и преступлений, и тем самым приведшие свои страны на край пропасти, — когда пробьет их час, они захотят спрятаться за естественной любовью своих народов к родине, за приверженностью традициям и святыням, которые, разумеется, заслуживают защиты, но не имеют ничего общего c этими ничтожествами и были только замараны и осквернены их правлением.

Немцы, мир надеется и молится, чтобы вы оказались не глупее, не слишком глупее итальянцев, которые со своим музыкальным разумом не терпят такого фальшивого пения сирен и отвечают на него скандированием: «Alla porta!»[49] Это народ, наделенный политическим разумом, уловивший верный момент, когда следует опрокинуть полностью скомпрометировавший себя, ставший совершенно неприемлемым режим, выбросить его за борт, а не таскаться с ним до тех пор, пока не станет уже слишком поздно. Немцы, если вы не найдете в себе такую разумно-политическую решимость, если вы хотя бы в последний момент не соберетесь с силами, чтобы избавиться от этого сброда, так постыдно обращающегося с вами и человечеством, — тогда все пропало, жизнь и честь.

Наступает час принять решение. Очень маловероятно, что Италия всерьез продолжит сражаться на стороне Гитлера против свободных народов. Народ вынес свое решение. Он скандирует на площадях не только «Долой фашизм!», но и «Немцы — вон!», и «Да здравствует мир!» Если Италия выходит из игры и становится ареной операций союзников, то вскоре ваши правители потеряют Балканы, Турция открыто присоединится к объединенным нациям, и вы не успеете оглянуться, как от «крепости Европа» останется лишь «крепость Германия», чьи старинные города рушатся под градом бомб союзнической авиации.

Действуйте! Осознайте собственным разумом случившееся! Фашизм уничтожен на его собственной родине. Властно-волевые подбородки вдвинулись на место; с героическим хулиганством в духе Маринетти, с хвастовством д’Аннунцио, с фокусами отсталости, изображающей из себя саму молодость и будущность — со всем этим покончено. И тем самым национал-социалистическая идеология, эта разновидность фашистской, зависла в вакууме, она изолирована и нежизнеспособна — неспособна быть опорой немецкому народу и вести его в будущее. Не вы ли похвалялись своей витальностью и знанием токов живой энергии? Национал-социализм так же мертв, как и фашизм. Его нужно выбросить прочь и забыть навсегда.

29 августа 1943

Немецкие слушатели!

Мы, у кого гитлеризм с самого начала вызывал ужас и отвращение, назвали людей, в чьи руки десять лет назад роковым образом угодила наша несчастная родина, «губителями народа». В этом качестве, как в моральном, так и в физическом отношении, они проявляют себя сполна. Все знают, и ни один немецкий генерал, ни один нацистский бонза уже не скрывают того, что Гитлер свою войну проиг-рал. Раз и навсегда понятно, что Германия не может выиграть войну против мира. Застать врасплох блицкригом, на который она только и могла рассчитывать, у нее не получится, как не получилось уже дважды, а надолго затягивающаяся позиционная война на истощение ресурсов по определению безнадежна. Отвратительная участь быть надсмотрщиками в порабощенном мире, которую прочили немецкому народу эти убогие мечтатели, его минует. Его врожденный универсализм осуществится иным образом, нежели завоеванием мира, — а именно: служением миру, приятием его в свою мысль и свою волю и его духовным обогащением. Если бы правители Германии хоть в чем-то хотели для вас блага, если бы они были людьми, способными вообще считаться со своей страной и народами Европы, если бы им было дело до чего-либо, кроме собственной шкуры, кроме сохранения их упивающейся собою коррумпированной власти, то они признали бы свою пагубную игру пагубной и проигранной, они бы просто ушли со сцены и позволили немецкому народу заключить мир со всеми, освободили бы ему дорогу к лучшему будущему. Они бы прислушались к словам президента Рузвельта, сказавшего канадскому парламенту: «Если бы Гитлер и его окружение знали, что мы планируем, они бы увидели, что стоит проявить благоразумие и лучше сдаться сейчас, нежели потом». Но нет! Скорее уж Германия должна погибнуть, испить чашу страданий до самого дна, чем эти ничтожества признают свое банкротство и допустят, чтобы сложение ими полномочий ставило под вопрос мировоззрение, сделавшее Германию врагом человечества. То, что вынужден выносить народ Германии и вся Европа, вообще едва ли возможно вынести — каково вам, немцам, выносить это изо дня в день и из года в год? Выносить это могут лишь правящие вами ночные разбойники, вынужденные идти ва-банк: они страшатся наказания и все еще надеются, что смогут его избежать — если не с помощью оружия, что им уже не светит, то с помощью политики. И даже не своей собственной — ведь и заниматься политикой они уже совершенно не в состоянии. Их надежда зиждется на различиях в политической позиции других, на социально-философских противоречиях между Востоком и Западом — это надежда на распад антифашистской коалиции.

Верите ли вы, немцы, в него? Верите ли вы, что Россия после всего, что она пережила, может заключить мир с режимом Гитлера? Она заключит мир с Германией подлинно демократической революции, и не сепаратно; такая свободная Германия должна созреть для того, чтобы заключить мир со всеми.

Противоречия между Россией и Западом? Они существуют. Но одной из функций этой войны является их сглаживание, примирение социализма и демократии, на котором основываются надежды всего мира. Не рассчитывайте, немцы, на разногласия между союзниками. Они едины в решимости положить конец международному бандитизму и спасти человечество от бесчестья фашистского мирового господства. На этом единстве основан авторитет их требования unconditional surrender, безоговорочной капитуляции.

Это было ужасное время, когда национал-социализм мог корчить из себя носителя священной исторической и духовной миссии, так что всякое сопротивление ему рассматривалось как преступление, заслуживающее казни. Теперь это позади. Это оказалось тем, чем и было — просто наглостью и надуванием щек. Историческая миссия же стоит перед объединенными нациями. В их силах и их власти организовать новый международный порядок ответственной свободы. Сложить оружие перед их авторитетом не зазорно ни для какой сбитой с толку и одурманенной нации. Продолжать сражаться из ложных представлений о чести означает длить все возрастающие страдания и погружаться в безнадежное саморазрушение.

29 сентября 1943

Немецкие слушатели!

Что же, Германию уже не спасти? И сегодня, и завтра она еще может быть спасена от грозящего ей полного разрушения — спасена демократической революцией, решительным устранением неприемлемого для мира режима разбойников и убийц, который развязал эту войну и чья ликвидация сделает Германию способной к миру и с Востоком, и с Западом. Манифест находящихся в русском плену немецких офицеров снова высветил тот факт, что Германия борется не за свою жизнь, не за свою честь, а лишь за то, чтобы отсрочить гибель этого ужасного режима, которая является предрешенной и неизбежной — поскольку жизненно необходимой.

Кто спасет Германию? Все острей нужда, делающая жгучим этот вопрос. Об этом свидетельствовал призыв приговоренных к смерти мюнхенских студентов к немецкому народу сбросить с себя позорное ярмо прежде, чем станет слишком поздно. Теперь приходит известие из Стокгольма, что команды трех самых больших кораблей немецкого флота — «Тирпиц», «Шарнхорст» и «Лютцов» решились на саботаж и сделали невозможным выход своих кораблей из порта. Известие еще не подтверждено. Но даже если исходить из того, что зачинщикам был бы уготован столь же короткий суд, как и юным мюнхенским героям, — все равно легко представить себе душевное состояние немецких моряков, не понаслышке знающих о неудачах в ведении подводной войны, о бомбардировках, опустошивших Гамбург, Бремен, Киль, Вильгельмсхафен, о потере сперва французского, а затем и итальянского флота, и не испытывающих никакого желания, чтобы гроссадмирал Дёниц вел их на самоубийственную авантюру против британских военно-морских сил. Если они сделали то, что им приписывают, то, возможно, они тоже думали, что вносят свой вклад в прекращение войны, продолжение которой, именно на взгляд моряка, должно выглядеть особенно абсурдным и преступным.

Это, разумеется, не значит, что у других родов войск есть причины придерживаться иного мнения. «Крепость Европа» всегда была не более чем пропагандистским блефом, поскольку крепость, обитатели которой за редким исключением страстно желают того, чтобы их захватили, вряд ли заслуживает такого имени. Кроме того, назвать континент «крепостью» — это не более чем обманчивый образ, и было давно понятно, что с помощью больших внешних областей нацисты предполагали лишь тянуть время, а всерьез собирались держать только внутреннее кольцо вокруг «крепости Германия». Их отступления разнятся по своему характеру между перегруппировкой и военной катастрофой. Отступление из России, например, ежедневно обходящееся в тысячи убитых и уйму военной техники, не очень-то походит на добровольный тактический ход. Сокращения линии фронта выглядят довольно радикально, но их всякий раз оказывается недостаточно, чтобы остановить Красную Армию. После потери Смоленска, за которым, похоже, последует Киев, на очереди окажется линия Днестра и бывшая польская граница как идеальная линия фронта для уничтожения большевизма. Чтобы оказаться на ней во второй раз, понадобилось два миллиона мертвецов.

Сардиния — в руках итальянцев, Корсика захвачена французами, юг Италии занят англичанами и американцами; каждому ясно, что теперь уже и Рим не удержать, и даже не закрепиться толком на линии реки По, поскольку по всей Северной Италии — акты саботажа и партизанская война. И тогда союзники получат то, что им нужно в Италии: аэродромы для вылетов в Южную Германию и на Балканы. Немецкий план внутренней обороны продиктован всего лишь отчаянием, и каждый это знает. Как ни упорствуй, никакие замедляющие ход событий маневры на сухопутных фронтах не смогут защитить Германию с юга и запада от воздушных налетов, рядом с которыми все до сих пор пережитое покажется еще сравнительно безобидным.

Что станет с Германией? У нас нет никакого права на этот вопрос после всего, что уже стало с Европой, и все же, поскольку Германия когда-то была родиной, задаешь себе этот вопрос, от которого сердце сжимается. Нацисты знают, что они проиграли. И их сатанистская мания величия желает, чтобы никто и ничто не погибало еще так, как они. Это должна быть гибель, не имеющая себе равных, катастрофа небывалого масштаба, и они желают ухватить с собой в ад все, чему только можно пустить кровь и что можно поджечь. Один только немецкий народ сражается сегодня за то, чтобы исход этого отродья предстал адски-величавым, продолжает войну, из которой для него не выйдет ничего, кроме страданий и немыслимой разрухи. Напрашивается стих, крик души из запрещенной у вас сегодня пьесы: «Моя отчизна, кто тебя спасет?»[50]

30 октября 1943

Немецкие слушатели!

Бестиализм нацистов, их вандализм, их тупая, порочная жестокость, масштаб совершенных ими повсюду преступлений, о котором вы в Германии имеете, вероятно, лишь слабое представление, не мешают тому, что люди во всем мире испытывают ужас и сострадание, узнавая, что во время англо-американских воздушных налетов на немецкие индустриальные центры и портовые города лишились жизни столько невинных людей. Цифры — официальные немецкие цифры — ошеломляют. Согласно им, во время этих налетов погибли миллион двести тысяч мирных жителей, почти семь миллионов лишились крова и обречены вести жизнь беженцев. Не думайте, что в цивилизованном мире никто не испытывает сочувствия к вашему горю! Но то, как нацистская пресса заходится по поводу этого горя, как она использует его, чтобы сдвинуть с себя и обрушить на противника груз заслуженных немецким фашизмом проклятий — обвинений в варварстве, в геноциде, о которых она прекрасно знает, кто их настоящий адресат, — как она делает вид, что нацистская Германия и воды никогда не замутит, и пала невинной жертвой преступной жажды разрушения — все это настолько глупо и пошло, что даже самое доброе сердце может лишиться сострадания.

Вот передо мной газета, печатный орган гестапо, с названием «Дас шварце корпс». Она всегда выделялась залихватством и крепким юморком. Там есть пара сотрудников, которые более-менее научились писать и воспроизводить нравоучительную риторику, и вот представления, которые устраивают эти сутенеры насилия, изображая праведное возмущение и оскорбленную гуманность, относятся к числу самого бесстыдного, абсурдного и отвратительного, что национал-социализм когда-либо демонстрировал собственному народу и миру. Если читать эти небесталанные статьи, как бы в беспамятстве или ничего не ведая о том, что нацистская Германия причинила другим народам с тех пор, как начала свою богомерзкую разбойничью войну, если ничего не знать о преступной опьяненности своей исключительностью и превосходством, в которой годами пребывала страна, о ее несущем гибель победоносном угаре, если не вспоминать о Варшаве, Роттердаме, Лондоне и Ковентри и торжествующих описаниях, полных сытой жестокости, которыми немецкая пресса сопровождала эти преступления, — тогда чтение этой газеты должно нагнать страху за судьбу англосаксонских держав, которым, очевидно, не остается ничего другого, как морально задохнуться от своих гнусных кровавых дел. Сочинители статей и в самом деле с серьезной озабоченностью задаются вопросом о дальнейшей судьбе этих рас. «Что с ними станется?» — спрашивают они. Такое нагромождение преступлений против человечности должно быть отмщено, за него придется заплатить, расплата будет страшной…

Непостижимо! Гестаповские писари, прислужники системы, которая одиннадцать лет издевалась над человечностью, провозглашала ее упраздненной, втаптывала в грязь, вопят теперь о злостном покушении на человечность. Что эти люди себе воображали? Что прославляемая ими тотальная война, которую они объявляли нормальным состоянием человечества, является немецкой привилегией, и кроме них никто не вправе воспользоваться ее средствами, даже если это для него вопрос жизни и смерти? Они рассчитывали на цивилизованность других, то есть на мнимую слабость и истощенность демократий, собирались на них поживиться, сделаться за счет этой слабости хозяевами мира и надсмотрщиками над ним. Они думали: мир принадлежит тем, кто готов к войне и может в ней преуспеть, значит — им одним. Некоторое время могло казаться, что их спекуляции оправданны. И может ли быть что-то более презренное, чем эти истошные вопли в ответ на решимость свободных народов неограниченным насилием положить конец неограниченному насилию?

Месть и расплата? Вот они. Немецкому народу отмщается за его безумие и угар; он должен заплатить за веру в свое преимущественное право на насилие, которое ему внушили его гнусные учителя, — и, к сожалению, это лишь начало расплаты. Нужно ли, немцы, говорить вам, что то, от чего вы сейчас страдаете, идет не от жестокости и брутальности других, а проистекает из самого национал-социализма? Он нес в себе это с самого начала, ничего другого выйти из него не могло. Это нужно было увидеть в 1932-м или 1933-м. То, что Германия этого не увидела, пока еще было время, — ее тяжкая вина. Эта вина лежит не на ней одной. Фашизму помогали извне — не только из желания сохранить мир, но и по причинам достаточно неприглядным. Но всегда было ясно, что однажды миру придется собраться с силами и восстать ради искоренения этой чумы. Ему приходится достаточно тяжко страдать за свою совиновность. Но его победа предрешена, и он победит не только во имя своей свободы, но и во имя свободы как таковой, в том числе — и свободы Германии.

9 декабря 1943

Немецкие слушатели!

Едва ли вам нужно объяснять тот факт, что историческая встреча в Тегеране не повлекла за собой того обращения к немецкой армии или даже самому немецкому народу, который анонсировала и о котором болтала на все лады ваша пропаганда. Требование сложить оружие было бы бессмысленным в момент, когда ваши солдаты еще сражаются повсюду вдалеке от границ Рейха, а громогласное обещание, что какое-то новое тайное оружие превратит поражение в победу, вновь одурманивает ваши мозги. Хотя понятно, что такое оружие, если оно существует, способно разве что до крайности оттянуть исход войны и тем ущербом, которое оно может причинить, лишь ожесточить злобу против Германии, вконец ухудшив ее положение. Но на это уж воля судеб, так что тут нам остается только ждать.

Отсутствие какого-либо прямого обращения государственных руководителей России, Англии и Америки к вам, немцам, означает, что они ни в коем случае не хотят преждевременной капитуляции, оставляющей немецкую военную машину в относительной сохранности, капитуляции с задними мыслями и скрытым намерением получить передышку для реванша, пусть даже его придется ждать десятилетиями. Они хотят покончить с этим военным путем — определенно, основательно и навсегда. Никаких больше россказней про пятую колонну и национал-предателей, никакого националистического самообмана про «непобедимость на полях сражений» больше быть не должно[51]. Единственный опыт, способный привести Германию в чувство, — опыт катастрофического, неоспоримого и очевидного поражения, опыт оккупации и временного лишения государственной самостоятельности, опыт всевозможных превентивных мер, необходимых, чтобы надолго сделать невозможной всякую дальнейшую агрессивность, — этот опыт вас, немцы, не минует.

Это будет трудный опыт; сегодня еще нелегко представить его себе не только в деталях, но и в целом. Утешает лишь, что вы в Германии после всего, что от вашего имени и вашими руками причинил человечеству установленный для вас подонками режим подонства, должно быть, готовы уже к любому повороту и воспримете все как естественное следствие национального и международного безумия. Придется позаботиться о том, чтобы Германия никогда больше не оказывалась в таких руках, чтобы никто больше не смог так преступно злоупотребить ее доверчивостью и подверженностью соблазнам. Принять препятствующие этому необходимые решения будет делом ответственных руководителей мировых держав. После всего, что случилось (а случилось совершенно чудовищное), нам, немецким эмигрантам, сколь бы глубоко мы ни переживали за судьбы своей отчизны, не пристало давать завтрашним победителям советы, как следует обращаться с Германией после ее поражения. Неважно, станут ли к таким советам хоть сколько-то прислушиваться или нет, мы не можем сейчас заступаться за немецкий народ, мы должны молчать. Вам нужно понять это молчание и не попрекать нас тем, что у нас в такой час не нашлось слов для лучшей Германии, которая должна жить. Всякая формула, на которой бы мы сегодня сошлись, говоря в защиту Германии будущего, о грядущей сильной немецкой демократии, была бы воспринята как афронт против приютивших нас сражающихся стран, против измученных и поруганных стран Европы, показалась бы патриотичной и притом безнравственной попыткой защитить Германию от последствий ее преступлений. Мы — немцы, и потому нам пристала предельная скромность, максимальная сдержанность, величайшая осмотрительность. Мы не можем брать на себя никаких поручительств, которые наверняка были бы опозорены властью коварства и насилия в Германии, как только бы ей представилась возможность вновь окрепнуть. И она все еще сильна и весьма далека от поражения или того, чтобы выдавать себя за проигравшую. После тысячи совершенных ими мерзостей они анонсируют все новые и наверняка на них пустятся. Они пустятся на крайний шаг и во время своей гибели — от вашего имени, вашими руками; и неизбежно ответственность ляжет и на нас, когда мы будем кричать «Германия хорошая!» в тот момент, когда она перед всеми предстает порождением дьявола.

Пускай свершится военное поражение, пусть созреет тот час, который позволит вам рассчитаться с вашими губителями — столь основательно, столь безжалостно, как то требуется ради вашего будущего; тогда и для нас здесь настанет час свидетельствовать: Германия свободна, Германия поистине очистилась, Германия должна жить.

31 декабря 1943

Немецкие слушатели!

Наша страна не может избавиться от ложного, представляющего собой сплошное недоразумение, злополучного подражания Англии. Насмешливо-презрительное имя, которым вас, немцев, сегодня называет мир, — «раса господ» — имя, произносимое с иронией, издевательски, с вашей стороны воспринималось вполне всерьез. Вы видели расу господ в англичанах и тоже хотели ею быть; зависть побуждала вас копировать Англию, брать на себя роль, которую вы ей приписываете; затмить Англию, поставить себя на ее место было вашей мечтой, вы хотели быть не просто какой-то страной господ, а именно этой страной господ, вырвать из рук Англии владычество над морями, на котором зиждилось ее существование, меж тем как к вашему это никак не относится. В этом нужно видеть исток Первой мировой войны.

Ее истоком было завистливое сумасбродство, ну а истоком второй, которую Германия теперь тоже проиграет, было то, что не назовешь иначе как пародией на это сумасбродство — так же, как нацизм является настолько жуткой карикатурой на все слабости и несуразности немецкого характера, что его достоинствам грозит в их свете полное забвение. В головах нацистов идея «страны господ» утратила всякие остатки приличия и уважения к человеческому праву, всякое представление об ответственности и всякое здравое ощущение того, с чем мир может смириться, а с чем нет. Она стала попросту оправданием разбоя и убийства, грабежа, угнетения и обесчещивания других народов, — словом, предприятием, про которое было заведомо ясно, что мир объединенными усилиями положит ему конец.

Гитлеровская система, эта столь же кровавая, сколь и нелепая травестия владычества, в шаге от того, чтобы рухнуть. Должна ли Германия сгинуть вместе с ней? Похоже на то. А почему? Потому что Германия думает, что снова должна копировать Англию — выглядевшее безрассудным сопротивление Англии в 1940 году, когда Франция пала, а Америка была еще не готова, когда Англия, разбомбленная и безоружная, была совсем одна и казалась обреченной. Все ожидали капитуляции Англии. И все же, вдохновленная энергией Черчилля, чрезвычайно рыцарственной боевой натуры, выкованной традицией, Англия не сдалась, не подчинилась, продолжила войну и вскоре выиграет ее. И вот теперь Германия тоже должна это сделать — теперь, когда перед ней разверзлась бездна, как тогда пе-ред Англией. Мы не вправе отставать от Англии — в стойкости, «stubbornness», как говорят англичане, в упорстве и способности переносить страдания и поражения, словом — в героизме. Честь и соперничество с Англией требуют, чтобы Германия продолжала явно проигранную войну до конца, как бы этот конец ни выглядел.

Так думают многие немцы. А они не видят разницу? Это разница между хорошим и дурным делом. Англия браво выстояла, даже в отчаянных обстоятельствах. Она стояла не только за себя, за свою честь и свободу, но и за честь и свободу человечества. У ее поражений был блеск, которого нет даже у побед тех, кто занят плохим делом. Она стояла в тот момент одна, но могла рассчитывать, что против душителей принадлежащего народам права на жизнь рано или поздно поднимется весь мир. Дело Англии было делом надежды и верным делом. Потому что, хотя хорошие дела и не всегда могут побеждать на свете, настолько дурное, до такой степени неприемлемое дело, как дело нацистской Германии, победить точно не сможет.

С Германией все обстоит иначе и в точности наоборот, нежели тогда обстояло с Англией, поэтому подражание столь абсурдно. Может ли Германия в своей беде ожидать откуда-нибудь подкрепле-ния? Нет, от нее будут лишь продолжать отваливаться сателлиты, верившие в ее разбойничью удачу. Германия не сможет наверстать упущенное, как это удалось Англии, чей путь вел от первоначальных поражений к победам. Путь Германии от ее первых ослепляющих побед, которыми она обязана превосходству своей военной техники, безостановочно ведет к поражению. Немецкая «stubbornness», ее так называемый героизм, ее выдержка безнадежны и отверженны, они — полностью лживая копия отваги, сопровождающей хорошее дело. Они — не только преступление против мира, который не может и не вправе прекратить свою жертвенную борьбу, пока нацистский режим не будет предан суду; они вместе с тем — еще и преступление против самой Германии, против немецкого народа и его культурного достояния, мира немецких городов, повергнутого в руины, против ее жизненных сил, которые принадлежат человечеству, будущему и не должны больше бесцельно и бессмысленно истекать кровью.

Где вы, немцы, которые поймут, что немецкая честь и отвага заключаются теперь не в том, чтобы «держаться», а в том, чтобы подчиниться воле человечества?

30 января 1944

Немецкие слушатели!

Читая некоторые высказывания все еще — пускай и механически, и приглушенно-тускло — работающей нацистской пропаганды, невольно спрашиваешь себя, порождены ли они болезненным одиночеством, страшной оторванностью от мира и действительности, нонконформизмом помешательства или же означают наглое глумление над разумом, бесстыдное искажение всякого смысла слов, сознательное переворачивание истины с ног на голову. «Взгляните на мир», сказал Геббельс, «и задайтесь вопросом, имела бы человеческая жизнь еще какой-то смысл, если бы наши враги добились своей цели?»

Это наглость или помешательство? Пожалуй, это смесь одного и другого. Но в таком сочетании они выглядят еще омерзительней, чем сами по себе. Чего стоит одно то, что эта пасть произносит слово «человечество»! Откуда оно у него? Что оно делает в его словаре? Неужели у него отсутствует всякое здравое чутье, что в некоторых, столь ясно очерченных взглядами и поступками положениях, как, например, национал-социалистическое, от определенных слов и понятий нужно воздерживаться, поскольку они принадлежат другой, противоположной сфере и тебе никак не пристали? Он думает, что в области духа и морали можно просто воровать, грабить и «конфисковывать», как это делают в материальном мире? С чего это он заговорил о «человечестве»? Он о нем когда-нибудь думал? Разве он, его фюрер и вся их банда, все эти философствующие палачи и их прислужники, не издевались над человечеством, над самой идеей человека, разве не упраздняли, не калечили, не истребляли ее, где только могли? И вот теперь он полон гуманной тревоги за смысл существования человечества, — смысл, которого не станет, если оно лишится национал-социализма! Его он держит за смысл человечества, — то есть то самое, против чего с запоздалой, но отчаянной решимостью взялись за оружие жаждущие свободы народы земного шара, чтобы защитить человечество, свое человеческое достоинство, свою свободу от самого настоящего рабства. Восток и Запад жертвуют собой и истекают кровью, потому что задались разумным и здравым вопросом, имела бы жизнь еще смысл, если бы нацистская Германия достигла своей цели, то есть подчинила бы мир себе. Геббельс знает об этом, поэтому пускается на фокус с наглой невменяемостью или невменяемой наглостью, чтобы перевернуть все с ног на голову.

Также он спросил буквально следующее: «Можно ли вообразить себе, что судьба уготовила народам Запада такой жестокий конец, каким явилось бы поражение Германии?» Да, это вполне можно себе вообразить. И дело близко, чтобы воображаемое стало спасительной реальностью — просто потому, если воспользоваться уже здравым рассудком, что победа нацистской Германии была бы для народов Запада слишком жестоким, невыносимым финалом. То, как нацисты пытаются пропагандистски брататься с народами Европы, слывшими до сих пор лишь второразрядными расами, рожденными, чтобы прислуживать; то, как они делают вид, будто Германия Гитлера и Гиммлера стоит за те самые народы, на которые она напала, которые ограбила и поработила, у которых она пытается отнять их историю, их знание о себе, веру в себя, ослабить, если не истребить их биологически — эта нацистская манера рядиться в европейские, «западные» одежды действительно отдает нездоровой наглостью. Итальянский народ ликовал после падения Муссолини. Но и эта радость не сравнится с тем, что будет, когда немецкие войска наконец покинут занятые ими территории! Когда союзники входили в Неаполь, разыгрывались сцены, способные продемонстрировать Геббельсу, как Запад относится к нему на самом деле. «Тысячи людей, — сообщает свидетель, — обступали нас на улицах. Нас буквально вынесли на руках из нашего маленького автомобиля, усаживали на плечи, обнимали и целовали… Эту массу людей было невозможно разделить на части. Возгласы радости, рев, рыданья звучали вперемешку. Среди шума толпы можно было снова и снова различить выкрики: „Да здравствует Англия, да здравствует Америка! Мы спасены! Да здравствует свобода!“».

Так было в Неаполе, так будет в Риме, и тем более будет так в городах Франции, Голландии и Бельгии, а еще в Осло, Копенгагене, Праге, Варшаве, Афинах. Когда мерзкое ярмо нацизма снимут с европейских народов, будет такое исступление счастья и радости, какого мир еще не знал. Слезы восторга, слезы избавления будут литься повсюду, и из каждой груди на всех языках будут звучать прямо немцам в уши эти страстные кличи: «Мы спасены! Да здравствует свобода!» В ликующем хоре слово «свобода» будет разноситься вокруг Германии, которая, несмотря на Канта, несмотря на Шиллера, презирала его как самое пустое и бессодержательное из слов, коль скоро оно не означает свободы для Германии применять насилие, и которая теперь должна будет научиться жизненному смыслу этого слова у народов Запада.

Но в самом деле, должна ли? Разве за эти одиннадцать лет она не узнала, что означает свобода, и не испытала на собственной шкуре, что народ задыхается и гибнет без свободы? Несмотря на все ужасы поражения, в Германии тоже будет праздник; и там тоже, возможно даже из самой сокровенной глубины сердец, на миллионы голосов будет звучать славословие свободе — и это будет чем-то совершенно новым и великим в немецкой истории, днем перелома, ведущего не к смерти, а к новой жизни[52].

28 февраля 1944

Немецкие слушатели!

Мир сгорает от стыда, читая только что вышедшую в Бостоне книгу. Ее распространением занялся Book of the Month Club[53], большое американское читательское объединение, что обеспечивает ей тира-жи в сотни тысяч экземпляров. Ее автор — Конрад Хайден, эмигрировавший немецкий литератор, написавший прежде поучительную «Историю национал-социализма». Теперь под заголовком «Фюрер. Путь Гитлера к власти», используя недавно ставшие доступными материалы, он снова во весь рост и со всей наглядностью демонстрирует миру портрет самого злополучного авантюриста в политической истории. Это документ высшей пробы. Он еще наверняка послужит будущим историкам и моралистам для исследований того, что непостижимым образом смогло произойти на свете во второй трети XX столетия. Сейчас его читает мир, находя там описание и анализ своего собственного опыта, — читает на английском, на испанском, французском и немецком, — и краска стыда выступает у него на щеках.

Мир впускает и Германию в свой стыд, стыдится за Германию, сопереживая ее душе, стыдится — так хотелось бы ему, по крайней мере, думать — вместе с Германией. Как это могло выйти, что Германия и мир позволили этому кровавому ничтожеству, этому интеллектуальному и моральному убожеству, этой тусклой лживой душонке, в сущности портняжьей душонке, этому растлителю слова, мысли и всего человеческого, этому неслыханно неудавшемуся и наделенному лишь какой-то нечистой силой внушения индивидууму занять место в истории и создать себе пьедестал из вопиющего нагромождения злодеяний, на котором он, по крайней мере, себе самому (сегодня уже, пожалуй, лишь себе самому) кажется крупной величиной? Такой вопрос непрестанно задаешь себе во время этого чтения, которое отнюдь не удовольствие, а епитимья. Да, это наказание и мука перечитывать историю этого смертоносного клоуна, играющего в величие; перечитывать, как национал-социализм, этот извращенный ислам, овладел Германией, чтобы сделать ее инструментом своих не знающих никакого предела идиотских преступлений.

Какой срам сознавать, что в жертву безнадежному герою этой книги принесены и все далее будут приноситься гекатомбы человеческих жизней! Он говорил: «Я готов заплатить двумя миллионами немцев за достижение моей цели» — цели, которой после поругания Германии было поругание всего мира национал-социализмом. Что ж, число в два миллиона уже давно позади, даже если посчитать только павших на поле боя немецких мужчин. Однако кровавый счет тотальной войны, которой миру пришлось научиться у Германии, совсем иной, куда больший — и, разумеется, это не только немецкий счет. Приходится учитывать потери России, которые еще больше. Приходится принять в расчет жатву, которую смерть собрала и все продолжает собирать среди подвергшихся насилию народов Европы, среди поляков и евреев, чехов, греков, норвежцев, голландцев, югославов, массовые убийства, самоубийства. Приходится предвидеть страшные жертвы, на которые в окончательной схватке пойдут англосаксонские народы, сами обреченные теперь нести смерть и разрушение, оттого что они слишком долго желали мира. И тогда можно будет суммировать, во что обойдется миру вредоносный живчик, о котором повествует эта книга. Будут это двадцать, двадцать пять миллионов человеческих жизней? По всей вероятности, гораздо больше, если еще учесть все побочные губительные последствия. И чего ради эти потоки крови? Чтобы пустой ноль раздулся от них, как паук.

Человечество никогда не простит себе, что оно дало случиться произошедшему и тому, что еще грядет. Снова и снова будут сокрушенно качать головой по поводу народа, который, когда все иллюзии, вся надежда давно исчезли, продолжает сражаться с львиной отвагой, с абсурдной стойкостью, покуда не превратит Европу в дымящиеся, населенные редкими, по-волчьи рыскающими полулюдьми, руины — и все для того, чтобы продлить жизнь горстке отъявленных негодяев и властолюбцев, чье правление ему самому несказанно в тягость, а для планеты безоговорочно неприемлемо.

28 марта 1944

Немецкие слушатели!

В свободных странах тотальная война, воздушные бомбардировки немецких городов и горе, которые они приносят гражданскому населению, — проблема для общественного сознания. И в Англии, и в Америке хватает голосов, которые вслух и без опаски (и, кстати, совершенно беспрепятственно) осуждают такой жестокий способ ведения войны и горько сетуют на то, что таким образом оказываются ничем не лучше противника и обесценивают тот самый гуманизм, который вроде бы стараются защитить. Эти протесты заслуживают всяческого уважения, а чувство, которым они продиктованы, понятно всем цивилизованным людям. То, что происходило в Кёльне, Гамбурге, Берлине и других городах, чудовищно, и что толку убеждать себя, что на крайнюю жестокость следует отвечать лишь крайней жестокостью, что здесь правит Немезида и можно говорить скорее о событии отмщения, нежели об акте мести. Конечно, разглагольствования нацистов о культуре жалки, а их мертворожденная пропаганда против «авиационного варварства» в нравственном смысле беспомощна. Однако речь идет о совести самой свободы, о трагизме, заключающемся в том, что она должна делать чуждое и противоестественное для нее, то, что она сообразно собственному нравственному закону вершить не вправе, и тем не менее принуждена совершать в охваченном насилием мире. Это трудная дилемма, не дающая покоя и ложащаяся тяжким бременем.

А затем вдруг происходит нечто такое, что она перестает быть дилеммой. Одно-единственное слово, какое-нибудь известие из нацистской страны отменяет ее, снимает все вопросы, заставляет умолкнуть сомнения, приводит к убеждению, что бывает такая запредельная и дьявольски наглая, неисправимая и невыносимая, несовместимая с человеческим существованием свистопляска лжи, которая взыскует лишь серного дождя, с которой справится лишь серный дождь, на которую может быть лишь один ответ: уничтожение, бомбы.

Я беру в руки газету и вижу: «На семнадцати языках контролируемая нацистами пресса континента провозглашает „новую социалистическую Европу“!»

Две тысячи «авиагуннов» в день на это болото лжи — иного не дано. Эта безграничная низость, этот омерзительный, вызывающий рвотные позывы обман, это грязное поругание слова и идеи, это вышедшее из всех берегов вожделение убивать правду должны быть остановлены, искоренены, стерты с лица земли любой ценой и любыми средствами; борьба с ними — это отчаянная борьба человечества, в которой оно не вправе задаваться вопросом, сколь много ему предстоит претерпеть.

Социализм! Немецкий и международный финансовый капитал поддерживали Гитлера и его банду, проталкивая их во власть. Они жили и все еще надеются жить на слепом страхе буржуазного мира перед социализмом; ибо единственная их надежда — на то, что «Мюнхен» еще отнюдь не мертв, что их тайные друзья в странах коалиции продолжают свое дело, что западно-восточный фронт еще развалится, и их примут в союзники против социализма. Социализм фашистских обманщиков — что за позорный фарс! Это началось с Италии, где аристократия и буржуазия продались фашизму и ввергли народ в войну и бедствия. В Германии рабочий класс бесправен и лишен всякого профсоюзного ресурса. Средний класс в Третьем рейхе разорен и брошен на произвол судьбы. А вот кто там процветает, так это плутократы и члены госкорпораций. Говорят о государственном капитализме. Ничего подобного. Есть капитализм государственных бонз и денеж-ных магнатов еще с «дореволюционных» времен. Лично Гитлер как главный акционер издательства «Эер»[54] превосходит по богатству большинство американских мультимиллионеров. Рейхсмаршал Геринг со времени основания своего концерна, и тем более с тех пор как этот концерн силой оружия стал международным, наел столько капиталистического жирка, что сегодня, вероятно, является богатейшим человеком в мире. Грабитель рабочих Лей управляет более чем пятьюдесятью корпорациями. Гауляйтер Заукель создал собственный траст из оружейных заводов и фабрик по производству боеприпасов, еще ни разу не публиковавший финансовых отчетов. Разве основным инстинктом всего нацизма не были всегда зависть, алчность, грабительские наклонности, желание упиваться властью и купаться в роскоши? Воровать понятия и идеи — одна из любимых забав этой братии. Слово «социализм» — такая же награбленная добыча, как и прочие. Они подчинили Европу, они замышляли подчинить мир, чтобы на бедствиях поверженных народов росли прибыли немецкого крупного капитала. Монополия и эксплуатация в гигантских масштабах — это они называют социализмом. Если кто в оккупированных странах и пускается на сотрудничество с этими «революционерами», делает с ними гешефты, так это коррумпированные высшие слои, реакционная крупная буржуазия, аристократические трутни или, на худой конец, сидящие на наркотиках писатели, получающие свой морфий от эсэсовских офицеров. Отчаяние народов, напротив, находит себе выход в покушениях, целью которых чаще уже становятся эти коллаборанты, нежели оккупационные силы.

Немецкие слушатели, Германия станет социалистической, как только она станет свободной. Социальный гуманизм был на повестке дня, он был перспективой лучшего будущего в тот момент, когда над миром поднялась оскаленная пасть фашизма. Он, являющийся поистине новым, юным, революционным, придаст Европе ее внешний и внутренний облик, но сперва нужно раздавить голову гидре лжи.

1 мая 1944

Немецкие слушатели!

Песня о предстоящем «порабощении немецкого народа», которую крутит шарманка нацистской пропаганды и которой жалостно подпевают и ложные друзья Германии вне страны, призвана стать новым шлягером националистического реваншизма и сыграть ту же роль, которую после 1918 года играли понятия «пятая колонна» и «позорный мир» — то есть стать новым носителем в корне ложного концепта «восстановления немецкой чести», который привел Германию к новой войне и новому поражению.

Угроза порабощения немецкого народа — это ложь. Не может быть порабощение какого-либо народа целью коалиции наций, которую сплотил против себя ополоумевший нацистский режим. Военная цель союзников — обеспечение мира, всемирная система коллективной безопасности, в которую будет включена свободная и демократическая Европа. И в этой Европе опять же свободная и демократическая Германия однажды займет свое ответственное и уважаемое место.

Я говорю «однажды», и мне понятно, как должно быть понятно и вам, что этот день наступит не сегодня и не завтра. Господин Геббельс, вполне способный до некоторой степени представить себе предстоящее, восклицает сегодня: «Человечество немыслимо без Германии!» Однако оно мыслимо, и с удовольствием, без него; беда же в том, что Германия думала, будто она сама мыслима без человечества, без признания человеческих прав, что она собиралась поработить человечество и, в самом деле, поработила Европу. Все дело в том, чтобы она перестала мыслить в злополучных категориях владычества и рабства и чтобы прекратила видеть собственное порабощение в освобождении Европы, в восстановлении достоинства и национального здоровья угнетенных Германией народов и в своем принудительном участии в этом восстановлении.

Нацисты много говорили вам о «Европе» и утверждают по сей день, что вместе с европейской территорией защищают и европейскую культуру — они, мучители и палачи народов Европы… Однако после войны дело будет касаться прежде всего Европы, ее пострадавших народов, реконструкции этой части света, того, чтобы обезопасить ее от новых покушений, и лишь во вторую очередь — Германии, ее свободы и восстановления. Если из этой войны выйдет опомнившаяся Германия, Германия, признающая свои преступления против европейских народов и глубоко раскаивающаяся в том, к чему ее побуждали ее проклятые правители, — то она поймет, что восстановление Европы имеет приоритет перед благополучием Германии, и по собственному почину, из собственного чувства справедливости будет стремиться прежде всего исправить содеянное ею, — насколько это вообще можно исправить, — даже если это замедлит ее собственную реабилитацию. Это не «порабощение», а освобождение из тисков роковой мании величия, в которые немцев втянули лжеучителя. Это отрезвление от пагубного опьянения своим превосходством и правом на неправоту. Немецкая культура — не высшая и единственная, а одна из прочих, и ее глубочайшим импульсом всегда было восхищение; от спеси она гибнет. Мир не вращается вокруг Германии. Она — лишь малая часть земных просторов, и на повестке дня стоят более важные вопросы, чем проблемы немецкой души. Немец — не дьявол, как утверждают некоторые, но он и не архангел со светлыми локонами и в серебряных доспехах, а такой же человек, как все. И он должен снова научиться жить как человек и собрат своих окружающих. Ничего иного не означает слово, к которому мы, немцы, слишком долго относились с глупым презрением: слово «демократия».

29 мая 1944

Немецкие слушатели!

В начале войны, когда англичане бомбардировали Германию лифлетами, маленькими пропагандистскими брошюрами, я слышал историю, как один английский пилот вернулся с сообщением, что обстоятельства не оставили ему времени развязать упаковку, чтобы разбросать листовки по отдельности; ему пришлось разом скинуть вниз весь пакет. «For heaven’s sake!»[55], сказал ему командир, — «а вы не подумали, что могли кого-нибудь зашибить?»

Эта история вызывала немало веселья. Может быть, она и вымышлена, но характерна для душевного состояния, в котором цивилизованные народы после шести лет appeasement[56], шести лет уступок, лавирования, попыток умаслить Гитлера вступили в эту войну. Помимо воли, неподготовленные как в моральном, так и в материальном отношении, еще не понимая толком, что это, собственно, такое — немецкая война, тотальная война, — вступили они в нее. А потом они научились. Медленно, в том же темпе, в каком они наверстывали отставание в своем материальном оснащении, Англия и Америка и в эмоциональном отношении перестроились на военный лад — не потому, что они, согласно нацистско-немецкой философии, считают войну нормальным и даже идеальным состоянием человечества, а потому что после долгого промедления и мешканья увидели, что на вероломное, не считающееся с правом насилие, с которым невозможно никакое сосуществование, никакой мир, никакие договоренности, нужно отвечать лишь насилием, если мы не хотим, чтобы оно лишь одно и заправляло на обесчещенной Земле.

Свободные народы знают и глубоко чувствуют, что их душам наносит вред это обращение к насилию, нисхождение до средств противника. Это настоящие проделки дьявола, когда людям доброй воли остается лишь быть виноватыми, подчиняясь ему, или быть виноватыми, сопротивляясь. Все, чего желает виновный — иметь совиновных. Немецкий народ знает это по собственному опыту. Он знает, что этот мерзкий режим сделал все, чтобы нация оказалась совиновной в его преступлениях, — и чудовищно преуспел в этом.

Ни один мерзавец не желает отправляться в ад в одиночку, он всегда хочет захватить с собой как можно больше народа. Его отрада заключается в том, что другие становятся виновными вместе с ним. И одна лишь эта радость звучит в недавней передовице дьявольской немецкой пропаганды, где неизбежные жестокости необходимой для освобождения Европы авиавойны объявляются варварским убийством. Едва ли не прямым текстом там призывают немецкое население линчевать сбитых англосаксонских пилотов. Последует ли оно этому призыву? Я сомневаюсь. Немецкое население в сущности знает, что Германия лишь получает сдачи за то, что исходило от нее; оно помнит поговорку «посеешь ветер, пожнешь бурю». Скорее всего вы, немцы, не признаете за англосаксонскими народами моральной правоты в том, что они сейчас делают. Но это лишь отражение того, что нацистская Германия делала и все еще продолжает делать с другими народами. У вас нет никакого представления об этом — или, вернее, лишь смутная ужасная догадка. В своей ноте правительствам союзников и нейтральных стран в январе 1942 года русский министр иностранных дел Молотов сказал: «Нет предела жестокости и кровожадности немецко-фашистской армии, вторгшейся на нашу землю. Гитлеровская армия ведет не обычную войну, а разбойничью войну с целью истребления мирного населения… Гитлеровский режим, предательски напавший на Советский Союз, не уважает ни статуты прав наций, ни требования человеческой морали. Он ведет войну в первую очередь и прежде всего против безоружного населения, против женщин, детей и стариков…»

О женщинах и детях говорит теперь и Геббельс. Это можно прочесть в старом добром «Фёлькише беобахтер». Пауль Йозеф Геббельс говорит также о праве наций. Он такой вольнодумец! Он выносит приговор всей немецкой армии, утверждая, что «нет ни одной статьи военного устава, которая освобождала бы провинившегося солдата от вины за преступные действия, даже если он совершает их по приказу своего командования». Этот человек, оказывается, в состоянии написать следующее: «Нашим желанием было всегда, чтобы война велась по-рыцарски и оставалась в этих рамках, но наши противники, похоже, на это неспособны». Земля, небеса и преисподняя отвечают на это презрительным смехом, однако хитрый малыш его не слышит.

Он знает, чего хочет, призывая немецкое население к индивидуальным актам мщения пленным военнослужащим. Он хочет больше смертей, все больше виновных, чтобы он и его клика оказались в огромной компании. Немецкие женщины и дети безразличны этому хладнокровному лжецу так же, как и польские, чешские, голландские, английские. Его истошные горестные вопли — не что иное, как выражение удовлетворенности тем, что и другие становятся виновны, противостоя злу. Этого делать нельзя, учит Писание. Но Писание не учит нас, как избежать вины и позора, если без сопротивления давать злу делать, что оно хочет.

Вина хочет искупления[57]. Свободные народы, какую бы вину им ни пришлось взять на себя, если будет на то Божья воля, искупят ее установлением мира, который на много поколений оградит всех от моральных ужасов войны.

1 января 1945

Немецкие слушатели!

Я обращался к вам или пытался это делать в то время, когда гитлеровские войска победно разъезжали по Европе и достигли границ Египта, и объяснял вам, что их победы ложны, обманчивы и безнадежны. Я молчал, когда ситуация повернулась иначе, Рим, Париж, Брюссель, Балканы ушли из-под власти нацистов, «крепость Европа» стала «крепостью Германия» и конец войны, конец Гитлера и его клики казался близок. Есть своя логика в том, что я возобновляю свои краткие обращения сейчас, когда кажется, что Гитлер или Гиммлер снова побеждают, вермахт предпринял яростную контратаку и тем самым принес нацистскому режиму отсрочку, возможность надышаться перед смертью. Поверите ли вы мне, если я уверю вас, что эти победы, если их можно так назвать, столь же пусты, бессмысленны и безнадежны, как и прежние? Нет никаких нацистских побед. Все, что так выглядит, это кровавый абсурд, нечто наперед аннулированное. Эти люди живут в непостижимой иллюзии, будто у них получится, коль скоро мировое господство от них уже ускользнуло, затянувшимся сопротивлением утомить союзников и принудить их к переговорному миру, миру с ними. Миру России, Америки и Англии с Гитлером и Гиммлером! Миру, при котором нацистский режим останется существовать! Вы в такое верите? В особенности вы, немцы из пока еще небольшой оккупированной области — верите ли вы в это?

Для вас занавес, отделявший Германию от остального мира, его дум и чаяний, немного приоткрылся, немного свежего воздуха проникло к вам. Вы слышите голоса мира и уже не вполне разделяете безнадежное неведение ваших собратьев в гитлеровском рейхе. Чему вы верите? Или, вернее, чего вы боитесь? Опасаетесь ли вы или хоть на мгновение допускаете мысль, что когда эта проклятая, развязанная Гитлером война закончится, сколь бы близок или далек ни был этот конец, нацистский режим устоит? Нет, никто в здравом уме такого представить себе не может. Планете нужен мир, нужен во что бы то ни стало, и потому ей не может быть нужен национал-социализм, не имеющий никакого иного смысла и цели, кроме войны, никогда не означавший и не несший в себе ничего, кроме войны. Сколько бы ни понадобилось на это времени и жертв, земля должна быть освобождена от него, людей нужно от него избавить. У тех, кто за это борются, нет гримасы мрачного фанатизма, которую Германии пришлось усвоить от своих хозяев, этих кровавых комедиантов. Но пусть это вас не вводит в заблуждение! Ничего не бойтесь, но и не питайте ложных надежд насчет мягкости тех, кто пришел на вашу землю! Им не нужна мина жуткой беспрекословности, с которой гитлеровская Германия пытается всем нам внушать ужас. Они не могут перестать желать того, чему суждено быть; и, будьте уверены, даже несмотря на ошибки, заблуждения, временные отступления и разочарования, они этого добьются.

С другой стороны, та личина отчаянного героизма, которую выставляет напоказ нацистская Германия, это лишь маска, искаженная гримаса преступника, которого уже заждалось правосудие, которому нечего терять, которому, и сдавшись, не на что надеяться, который не может ни капитулировать, ни остановиться. И потому эти преступники уговаривают народ, ради них истекающий кровью, ради них одних все глубже погружающийся в нищету и варварство, что он не может быть в мире с другими, чьей объявленной и неотвратимой целью является мир и созидательное сотрудничество наций. Никогда еще интересы народа и его правителей не расходились так диаметрально, как сегодня у вас в Германии. Здесь — народ, чьим делом должны быть мир и новое строительство, там — правящие подонки, прикованные к войне, не надеющиеся ни на что, кроме нее, и потому готовые задушить медленной удавкой всякого, кто спасает Германию, кто хочет вернуть ей право на мир и мысль о возрождении после невиданных разрушений. Вы, немцы в оккупированных областях, уже сегодня имеете право на эту мысль. Пусть в наступившем 1945 году она овладевает все новыми умами.

14 января 1945

Немецкие слушатели!

Только бы эта война закончилась! Только бы уже случилось то, что должно произойти и что произойдет однажды, как бы это на первых порах ни выглядело! Только бы были уничтожены ужасные люди, которые довели до этого Германию, — и тогда можно будет уже задуматься о новой жизни, о расчистке руин, внутренних и внешних, о постепенном восстановлении, о внятном примирении с другими народами и достойном сосуществовании с ними!

Хотите ли вы сами этого? Высказываю ли я здесь ваше сокровенное желание? Мне верится в это. Вы пресытились смертью, разрушением, хаосом, сколь бы ни жаждала их порой ваша сокровенная сущность. Вы хотите порядка, хотите жить, вам нужен новый порядок жизни, сколь бы мрачным и трудным он ни был поначалу, пусть даже в течение ряда лет. В этом есть мужество. В этом гораздо больше мужества, чем в одурманенном фанатизме, с которым ваши юноши верят в необходимость и сегодня с оружием в руках защищать «священную» — а на самом деле давно и напрочь оскверненную и запятнанную ложью и преступлениями — немецкую землю. Но одно нужно для этого нового начала. Для примирения с миром есть предварительное условие, с выполнением которого сопряжено всякое нравственное взаимопонимание с другими народами, и без выполнения этого условия вы, немцы, никогда не поймете того, что будет с вами происходить. Это ясное осознание неискупляемости того, что причинила человечеству Германия, обучившаяся у своих позорных учителей бестиализму; это доскональная и ни на что не закрывающая глаза полная осведомленность о чудовищных преступлениях, о которых вам сегодня на самом деле известна лишь малая толика — отчасти потому, что вас изолировали, насильно отупляли и держали в неведении, отчасти же потому, что вы из инстинкта самосохранения старались держать знание об этих ужасах подальше от своей совести. Но оно должно проникнуть в вашу совесть, коль скоро вы хотите что-то понимать и жить дальше, и чтобы к вам действительно пришло понимание, потребуется колоссальная просветительская работа, от которой вы не вправе отмахнуться, как от пропаганды.

На что сделала способными ваших правителей постыдная философия грязного высокомерия, что они сотворили руками ваших сыновей, вашими собственными руками — это немыслимо, но это факт. Знаете ли вы, слушающие меня сейчас, про Майданек, гитлеровский лагерь уничтожения под Люблиным в Польше? Это был не просто концентрационный лагерь, а гигантская фабрика убийства. Там стоит большое каменное здание с заводской трубой, самый большой крематорий в мире. Ваши люди попытались его быстро уничтожить, когда пришли русские, но большей частью оно еще высится, как памятник — Третьему рейху. Более полумиллиона европейцев — мужчин, женщин и детей — были отравлены там хлором в газовых камерах и затем сожжены, по 1400 в день. День и ночь работала фабрика смерти, ее трубы всегда дымились. Уже были начаты работы по ее расширению… Швейцарскому комитету по делам беженцев известно еще больше. Его представители осмотрели лагеря в Освенциме и Биркенау. Они видели то, во что не готов поверить ни один чувствующий и мыслящий человек, если только он не увидел этого собственными глазами: человеческие кости, известковые печи, трубы для хлорного газа, устройства для кремации, в придачу горы одежды и обуви, которые снимали с жертв, много маленьких башмаков и туфелек, — обуви, которую сняли с детей, коль скоро ты, немецкий соотечественник, ты, немецкая женщина, желаешь услышать это прямым текстом. С 15 апреля 1942 по 15 апреля 1944 года только в этих двух немецких заведениях были убиты 1 715 000 евреев. Откуда это число? Да просто ваши люди вели записи, с немецкой привычкой к порядку! Была найдена целая регистратура смерти, вдобавок сотни тысяч паспортов и персональных документов не менее чем двадцати двух европейских национальностей. Эти недочеловеки вели еще и подсчет костной муки — искусственного удобрения, полученного в ходе этого «производства». Потому что останки сожженных перемалывались и измельчались в порошок, упаковывались и отправлялись в Германию для удобрения немецкой почвы — священной немецкой земли, которую армия после этого еще и считала возможным, почитала своим долгом защищать от осквернения врагом!

Я привел лишь пару примеров того, о чем вам предстоит узнать. Расстрелы заложников; убийство пленных; найденные в занятых союзниками регионах Европы пыточные камеры гестапо; реки крови мирного населения, пролитые в России; дьявольская нацистская политика депопуляции во всех странах, дабы раса господ всегда была в численном преимуществе; запланированная, сознательно спровоцированная детская смертность во Франции, Бельгии, Голландии, Греции и особенно Польше, — за несколько минут даже и не перечесть всего зла, что нацистская Германия причинила людям, человечеству. Немцы, вы должны это знать. Ужас, стыд и раскаяние — вот что нужно вам прежде всего. И лишь одна ненависть нужна вам — к мерзавцам, которые сделали имя Германии поруганием пред Богом и всем миром.

16 января 1945

Немецкие слушатели!

Двенадцать лет правлению Гитлера. С 30 января 1933 года. Что ж, тоже по-своему памятный день. Его стоит отметить: конечно, не с радостью и не с гордостью, тем более не с искусственно бодрящейся фрондой, но и не с бесстрашием отчаяния и презрения к себе, а со всесторонним пониманием страшного заблуждения, бывшего отчасти виной, отчасти судьбой, и, кроме того, с надеждой, с уверенностью, что это все скоро закончится, что дни этого ужаснейшего, позорнейшего эпизода немецкой истории сочтены и что настанет пробуждение от кошмарного сна, и так хотелось бы, чтобы он был не более чем сном.

К сожалению, все это было действительностью. Европа лежит в руинах и вместе с нею — Германия. Физическая и нравственная разруха, принесенная национал-социализмом, беспримерна. Невозможно измерить, сколько крови стоила, во сколько потерь обошлась его бешеная жажда грабежа и убийства, его дьявольская политика депопуляции. Но едва ли не чудовищней — духовное бедствие, которое он учинил своим террором, поругание и порча, человеческое унижение и деградация из-за принуждения ко лжи и внутренней раздвоенности, насилие над совестью. После тысячи преступлений в самой Германии он развязал войну, которую нес в себе, которой был равнозначен с самого первого дня. Вина ли в этом немецкого народа, увидевшего в кровавом выскочке спасителя? Давайте не говорить о вине. Так не назовешь фатальное сцепление последствий несчастной истории, и коль скоро это вина, то она переплетается с виной многих в мире. Но ответственность — это нечто иное, чем вина. Ответственны мы все за то, что вышло из немецкой сущности и было исторически содеяно Германией в целом. Мы предъявляем к другим народам слишком большие требования, если хотим, чтобы они в нюансах различали между нацизмом и немецким народом. Если есть Германия, если есть народ в его историческом облике как коллективная личность со своим характером и судьбой, тогда национал-социализм — не что иное, как форма, которую двенадцать лет назад принял народ, народ Германии, чтобы используя мыслимые и немыслимые жесточайшие и коварнейшие средства, предпринять самую дерзкую попытку завоевания и порабощения мира, какую знавала история — попытку, которая едва не удалась. Очевидно, так смотрит на это мир, даже если широкие массы стремящегося к миру немецкого народа чувствуют иначе. Противники Германии, которым приходится тяжко страдать (приносить немалые жертвы приходится в том числе и огромной богатой стране, из которой я к вам обращаюсь), с первого дня войны вынуждены иметь дело со всем немецким интеллектом, изобретательностью, храбростью, любовью к дисциплине, воинской сноровкой, короче, со всей силой немецкого народа, который стоит за режим и бьется в его битвах, — а не с Гитлером и Гиммлером, которые вообще бы ничего не значили, если бы слепая мужская верность сынов Германии по сей день не сражалась и не гибла со злосчастной львиной яростью за этих подонков.

Не за них, говорите вы, а за священную немецкую землю? Друзья!.. Владычеством, которого Германия ни за что не имела права допускать над собой, ложью, бесправием, преступлениями немецкая земля давно уже так осквернена и запятнана, что защищать ее на сей раз — это бессмыслица, строптивое упрямство, а не славное мужество. Мужество, продолжающее отстаивать нечто доказанно дурное, — на самом деле страх конца и нового начала, трусость, которая как раз совершенно не пристала народу, сказавшему: «умри и возродись»[58]. Один молодой поэт в нацистской Германии во время войны отважился на такие строки:

И наша речь, обученная ложью,

Уж не годится для священных од.

Так же, как с нашей речью, обстоит и с оскверненным немецким мечом. Он больше не пригоден для того, чтобы защищать ту Германию, что остается священной для всех нас. Бросьте его и положите этому конец, дабы стало возможным новое начало, новая жизнь!

31 января 1945

Немецкие слушатели!

Жалкий субъект, все еще называющий себя вождем Германии и грозящий мучительной смертью всякому, кто противостоит безумному продолжению полностью проигранной войны, стало быть, Гитлер отметил 12-ю годовщину своего правления, самый черный день немецкой истории, речью по радио, которую едва ли слышали вы, жители оккупированных областей. Какое вам дело до того, какие аргументы он извлекает из своей заезженной дешевой риторики, чтобы подать в героическом свете свою движущуюся к развязке уголовную судьбину и выставить себя воином Господним, избранным свыше защитником Германии от целого мира коварных завистников, европейским оплотом против восточных орд, помышляющих лишь о разрушении! Снова пытается он напоследок одурачить себя и немецкий народ этими идиотскими и, разумеется, совершенно бесстыдными бреднями. Он произносит имя Германии — страны, которую он испоганил, обездушил, разрушил на корню и во всех смыслах, привел к самому плачевному состоянию в ее истории и сделал мерзостью пред Богом и целым миром. «Европа», говорит он, имея в виду ту часть света, которую он попирал ногами, мучал, осквернял, выхолащивал, истреблял, из которой он выжал двадцать шесть с половиной миллиардов долларов в виде так называемых оккупационных расходов и неоплаченных товаров и в защитники которой от восточной и западной бездуховности он теперь рядится. Способен ли еще хоть один немец слышать без отвращения набившую оскомину болтовню этого человека о всемирном заговоре большевистско-еврейских плутократов против него, защитника высших западных ценностей? Он лгал немецкому народу и отравлял его мысли и чувства каждым словом, которое с завываниями вгавкивал ему в уши. Теперь он хочет спастись от того неизбежного, что ему суждено, — спасти себя и свой погрязший в преступлениях режим, — и снова лжет народу, уже отдавшему ради пропащего дела все, что имел. Чтобы тот и дальше держался, истекая кровью и жертвуя собой в безнадежной битве, он внушает, что все выносимые ныне народом страдания не могут идти ни в какое сравнение с ужасающими бедствиями, которые ждали бы Германию вследствие признания ею поражения. Он делает вид, что с Германией будет обстоять так же, как со странами, в которые вслед за его войсками вошли гестаповцы. Он делает вид, будто противники Германии — нацисты, и будут обращаться с побежденными так же, как нацисты.

Однако противники и победители Германии — не эсэсовские живодеры и бестии, а люди; вам, жителям оккупированной области на западе, это уже известно. Именно потому, что они люди, и их принципиальное отличие от национал-социалистов заключается в том, что они все еще ощущают себя связанными неким кодексом чести, понятиями права и цивилизации, временами они оказывались в проигрыше против не ведающего таких препятствий врага. Генерал Эйзенхауэр сказал вам, людям из Аахена и его окрестностей: «Мы приходим как победители, но не как угнетатели». Вы знаете, что это правда. Вызванным страхом лживым речам о разрушении Германии, уничтожении немецкого народа вы можете уже противопоставить личный опыт, в отличие от ваших братьев в нацистском рейхе. Бедственней, чем с Германией обстоит сейчас, с ней не будет обстоять никогда. Не бывает худшего бедствия, чем нацистское господство. Невозможно вообразить такой ситуации, таких жизненных обстоятельств, которые были бы горше, чем расчеловечивающий ужас войны, продолжаемой наперекор естественному ходу событий из бессмысленного противления очевидной судьбе. Все лучше, чем это. Трудная жизнь, полная лишений, ожидает Германию — как могло бы быть иначе? Жизнь, которая изрядное количество лет должна быть поставлена на службу не собственному национальному благосостоянию, а попытке загладить вопиющие к небесам преступления, которые гитлеровская Германия совершила против других народов. Придется постепенно изживать, постепенно умерять ненависть, которой страшно заряжено все вокруг. Но мир, правовая защита, вновь медленно просыпающаяся радость жизни, избавление от гнета мании, заставлявшей вас высокомерно мнить себя избранной нацией, которую должен слушаться мир, примирение и сотрудничество с народами общего для вас культурного круга — разве это не лучше, чем нынешний ад? Разве это не то, о чем в глубине души мечтаете вы, немцы?

16 февраля 1945

Немецкие слушатели!

Заявление трех государственных лидеров, совещавшихся в Ялте, не принесло ничего неожиданного; в нем нет ничего такого касательно мер против побежденной гитлеровской Германии, к чему бы немецкая общественность не должна быть давно уже готова. Так что нацистской пропаганде приходится вовсю раздувать свою ложь, чтобы сделать из этих высказываний песнь ненависти, «еврейский план уничтожения», или как там звучат все эти истеричные фразы. Разоружение страны и ликвидация генерального штаба, зональная оккупация на определенное время силами стран-победительниц, остановка работы определенных сфер немецкой индустрии, которые могут служить производству вооружения, или надзор за этими сферами, посильная расплата и компенсация за самые вопиющие нацистские преступления и полное искоренение национал-социалистической партии со всеми ее законами и институтами во всех областях ее влияния на немецкую общественную жизнь — вот те само собой разумеющиеся вещи, которые были анонсированы, и они суммируются и поясняются в следующем выводе: «В наши намерения не входит разрушение немецкой нации, однако лишь когда нацизм и милитаризм будут уничтожены, можно будет надеяться на возвращение немцев к нормам цивилизации и на то, что они займут свое место в сообществе наций».

Геббельсовская пропаганда благоразумно скрыла от вас, немцев, этот по нынешней ситуации примирительный и указывающий дальнейшие перспективы пассаж. Пропаганда делает вид, будто в этом манифесте, содержащем лишь очевидно необходимое, разумное и неизбежное, с врага «спала маска» (хотелось бы знать, что за маска) и под нею на всеобщее обозрение предстала демоническая гримаса еврея — как если бы непременно требовались именно евреи, чтобы прийти к убеждению, что искоренение чудовищнейшего зла, какое знавала мировая история, а именно нацизма, совершенно необходимо для того, чтобы жизнь на земле вновь стала выносимой.

Это яснее некуда: как бы ни звучало ялтинское коммюнике, если оно включает в себя пункт о свержении нацистского господства в Германии, оно становится «бесстыдной демонстрацией адского плана уничтожения и покушением на человечество и человечность». В таком свете это выставляют вам, немцам, дабы вы продолжали делать ради режима, ввергшего вас в эту погибель, все, на что вы способны, больше того, на что вы способны, веря, что делаете это ради себя. Никогда эти негодяи не думали о вас, о Германии, но только лишь о себе, о власти, которой они упивались и которой двенадцать лет пользовались, не испытывая и тени страха Божьего, так, что это было поруганием самого человеческого существования. Никогда не было у народа более жестоких господ, — правителей, которые бы столь безжалостно стояли на том, что страна и народ должны погибнуть вместе с ними. Коль скоро их не станет, не должно больше быть и Германии. Именно они и есть те, кто ее разрушает — одни лишь они. У союзников намерение расчленить Германию, разделив ее на несколько независимых государств, присутствует лишь в слабой степени и притом подвергается острой критике. Будь народ в состоянии, пусть и запоздало, возможно, после высадки в Нормандии, выбраться из ловушки, в которую он угодил в 1933 году, избавиться от своей играющей ва-банк деспотии и заключить мир — Рейх бы, вероятно, сохранился в приблизительных границах 1918 года, как сохранилась Франция после падения Наполеона. Он был, конечно, тиран и вдобавок выскочка, но его волновала собственная страна и ее будущая жизнь. После поражения, окончательного поражения, он оставил трон, отрекся, сдался победителям и тем самым дал возможность дипломату, которого он ненавидел, Талейрану, добиться в Вене наиболее приемлемых условий для Франции. То ли дело — наши герои. Принуждая несчастный народ продолжать начатую ими окаянную войну уже и за пределами окончательного поражения — до безумия, до полной погибели, — они добьются того, что опустошенная и разложившаяся Германия развалится на части, которые никогда уже больше не собрать.

Ваша страна не знала более подлых предателей родины, чем эти националисты. На них падет проклятие, какого не нес на себе еще никто из помрачивших разум великого народа и бессовестно злоупотребивших его силами.

4 марта 1945

Немецкие слушатели!

Даже по человеческим меркам исторические эпохи слишком коротки, по крайней мере в Европе. Она никогда не знала стойко длящихся сквозь большие периоды времени повторений одного и того же, как в древнем Египте или Китае. Королевство Франция просуществовало приблизительно тысячу лет: невероятно долгий срок, каких Германия не ведала. Здесь и одного столетия было более чем достаточно для целого исторического периода. Кто бы мог подумать, что кайзеровской империи образца 1871 года будет отмерено лишь сорок семь лет? Если добавить сюда интерлюдию Веймарской республики, во время которой прусско-немецкий рейх Бисмарка в общем и целом сохранился, выйдет шестьдесят два года — и это все. Но даже если попробовать взглянуть из более масштабной перспективы и датировать правлением Фридриха II Прусского и его завоевательными войнами начало той немецкой исторической эпохи, которая теперь благодаря Гитлеру пришла к своему историческому финалу, то и для такой широкой исторической панорамы останется не более двух столетий.

И потому особенно глупым было то, что национал-социалистические «творцы истории» разглагольствовали о тысяче — что я говорю? о тридцати тысячах! — лет, которые должен просуществовать их рейх, хотя всякому было ясно, что для Германии и одного десятилетия этого режима будет более чем достаточно. Им удалось продержаться двенадцать лет, и плоды этого столь чудовищны, что кажется почти непостижимым, почему все еще значительная часть немецкой армии в упорной и безнадежной борьбе защищает этих банкротов и рискует за них своей шкурой. Слыша в ответ: «Не за них сражается немецкий солдат, а за Германию, которой грозит гибель» — хочется воскликнуть: да это же чушь!

Германия неравнозначна краткому и мрачному историческому эпизоду, носящему имя Гитлера. Неравнозначна она даже бисмарковской, короткой в сущности, эре прусско-германской империи. Она неравнозначна даже охватывающему два столетия отрезку своей истории, который можно окрестить именем Фридриха Великого. Германия не умирает. Она собирается принять новый облик, перейти в новое жизненное состояние, — его боится она, ему она все еще противится. Осталась историческая инерция, выдающая себя за героизм, но являющаяся лишь уклонением от нового, — того нового, которое, возможно, после первых мук изменений и переходного этапа, сулит больше счастья и подлинное достоинство, быть может, куда лучше отвечающее самым сокровенным особенностям и потребностям нации, чем заканчивающееся, прежнее, из которого она с такой неохотой высвобождается.

Ни одна историческая формация не длится вечно. О национал-социализме речь вообще уже не идет. Но с чего бы вообще прусско-немецкой централистской и милитаристско-псевдодемократической модели бисмарковской империи быть последним словом немецкой истории? Была ли она такой уж невообразимо немецкой? Разве Германия не может быть счастлива по-другому? Выглядела ли она в этом обличье такой уж счастливой и привлекательной? Несла ли она себе и миру одну лишь радость? Все это весьма спорно. А вот что неоспоримо, так это то, что конец группировавшейся вокруг Пруссии военной империи не означает конца Германии, гибели немецкого народа. Предстоит оккупация страны войсками победителей. Не будет больше никакого имперского правительства. Но, насколько мы знаем, настоящей ликвидации империи против воли немцев не предусмотрено. Строительство Германии начинается заново. Из мелких единиц самоуправления, которые временно будут работать совместно с оккупационными властями, могут образовываться более крупные, и наконец — новая система земель. Германия как федерация из девяти или десяти государств примерно одинакового размера с заново отстроенными центрами, Гамбург, Берлин, Бремен, Кёльн, Франкфурт, Мюнхен, Веймар, Дрезден и Бреслау[59] — так ли уж это немыслимо, так ли это не подходит народу, в котором всегда была естественная склонность к внутреннему многообразию и свободе составлявших его частей?

Да, беда велика, но кричать из-за этого, что «с Германией кончено», глупое маловерие. Германия может жить и быть счастливой без генерального штаба и военной индустрии. Без них она сможет жить даже правильней и достойней. Она может жить и быть счастливой и без областей на востоке и западе, потерю которых принесет катастрофа военной империи. Ведь и без них остается широкая, прекрасная, способная ко всем культурным свершениям страна, которая может рассчитывать как на трудолюбие своих людей, так и на помощь мира, и которой, как только самое тяжкое останется позади, может быть уготована жизнь, полная достижений и признания.

20 марта 1945

Немецкие слушатели!

Некто мог бы сказать: к Германии подходят с неправильной меркой, если не отдают должное ее нынешней отчаянной борьбе, ее отказу принимать свое поражение, ее сопротивлению до последнего человека, до последнего патрона, до последней капли крови и если отказываются признавать проявляющийся в этом героизм. В истории такое сопротивление всегда почиталось как в высшей степени достойное и героическое, а тут вдруг, в случае Германии, его объявляют ничего не значащим или даже преступным.

Это ложная аргументация. Продолжение Германией войны через поражение все дальше к уничтожению не имеет ничего общего с героизмом, а является преступлением — совершаемым против своего народа его вождями. Самоубийственная борьба народа не добровольна, — к ней его принуждает моральный и физический террор правителей, подающих дело так, будто народ истекает кровью за свою честь и самосохранение; меж тем как на самом деле он отдает все, что у него осталось, и даже сверх того, за негодяев, ввергших его в эту войну и ни за что, даже ценой полного разрушения Германии, не готовых поступиться властью. Напротив, тотальное разрушение Германии, которое никак не в интересах Европы и мира, они увязывают воедино со своей участью и таким образом хотят заставить победителей заключить с ними мир — мир, который, разумеется, был бы для них лишь десяти- или двадцатилетней передышкой перед возобновлением войны.

Никто не называет героизмом, когда окруженная полицией банда грабителей и убийц отстреливается до последнего патрона, лишь бы только подороже продать свои шкуры, которых заждалось правосудие. Это и их пароль: «никогда не сдаваться!», но тут нечему удивляться, коль скоро капитуляция означает виселицу. Однако гангстеры делают это, по крайней мере, собственными руками и выглядят сравнительно приличными людьми по сравнению с нацистскими ублюдками, отправляющими на бойню вместо себя целую страну, позволяющими немецким городам превращаться в груду щебня и осознанно ввергающими народ в такое состояние, которое в итоге окажется плачевней, чем после Тридцатилетней войны — и все в презренной надежде, что враги устрашатся оставлять посреди Европы пространство разрухи, нищеты и отчаяния, очаг болезни во всех смыслах слова и предпочтут заключить мир с ними, нацистами. Вот та дилемма, которой эти обреченные шантажируют союзников. И в особенности они пытаются произвести этим впечатление и соблазнить западные, англосаксонские нации, потому что то неисцелимое состояние, в которое нацисты грозятся привести Германию, они нарекают «большевизмом» и пытаются таким образом превратить проигранную войну на два фронта, которой им обязана Германия, в войну против одной лишь России. Они дают понять, что сложат оружие на Рейне, если с ними договорятся, и сконцентрируют все оставшиеся у них боеспособные силы на востоке, дабы защитить от «большевизма» столь дорогую им Европу. Словом, их надежда — на то, что они смогут уговорить демократические силы на предательство своих социалистических союзников — предательство, гнусность которого они не способны понять и которое кажется им совершенно естественным.

И вот их радио намекает на перемирие на западе, их Риббентроп предпринимает усилия в Швеции, а организатор массовых убийств Гиммлер — в Ватикане. Теперь они отправляют посланцами даже своих жен: парижское «Юманите» сообщает, что госпожа рейхсмаршальша Геринг и госпожа министерша Риббентроп почтили визитом Швейцарию, а первая из них навестила супругу английского посланника в Берне. Они никогда не понимали и никак не поймут, что с ними, стократ нарушавшими договоренности канальями и мучителями христианского мира, не может быть никаких сделок и никакого мира, что они неприемлемы для всего света и должны исчезнуть. Если они желают превратить Германию в пустыню, это ваше, немецкое дело; союзникам же не дано ничего другого, как покончить с ними. Они не поддадутся на уговоры ни мадам Геринг, ни мадам Риббентроп, а если Гитлер наберется смелости жениться, то и с мадам фюрершей мир заключен не будет. Идея мирного существования принадлежит тому миру, который недоступен нацистским мозгам.

5 апреля 1945

Немецкие слушатели!

Как это вышло, что национал-социализм мог величать себя «немецким освободительным движением»? Ведь для здравого человеческого рассудка подобный ужас не может иметь ничего общего со свободой! Такое стало возможным благодаря переворачиванию понятия свободы. К таким процедурам немецкая мысль издавна имела склонность, и в этом упражнении, как и во всем, что есть ложного и нездорового в этом мышлении, нацисты дошли до последней крайности.

Свобода в политическом аспекте — это прежде всего морально-внутриполитическое понятие. Народ, который внутренне несвободен и не ответственен перед самим собой, не заслуживает внешней свободы. Он не может говорить вместе с другими о свободе, и если он использует эту звучную вокабулу, то использует ее ошибочно. Немецкое понятие свободы всегда было направлено лишь вовне; оно означало право быть немцами, только немцами и никем иным, не более того; оно было протестующим понятием сконцентрированной на себе защиты против всего, что ставит рамки эгоизму нации и ограничивает его, что могло бы его укротить и поставить на службу общности человечества. Этот строптивый индивидуализм вовне, по отношению к миру, Европе, цивилизации, внутри сочетался с поразительной степенью несвободы, незрелости, тупой покорности. Он был просто воинственным холопством, и национал-социализм лишь раздул это несоответствие внешней и внутренней потребности в свободе до состояния варварской вольницы.

Закованная в железный панцирь государства, удушающего свободу и право, нацистская Германия предприняла яростную попытку подчинить мир, сделать его своей добычей. Она попрала естественные права народов Европы, ограбила их, низвела до рабского состояния, лишила их средств образования, пыталась отнять у них память об истории, о национальной культуре. Теперь ее прогнали прочь, разбили, одолели. Страна, позволившая соблазнить себя на преступления, неслыханные в анналах человечества, захвачена, занята иностранными войсками, которые, конечно, не устраивают то, что устраивала гитлеровская армия в других странах, но, разумеется, требуют от населения покорности.

Но стоило провалиться этому дикому покушению нацистской Германии на свободу народов, стоило лишь начать освобождать саму Германию от ее губителей, как немецкая пропаганда вооружилась словом, которое она высмеивала и оплевывала двенадцать лет — «свобода». Она беззастенчиво начинает твердить это понятие, которое принадлежит идее человечества и которое она использует так же, как использовала и опошляла слова «Европа», «социализм», «революция» и многие другие. Она спекулирует на неполноценном и незрелом, направленном лишь вовне немецком пафосе свободы, на воинственном холопстве. Во имя свободы она предписывает нации то, что подвергшиеся насилию народы Европы делали по праву: оказывать сопротивление, вести подпольную войну, мстить террористическими актами за поруганную свободу. Агитаторы, конечно, знают, что в случае с Германией такие действия полностью бессмысленны, лишены всякой искры разума и права, но хотят, чтобы народ этого не замечал. Народ должен идти ради них на безумие и верную гибель, быть фанатич-ным и, как хищные волки, защищать свою свободу, то есть свои преступления, которые он совершал повсеместно под водительством этих негодяев. «Вервольф», «волк-оборотень» называется теперь немецкое, нацистское освободительное движение: опытная преступная психология спекулирует этим именем на инстинктах души народа, которые она до сих пор нагло и хладнокровно эксплуатировала — на предсознательных чувствах исконного и дохристианского, темной сфере саг и сказаний. Эта пропаганда уже вовсю расхваливает те или иные бессмысленные и бесцельные кровавые деяния, которые совершил вольный немецкий вервольф.

Я не верю, что карьера этого безумия будет долгой, не верю, что уже достаточно тяжко наказанному, жестоко отрезвленному немецкому народу страсть как охота пускаться на романтический смертоносный кич, которого от него по-прежнему ждут. Он знает, что никто бы не притронулся к его свободе, если бы он только сам щадил чужую свободу. Он знает, что никто не посмеет и близко подступиться к его свободе, если только он сам станет свободным народом.

19 апреля 1945

Немецкие слушатели!

Умер великий человек, зодчий государства и герой, друг и вождь людей, поднявший свою страну на новый уровень социального развития, сделавший ее зрелой для того, чтобы она поставила свою мощь на службу сообществу наций, созиданию миру, чему была посвящена его жизнь, его борьба — Франклин Делано Рузвельт…

Мудрый, как змея, и невинный, как голубь[60], прекрасный и сильный, высокоразвитый и простой, как гений, озаренный интуитивным знанием потребностей времени, воли мирового духа (включая знание, что счастливее всех тот, кто служит этой воле наиболее отважно, упорно и терпеливо), человек именно той «веры», которая, как говорит Гёте, «дерзает неустанно идти вперед, терпеть удары бед, чтоб, действуя, добро росло свободно»[61] — таким я увидел его, такого я знал и любил, таким восхищался и был горд под эгидой этого Цезаря стать Civis Romanus[62], американским гражданином.

Мир узрел в образе фашистского диктатора человека воли и дела, современного предводителя масс, вся хитрость и энергия которого служили злу. Здесь был прирожденный и осознанный антипод бесконечно злого, но вместе с тем и бесконечно глупого, совершенно слепого и глухого к миру демонизма, который произвела на свет Европа. То, что демократия также оказалась способна дать миру человека действия, сильного, стойкого и умного, лекаря человечества, великого политика добра, было ее спасением, спасением человека и человеческой свободы.

Никто не мог устоять перед обаянием его личности. Трагизм того, что ему пришлось проститься со своим делом прежде, чем оно было завершено, берет каждого за душу. Каждый ощущает, что едва ли человечество в его судьбоносный час могла постичь большая утрата, и потому мир погружен в траур. То, что его друзья и союзники потрясены случившимся, что Черчилль, испытанный боец, не стыдится слез, что Сталин, хорошо знающий, какой незаменимый посредник между ним и британцем, между революцией и торизмом ушел из жизни, чествует его память, неудивительно. Но что скажете вы, немцы, узнав, что премьер-министр японской империи назвал покойного великим вождем и выразил американскому народу сочувствие своей страны в связи с этой утратой?

Не правда ли, это ошеломляет? Даже нас. Тем более непостижимым это должно казаться вам. Япония ведет с Америкой войну не на жизнь, а на смерть — войну, на которую ее соблазнило честолюбие группы феодалов. И тем не менее злосчастное правление этой прослойки не привело к нравственному распаду и деградации, не опустило страну на такое дно, как национал-социализм — нашу несчастную Германию. Там на Востоке еще остается место рыцарственности и человеческой порядочности, уважению к смерти и величию. В этом вся разница: то, что в Японии было верховным, было, конечно, угрожающим и пагубным, и все же заслуживало название верховного. В Германии последних двенадцати лет самое низкое, человечески ничтожное и презренное поднялось наверх и определяло лицо страны.

Понимаешь всю беду Германии, когда видишь, как этот народ, некогда самый образованный в мире, реагирует на смерть человека, который совершенно точно не был врагом Германии, но лишь самым могущественным врагом ее растлителей. Тупая брань — вот все, что смогла выдать на это немецкая пресса. А затем явилось изрядно потрепанное страшилище, Гитлер собственной персоной, и объявило в своем приказе[63], что в лице Рузвельта судьба «стерла с лица земли величайшего военного преступника всех времен».

Стыдись ты, тупой палач народов, что еще живешь, в то время как тому пришлось уйти! Как ты вообще до сих пор жив? Там, где тот стал духом, ты — всего лишь призрак. Прячься пока в своей горной норе[64], которую вырыли тебе твои помощники! Твои дни сочтены; это решилось в тот самый час, когда пред тобою вырос этот противник, и даже мертвый он будет тебя страшить!

10 мая 1945

Немецкие слушатели!

Как это горько, когда мир ликует из-за поражения, глубочайшего унижения твоей страны!

И все же это великий час — не только для мира победителей, но и для Германии: час, когда дракон издох, дикое и больное чудище, нареченное национал-социализмом, повержено и Германия освобождена по крайней мере от проклятия зваться страной Гитлера. Если бы она только могла освободиться сама, — раньше, когда для этого еще было время, или даже позднее, хотя бы в последний момент, — если бы она сама под звон колоколов и музыку Бетховена могла праздновать свое освобождение, свое возвращение к человечеству, вместо того чтобы превращать конец гитлеризма одновременно в катастрофу Германии — разумеется, это было бы куда лучше, такой исход был бы самым желанным. Этому не дано было случиться. Освобождение пришло извне; и прежде всего я думаю, что вы, немцы, должны принять его с уважением к освободителям, объяснять его не только механическим перевесом в живой силе и технике и не говорить: «Десять на одного — так не считается». Победить Германию, которая единственная со всей возможной основательностью готовила войну, было грандиозной задачей даже при войне на два фронта. Вермахт стоял под Москвой и на границах Египта. Европейский континент был во власти Германии. Казалось, нет никакой возможности, никакого плацдарма, казалось, не за что зацепиться, чтобы вытеснить эту неприступно укоренившуюся силу. Русский марш от Сталинграда к Берлину, открывающая новую страницу в истории войн, считавшаяся неосуществимой высадка англосаксов во Франции 6 июня 1944 года и их поход к Эльбе были военно-техническими шедеврами, которым немецкое искусство войны вряд ли смогло противопоставить нечто равноценное. Германия действительно, пусть даже ценой немыслимых жертв, была побеждена по всем правилам этого искусства, а непревзойденность Германии в военном отношении оказалась мифом. Это важно для немецкого мышления, для немецкого отношения к миру. Это позволит нам сделаться скромнее, избавиться от мании немецкого сверхчеловечества. Нам не пристало больше говорить о «никудышных вояках» вокруг.

Пусть спуск партийного знамени, внушавшего всему миру отвращение и ужас, будет означать и внутренний отказ от мании величия, заносчивости по отношению к другим народам, провинциальной и враждебной миру спеси, самым вопиющим, одиозным проявлением которой был национал-социализм. Пусть отказ от знамени со свастикой обернется подлинным, радикальным и необратимым разрывом немецких дум, чувств и чаяний с нациcтской извращенной философией, бесповоротным отречением от нее. Надо надеяться, что член немецкого капитуляционного комитета граф Шверин-Крозиг не только заискивал перед победителями, заявляя, что право и справедливость должны быть впредь высшим законом жизни немецкой нации, а уважение к договорам — основой международных отношений. То было косвенное и весьма щадящее осуждение морального варварства, в котором Германия жила более двенадцати лет. Хотелось бы, чтобы это осуждение прозвучало более прямо и выразительно, и все же, по меньшей мере, в нем звучит проклятие в адрес губителей немецкого народа, который он сегодня, как мне верится, несет в своем сердце.

Я повторю: несмотря ни на что, это великий час — час возвращения Германии к человечности. Он суров и горек, поскольку Германия не смогла приблизить его собственными силами. Страшный, с трудом восполнимый ущерб причинен самому имени нашей страны, утрачены сила и власть. Но сила — это еще не все, это даже не главное; и достоинство Германии никогда не заключалось в одном лишь могуществе и силе. Немецким же было некогда — и да станет им снова — вот что: умение снискать уважение, восхищение к внутренней силе благодаря человеческому вкладу в свободу духа.

ПРИЛОЖЕНИЕ. Томас Манн vs «внутренняя эмиграция»: статьи и открытые письма 1945 года

Вальтер фон Моло[65] — Томасу Манну

Дорогой господин Томас Манн!

В долгие годы смятения людских душ я слышал и читал — когда они добирались до меня в печатном виде — многие Ваши высказывания. И всегда радовался, поражался Вашей твердой приверженности нашему общему отечеству. Последней из Ваших дошедших до меня публичных речей была та, что опубликована 18 мая в Мюнхене. Здесь я снова встретил с благодарностью и не меньшим потрясением для себя тот же мотив. Мне сказали, что в день Вашего 70-летия Вы говорили по радио и сообщили, что радуетесь будущей встрече с Германией.

Со всей, поистине всей сдержанностью, которую накладывают на нас эти страшные двенадцать лет, я все же хотел бы уже сегодня открыто перед всеми сказать Вам несколько слов: пожалуйста, приезжайте скорее, взгляните на искаженные горем лица, на несказанные страдания в глазах многих, кто не участвовал в прославлении наших теневых сторон, кто не мог покинуть родину, потому что речь шла о многих миллионах людей, для которых не было другого места на земле, кроме как дома, постепенно превратившегося в большой концлагерь, в котором все прибывало охранников и охраняемых различных степеней.

Пожалуйста, приезжайте скорей и утешьте растоптанные сердца человечностью и искренней верой в то, что существует справедливость, что нельзя так жестоко и скопом разделять род людской, как это произошло здесь. Этот наглядный урок устрашающего свойства не должен пройти даром для всего человечества, которое в меру своей веры и знаний пытается существовать в демоническом и весьма несовершенном мире, с мольбой, стремящейся в нашу эпоху положить конец кровной мести и обрести прочный порядок: «И остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим. Избави нас от лукавого!»

Это мы зовем гуманизмом.

Пожалуйста, приезжайте скорей и покажите, что у человека есть обязанность верить в человечность, верить снова и снова, потому что иначе в мире не будет человечности. Было столько лозунгов, столько морального гнета, и столь многие потеряли все уже до этой войны или во время нее — все, кроме одного: они остались разумными людьми — говоря без преувеличений и без патетики — немецкими людьми, которые жаждали и жаждут возвращения того, что некогда снискало нам уважение в кругу народов.

Вам, знатоку человеческих душ, достаточно сказать, что ненависть, жестокость и преступление должны быть, конечно, искоренены повсюду, но не для того, чтобы будущее человечества и подрастающей молодежи во всех странах мира было наполнено новой, запальчиво обобщающей ненавистью, которую прививали здесь нездоровые умы. Немецкий народ — невзирая на многочисленные и живые призывы, звучавшие с утра до ночи — ни до войны, ни во время войны не испытывал ненависти и сейчас он не испытывает ее, он на нее неспособен, ибо он поистине заслуживал и все еще заслуживает своих гениев и своих учителей, которых чтит и любит весь мир, ибо — я говорю это со всей ответственностью — Ваш народ, который уже треть столетия голодает и страждет, в своей сокровенной сущности не имеет ничего общего со зверствами и преступлениями, с позорными злодеяниями и ложью, страшными отклонениями больных, которые именно потому столько трубили о своем здоровье и совершенстве. Я говорю не о них и не для них, но ради будущего всего человечества, которому мы, старики, должны дальше давать надежду и тем самым выполнять наш долг, покуда нам отпущен срок.

Каждый из нас должен в конечном счете служить тому, что объединяет всех людей, искать общее, связующее, а не то, что будет снова или по-новому разделять. Потому что ненависть, огульное пренебрежение и искажающее сужение взгляда на историю, к которому прибегают в сиюминутных интересах, непродуктивны и ведут к катастрофам: это нам довелось самым страшным образом испытать на своем веку.

Приезжайте скорей как добрый лекарь, который не только видит следствия, но и ищет причину болезни, пытаясь устранить в первую очередь именно ее, и при этом знает, что необходимо хирургическое вмешательство, особенно в многочисленных случаях с теми, кто дорожил когда-то принадлежностью к сфере духа… Вы знаете, что речь не идет о неисцелимой болезни нашего народа, нам предстоит всем вместе излечить хворого, которому не хватает прежде всего доверия, но мы не должны допустить, чтобы он, будучи так слаб, от унижений и разочарований заболел снова и стал, возможно, вовсе неисцелим.

Приезжайте скорей помочь словом и делом. Я думаю, только лишь постоянное бдение, в том числе за самим собой, может защитить свободу всесвязующего духа. Этой бдительности не хватало, пожалуй, всем на целом свете, потому что мировые кризисы, начиная с 1914 года, слишком утомили и вконец запутали людей. Давайте снова, как до 1933 года, вместе искать истину, для чего встанем на ее стезю и будем помогать, помогать друг другу и другим!

Надеющийся в этом на Вас

Вальтер фон Моло

Франк Тисс. Внутренняя эмиграция[66]

В открытом письме Вальтера фон Моло содержит-ся настойчивый призыв к Томасу Манну приехать в Германию и самому взглянуть в лицо народу, которому он двенадцать с четвертью лет национал-социалистического ада слал свои послания из Америки. Я хочу решительно присоединиться к этому призыву и распространить его на всех лиц среди эмигрантов, которые сегодня еще ощущают себя немцами. Потому что власть, которая вынудила их покинуть свою родину, свергнута, и на грядущие десятилетия свободным духом немцам предстоит столько работы, сколько не было со времен Тридцатилетней войны.

В 1933 году, когда я еще наивно полагал, что национал-социалисты поддаются воспитанию, я письменно обратился с протестом по поводу сожжения некоторых моих книг к Хинкелю, возглавлявшему тогда Имперское управление по делам культуры, и в частности написал следующее: «Осуждение и шельмование такой литературы, которая лишена национал-социалистической направленности, не сможет направить творческие силы нации в новое русло. Третьему рейху не будет от этого никакого прока, потому что среди тех, кто охотно готов стать попутчиками, не будет значимых величин, а тех немецких интеллектуалов, чья продуктивная энергия, по убеждению национал-социалистов, лежит в неверном русле, никогда не принудить запретами или внешним давлением отречься от своей сути. Им в итоге не останется ничего иного, как уйти во внутреннюю эмиграцию».

Письмо осталось без ответа и не возымело никакого действия, однако высказанная в нем мысль о возникновении внутренней эмиграции стала фактом. В литературе пролегла очень четко различимая грань между теми, кто поддерживает режим, и так называемыми «неблагонадежными» (последствия чего очень скоро стали ощутимы для последних), меж тем как заграницей ее не замечали. К сожалению, и так зоркий и умный наблюдатель, как Томас Манн, не обращает внимания на это различие, о чем свидетельствует разговор, который состоялся у него в 1934 году в Швейцарии с Эрихом Эбермайером. По словам Эбермайера, Томас Манн требовал от него покинуть Германию, поскольку эмиграцию следовало рассматривать как единственное внятное выражение антинацистской позиции. Эбермайер ответил: «Мне как немецкому писателю нужно немецкое пространство, немецкая почва и отклик немцев — вещи, которых в конечном счете не может затронуть никакой террор, даже если кажется, что их действенность все более и более ослабевает».

Это было правдой, что мир, служивший нам, внутринемецким эмигрантам, опорой, был внутренним пространством, которое не удалось захватить Гитлеру, несмотря на все его старания. Конечно, он мог погрузить немецкую душу в гипнотический сон, изолировать немецкий дух от всякого участия в творчестве, но не мог уничтожить их как элементы — иначе нам пришлось бы навсегда расстаться с надеждой снова очнуться когда-нибудь для творческой жизни. Такие люди, как Казимир Эдшмид, Герман Кайзерлинг, Вальтер фон Моло, Эрих Кестнер, Вернер Бергенгрюн, и даже подчеркнуто национальные писатели, как Ханс Гримм и Эрнст Вихерт, оказались очень скоро в изоляции, повлекшей для многих из них печальные экономические последствия, но зато обогатившей их опытом и пониманием, которые могут оказаться чрезвычайно ценны для их последующей работы.

Меня тоже часто спрашивали, почему я не эмигрировал, и у меня находился лишь один ответ: если мне удастся пережить эту ужасную эпоху (насчет продолжительности которой мы, конечно, все заблуждались), я тем самым извлеку так много для своего духовного и человеческого развития, что обогащусь знанием и опытом гораздо больше, чем если бы я наблюдал за немецкой трагедией из лож и партеров заграницы. Это большая разница, присутствую ли я сам при пожаре моего дома или вижу его в новостном обзоре, голодаю ли сам или читаю про голод в газетах, выживаю ли под бомбами, которые сыплются градом на немецкие города, или получаю сообщения об этих бомбардировках, наблюдаю ли непосредственно на сотнях конкретных примеров беспримерную катастрофу заблудшего народа или фиксирую ее просто как исторический факт.

Кроме того, хотелось бы заметить, что многие из нас не могли эмигрировать уже потому, что были не в состоянии это сделать по финансовым причинам. Им надо было бы брать с собой и своих близких, если они собирались бороться извне против Гитлера. Случай графа Книпхаузена показывает нам пример применявшегося Гиммлером принципа коллективной семейной ответственности. В наказание за сделанные им в Швеции разоблачения гестаповцы убили не только его почти восьмидесятилетнего отца, но и членов его семьи.

Но при том эти личные обстоятельства имели для нас не большее значение, чем уверенность, что мы, немецкие писатели, принадлежим Германии и, что бы ни случилось, должны оставаться на своем посту. Тем самым я не хочу упрекать никого из уехавших, потому что для большинства эмигрантов это был вопрос жизни и смерти, так что их отъезд был верным решением. Но столь же мало хотелось бы мне, чтобы закрывали глаза на чудовищные лишения и тяжесть нашей жизни, следствием которых во многих случаях стали экономическая и физическая разруха. Я думаю, сохранить личность здесь было труднее, чем отправлять оттуда немецкому народу послания, которых глухие в этом народе все равно не слышали, меж тем как знающие среди нас знали всегда куда больше того, что в них говорилось.

Тем не менее, эти гневные приветствия и призывы с той стороны океана оставались для нас знаком глубокой внутренней связи между двумя эмигрантскими лагерями. Мы прислушивались к ним за запертыми дверьми и благодарны, что снаружи был кто-то, говоривший ради нас, даже если он и позабыл нас, оставшихся на родине. И, конечно, теперь для грядущей духовной жизни Германии имеет немалое значение, чтобы все враги национал-социализма были заодно, а эмигранты действовали не со своих защищенных позиций, а из среды своего соблазненного и страждущего народа, и трудились на благо него. Я знаю, как горько было моим друзьям Францу Верфелю, Герману Броху и Паулю фон Жолнаи в 1938 году покидать Австрию (никогда не забуду прощания с ними), и я уверен, что их родина не стала им чужой.

Мы не ждем никакой награды за то, что не покинули Германию. Для нас было естественным оставаться с ней. Однако нам покажется крайне неестественным, если ее сыны, страдавшие за нее столь искренне и глубоко, как Томас Манн, сегодня не найдут к ней дороги и решат сперва обождать и посмотреть, приведет ли ее бедственное состояние к гибели или к новой жизни. Я думаю, нет ничего хуже для них, если это возвращение последует слишком поздно, и тогда они, возможно, уже не смогут понять язык своей матери.

Томас Манн. Почему я не возвращаюсь[67]

Дорогой господин фон Моло! Я должен поблагодарить Вас за чрезвычайно дружеское поздравление по случаю дня рождения и, кроме того, за открытое письмо ко мне, переданное Вами немецкой прессе и фрагментами дошедшее и до американской. В нем еще сильнее и настойчивее, чем в частных письмах, высказано пожелание, более того — обязывающее требование, чтобы я вернулся в Германию и снова жил там, «помогая советом и делом». Вы не единственный, кто обращался ко мне с этим призывом, — он, как мне сообщают, прозвучал и на контролируемом русскими Берлинском радио, и со стороны органа объединенных демократических партий Германии, причем с подчеркнутой мотивировкой, что «в Германии мне надлежит выполнить историческую миссию».

Казалось бы, мне следует радоваться, что я снова нужен Германии — не только мои книги, но и я сам как человек, как личность. И все же в этих призывах есть нечто меня тревожащее, угнетающее — я вижу в них что-то нелогичное, неправильное и опрометчивое. Вы прекрасно знаете, дорогой господин фон Моло, сколь дороги нынче в Германии «совет и дело» при том почти безысходном положении, в которое загнал себя наш несчастный народ. И я сомневаюсь в том, что пожилой человек, к сердечной мышце которого лихая эпоха тоже предъявила свой счет, сможет непосредственно, лично, физическим присутствием помочь людям, так волнующе Вами изображенным, оправиться от их глубокой подавленности.

Но не это главное. Обращаясь ко мне с подобными призывами, толком не задумываются, мне кажется, и над техническими, юридическими и психологическими трудностями, препятствующими моему «возвращению».

Можно ли сбросить со счетов эти двенадцать лет и их результаты и сделать вид, будто их не было? Достаточно тягостной, достаточно оглушительной была, anno 33[68], утрата привычного уклада жизни, дома, страны, книг, памятных мест и имущества, сопровождавшаяся на родине постыдной кампанией, шельмованием и отречениями. Никогда не забуду той безграмотной и убийственной шумихи на радио и в прессе, которую подняли в Мюнхене, после чего я только и понял по-настоящему, что путь назад мне отрезан; не забуду мучительных попыток подобрать слова, написать, ответить, объясниться, «писем в ночь», как называл эти монологи один из многих ушедших от нас друзей, Рене Шикеле. Достаточно тяжким было и дальнейшее — скитания из страны в страну, хлопоты с паспортами, жизнь на чемоданах в гостиницах, когда повсюду слышишь позорные истории, ежедневно доносящиеся из пропащей, одичавшей, ставшей уже совершенно чужою страны. Всего этого не изведал никто из вас, присягнувших на верность «харизматическому вождю» (вот она, захмелевшая образованность, — ужасно, чудовищно!) и подвизавшихся при Геббельсе на ниве культуры. Я не забываю, что потом вы изведали кое-что похуже, чего я избежал; но вот это вам незнакомо: сердечная астма изгнания, чувство вырванности с корнем, нервное напряжение бездомности.

Иногда я возмущался преимуществами вашего житья. Мне виделось в них отрицание солидарности. Если бы тогда немецкая интеллигенция, все, кто известен в стране и в мире — врачи, музыканты, преподаватели, писатели, люди искусства — как один человек поднялись бы против этого позора, объявили всеобщую забастовку, покинули бы страну — это произвело бы впечатление как за рубежом, так и внутри, и многое могло бы пойти не так, как пошло. Но каждый по отдельности, если только он случайно не был евреем, всегда оказывался перед вопросом: «А почему, собственно? Другие же сотрудничают. Не так уж это, наверное, и страшно?»

Повторюсь: иногда я возмущался. Но вам, сидевшим там, я никогда не завидовал, даже в дни ваших триумфов. Я слишком хорошо знал, что эти триумфы — лишь кровавая пена, и скоро от них ничего не останется. Завидовал я Герману Гессе, в общении с которым находил в те первые недели и месяцы утешение и поддержку, — завидовал, потому что он давно был свободен, вовремя дистанцировался от всего этого с как нельзя более точной мотивировкой: «Немцы — великий, одаренный, значительный народ, кто тут будет спорить? Может быть, даже соль земли. Но как политическая нация они невозможны! В этом отношении я хочу раз и навсегда с ними порвать». И жил себе в прекрасной спокойной уверенности в своем доме в Монтаньоле.

Медленно, очень медленно начали налаживаться дела. Появились первые пристанища, во Франции, потом в Швейцарии, неприкаянность сменилась относительным успокоением, оседлостью, ощущением привычности, возобновилась выпавшая из рук работа, казавшаяся уже безвозвратно пропащей. Швейцария, традиционно гостеприимная, но под давлением угрожающе могущественного соседа обязанная соблюдать нейтралитет даже в моральном отношении, разумеется, не могла скрыть некоторого смущения и беспокойства по поводу присутствия гостя без документов, который находился в таких плохих отношениях со своим правительством, и требовала «такта». Затем пришло приглашение в американский университет, и вот уже в одночасье речь больше не шла о «такте», — в этой огромной свободной стране меня ждала только откровенная, без всякой опасливости, декларативная доброжелательность, радостная, безудержная, под девизом: «Thank you, Mr. Hitler!» У меня есть некоторые причины, дорогой господин фон Моло, испытывать благодарность к этой стране и причины выразить ей эту благодарность.

Ныне я американский подданный, и еще задолго до страшного поражения Германии я и публично, и приватно заявлял, что не собираюсь когда-либо порывать с Америкой. Мои дети, из которых два сына и по сей день служат в американской армии, уже укоренились в этой стране, у меня подрастают внуки, говорящие по-английски. Сам я, тоже прочно уже осевший на этой земле и почетными узами связанный с Вашингтоном и главными университетами Штатов, присвоившими мне свои honorary degrees[69], построил себе на этом великолепном побережье, чей климат полезен моему возрасту и где все дышит будущим, дом, под защитой которого хотел бы довести до конца труд моей жизни в атмосфере могущества, разума, изобилия и мира, благодарный за каждый новый солнечный день, за всякую игру сияющих красок вокруг меня. Скажу прямо, я не вижу причин, почему бы мне не насладиться выгодами моего странного жребия после того, как я выпил до дна содержавшуюся в нем горечь. Не вижу их потому, что не вижу, какую службу смог бы я сослужить немецкому народу — и какую не смог бы ему сослужить, находясь в Калифорнии.

Причина, что все сложилось так, а не иначе, — не во мне. Вот уж нет! Это следствие характера и судьбы немецкого народа — народа достаточно замечательного, трагически интересного, чтобы кое-что принять от него как должное и неизбежное. Но тогда надо считаться и с результатами, а не сводить все к банальному: «Вернись, мы все простили!» Упаси меня бог от самодовольства! Нам за границей не составляло большого труда хранить добродетель и говорить Гитлеру все, что вздумается. Я не собираюсь ни в кого бросать камень. Я лишь робею и «дичусь», как говорят о маленьких детях. Да, за все эти годы Германия стала мне все-таки чужой. Эта страна, согласитесь, внушает опасения. Признаюсь, что меня страшат немецкие руины, что взаимопонимание между теми, кто наблюдал за шабашем ведьм со стороны, и вами, плясавшими под их дудку и прислуживавшими князю Уриану[70], все-таки затруднительно. Могу ли я оставаться безучастным, получая теперь из Германии письменные излияния чувства преданности, которое так долго приходилось утаивать? Это для моей души настоящая, трогательная отрада. Но радость мою несколько стесняет не только мысль, что, победи Гитлер, ни одно из них не было бы написано, но и некоторая сквозящая в них бесцеремонность, бесчувственность возобновляемого контакта, — как если бы этих двенадцати лет вообще не было. Среди того, что приходит, попадаются и книги. Надо ли говорить, что меня не особенно тянуло их читать и хотелось поскорее закрыть? Может быть, это и суеверие, но в моем восприятии книги, которые вообще могли быть напечатаны в Германии с 1933 по 1945 год, решительно ничего не стоят и их лучше не брать в руки. От них неотделим запах крови и позора. Их все следовало бы пустить в макулатуру.

Непозволительно, невозможно было заниматься в Германии «культурой», меж тем как вокруг творилось то, о чем мы знаем; это значило облагораживать растление, украшать преступление. Нам было еще больнее оттого, что приходилось видеть, как немецкий дух, немецкая культура постоянно выставлялись вывеской и эгидой абсолютно чудовищного. Поразительно, но, кажется, ни у кого не было и тени представления о том, что есть занятия более достойные, чем рисовать декорации к постановкам Вагнера в гитлеровском Байройте. По путевке Геббельса ехать в Венгрию или какую-нибудь другую европейскую страну и, выступая с умными докладами, заниматься культурной пропагандой Третьего рейха — я не говорю, что это было позорно, я скажу лишь, что этого не понимаю и что с некоторыми мне было бы страшно встретиться снова.

Дирижер, который, будучи посланником Гитлера, исполнял в Цюрихе, Париже или Будапеште Бетховена, практиковал самую непристойную ложь под предлогом, что он музыкант, а его дело — музыка и ничего более. Но прежде всего ложью была эта музыка дома. Как только не запретили в Германии этих двенадцати лет бетховенского «Фиделио», оперу, рожденную для празднества немецкого самоосвобождения[71]? Это конфуз, что она не была запрещена, что ее ставили на высоком профессиональном уровне, что находились певцы, чтобы петь, музыканты, чтобы играть, и публика, чтобы ей внимать. Потому что какая тупая бесчувственность требовалась для того, чтобы, слушая «Фиделио» в Германии Гиммлера, не закрыть лицо ладонями и не ринуться вон из зала!

Да, приходят теперь и другие письма из чужой, зловещей родины, переданные американскими sergeants и lieutenants — не только от знаменитостей, но и от молодых и простых людей, — и вот что удивительно: никто из них не спешит советовать мне поскорее приехать в Германию. «Оставайтесь там, где Вы находитесь!» — говорят они попросту. «Проведите остаток жизни на Вашей новой, более счастливой родине! Здесь все слишком печально…» Печально? Если бы только это! Если бы только вдобавок здесь не сохранялись с неизбежностью и еще долго злоба и враждебность! Недавно я получил от американцев, как своего рода трофей, старый номер одного немецкого журнала: «Фольк им Верден» за март 1937 года («Ганзейское издательство», Гамбург), выходившего под редакцией высокопоставленного нацистского профессора и почетного доктора. Фамилия его не то чтобы прямо Труп, а Трупп, с двумя «п»[72]. Должен признаться, это было еще то чтиво. Среди людей, сказал я себе, которых двенадцать лет пичкали таким зельем, жить будет нелегко. У тебя было бы там, сказал я себе, наверняка множество добрых и верных друзей, и молодых, и пожилых, но и много притаившихся в засаде врагов — и это будут еще не худшие…

И все же, дорогой господин фон Моло, та глубокая заинтересованность и волнение, с каким я прямо или косвенно воспринимаю теперь всякую весточку из Германии, та решительность, с какой я хватаюсь скорей за нее, чем за какую угодно новость из большого мира, очень равнодушного к отошедшей на второй план судьбе Германии и занятого собственными преобразованиями, день изо дня доказывают мне заново, какими неразрывными узами связан я все же со страной, лишившей меня гражданства. Американец и гражданин мира — отлично. Но невозможно отрицать, что корни мои — там, что несмотря на все продуктивное восхищение чужим, я живу и творю в немецкой традиции, если даже эпоха и не позволила моему творчеству стать чем-то иным, нежели слабым и уже полупародийным отголоском великой немецкой культуры.

Никогда я не перестану ощущать себя немецким писателем, и даже в те годы, когда мои книги могли существовать лишь на английском, я оставался верен немецкому языку — не только потому, что был слишком стар, чтобы переучиваться, но и от сознания, что мое творчество занимает свое скромное место именно в истории немецкого языка. Роман о Гёте, написанный мной в самые черные дни Германии, отдельные экземпляры которого контрабандой попадали и к вам, уж точно не назовешь свидетельством забвения и отречения. И мне незачем говорить: «Но я стыжусь часов покоя, когда я с вами не страдал»[73]. Германия не давала мне покоя, я «страдал с вами», и это не было преувеличением, когда в переписке с Бонном я говорил о тревоге и мучениях, о стесненьи чувств, стесненьи мыслей, которого не мог избежать ни единый час моей жизни и которое моя творческая работа изо дня в день должна была превозмогать. Достаточно часто я и вовсе не пытался преодолеть это стесненье. Полсотни радиопосланий в Германию (а то и больше), которые печатаются сейчас в Швеции, — эти повторяемые вновь и вновь заклинания могут свидетельствовать, что довольно часто другие дела казались мне поважнее «искусства».

Несколько недель назад я читал в библиотеке Конгресса в Вашингтоне доклад «Германия и немцы»; он написан по-немецки и должен быть перепечатан в следующем номере возрожденного в июне 1945 года «Нейе Рундшау». Это была психологическая попытка объяснить образованной американской публике, как же такое могло произойти с Германией, и мне оставалось только восхищаться спокойной готовностью, с которой публика по окончании страшной войны восприняла мои объяснения. Найти свой путь между неподобающей апологией и отречением, которое мне тоже было бы не к лицу, оказалось, конечно же, непросто, но в какой-то мере мне это удалось. Я говорил о том благословенном обстоятельстве, что зло на земле часто оборачивается добром, и о том дьявольском парадоксе, что из доброго нередко выходит злое. Я рассказал вкратце историю «немецкой души». Теорию двух Германий, доброй и злой, я отверг. Злая Германия, объяснял я, — это заблудшая добрая, попавшая в беду, ставшая виновной и ступившая на гибельный путь. Я говорил здесь не для того, чтобы, следуя дурному обычаю, выставить себя перед всеми доброй, благородной, справедливой Германией в белых одеждах. Ничего из того, что я пытался бы сказать моим слушателям, не идет от стороннего, холодного, бесстрастного знания. Все это есть и во мне. Все это я пережил на собственном примере.

Это было, пожалуй, тем, что можно назвать декларацией солидарности — в рискованный момент. Не с национал-социализмом, разумеется, нет, но с Германией, подпавшей ему и заключившей сделку с чертом. Сделка с чертом — глубоко старонемецкое искушение, и немецкий роман, который вырос бы из страданий последних лет, страданий по Германии, должен бы, пожалуй, повествовать об этом страшном обете. Но в нашей величайшей поэме ради одной лишь души Фауста в конце концов оказывается обмануто зло, и упаси нас бог от представления, будто Германию теперь окончательно побрали черти. Благодать выше любых подписанных кровью сделок. Я верю в нее и верю в будущее Германии, каким бы отчаянным ни было ее настоящее, сколь бы безнадежной ни казалась разруха. Нужно уже прекратить разговоры о конце немецкой истории! Германия неравнозначна краткому и мрачному историческому эпизоду, носящему имя Гитлера. Неравнозначна она даже бисмарковской, короткой в сущности, эре прусско-германской империи. Она неравнозначна даже охватывающему два столетия отрезку своей истории, который можно окрестить именем Фридриха Великого. Она собирается принять новый облик, перейти в новое жизненное состояние, которое, возможно, после первых мук изменений и переходного этапа, сулит больше счастья и подлинное достоинство, куда лучше отвечая самым сокровенным особенностям и потребностям нации, чем прежнее.

Разве мировая история закончилась? Она в движении, в самом разгаре, и история Германии заключена внутри нее. Правда, геополитика продолжает довольно грубо предостерегать нас от чрезмерных ожиданий, но разве не остается надежды, что волей-неволей, по необходимости, будут предприняты первые пробные шаги к такому состоянию мира, когда индивидуализм наций образца XIX века постепенно сойдет на нет? Мировая экономическая система, уменьшение роли политических границ, определенная деполитизация государственной жизни как таковой, пробуждение в человечестве сознания своего практического единства, его первое предчувствие всемирного государства — как может этот далеко выходящий за рамки буржуазной демократии социальный гуманизм, за который идет великая борьба, быть чужд и ненавистен немецкой душе? В ее страхе перед миром всегда было столько стремления выйти в мир; за одиночеством, сделавшим ее злой, таится — кто этого не знает — желание любить и вызывать любовь. Пусть Германия вытравит из себя спесь и ненависть, снова откроет себя для любви, и ее полюбят. Она остается, несмотря ни на что, страной огромных ценностей, которая может рассчитывать как на умения своих людей, так и на помощь мира, и которую, когда самое трудное останется позади, ждет новая жизнь.

Я далеко зашел в своем ответе, дорогой господин фон Моло, простите меня! В письме в Германию хотелось высказать многое, в том числе и вот что. Даже вопреки той великой избалованности, которая зовется Америкой, ни дням, ни ночам моим не чужда мечта еще раз почувствовать под ногами землю старого континента, и, когда придет час, если буду жив и коль скоро это позволят транспортные условия и достопочтенные власти, я отправлюсь туда. А уж когда я там окажусь, то, наверно, — такое у меня предчувствие, — страх и отчужденность, эти продукты всего лишь двенадцати лет, не устоят против той притягательной силы, на стороне которой куда более давняя, тысячелетняя память. Так что, до свидания, если будет на то воля Божья.

Преданный Вам

Томас Манн

Письма издалека — ответы изнутри. Редакционная колонка журнала «Die Gegenwart» (1945. № 1)[74]

В годы несчастий никто, должно быть, не стучался в ворота онемевшей Германии так часто, как Томас Манн. Его заклинания оставались без ответа. Голос, проникавший на запретных волнах через стену насилия на свою прежнюю родину, как будто чувствовал, что остается непонят. Он увещевал, он сетовал, он доносился сюда сквозь шумы и помехи, — казалось, в этом звучании сама душа рвется кусками наружу, как будто хочет, пусть обрывками, обрести плоть; в подтверждение того, что некто поистине высказывает здесь с ужасающей убежденностью самое сокровенное. Голос не заботился о том, слушает ли его остальной мир. Он ведь хотел говорить не всему человечеству, а одному-единственному человеку — немцу. Но тот безмолвствовал. Голос замечал это, ощущал от раза к разу все болезненней и потому сменился звуком яростного отчаяния.

Если радиопослания, речи, статьи писателя все больше превращались в окоченело-ледяные монологи, виной тому было не только то, что немцам так долго пришлось молчать. Сегодня, когда в нашей стране снова могут ответить, Томасу Манну предстоит узнать: его сетования звучали в пустоте. И если немцы примутся исследовать свою совесть, то случится это вопреки тому, что к этому годами призывал самый ее почитаемый писатель.

Трагизмом отмечена всякая эмигрантская судьба. Фигуры, которые Томас Манн выводит в своих романах — Ашенбах, навсегда отвергший девиз «все понять — значит все простить», трогательный Ганно, непреклонно в своей хрупкости уносящий в могилу бюргерскую традицию предвоенной эпохи, Тони, которая с таким присутствием духа сносит удары судьбы, Ганс Касторп, который, как новый Деций Мус[75], в забрызганной грязью солдатской шинели прыгает в бездну 1914 года, — эти фигуры и теперь продолжают жить в Германии. Как ее добрые духи. Но создателя этих персонажей уже нет с ними. Кажется, они его оставили. Чем больше он тянется к ним, чтобы быть ближе к своей нации, тем явственней становится, что он сам покинул ее; его творения ускользают от его прикосновений.

Никто из нас не отважится упрекнуть кого-либо из соотечественников, избегающего увидеть своими глазами исковерканную Германию; никто из узнавших, какой страшной неизбежностью обернутся недавние немецкие обстоятельства. Но кто раз уехал на чужбину, больше не сможет, в силу непререкаемо-безжалостного порядка вещей, найти общий язык со своей страной. Он остается зрителем, и в сущности неважно, удобно ли ему при этом в ложе или горько на галерке; на сцене он больше не действует, пьеса продолжается без него. В этом, я думаю, стоит искать настоящую причину того, почему этот голос звучал так отчаянно. Как из глубины одиночества.

Отто Флаке[76]. Случай Томаса Манна[77]

Вальтер фон Моло несколько месяцев назад обратился к Томасу Манну в Калифорнию с призывом вернуться на родину, где он мог бы приложить свои усилия, чтобы помочь советом и делом. Томас Манн ответил в Германию письмом, которое было опубликовано.

Я беру слово не потому, что хочу обратить на себя внимание, а потому, что мне с моей наблюдательной позиции кажется необходимым основательный анализ манновского письма. Некоторые фразы в нем вызвали страстные возражения, и нам понадобится исследование sine ira et studio[78].

Для начала следует ознакомиться в целом с рассуждениями Томаса Манна. Если выдергивать отдельные фразы, то они звучат гораздо резче, чем в контексте. Так что правильным будет уловить ход мыслей Томаса Манна, — возможно, его получится разложить на ряд мотивов.

Мотив первый: Томас Манн стал американским гражданином, его окружают англоговорящие внуки. Ему импонирует атмосфера рациональности, покоя, почета и уважения. И он желает в мире и гармонии встретить закат жизни.

Мотив второй: не так-то просто вернуться в Германию так, будто ничего не случилось, будто можно снова начать с того места, на котором остановился двенадцать лет назад. Деятели культуры не понимают друг друга, у них был несхожий опыт, они стоят на разных позициях. Возьмем, к примеру, Фуртвенглера. До 1933 года он дирижировал Бетховеном во имя немецкой культуры, гётевского гуманизма, а после 1933-го исполнял того же Бетховена внутри страны и заграницей по заказу гитлеровской системы, создавая тем самым впечатление, будто гитлеровская система является прямым, легитимным продолжением этого служащего человечеству духа. Вместо того, чтобы, как это следовало бы, из стыда или ненависти запретить Бетховена, им эти годы злоупотребляли.

Мотив третий: гражданин Соединенных Штатов. Что ж, прекрасно. Но корни души, языка, воспоминаний, все самое сокровенное имеет немецкую основу. «Когда придет час, если буду жив, я отправлюсь туда. А уж когда я там окажусь, то, наверное, страх и отчужденность не устоят».

Мотив четвертый: популярное противопоставление хорошей и плохой Германий, Веймарской и Потсдамской, не работает. «Плохая Германия — это заблудшая хорошая», говорит Манн. Однако Германия не идентична ни мрачному эпизоду гитлеризма, ни даже последним его двум столетиям, обусловленными ролью Пруссии. У Германии есть будущее.

Нетрудно заметить, что первые два мотива не согласуются с двумя последними, что Манн, несмотря на свой отказ, подвержен сомнениям. Это, конечно, производит примиряющее впечатление.

Стареющий человек хотел бы уберечь себя от волнений, в первую очередь, нелицеприятных разбирательств с теми в Германии, кому невдомек, какая путаница у них в головах и сколь беспомощны их оправдания. К этому добавляется, скорее намеком, то, что американскому гражданину может быть не просто получить разрешение вернуться. И в самом деле, вообразите себе: американцам может прийтись не по нраву, что он просто использовал их страну как убежище на годы войны. Верность новоизбранной и прежней родине вступают в конфликт.

С юридической точки зрения, Томас Манн больше не немец. Разные эмигранты выбрали для себя разные гражданства; они все находятся в одной безрадостной ситуации. Томас Манн — американский гражданин: нам, конечно, очень странно представить себе такое. Некоторые спросят: почему он просто не переждал в изгнании, коль скоро был уверен, что Гитлер проиграет войну?

Что ж, наверное, он чувствовал себя временами примерно, как Герман Гессе, дистанцировавшийся еще до так называемого захвата власти. Гессе уже более трех десятилетий назад распрощался с политической жизнью Германии и стал швейцарцем, что позволяло ему и дальше говорить и писать на немецком. Его решение было продиктовано свободным выбором, а не экстренной ситуацией.

На примере Гессе можно понять, что немец может быть сыт по горло невозможностью найти общий язык с другими немцами в политических вопросах, вопросах политической морали. Тем не менее, есть различия между позициями одного и другого писателя. Я не знаю, когда Манн стал американцем — до или после вступления Соединенных Штатов в войну. В любом случае он знал, что мосты сожжены, и он больше не сможет вернуться назад как ни в чем не бывало. Так что снова встает вопрос: зачем эта радикальная смена национальности?

Допустим, что Манн, несмотря на все свое неприятие, остался в Германии и, будучи уверен в развязке, пережидал бы это время — счел бы он это для себя приемлемым? Впрочем, постановка вопроса в такой форме не совсем верна — ведь поскольку жена Манна еврейка, он оставался бы обречен на молчание. Его решение уехать в этих обстоятельствах напрашивается само собой, оно связано с личной угрозой.

Но если все же допустить, что еврейской родни у него не было бы, приемлемым ли было бы для него остаться? В такой форме вопрос приобретает принципиальный характер и касается многих, кому Томас Манн дает теперь понять, что их книги, напечатанные между 1933 и 1945 годами, «ничего не стоят, и лучше не брать их в руки, поскольку от них неотделим запах крови и позора».

Здесь он, правда, добавляет: «Возможно, это суеверие». Это и есть суеверие. Манну должно быть известно, что в Третьем рейхе не существовало цензуры для неполитической литературы. Факт публикации какого-либо романа, эссе, гуманитарного, философского, религиозного, исторического исследования никоим образом не означает, что они отвечали духу, предписаниям и задачам партии. Идеологическая уравниловка была целью, но не свершившимся фактом.

Конечно, авторы детективных историй, птицы невысокого полета, поспешили претворить в дело руководящие инструкции министерства пропаганды и стали изображать представителей преступного мира евреями или англичанами, а лучше всего — английскими евреями. Однако такие авторы, как Вихерт и Каросса или, если обратиться к собственному опыту, я сам, были весьма далеки от того, чтобы публиковать нечто пахнущее «кровью и позором».

Многого нельзя было говорить, это правда. Однако читатели, приверженные прежним ценностям, могут засвидетельствовать, что мы по-прежнему отстаивали эти ценности в своих книгах. Я вспоминаю, как «Биржевая газета» упрекала меня в том, что некоторые женские персонажи моих баденских романов католички, что молодой человек позволяет себе закупаться в «Вулворте», что я упоминаю Чайковского, хотя мы враждуем с русскими. Когда знаменитый словарь Майера стали перерабатывать в духе национал-социализма (это было в 37-м году), розенберговское ведомство проявило инициативу и само сочинило текст для главы «Флаке». В ней значится, что в таких-то романах я иронизирую над расовой идеей, что я ретроградный холодный эстет и т. д. Благодаря вмешательству моего издателя самые резкие формулировки были затем смягчены.

Лекции были нам запрещены, мы не могли выступать на радио, ни один партийный книжный магазин не занимался нашими книгами, ни одна партийная газета нас не рекламировала. Из рождественских каталогов мы были вычеркнуты, для новых тиражей не хватало бумаги. Нет, мы не сдались, мы выдержали. Мы, кто вынужден был дожидаться гибели системы, писали, несмотря на постоянную угрозу домашнего обыска, полностью замкнувшись в себе.

Одни уехали за границу, и это было, наверное, оправданно. Другие остались — для этого тоже было достаточно причин. Оба решения были объяснимы, и вот об этом идет здесь речь. Я против того, чтобы эмигранты слишком заносились. Их жребий был тяжек… Но и наш — был ли он легок? Генеральный консул одной из воюющих стран передал мне однажды через нейтралов, что если мне удастся перейти границу, он отправит меня первым же самолетом в Лондон, где меня примут с распростертыми объятиями. Не говоря уж о том, что граница не была легко проходимой, я выбрал в тот раз повременить[79]. Не Геббельсу пристало определять, что является немецким — это делал я сам. Я хотел переживать судьбу нации (хотя и был с нею политически в таком же разладе, как Гессе или Манн) здесь и с нею, чтобы потом иметь возможность брать слово с полным на то правом. Конечно, я тогда не знал, что вместо этого мы встретимся с поучениями, будто все немцы одинаковы и никуда не годятся.

Хорошо, что Томас Манн еще смягчил свое «нет», сказав: «позже» и «может быть». Потому что читатели газет, не познакомившиеся с его письмом целиком, попрекают его прежде всего благосостоянием, английскими внуками, чтением нравоучений издалека. И очень немногие дают себе труд задуматься, что мог испытывать в первые месяцы затравленный, разочарованный писатель.

Они сравнивают неудобства, с которыми пришлось столкнуться пользующемуся почетом заграницей Манну, и то, что они испытали сами среди бомб и руин в послевоенные дни, полные лишений, самоотречения, испытаний. Немцы искупают свои ошибки, они действительно расплачиваются полной мерой за свои грехи и по праву настаивают на том, что если взял последствия на себя, то с тобой квиты.

С нами сегодня обращаются как с несовершеннолетними, берут нас на перевоспитание. Хорошо, это можно понять, поскольку мы доставили миру немало беспокойства. Но пусть никто особо не кичится своею правотой. Дух Гитлера был не только локальным явлением; он сформировался на линии такого развития, которое сперва довело идею свободы до осознанности, а затем до крайности опосюсторонило ее. Этот дух представляет угрозу повсюду, где белый человек заменяет устарелых богов идолами массовой организованности.

Немцы не хуже других и не глупее их. Они были просто незадачливей, им не хватило широты обзора и самостоятельности. Они замахнулись высоко и промахнулись — как Ницше, бывший таким неподражаемым немцем. И однажды так и будет сказано: немец был достаточно безрассуден, чтобы собственным примером продемонстрировать современному миру опасность, которая ему действительно грозит, а именно — незнание меры, наступающее, когда разрушаются привычные связи. В своей ослепленности немцы оказались готовы одобрить своего рода сатанинское разделение труда — такое, при котором чересчур прилежным достается уборка нечистот, меж тем как другие, сложа руки, презрительно поглядывают на них.

Дабы человечество могло прийти к самому страшному своему опыту, к уроку, который, надеюсь, не останется забытым, немцы таскали каштаны из огня. Человечеству дано переживать сообща, и так же, как турок, столетиями творивших страшные вещи на Балканах, приняли в семью цивилизованных народов, однажды скажут и о немецкой нации, нации Баха, Бетховена, Моцарта, Гёте и целой плеяды великих имен: «С ними мы квиты!»

Томас Манн. Обращение по радио BBC от 8 ноября 1945 г.

Немецкие слушатели,

BBC попросила меня еще раз выступить перед вами и в форме радиообращения повторить содержащиеся в моем открытом письме объяснения, почему я не могу помышлять о возвращении в Германию. Я очень медлил с тем, чтобы последовать этой просьбе, чувствуя, что совершенно второстепенная материя, о которой уже и без того слишком много сказано, никак не оправдывает возобновление моего вещания на Германию. Ну а не разумные нападки, которым я то и дело подвергаюсь за мой ответ, не могут изменить моего мнения. Они слишком явно написаны в целях самопрославления и расхваливания своего геройства, так что не способны меня по-настоящему задеть.

Я говорил честно и открыто и не могу воспрепятствовать тому, что злоба и глупость коверкают и калечат мои слова, выдавая их за попытку вызвать жалость к себе, свидетельство эгоизма, отступничества и презрительной спеси. Я слишком твердо убежден в том, что совершил бы величайшую и вдобавок последнюю глупость моей жизни, сделай я то, что дома называют моим долгом; а это значит — покинуть Америку, которой я в конце концов присягнул, швырнуть ей под ноги свой гражданский паспорт, разрушить с трудом отвоеванную форму моей далеко не молодой жизни, оставить детей и внуков, бросить работу и поспешить в разоренную Германию.

Чего ради? Чтобы дать разорить себя самого; то есть сперва насладиться торжеством возвращения в качестве того, кто правильно себя вел (пренеприятная роль); затем разыгрывать из себя знаменосца пока еще совершенно неведомого мне новонемецкого духовного движения, со всем пылом ринуться в политику и вскоре измотанным, выжатым, подозрительным для всех — и для немцев, и для оккупантов, — бормоча любимое оправдание всех глупцов «хотел как лучше», встретить свой бесславно-дурацкий конец? Даже не хочу вдаваться в то, какое коварство, какая затаенная жажда разрушения скрывается за этим милым предложением.

Отказаться от него — в этом заключается мой эгоизм. Его я готов отстаивать хоть перед самим Господом, и потомки назовут этот эгоизм уместным. Эгоизм, мне кажется, можно было проявить в равной степени и оставаясь в Германии, и убегая из нее. Но я был весьма далек от монументальной малохольности Рихарда Штрауса, которую тот на потеху всему миру выказал в достопамятном разговоре с американскими журналистами. Это чертово дерьмо, называющееся национал-социализмом, научило меня ненависти. Впервые за всю мою жизнь — настоящей, глубокой, неугасимой, смертельной ненависти, о которой я мистическим образом готов вообразить, что она оказалась не без последствий для исхода событий. В гибель позорящего человечество режима я вкладывал всю душу, трудясь над ней с первого дня. Не только своими радиопосланиями в Германию, бывшими по сути одним и пламенным призывом к немецкому народу покончить с этим. И о чем, как бы вы думали, могло мне при этом мечтаться? Уж по крайней мере о том, чего от меня желают сегодня, когда стало уже слишком поздно. О возвращении домой.

Как я все годы вынужденного пребывания в Швейцарии ждал и надеялся, как жадно ловил малейшие признаки того, что может быть Германия наконец пресытилась своим позором. Насколько иначе могло все обернуться, если бы Германии было дано освободиться самой. Если бы между 1933 и 1939 годами у вас разразилась спасительная революция!.. Думаете, я стал бы медлить и не сел на первый попавшийся поезд, чтобы вернуться? Этого было не дано. Это было полностью исключено и невозможно. Это вам скажет каждый немец, так что приходится этому верить. Верить, что высокоразвитая 70-миллионная нация при некоторых обстоятельствах не может иначе, как шесть лет терпеть режим кровавых мерзавцев, который ей в душе глубоко противен, вести войну, которую она считает чистым безумием, и следующие шесть лет делать все возможное, употреблять всю свою изобретательность, храбрость, ум, любовь к дисциплине, военную сноровку, словом, все свои силы на то, чтобы помочь этому режиму победить и сохраниться навеки.

Видимо, так обстояло дело, и заклинания, вроде моих, были совершенно излишни. Ведь слепые не слушали их, говорит писатель Франк Тисс, представитель внутренней эмиграции, а знающим все и без того было ясно, по крайней мере, под конец. Так, по словам Франка Тисса, обстояло в Германии. В порабощенной Европе и на других континентах были измученные сердца, для которых бальзамом стали эти излишние и ненужные речи, так что раскаиваться в них я не собираюсь. Но теперь, стало быть, эти радиообращения, сколь бы «бесплодными усилиями любви» к Германии они ни были, обязывают меня туда вернуться? Ты изображал из себя духовного лидера нации, живи теперь среди этого народа и не только разделяй его страдания, но и смягчай их. Выступи против чужаков, причиняющих эти страдания.

Но где Германия? Где ее можно найти, хотя бы географически? Как вернуться домой на родину, которой как единицы больше нет? Раскромсанную на оккупационные зоны, по-настоящему не знающие друг о друге, что в них происходит? Мне отправиться к русским, к французам, к англичанам или к моим новым соотечественникам, американцам, чьи штыки будут защищать меня от ничуть не мертвого и далеко не похороненного национал-социализма, всеми силами старающегося коррумпировать наших солдат? Должен ли я, глядя на дерзость оккупационных сил, вдохновиться немецкими страданиями, протестовать против них, указывать оккупационным властям на ошибки, которые они допускают в обращении со страной или управлении ею? Нет, именно этого я не могу; как немец я мог говорить немцам, предупреждая их о грядущем возмездии. Но именно как немец, глубоко чувствующий, что все, называющееся немецким, целиком вовлечено в страшную национальную вину, я не могу позволить себе критиковать политику победителей, в которой только эгоцентричный патриотизм может не увидеть то, что другие народы годами претерпевали от Германии.

Кого давно страшили горы ненависти, вырастающие вокруг Германии, кто уже давно бессонными ночами рисовал в воображении, как страшно должны ударить по самой Германии бесчеловечные деяния нацистов, может теперь с сожалением видеть в том, что делают с немцами русские, поляки и чехи, не что иное, как механическую и неизбежную реакцию на преступления, совершенные нацией в целом. И здесь, к сожалению, дело не идет об индивидуальной справедливости, о вине или невиновности каждого.

Правильнее здесь заграницей организовывать помощь Европе, спасение немецких детей от голодной смерти, чем внутри Германии агитировать за смягчение оккупационной политики, никогда не зная, не сослужит ли эта агитация службу немецкому национал-социализму.

Независимо от того, сочтут ли это простительным или нет, я не националист. И от несчастий попранных пятой Германии наций я страдал так же, как и видя беды немцев и Германии; что же касается пребывания вне ее, то время, отпущенное на него моей страной, не только приучило меня к отказу от некоторых вещей, но и научило по-настоящему ценить данное судьбой.

Я ждал, когда смогу приехать на родину. Но вот как раз сейчас мне в одной публикации попалось на глаза письмо, которое я еще в начале 1941 года отправил своему венгерскому другу, и там сказано: «Эмиграция стала чем-то иным, нежели была в прежние времена. Это не состояние ожидания, связанного с возвращением на родину, а что-то, касающееся упразднения наций и глобализации»[80]. Все национальное давно стало провинцией. Воздух чужбины душит, вот что внушают мне те, кто, не смея и рта открыть перед надвигающейся катастрофой, решили в 1933 году остаться дома. Но это заблуждение. Мне чужбина пошла на пользу. Мое наследие Германии я взял с собой. И на самом деле немецкие несчастья этих лет не обошли меня стороной, пускай я даже не присутствовал лично при том, как мой дом превратился в руины. Так что пусть мне простят мою всемирную немецкость, которая была для меня естественной, еще когда я был дома, и передовой пост немецкой культуры, на котором я постараюсь достойно продержаться еще несколько лет своей жизни.

Франк Тисс. Выступление по Северогерманскому радио 30 декабря 1945 г.[81]

Если учесть значимость слов Томаса Манна, мне на раздумья между прослушиванием его речи и моим ответом было отведено совсем немного времени. Тем не менее, я рад, что именно мне выпало дать ему ответ.

По мнению Томаса Манна, я в этой роли принадлежу к числу тех, кто «из злобы или глупости» совершает «неразумные нападки» на него и лишь из тайного коварства или «жажды разрушения» призываю его вернуться на прежнюю родину, однако я думаю, что бесчисленные немцы, которые подобно ему и мне были исполнены глубочайшей ненависти к национал-социализму, видят неотложную необходимость в ясном и определенном ответе. Хотя на мне не лежит обязанность отправлять послания в эфир, и, кроме того, я знаю: то, что я стою сейчас здесь и никому иному как мне нужно занять позицию по поводу высказанного Томасом Манном — это случайность, сложившаяся из предпосылок, которые, пожалуй, лишь совсем отчасти связаны с моим местом в немецкой литературе.

Вышеупомянутое неудобство, что мне приходится публиковать свой ответ в спешке, уравновешивается тем обстоятельством, что я до сих пор не мог забыть, что принадлежал к числу его почитателей — сколь бы ни разнились наши с ним позиции. Возможно, многим слушателям это покажется слишком личным признанием, если я предпошлю своей речи пояснение, которое, надеюсь, и в Германии, и за океаном послужит лучшему пониманию сути дела. Я имею в виду признание незатронутого личной перепалкой высочайшего уважения к большому немецкоязычному писателю Томасу Манну. Мое положение тем самым с самого начала оказывается более выгодным, чем у моего оппонента. Потому что тот, кто способен восхищаться другими и уважать их, всегда в выигрыше. У него остается возможность в любой момент придать этому разговору такой оборот, который исключает бесконечно тянущиеся споры. Поэтому я вправе надеяться, что мои контраргументы будут выглядеть не пистолетными выстрелами дуэлянта, а последней попыткой раскрыть слушателям болезненную — для меня и многих других немцев — тему. В нашем споре мне никогда не хотелось одержать победу, мне хотелось лишь быть понятым. То, что такое желание со стороны Томаса Манна отсутствует, могли почувствовать все слушатели, внимавшие его объяснениям.

Он очень ясно дал нам понять, почему больше не собирается возвращаться в Германию. Поехать в разоренную Германию? Чтобы дать разорить себя самого? — восклицает он. И заходится дальше в приступах ненависти к национал-социализму, новым в которых является то, что в них для моего слуха прозвучала новая ненависть — поистине устрашающая и чудовищная ненависть к Германии. Действительно ли он все еще опасается оставшихся без руководства рассеянных повсюду национал-социалистов после того, как союзники доказали ему самому, что систематичностью, энергией и умом можно навсегда обрубить корни существования этого явления? Нет, их он не боится. Он боится самой Германии. В моей второй статье, которой я после долгих колебаний дал заголовок «Прощание с Томасом Манном», я высказался, что вполне понял бы, если бы он, недавно достигший библейского возраста, не решался подвергать себя превратностям поездки в Германию или, вернее, поездки по Германии. Чего ему не пожелаешь, так это не только превратностей, но и, в первую очередь, впечатления безграничного бедствия и не поддающихся никакому описанию разрушений, которые могут оказать весьма мучительное воздействие на чувствительного и высокоинтеллектуального писателя. Тот, кто не видел побежденной, разрушенной и обнищавшей Германии, не может себе такого представить. Даже писатель, хотя именно ему по природе свойственен дар помещать себя в такие обстоятельства, которых он никогда не видел собственными глазами. Нет, даже Томас Манн не мог бы их себе вообразить, и впечатление от посещения своей старой родины, думается мне, оказалось бы для него столь устрашающим, что он никогда в жизни уже не смог бы его позабыть.

Сколь горьким было бы его раскаяние в том, что он приговорил целый народ, столь беспомощно лежащий теперь во прахе, как никогда в своей тысячелетней истории. И он бы, вероятно, спросил себя, что сделал ему такого этот введенный в заблуждение, преданный, страшный и великий народ, что он и сегодня продолжает метить стрелы своего гнева в его раны. Именно это продолжающееся посыпание ран солью стало побудительным мотивом моих возражений и обусловило резкость моего тона, на которую Томас Манн реагирует презрительной фразой.

Я знаю, что сегодня Германии остается лишь уповать на благородство своих победителей. Такое благородство я, к своей глубокой радости, встретил во многих наших прежних противниках. Мне довелось услышать его в словах английского архиепископа и руководителей союзников, говоривших, несмотря на весь ужас, которым овеяно имя Германии, о помощи, а не уничтожении, и тем самым ожививших наш остановившийся взгляд первыми проблесками надежды. Этого благородства у Томаса Манна нет и следа. «Где Германия, где ее хотя бы географически найти?» — спрашивает он и произносит неслыханное утверждение, что ее не существует как целого, поскольку она поделена на четыре зоны и удерживается сейчас воедино военной администрацией союзников. Разве он не видит, что именно это служит единству Германии и как в целом, так и в частном способствует созданию будущей самодостаточной, руководствующейся принципами демократии свободной нации? Разумеется, Германия еще подвешена, как разбойник на кресте Голгофы, но так же, как Христос простил разбойника, однажды, вероятно, мировой дух простит и нашу страну. «Мне чужбина пошла на пользу. Мое наследие Германии я взял с собой». На это я могу лишь сказать, что сегодня из его слов нам не слышно ничего, свидетельствующего, что он взял что-либо от нас на чужбину.

Бедный Томас Манн! В этот час я не хочу быть несправедливым к нему и потому упомяну одну гипотезу, которая мне подчас, признаюсь, приходила на ум. Может быть, в обличительных речах Томаса Манна мы упускаем из виду один глубоко скрытый мотив? Не были ли эти жестокие обвинительные речи, которыми он поучал немецкий народ и делал его весь совиновным в страшных злодеяниях против культуры, ничем иным, как неудачным выражением его боли? И не только боли, но и одиночества и чувства покинутости? Я спрашиваю себя, не оказался ли он, несмотря на все свое счастье — или как бы мы там ни обозначали внешнее благополучие и окружавшую его атмосферу красоты, славы, почета и дружеской приязни, — не оказался ли он, несмотря на все эти замечательные и завидные обстоятельства, в глубочайшей сущности несчастнее нас?

Мы, внутренние эмигранты, над которыми он насмехается, в прошедшие двенадцать лет как никогда прежде ощутили, какое счастье находиться в тесном кругу людей, связанных духом, взглядами, языком. Где бы мы ни встречали единомышленника, зачастую хватало полвзгляда, полслова, чтобы признать друг в друге заговорщиков против творящегося ужаса и в то же время — немцев, которым чужд не немецкий антидух высокомерия и пошлости. Этого благословения Томас Манн был лишен на чужбине, сколь бы гостеприимно она с ним ни обошлась. Разве это не ужасно для творческого духа, верящего в свою приверженность вечно-немецкому, — именно теперь, именно в эти дни совершающегося в кровавых муках возрождения не быть со своим народом? Наверняка, в этом я уверен, он пережил такие часы мучительной горечи и одиночества, что ему не позавидуешь. Потому, что все эти руины вокруг нас, сколь бы реальны в своей чудовищности они ни были, одновременно являются символом разрушения того мира, который мы безвозвратно оставили позади. Они — образ внутреннего разрушения, подобный растрескавшейся скорлупе, из которой нужно выйти наружу в свободу нового мирочувствования и самопознания.

Мы, пережившие все это, смогли это понять, — но он не смог. И потому он вещает нам из бесконечного далека, способного донести до нас лишь те слова, озлобленная горечь и высокомерие которых нас даже не задевают, потому что они лишены благородства и в них больше не бьется сердце художника. Надеюсь, что этими мыслями, высказанными по поводу обращения Томаса Манна, я внесу окончательную ясность, хотя она не может осчастливить ни нас, ни его.

Томас Манн презрительно говорил о пока еще совершенно ему неведомом новонемецком духовном движении, зарождающемся под руинами государства. Что ж, ни во что я не верю так твердо, как в рождение и рост. Разве не налицо все предпосылки появления нового немецкого духа? Вина и страдание, оба великих железных плуга мировой истории, прошлись по нашему народу, перепахав его до основания.

Слой привычного снят, общества, накладывавшего на нас формальные оковы, больше не существует. Мы в столь же ужасном, как и великом смысле освободились от всего, что связывает нас с происхождением и обыкновением, и эта наша свобода, в точности соответствующая мере нашей политической несвободы и скованности, открывает для нас, с психологической точки зрения, нежданные творческие возможности.

Вы, господин Томас Манн, прежде говорили о Германии Гёте, с которой вас связывает глубокая и неизменная любовь. Будьте уверены, что и мы, после того как уничтожен наш совратитель, не намерены больше иметь никаких иных вождей, кроме сияющей ярче, чем когда-либо, звезды всемирной немецкой значимости — Гёте. И не забывайте, что и творческие свершения этого величайшего немецкого гения выросли из взрыхленной виной и страданием почвы. Мы не знаем, с каких высот или из каких рук упадут семена, которые сделают эту почву плодородной, но уже само страдание, правильно осмысленное, является таким семенем, которое прорастает к свету из своей умирающей оболочки. <…>[82]

Из письма Иоганнеса Роберта Бехера, председателя Культурного союза за демократическое обновление Германии, Франку Тиссу от 26 января 1946 г.[83]

Глубокоуважаемый господин Тисс!

<…> После того, как я основательно взвесил все «за» и «против» сказанного Вами в адрес Томаса Манна и учел особенность позиций, на которых стоите Вы и Томас Манн, я вынужден прийти к выводу, что Ваше первое открытое письмо Томасу Манну было ошибкой как в том, что касается времени его опубликования, так и по своему содержанию и тону. Было бы целесообразным, если бы Вы до того пообщались с немцами, которым уже многие годы знакомо отношение к Германии за границей и которые, прежде всего, могли бы без прикрас описать Вам положение эмигрантов и особое положение Томаса Манна среди этой эмиграции. Ваша трактовка эмиграции в целом в первом письме совершенно не соответствует фактам. Я могу подробно рассказать Вам о страданиях и смертях тех, кто был изгнан из Германии, но надеюсь, что Вы поверите моим заверениям, что жребий эмигрантов в подавляющем большинстве случаев был чрезвычайно горек, и что даже те, кто был материально обеспечен, бесконечно страдали от того, что совершалось в Германии. Мне не нужно подробно описывать Вам, каково это для писателя сохранять свой язык в чужой языковой среде, и какими мучительными усилиями немецкому человеку давалось воскре-сить для себя немецкое окружение, немецкий ландшафт. Вам, возможно, уже стало известно, что немалое число изгнанников умерли в нищете, и если бы я описал Вам материальное положение Генриха Манна, Дёблина и многих других, Вы не смогли бы больше говорить о «защищенности» и обеспеченности эмиграции. Не было и такого, чтобы эмигрантов принимали во всех странах с распростертыми объятиями. Иным пришлось вынести высылку, обыски, задержания и заключение. Но несмотря на все это, в эмиграции возникли произведения, которые всегда будут принадлежать к непреходящему достоянию нашей немецкой литературы. «Лотта в Веймаре» Томаса Манна, «Возведение на престол» и «Воспитание под Верденом» Арнольда Цвейга, «Седьмой крест» Анны Зегерс — я назвал лишь самую малость из них. Когда Вы получите возможность их прочесть, Вы несомненно убедитесь в том, что изгнанные из Германии писатели обогатили нашу немецкую литературу ценностя-ми, которые переживут свое время. Но не только в этом, глубокоуважаемый господин Тисс, заключается заслуга изгнанных из Германии писателей. В первую очередь, им следует быть обязанными тем, что мировой общественности вовремя дали понять: Гитлер и немецкий народ — не одно и то же, и в Германии тоже существует внутренняя эмиграция, которая в невообразимо трудных условиях оказывала сопротивление гитлеровской тирании. Понятие «внутренняя эмиграция» было уже в 1934–1935 сформулировано эмиграцией внешней, и мы никогда не стояли на той точке зрения, будто бы только изгнанная из Германии литература по-настоящему представляет литературу немецкую.

Сказанным я хочу лишь подчеркнуть, что позиция, занятая Вами по отношению к эмигрировавшим писателям, которая по своему тону выглядит в целом направленной против них, не отвечает положению дел, и я искренне сожалею, что не было возможности своевременно просветить Вас и других оставшихся в Германии писателей о работе изгнанных из Германии коллег по перу.

Из этого неверного, по моему мнению, восприятия эмиграции проистекает и ложное представление о Томасе Манне и том значении, которое он приобрел за последние двенадцать лет вне Германии — но для Германии. Пусть то или иное в радиопосланиях Томаса Манна бывало странно и непонятно (мне тоже тон, в котором Томас Манн обращался к немецкому народу, кажется не слишком убедительным), пускай и отказ Томаса Манна возвращаться на свою родину вызывает и у меня удивление и неприятие, все же нельзя забывать, что имя Томаса Манна для тысяч и тысяч людей во всем мире означает ни много ни мало, как веру в Германию и надежду на нее в самые темные времена ее истории. Я считаю особенно прискорбным, что Вы в своем последнем высказывании о Томасе Манне бросаете ему упрек, который особенно несправедлив и который, если мы это не исправим, может повлечь за собой неприятнейшие последствия — упрек в германофобии. Все творчество Томаса Манна с такой неопровержимой убедительностью опровергает подобные упреки, и даже там, где Томас Манн бывал нам чужд, производя в своих поучениях неприятно доктринерское впечатление — даже в этих неудачах Томас Манн был и остается немцем, творцом великого немецкого начала. Отказ Томаса Манна, на мой взгляд, и для него, и для нас в равной степени достоин сожаления. Для нас тоже, подчеркиваю я, потому что раз великий немецкий писатель дал нам такой ответ, это указывает и на то духовное и нравственное состояние, в котором мы оказались. <…>

Выходные данные

Томас Манн

СЛУШАЙ, ГЕРМАНИЯ!

Радиообращения, 1940–1945 гг.

Редактор А. Г. Сухобок

Корректор В. В. Панкевич

Компьютерная верстка Н. Ю. Травкин

Оформление обложки: Ник Теплов

Подписано к печати 01.10.2024.

Формат 84×108 1/32.

Тираж 1500 экз.

Издательство Ивана Лимбаха

197348, Санкт-Петербург, Коломяжский проспект, 18

(бизнес-центр «Норд Хаус»)

тел.: 676-50-37, +7 (931) 001-31-08

e-mail: limbakh@limbakh.ru

www.limbakh.ru

Примечания

1

Мигранян А. Новые Передоновы // Известия. 3 апреля 2014.

2

Mann Th. Vom zukünftigen Sieg der Demokratie // Mann Th. Essays. Bd. 4. Frankfurt-a-M.: S. Fischer, 1995. S. 215–217.

3

Mann Th. Vom zukünftigen Sieg der Demokratie. S. 217–219.

4

Последний… первый довод (лат.).

5

Mann Th. Vom zukünftigen Sieg der Demokratie. S. 218.

6

lbid. S. 233.

7

Англ. Royal Air Force — Королевские воздушные силы.

8

Цит. по: Besch H. Dichtung zwischen Vision und Wirklichkeit. Eine Analyse des Werkes von Hermann Kasack mit Tagebücheredition (1930–1943). St. Ingbert: Röhrig, 1992.

9

Манн Т. Письма. М.: Наука, 1975. С. 315.

10

Mann Th. Betrachtungen eines Unpolitischen. Frankfurt am Main: S. Fischer, 1983. S. 53.

11

Пусть ненавидят, лишь бы боялись (лат.).

12

Здесь и далее курсив автора.

13

Имеется в виду «Переписка с Бонном» — открытое письмо декану философского факультета Боннского университета, написанное в ответ на извещение о лишении писателя звания почетного доктора учебного заведения.

14

Верую, ибо абсурдно (лат.).

15

Содружество (англ.).

16

Преуменьшение, сдержанность в оценке (англ.).

17

Из книги английского историка Джона Роберта Сили (1834–1895) «Расширение Англии» (The Expansion of England), опубликованной в 1884 г.

18

Принятие желаемого за действительное (англ.).

19

В словах Ehrfurcht (благоговение) и Gottesfurcht (страх Божий) одинаковый корень Furcht — страх.

20

В буквальном переводе: не должен быть должен. Аллюзия на разговор Натана с дервишем в пьесе Г. Э. Лессинга «Натан мудрый»: «Дервиш: …Быть может, я не истинный дервиш, / Но если вышло так, что я обязан… / Натан: Обязан? Кто? Дервиш обязан? Значит, / Он может быть обязан и к тому, / К чему никто обязан быть не может?» (пер. В. С. Лихачева).

21

Заключительные строки стихотворения Готфрида Келлера «Публичный клеветник». Написанное в конце 70-х гг. XIX в., оно воспринималось немецкими антифашистами как своего рода историческое предсказание. Так, Ганс и Софи Шолль в 1942 г. планировали распространять его на листовках по всей стране.

22

«Франция несчастна теперь. Германия будет несчастна потом!» (фр.).

23

Фамилию лидера норвежского коллаборационистского режима Квислинга Томас Манн употребляет как имя нарицательное.

24

Цит. по: Вильмонт Н. Н. Век Гёте и автобиография поэта // Гёте И. В. Из моей жизни. Поэзия и правда. М.: Художественная литература, 1969. С. 9 (пер. В. Фишера).

25

Альберт Лео Шлагетер — немецкий военный, действовавший как доброволец-диверсант в оккупированной с 1923 по 1925 г. французскими и бельгийскими войсками Рурской области. По приговору французского военного суда за «саботаж и шпионаж» казнен в 1923 г.

26

Союз немецких девушек (нем. Bund deutscher Mädel).

27

Немецкое мужское имя Siegfriede (Зигфрид) включает слова Sieg (победа) и Friede (мир).

28

Смысл существования (фр.).

29

Ф. Шиллер. «Орлеанская дева». Явление VIII (пер. В. А. Жуковского).

30

Помимо множества фольклорных сюжетов с обманутым чертом, в родном городе Томаса Манна Любеке бытовала легенда о черте, помогавшем и обманутом строителями: под видом строительства кабака его вовлекли в постройку собора Девы Марии.

31

Специфическое австрийско-венское понятие, означающее сутенера и — шире — мелкого преступника.

32

Фридрих Гундольф (1880–1931) — литературовед и теоретик культуры, еврей. В Гейдельбергском университете Геббельс планировал защищать у него диссертацию, но тот перенаправил его к коллеге (тоже еврейского происхождения).

33

Распространенное обозначение Radio Nationale, вещавшего из Виши с июля 1940 по август 1944 г.

34

До абсурда (лат.).

35

Организация, занимавшаяся в нацистской Германии планированием и проведением досуга и туризма (нем. Kraft durch Freude).

36

Нем. Kapp-Putsch. Вооруженный мятеж в веймарской Германии в марте 1920 г. с целью установления военной диктатуры, провалившийся меньше чем за неделю. Назван по имени политика Вольфганга Каппа (однако фактически путчем руководил генерал Вальтер фон Лютвиц).

37

Из эссе Генриха Клейста «Ради чего эта война?» («Was gilt es in diesem Kriege?»). Написано в 1809 г., впервые опубликовано в 1848 г.

38

Массовый призыв (фр.).

39

Томас Манн уподобляет риторическое заигрывание с Англией в речи Гитлера перелету туда в 1941 г. заместителя рейхсфюрера Рудольфа Гесса для переговоров (по заданию фюрера либо по инициативе самого Гесса).

40

В оригинале: наши территории. Мы приводим цитату Сталина со смысловыми искажениями, имеющимися в тексте Томаса Манна. Это характерное для западных интеллектуалов того времени употребление национального понятия «русское», а не «советское».

41

В оригинале: наши народы.

42

Нем. Tropf (простофиля) и Tropfen (капля) — игра слов, высмеивание сентенции Гитлера об изобразительном искусстве.

43

Цитата из новеллы Томаса Манна «Закон» (пер. С. Апта).

44

Англ. Society of the Friends of the Burned Books.

45

Нем. Die Deutsche Freiheitsbibliothek.

46

Книжный совет военного времени (англ.) — американская некоммерческая антивоенная организация, с 1942 по 1946 г. объединявшая многих литераторов и представителей книжной отрасли.

47

Речь об эпизоде, упоминаемом в последней листовке подпольной студенческой группы сопротивления «Белая роза»: «Гауляйтеры оскорбляют студенток похотливыми шутками. Немецкие студентки мюнхенского университета дали достойный отпор тем, кто замарал их честь, немецкие студенты вступились за своих сокурсниц и устояли».

48

Заключительные слова последней листовки «Белой розы».

49

Буквально: «В дверь!» Здесь: «<Идите> вон!» (ит.).

50

Ф. Шиллер. «Вильгельм Телль» (пер. Н. Славятинского).

51

Нем. Dolchstoßschwindel. Миф об «ударе кинжалом» в спину (немецкой армии и государства), распространявшийся немецким Генштабом в конце Первой мировой войны для объяснения причин поражения «непобедимой на полях сражений» Германии из-за предательства социал-демократических политиков и «безродных» оппозиционеров.

52

Очевидно, эту фразу обыгрывает Франк Тисс в статье «Внутренняя эмиграция» (см. Приложение).

53

Клуб книги месяца (англ.).

54

Издательство, в котором выходила «Моя борьба» Гитлера.

55

Ради всего святого (англ.).

56

Умиротворение (англ.).

57

«Вина и искупление» — принятый во времена Томаса Манна вариант немецкого перевода названия романа Ф. М. Достоевского.

58

Нем. Stirb und werde! Строка стихотворения И. В. Гёте «Блаженное томление» из поэтического цикла «Западно-восточный диван»: «И доколь ты не поймешь: / Смерть для жизни новой, / Хмурым гостем ты живешь / На земле суровой» (пер. Н. Вильмонта).

59

Нынешний Вроцлав. Очевидно, Томас Манн не представлял тогда, что город отойдет Польше.

60

Ср.: Мф. 10, 16.

61

Гёте И. В. «Эпилог к Шиллерову „Колоколу“» (пер. С. Соловьева).

62

Гражданином Рима (лат.).

63

Имеется в виду обращение Гитлера к солдатам на Восточном фронте 13 апреля 1945 г.

64

Судя по этой фразе и дневниковым записям, в конце войны Томас Манн ошибочно полагал, что Гитлер с приближенными прячутся в горах Берхтесгадена.

65

Открытое письмо бывшего председателя секции литературы Прусской академии искусств, опубликованное в газете «Гессише пост» 4 августа 1945 г. и в информационном бюллетене американской военной администрации «Мюнхенер цайтунг» 13 августа 1945 г. (Пер. по: Die Grosse Kontroverse: Ein Briefwechsel um Deutschland. Grosser, J. F. G. hrsg. Nagel Verlag, 1963.)

66

Опубликовано 18 августа 1945 г. в том же издании, где и открытое письмо Вальтера фон Моло. (Пер. по: Die Grosse Kontroverse: Ein Briefwechsel um Deutschland. Grosser, J. F. G. hrsg. Nagel Verlag, 1963.)

67

Открытое письмо Вальтеру фон Моло, опубликованное в газете «Аугсбургер анцайгер» 12 октября 1945 г.

68

В 1933 году (лат.).

69

Почетные ученые степени (англ.).

70

Князь Уриан или «учитель Уриан» — обозначение черта, в частности, в «Фаусте» И. В. Гёте: «На Брокен ведьмы тянут в ряд… / Там Уриан, князь мракобесья, / Красуется у поднебесья» (пер. Б. Пастернака).

71

Очевидно, Томас Манн имеет в виду и то, что окончательная редакция оперы была впервые исполнена по окончании антинаполеоновской освободительной войны в 1814 г.

72

Мы изменяем фамилию, чтобы передать аллюзию. В оригинале: «не Krieg [война], а Krieck».

73

Гёте И. В. «Пробуждение Эпименида» (пер. Н. Манн).

74

Пер. по: Die Grosse Kontroverse: Ein Briefwechsel um Deutschland. Grosser, J. F. G. hrsg. Nagel Verlag, 1963.

75

Древнеримский консул, полководец. Видимо, служит здесь символом героизма, хотя аналогия кажется весьма отдаленной.

76

Немецкий писатель, эльзасец по происхождению. В 1933 г. был в числе 88 литераторов-подписантов «Присяги верности» Гитлеру (Das Gelöbnis treuester Gefolgschaft).

77

Статья опубликована в газете «Баденер тагеблат» 8 декабря 1945 г. (Пер. по: Die Grosse Kontroverse: Ein Briefwechsel um Deutschland. Grosser, J. F. G. hrsg. Nagel Verlag, 1963.) Заголовок отсылает к названию антивагнеровского памфлета Фридриха Ницше «Казус Вагнер». Формулировку использовали еще на заре нацистского правления в 1933 г. в открытом письме «Протест вагнеровского города Мюнхена»: «Случай Томаса Манна — прискорбный, позорный случай».

78

Без гнева и пристрастия (лат.).

79

Нем. das Ausharren — быть неподвижным, проявлять терпение, стойкость. Мы приводим нейтральный вариант перевода, чтобы не делать акцент на пассивном или героическом значении слова.

80

Томас Манн частично цитирует здесь мысль, высказанную им в статье 1941 г. «Путь Германии после свержения Гитлера»: «Эмиграция это уже не то, чем она была прежде — не поиск временного убежища за границей, напряженное и нетерпеливое ожидание возвращения домой. Мы больше не ждем возвращения: откровенно говоря, мысль о нем даже приводит нас в ужас. Мы ждем будущего, а оно принадлежит новому глобализированному состоянию мира и избавлению от суверенитетов и автономий. И прелюдией этого состояния является наша эмиграция, эта диаспора культур».

81

Пер. по: Die Grosse Kontroverse: Ein Briefwechsel um Deutschland. Grosser, J. F. G. hrsg. Nagel Verlag, 1963.

82

Мы опускаем концовку, примерно одну пятую часть статьи, где Франк Тисс в духе вышеизложенного цитирует и интерпретирует финал «Торквато Тассо» И. В. Гёте: «Ужели все я потерял и скорбь / Уж превратила, как землетрясенье, / Весь дом лишь в груду мусора и пыли? <…> И неужель угасла сила вся / В моей груди? Ужель я стал теперь / Совсем ничтожным? <…> И если человек в страданьях нем, / Мне бог дает поведать, как я стражду» (пер. С. Соловьева).

83

Пер. по: Die Grosse Kontroverse: Ein Briefwechsel um Deutschland. Grosser, J. F. G. hrsg. Nagel Verlag, 1963.

Content

Томас Манн
Слушай, Германия! Радиообращения, 1940–1945 гг.

Игорь Эбаноидзе. Предисловие

Эта война… 1940 год

Слушай, Германия! Радиообращения, 1940–1945 гг.

Предисловие к первому изданию

Обращение к американцам немецкого происхождения

ПРИЛОЖЕНИЕ. Томас Манн vs «внутренняя эмиграция»: статьи и открытые письма 1945 года

Вальтер фон Моло — Томасу Манну

Франк Тисс. Внутренняя эмиграция

Томас Манн. Почему я не возвращаюсь

Письма издалека — ответы изнутри. Редакционная колонка журнала «Die Gegenwart» (1945. № 1)

Отто Флаке. Случай Томаса Манна

Томас Манн. Обращение по радио BBC от 8 ноября 1945 г.

Франк Тисс. Выступление по Северогерманскому радио 30 декабря 1945 г.

Из письма Иоганнеса Роберта Бехера, председателя Культурного союза за демократическое обновление Германии, Франку Тиссу от 26 января 1946 г.

Выходные данные

Примечания