Москалев Владимир Васильевич

Карл Любезный

Владимир Васильевич Москалев

© Москалев В.В., 2024

© ООО «Издательство «Вече», 2024

ОБ АВТОРЕ

Владимир Васильевич Москалев родился 31 января 1952 года в Ростове-на-Дону. Там прошло его детство. В школу пошел, когда переехали с отцом в Москву (нынешний район Печатники), и в 1969 году окончил 10 классов (уже в Кузьминках). К этому времени относятся его первые литературные опыты — следствие увлечения приключенческими романами. Это были рассказы — наивные, неумело написанные. Именно с них и начался творческий путь писателя, и тогда же им овладела мечта написать исторический роман. Вот как он сам вспоминает о том времени: «Мне было в ту пору 17 лет. Впервые я прочитал “Королеву Марго” А. Дюма и понял, что пропал. Захлопнув книгу, сказал сам себе: “Клянусь, напишу такую же! Если Дюма сумел, почему не смогу и я? Отныне — вот цель, которой посвящу свою жизнь”». Над ним смеялись, крутили пальцем у виска, прочили ему другое будущее, но все было напрасно. Мысль стать писателем не оставляла его, а жизнь между тем диктовала свои законы.

Надо было куда-то поступать учиться. «Чтобы писать, ты должен хотеть и уметь это делать», — вычитал Володя у кого-то из классиков. Значит, Литературный институт. Литературу в школе он не любил, историю терпеть не мог. На этих уроках он засыпал: ему было неинтересно, скучно. С остальными предметами, исключая иностранный язык, дело обстояло не лучше. Как следствие — аттестат запестрел тройками. Какой уж тут институт… Но все же попробовал, в один, другой… Результат, как и полагал, — плачевный. Выход один: работа. Без специальности, без навыков… Выручила армия. Окончил автошколу ДОСААФ, получил права. Затем поступил в аэроклуб (тоже от военкомата). Днем работал, вечером учился. Спустя два года — пилот запаса ВВС.

Простившись с аэродромами, Владимир вернулся домой. Работал шофером, освоил специальность сантехника. Вскоре пришел вызов из летного училища, и он уехал в Кременчуг, а оттуда по распределению — на Север, в Коми АССР. К тому времени им было написано около 15 рассказов, но начинающий литератор никуда их не отсылал, понимая, что пока это только рабочий материал, еще не готовый к печати. Отточив перо, Москалев начал писать свой первый роман о Генрихе IV и через год закончил его. Отнес главу в одно из местных издательств, там округлили глаза: «Признайтесь честно, откуда вы это списали? Автор текста — кто-то из зарубежных писателей».

Вернувшись в Москву, Владимир отдал рукопись романа в литконсультацию и получил ответ: «Никуда не годится, совсем не знаете эпоху, хотя и обладаете богатым воображением». И он с головой окунулся в XVI век. Днями не вылезал из библиотек: изучал архитектуру Парижа, одежду дворян, их образ жизни, нравы, речь — и читал, читал, читал… Одновременно писал новые рассказы и в который уже раз переделывал старые, продолжавшие ему не нравиться. Первый роман он забросил и написал три новых. Отнес в издательство. Редактор с любопытством полистал рукопись: «Франция? XVI век? Оригинально… Не каждому по плечу. Что ж, попробуем издать». И издали.

Так сбылась мечта. Ну разве опустишь руки? Владимир продолжает много и плодотворно заниматься литературным творчеством. В его писательском багаже кроме романов есть басни о нашей сегодняшней жизни, о людях — хороших и плохих, есть два сборника рассказов, действие которых происходит в России второй половины XX века. Кроме того, Владимир продолжает свое путешествие в далекое прошлое французской истории и пишет пьесы о франкских королях — Хлодвиге, Хильперике I, Тьерри III. Остальные пьесы (а их пять) продолжают эпопею «ленивых королей».

Избранная библиография В.В. Москалева:

«Гугеноты» (2012)

«Последняя любовь королевы» (2013)

«Свадьба на крови» (2013)

«Два Генриха» (2017)

«Король франков» (2018)

«Мудрый король» (2019)

«Королева Бланка» (2020)

«Добрая фея короля Карла» (2024)

Посвящается моей подруге Анне Ш., благодаря которой и был написан этот роман.

ПРОЛОГ

1469 г

Глава 1

ВСТРЕЧА НА ЛЕСНОЙ ТРОПЕ

Венсенский лес дремал в лучах послеполуденного солнца. Вяло шевелилась листва на деревьях по обе стороны тропы; застывшие, гордо высились одинокие, увенчанные гирляндами крупных шишек, одинокие мохнатые ели. Тень от молодых, настойчиво тянувших ввысь свои вершины, кленов и тополей, создавала какую-никакую, а прохладу. Нет-нет да и налетал легкий ветерок, резвясь как ему вздумается: то вдоль тропы, а то поперек.

По такой тропе теплым сентябрьским днем 1469 года ехал верхом человек. На нем просторный, с пышно собранными на плечах рукавами, суконный полукафтан, доходивший, по-видимому, до колен. На ногах обтягивающие панталоны серого цвета и, чуть темнее, полусапоги. На голове всадника шляпа с низкой тульей и неширокими прямыми полями. У пояса меч в окрашенных бордовыми полосами ножнах из кожи; справа, ближе к животу, — кинжал с загнутыми вверх концами перекладины.

Человека этого звали Тристан Лермит, или Тристан Отшельник. Рода он был незнатного; его отец владел поместьем близ Мулена в герцогстве Бурбон, а мать была дочерью среднего достатка купца. Их сын поступил на военную службу и сражался с англичанами под Орлеаном и близ Парижа, затем в Нормандии. Его заслуги на этом поприще были отмечены коннетаблем Ришмоном, который сделал молодого и храброго воина своим конюшим, а еще спустя несколько лет Ришмон, весьма довольный искусством Тристана вести прицельный огонь из пушек, произвел его в магистры артиллерии.

Вскоре, однако, при содействии бастарда графа Дюнуа[1], рекомендовавшего пушкаря королю как рьяного борца с дезертирством дворян из действующей армии, Тристан получил должность маршальского прево Франции. Пост обязывал ко многому. Учитывая это, а также безудержную отвагу своего подопечного при взятии неприятельских крепостей, граф Дюнуа посвятил его в рыцари. После окончания войны король Карл VII, всегда высоко ценивший доблесть и, главное, ум, по совету Дюнуа приблизил Тристана к своей особе, сделав своим советником.

Так бывший «мэтр Пушкарь» (прозвище, данное ему в свое время солдатами), понемногу обогатившись на прежних постах, вошел в силу. Поначалу он, всецело преданный королю Карлу, не желал признавать дофина Людовика как будущего государя, особенно когда тот предпринял попытку пошатнуть власть своего отца (1440 г.), а потом после серии неудачных заговоров (1456 г.) сбежал от его гнева в Бургундию ко двору дяди, Филиппа Доброго. Но, верный своему долгу служить отечеству, Тристан очень скоро вошел в доверие к новому королю, став его советником и верным слугой. Людовик по достоинству оценил его преданность, подарив ему сеньорию Бовуа, пост камергера и… свою дружбу. Отныне Тристан стал верным псом у ног своего хозяина, который поручал ему аресты подозрительных лиц, допросы и конфиденциальные переговоры. В его ведении находились тюрьмы, и его называли при дворе и в народе «бешеным карателем беспощадного короля». Своей жестокостью он возбудил к себе ненависть всех знатных людей королевства, особенно после Лиги общественного блага — союза аристократии, объединившейся в борьбе за свои привилегии и за ослабление монархии. На самом деле он не был таким уж свирепым палачом, как о том шла молва; он всего лишь исполнял волю своего господина, делая это порою с неохотой, но все же повинуясь в силу старой солдатской обязанности и веря: приказы, исходящие из уст короля, не подлежат обсуждению, ибо «сие служит на благо Франции».

Кроме Тристана, верным слугой Людовика, его «вторым псом» был Оливье ле Дэн, королевский брадобрей, уроженец одной из деревень близ Гента; но король в беседе с ним не очень-то откровенничал, зато любил поговорить об амурных делах со своим палачом, которому и доверял тайные интимные поручения.

Тристана боялись, предпочитая дружить с ним, нежели враждовать. Он содержал свой штат слуг, которые безропотно подчинялись ему; он мог приказать арестовать любого, на кого падало подозрение короля. Он следил за порядком в городе и в войсках, исполнял судебные и административные функции и был, как говорили в то время, «королем при короле». Ко всему прочему этот человек хорошо знал греческую и римскую мифологию.

Бросим короткий взгляд в пору его отрочества.

Детство он провел в имении матери, близ Шатору. В конце сентября 1419 года, спустя пару недель после того как на мосту в Монтеро был убит по приказу дофина Карла герцог Жан Бургундский, Тристан в возрасте десяти лет потерял отца. Они вдвоем направлялись в соседний городок; там жил родственник, позвавший на крестины. Отец с сыном торопились, опасаясь ливня: давно уж супилось небо. Много позже взрослый уже сын все еще помнил, как отец по дороге рассказывал ему о вольном стрелке Робин Гуде, а потом, когда они, миновав поле, углубились в лес, — о благородном рыцаре Лоэнгрине и его возлюбленной, герцогине Эльзе. Истории эти отец слышал от своей матери, а она — от причетника местного прихода.

Так они ехали довольно долго, глядя на тропу и вспугивая прятавшихся в траве редких жуков и цикад, как откуда ни возьмись — кабан! Выскочил из чащи — и, через поляну, прямо на них, опустив голову, оскалив пасть с клыком, из которой падала на землю алая пена. Отец тотчас понял, отчего зверь не кинулся прочь, а пошел в атаку: в боку у него торчала стрела, а вдалеке вдруг послышался звук рога. Охота! Раненый вепрь на какое-то время ушел от людей и теперь, повстречав двоих, вознамерился мстить. Нет никого страшнее раненого кабана, от него не уйти, всё одно догонит и вонзит клык.

Оба соскочили с лошади, и она, увидев очевидную опасность, немедля умчалась невесть куда. Отец вынул нож и, выставив вперед ногу, изготовился к битве. Зверь уже стремительно летел на него, а поблизости как назло нет дерева, чтобы попытаться хотя бы на время скрыться за стволом и этим ослабить стремительный удар. Мальчик, стоя рядом, в ужасе смотрел на летящее на них со вздернутой верхней губой и налитыми кровью глазами злобное чудовище.

— Беги же, сын! — закричал отец. — Лезь на дерево, самое ближайшее! Скорее! Если это чудище меня одолеет…

И сделал прыжок в сторону. Кабан мгновенно развернулся и бросился на двуногое существо, причинившее ему боль. Зверь и человек схватились не на жизнь, а на смерть. Отец, улучив момент, обернувшись, еще раз крикнул сыну и тотчас поплатился за это: опрокинув его навзничь, кабан воткнул в него клык. Тристан вскричал от ужаса и не мешкая полез на дерево — высокий вяз футах в тридцати слева от тропы. Дерево не баловало ветвями, но мальчик научился лазать, обнимая руками и ногами ствол. Детские игры спасали ему теперь жизнь. Футов десять уже он одолел и тут остановился в страхе: не слышно шума борьбы на земле, не щелкает клыками кабан, и от отца — ни звука. Повернув голову, малыш застыл с раскрытым ртом: зверь лежал на боку с кинжалом под сердцем и тяжело дышал, жить ему оставались минуты. Отец корчился в траве, держась руками за живот, пытаясь впихнуть обратно вываливающиеся синие внутренности… Но сил уже не было. В последний раз успел он посмотреть на сына, да так и отдал богу душу, не отводя глаз.

Мальчик заплакал и заторопился поскорее слезть с дерева. Но тотчас, замерев на мгновение, он поднялся чуть выше и с беспокойством поглядел вдаль, туда, откуда уже явственно доносились возбужденные голоса и ржание лошадей. Это не могли быть крестьяне или городские жители — откуда у них столько коней? И не хозяин замка со свитой и гостями: тот отбыл не то на войну, не то ко двору короля; Тристан сам видел отряд сеньора, покидавший замок. Оставалось одно: наемники. А может, бургиньоны или арманьяки? [2] Те и другие, прибегавшие в своей борьбе друг против друга к помощи англичан, вот уже больше десяти лет разоряют королевство, грабя деревни, нападая на малочисленные отряды, на одиноких путников и даже на паломников, выпытывая прежде, за какую партию они стоят. А коли это наемники, то голод вынуждал их и грабить, и охотиться. Зверь, что уже стал околевать, — их добыча. Неудачный выстрел вывел разъяренного от боли вепря на тропу…

И вот они уже совсем близко, эти охотники. Мальчик знал из рассказов отца и сверстников, что наемники, да и бургундцы тоже, крайне жестоки, не следовало попадаться им на глаза. Он полез еще выше и достиг чуть ли не макушки вяза и там, чувствуя себя в относительной безопасности, осторожно выглянул из-за ствола. Опасения его, надо сказать, были не напрасны: увидев мишень, лучник потехи ради мог достать ее стрелой.

Показались пятеро всадников — без копий, зато с луками и мечами. По одежде судить и по беретам — нормандцы. Подъехав ближе, спешились, воткнув взгляды в мертвеца рядом со зверем.

— Гляди-ка, — произнес один, низенький, чернобородый, на бургундском наречии вперемежку с нормандским, — этот парень нам помог. А я подумал было, что это моя стрела свалила-таки вепря.

— Он пробежал бы еще не одну милю, — отозвался другой. — Черт знает сколько времени пришлось бы еще мчаться за ним.

— Да и кто поручится, что нашли бы? — поддержал его третий. — Лишь один дьявол ведал, что на уме у секача.

— А он его — ножом! Похоже, угодил под сердце. Но и сам не спасся, бедолага. И как это он дал этому борову пропороть себе живот, ума не приложу.

Еще один из них, четвертый, очертил в воздухе крест:

— Упокой, Господи, душу раба твоего, и да минет она преисподней. Ибо блажен был сей брат, что жизнь отдал за ближнего своего…

— Довольно, монах! Здесь тебе не церковь и не кладбище. Считай, что ты прочел ему отходную. Сейчас для нас важнее еда: вторую неделю голодаем, а герцогу Филиппу когда это еще придет на ум вспомнить о нас. Грузим тушу на лошадь и убираемся отсюда, пока буржский король[3] не нагрянул сюда со своими молодцами.

Монах попробовал возразить:

— Как же быть с покойником? Христианин ведь.

— Предлагаешь предать тело земле? Брось, брат Амелен, не до того сейчас. Вон сколько мертвецов на дорогах Франции, всех не захоронишь.

— Что же, оставим здесь?

— Предпочитаешь везти его, усадив впереди себя? Или меня? А может, Жовера? Эй, Жовер, тебе предлагают недурное соседство. Хочешь покататься в обнимку с трупом?

— Говорил же, не надо брать с собой монаха, — буркнул тот, кого звали Жовером.

— Ты слышал, Амелен? Помоги лучше взвалить эту гору мяса на коня, а о мертвеце позаботятся волки.

Вскоре они умчались. Тристан без опаски слез с дерева, подбежал к месту недавней схватки со зверем и застыл в ужасе, раскрыв рот. Кровь уже покинула тело отца, лицо его побелело, глаза заволокло дымкой. Меж пальцев застыли синие кишки. Мальчика едва не вырвало. Он вспомнил эпидемию чумы, набеги наемников. Всё вынес отец, в живых остался, а тут поди ж ты… И виной тому, как ни крути, война, бесконечные распри сеньоров…

Тристан утер слезы рукавом куртки и быстро зашагал к деревне, куда они только что направлялись вдвоем. Шел, поджав губы, чтобы не расплакаться больше, и вспоминая наставления отца. «Ты уже не маленький, — говорил тот, — почти что мужчина. Нынче взрослеют рано, война учит. Будь тверд духом и готовым ко всему. Тяжелые времена. Короли воюют непонятно отчего, а страдает народ. В любой день и час я могу уйти, и ты останешься один. Была бы мать жива, а так… Случись что со мной — уходи к людям, они не оставят в беде. Потом — служи нашему королю, другого властелина нет и не может быть на земле франков».

Как знал отец, затеяв такой разговор с сыном за день до крестин.

Придя в поселок, Тристан, захлебываясь от волнения, рассказал обо всем. Селяне на скрипучей телеге, прихватив с собой священника, отвезли тело отца на кладбище и предали земле. Постояли, вздыхая и крестясь. Святой отец прочел короткую молитву, встав лицом к врытому в ногах покойного кресту из сучьев дуба.

В те минуты малыш Тристан на всю жизнь возненавидел две вещи: охоту и войну, наплодившую отряды наемников и враждующих партий, рыскающих повсюду в поисках пропитания и с целью грабежа. Их не было бы, не будь бесконечных войн с врагами короля и с его мятежными вассалами, терзающими разоренную, плачущую страну. И дал себе клятву мальчик: посвятить свою жизнь борьбе с этими врагами, мешающими людям жить спокойно, раздирающими королевство на части. А раз так, он будет служить королю и беспощадно расправляться с его недругами.

…Одно за другим проносились воспоминания в голове у всадника, как вдруг он остановил коня. Перед ним, чуть правее тропы, стоял мальчуган лет десяти и выжидающе глядел на него. Одет он в рубаху и латаные штаны, обут в сандалии на деревянной подошве; а в глазах скорбь, мольба, что-то еще…

Молча оглядев ребенка, Тристан склонился в седле.

— Ты кто, малыш? Что здесь делаешь?

— Не найдется ли у сеньора чего-нибудь поесть? — с удивлением услышал вместо ответа. — Мы голодны, а здесь только ручей и больше ничего.

Теперь всадник понял, что еще читалось в глазах ребенка.

— Ты, стало быть, не один? — спросил он.

— Со мной сестра. Она тоже голодна.

— Где же она?

Мальчик помедлил с ответом, во взгляде его на всадника мелькнуло опасение.

— Не скажу, пока не буду уверен, что сеньор не желает нам зла.

Тристан рассмеялся:

— И вот тому доказательство, малыш!

С этими словами он достал из притороченной к седлу сумы кусок сыра с лепешкой и протянул их ребенку. Мальчуган жадно схватил угощение и потянул было в рот, но, передумав, убрал за пазуху. Потом оглянулся:

— Выходи, Николь.

Из-за одинокого, приземистого, довольно широкого в обхвате дуба выглянула девочка лет восьми и настороженно посмотрела на всадника, не решаясь приблизиться. Смутные времена сделали всех, даже детей, подозрительными. Боялись своих же, соотечественников, а уж тем более заморских пришельцев; боялись каждого незнакомого человека, даже монахов, поскольку те повсюду искали инакомыслящих и ведьм. Хотя какие ведьмы в такие времена? Где им устраивать свои шабаши, если везде бродят как свои, так и чужие солдаты, если то и дело налетают на деревни и замки отряды англичан? Однако ведьм находили-таки и прилюдно сжигали на кострах, ибо надо было найти виновного в засухе, неурожае, войне, наконец в нескончаемых эпидемиях.

Но всадник приветливо улыбался, к тому же был один, и это развеяло страхи девочки. А когда брат показал угощение, она смело вышла из своего укрытия, взяла кусочек сыра и принялась торопливо жевать, не сводя глаз с незнакомца. Брат тем временем расправлялся с половиной лепешки, другую половину уже держала в руках сестра.

Тристан с улыбкой смотрел на них, потом спросил:

— Ну, брат и сестра, кто же вы? Как вы здесь оказались? По всей видимости, ты, Феникс, нашел, наконец, Европу и ведешь ее к отцу? [4] А может быть, вы бежали от ножниц Атропы[5] и мечтаете из юдоли плача попасть в землю обетованную? Говори ты, малыш, как старший.

— Мы идем в Париж, — прожевав хлеб, ответил мальчик.

— В Париж? Ого! Зачем же это? Да и кто отпустил вас одних?

— А у нас никого нет, — опустив глаза, печальным голосом сказал ребенок и продолжал, подняв голову и видя, что всадник молчит: — Вы ведь не станете нас убивать, сеньор, или продавать в рабство? Мы ничего плохого вам не сделали, и вы не похожи на злодея.

— В общем-то, наверное, так оно и есть, — усмехнулся Тристан, подумав о своем ремесле и вспомнив прозвище, данное ему. — Во всяком случае, полагаю, было бы несправедливо предъявить мне огульное обвинение. Однако где же ваши родители? Что с ними стало? И откуда вы?

Переглянувшись с сестрой и опустив голову, мальчик стал рассказывать:

— Мы из Куломье, что в Шампани. Отца убили англичане, когда грабили деревню. Он не дал им наше последнюю овцу, и они ударили его топором по голове, а потом сожгли наш дом. Нам негде стало жить, и мы не могли прокормиться, нам оставалось только скитаться и просить милостыню. Мать стала совсем слаба и однажды свалилась в реку, когда мы шли по мосту с паломниками. Она выплыла, потом снова… но больше не смогла, успела только крикнуть нам: «Прощайте!» Больше мы ее не видели. Река в этом месте быстрая; должно быть, течение маму сразу унесло.

— Вот уже больше месяца мы с братом одни, и нет у нас никого, — подала голос Николь, хлопая глазами, которых не сводила со всадника.

— Где же вы живете? — спросил тот. — Где ночуете?

— А где придется, сеньор, — снова заговорил брат, — в заброшенных сараях, на сеновалах, иногда в замках или в домах знатных господ.

— Пускают, стало быть, вас? Что же, даром? Ведь за постой надо платить.

— А мы рассказываем всякие истории и поем песни. Еще я умею стоять на руках, а сестренка ходит колесом по кругу.

— Неплохо! Выходит, вы стали труверами и жонглерами?

— Надо же как-то зарабатывать на жизнь.

— Вне всякого сомнения. Но что же это за истории такие вы знаете? А песни? Откуда они и о чем?

— О крестовых походах, о прекрасных дамах…

— И еще о Роланде, — осмелев, оживленно прибавила девочка.

— А, верно, поете о том, как этот славный рыцарь погиб в Ронсевальском ущелье?

— Нет, о том, как умерла его дама сердца по имени Альда.

— Хм, любопытно. Как же она умерла и отчего?

— У Роланда была возлюбленная, и уж так не хотела она отпускать его в поход на сарацин, так лила слезы и убивалась, словно предчувствовала беду, что случится вскоре с ее милым. А как узнала, что погиб он, то задрожала вся, побледнела, как гипсовое изваяние, и замерла, глаз не сводя с короля Карла. Тот же молвил ей: «Не плачь, дорогая сестра, я найду тебе другую и тоже достойную партию: Людовик, мой сын, станет тебе мужем». И ответила ему Альда на это решительно, блеснув на прощанье глазами цвета морской волны: «Странно мне слышать это. Да не попустит Бог, чтобы я жила, коли нет больше Роланда». Сказав так, упала Альда мертвой к ногам императора. И похоронили возлюбленную Роланда четыре графини, и упокоилась она при алтаре скромной обители.

— Ай да девочка! — восхищенно воскликнул Тристан, бросая ей монету. — Клянусь святым Мартином Турским, ты заслужила гораздо больше, нежели лепешка и сыр.

— История с Робертом, герцогом Нормандским, прозванным — Дьяволом, не менее любопытна, сеньор, — заторопился мальчик, — и если вы соблаговолите послушать… Девушку звали Арлеттой, она была простой прачкой, и герцог, проезжая мимо, увидел ее и влюбился без памяти. Вернувшись в замок, он велел своим слугам позвать девушку к себе. Но она горда, девица Арлетта, не в пример остальным из ее сословия. «Коли герцог зовет меня к себе, — заявила она послам, — то и одеться мне следует во все нарядное, и отправлюсь я в гости не пешком, а на парадном коне!» А едва подъехали к воротам и ей предложили войти в калитку, она с достоинством, гордо вскинув голову, ответила: «Пусть герцог сам выйдет ко мне, и быть мне в замке лишь одним путем — через главные ворота!» И так она полюбилась герцогу за красоту свою и за смелость, что стали они жить вдвоем в любви и согласии, и родился у них сын, который покорил Англию и стал ее королем Вильгельмом Первым.

Тристан бросил еще одну монету.

— Держи, малыш, ты заслужил это. Но откуда вам обоим известны эти истории? Не каждый может похвастать такими познаниями.

— Как-то мы гостили в замке у одного рыцаря, который поздним вечером приютил паломника, возвращавшегося из святых мест. Этот паломник до самой ночи занимал хозяина и его супругу рассказами из далекой старины.

— А мы сидели поблизости на ковре и всё слышали, — прибавила Николь.

— А еще люди нередко просят нас помолиться за них в храме, — продолжал мальчик, — известно ведь, что молитвы нищих лучше доходят до Господа. За это нам дают хлеб и даже монеты.

— И вы не обманываете ничьих надежд?

— Зачем же? Это нечестно, и это большой грех. Как удастся отмолить его, и простит ли Господь?

— Здесь ты прав, приятель. Но ты говоришь… Как, кстати, твое имя?

— Меня зовут Симон, господин.

— С апостолом Христа вы, значит, тезки. Так говоришь, Симон, вы направляетесь в Париж? Догадываюсь, почему. В каждом городе, а тем более в таком большом, есть приюты для калек, больных и сирот. По-видимому, такой целью вы и задались?

— Мы уж хотели было… да бродячая жизнь лучше сидячей. Что бы мы там делали? Сидели бы и ждали, когда нам подадут миску супа? Ну нет, лучше ходить по дорогам, бывать в замках, на городских площадях, а потом снова куда-нибудь идти. Ведь мы сами умеем зарабатывать. Так почему мы должны ждать подаяния от короля? Один монах сказал, что, зарабатывая трудом, мы выполняем свой долг перед Богом.

— А если король забудет? — поспешила вставить Николь, собирая языком оставшиеся на ладони крошки. — Или передумает нас кормить? Тогда что же, умирать с голоду?

— А иногда, — снова заговорил Симон, — по большей части в праздники, у дворцов и церквей раздают милостыню. Но надо успеть, а то не достанется. Да и ждать, бывает, приходится долго: когда начнут бросать людям монеты, кто ведает? А нищих много, каждый торопится подобрать первым; часто затевают драки, бьются костылями: кому проломят голову, кому выбьют глаз… Мертвых отвозят на кладбище, сваливают в яму, и там они гниют. Никому нет дела. Так заведено давно.

— Таких, как мы, много, — махнула рукой Николь. — Сколько уже убито людей на войне и умерло от болезней… А детям куда? Да вам и самому известно, господин, чего ж рассказывать.

— Да уж известно, — кивнул Тристан. — Болезни, битвы, голод… Как уберечься от этого? И никому не дано знать своего смертного часа, как и дня грядущего, лишь Богу то ведомо. Однако, как бы там ни было, друзья мои, вы все же направляетесь в Париж. Любопытно узнать, зачем же это?

Дети наперебой стали рассказывать, что в городе живет их тетя с мужем, булочником, мэтром Ришаром, и у них двое сыновей. Однажды повитуха предсказала тете, что следующим ее ребенком снова будет мальчик. В том же уверяла и ворожея, ибо луна, по ее словам, благоприятствует этому, да и звезды тоже не имеют привычки лгать.

— Эти двое, выходит, ваши кузены? — согласно кивнул Тристан. — Должно быть, уже помогают отцу печь булки и лепешки?

— Что вы, сеньор, — легко усмехнулся Симон, — они еще маленькие. Пьеру почти пять лет, а Жаку скоро исполнится год.

— Упитанные, надо думать, малыши у вашей тети, не так ли? Ведь, что ни говори, а семья живет в достатке.

— У тети Ангелики здоровые дети, никогда еще не болели. Один и другой, когда родились, весили чуть ли не по полторы сотни унций каждый.

— Около восьми парижских ливров, — пояснила девочка.

— А сама она очень красивая, — продолжал мальчик, — такая красивая, что дядя Ришар боится, как бы ее не украли. Он сам так говорит. Однажды, когда они с отцом выпили много вина, он сказал, что от такой любовницы, как его супруга, не отказался бы и сам король.

Тристан, услышав это, внезапно задумался. Какая-то мысль, похоже, пришла ему в голову. Дети смотрели на него, не понимая, отчего всадник замолчал и, сузив глаза, с легкой улыбкой стал смотреть вдаль, туда, где через несколько лье должен был показаться Париж. Покивав в ответ на собственные мысли, он снова повернулся к детям и, уже не без живейшего интереса, вновь заговорил:

— Я знаю одну булочницу, она живет на улице Крысоловки. Зовут ее Ангелика…

— Ангелика Лесер? — обрадованно воскликнул мальчик. — Если так, то это она самая, и живут они близ церкви Святого Андре.

— Да, да, у церкви Святого Андре… — рассеянно промолвил всадник, весь во власти каких-то неотвязных дум. Спохватившись, он вновь с любопытством проговорил: — Роста она выше среднего, розовые щеки, приветлива, добра… а на правой щеке у нее, кажется, родимое пятно?

— Именно, сеньор! У нас очень хорошая тетя.

Помолчав, Тристан снова спросил:

— А ее мужа, говорите, зовут мэтр Ришар? Ну да, конечно же! — внезапно прибавил он, хлопнув себя ладонью по ноге. — Теперь я вспомнил. Однажды мы с приятелями заходили в эту лавку. С нами были еще дамы, им захотелось вдруг отведать свежих булочек с маком.

— О, дядюшка Ришар умеет выпекать такие булочки! — весело подтвердила Николь. — Ни один хлебопек города Парижа не может похвастать тем, что у него это получается лучше.

— Верно, тетушка ваша живет в ладу со своим супругом и они любят друг друга?

— Конечно же, — подтвердил Симон, — только…

— Что «только», малыш?

— Мэтр Ришар боится выпускать нашу тетю из дома, даже на рынок он ходит сам, а ее запирает на ключ.

— Вот так-так! Что же тому причиной? Вероятно, так происходит после ссоры?

— Нет, сеньор, просто он опасается, что она может не вернуться домой. Люди говорят, будто король и его слуги тайком бродят по городу и отыскивают хорошеньких женщин, которых увозят во дворец себе на потеху или даже самому королю. Ну а поскольку наша тетя очень хороша собой…

— Вот, значит, как, — протянул Тристан, загадочно усмехнувшись, и снова на какое-то время замолчал, постукивая плеткой, которую держал в руке, по холке коня. — Так ты говоришь, Симон, — вновь обратился он к мальчику, — вашему младшему кузену только что исполнился год?

— Нет, сеньор, это будет только в октябре, в самый канун дня святого Луки.

— Ага, вот оно что, — проронил всадник и прибавил тихо, так, чтобы дети не услышали: — Не думаю, чтобы ей в ближайшее время вздумалось вновь забеременеть, но ничто не помешает ей пойти на это, если в роли мужа выступит…

Дети, недоумевая, смотрели на незнакомца, не понимая и даже не представляя себе, что может воспоследовать из этой неожиданной встречи для истории Франции. Знал об этом лишь один всецело преданный царствующему дому Валуа человек — правая рука короля, его верный слуга и камергер Тристан Отшельник.

Король считал себя умным. Тристан был умнее.

Дети ждали. Они уже порядком устали от долгого пути. Быть может, всадник, с которым они так по-дружески поговорили, предложит им поехать с ним вместе? Ведь, судя по всему, он направляется в ту же сторону. Не услышав такой просьбы, но прочитав об этом по лицам детей, к их радости, он вдруг заявил:

— А что, не прихватить ли мне и вас с собой, ведь я тоже еду в Париж! Думаю, вы не откажетесь от такого предложения.

Николь от радости захлопала в ладоши. Тристан протянул руки, легко поднял ее и усадил впереди себя, потом помог Симону, и тот устроился на крупе коня, ухватившись руками за высокую заднюю луку. Тристан, не переставая улыбаться каким-то своим мыслям, тронул коня. Николь, вцепившись в конскую гриву, неожиданно проговорила, оборачиваясь:

— Теперь с вами нам не страшны волки.

— Волки? Что же, случалось, они нападали на вас?

— Вечерами, а особенно по ночам, мы слышали их жуткий вой, а потому избегали леса и открытых мест, где негде укрыться.

Брат прибавил из-за спины всадника:

— Однажды они неожиданно появились из лесу и бросились на нас. Мы едва успели добежать до дерева и вскарабкаться по ветвям. Всю ночь волки простояли под этим деревом, а под утро ушли. Хорошо еще, ни один из нас не упал.

— Вам бы знать волчий язык — они ушли бы еще раньше.

— Волчий язык? — удивился мальчик. — То есть их вой?.. — И вопрос, после паузы: — Вам, получается, это известно?

Не оборачиваясь, Тристан ответил:

— Меня обучил этому охотник, и однажды это мне пригодилось. Случилось так, что я повстречался с волками: присел на полянке, глядь — они, целых пятеро. Подошли футов на сто, стоят смотрят. Я испугался поначалу, но тут вспомнил, как охотник учил меня выть на разные тона. И я завыл, пока они еще не напали. Вой этот означал на их языке: «я свой». Волки стали медленно подходить ко мне. Я продолжаю выть, подзывая их таким образом, и они подходят все ближе. Подошли, уселись и сидят. Как же уйти от них? Я встал на четвереньки, изображая собою нечто вроде животного на четырех лапах, и попробовал отойти от них. Переглядываясь, они потянулись за мной. Тогда я подумал, что надо поменять тон голоса, который может означать близкую добычу, угрозу, потерю подруги, вожака и что-то еще. И я завыл по-иному, изображая близкую опасность, что на языке волков означает: «Во мне полно яда, вы все умрете, если вздумаете вонзить в меня свои зубы». И что же вы думаете, друзья мои? Волки неторопливо, озираясь, стали уходить.

Выразительное молчание спереди и сзади красноречиво свидетельствовало о впечатлении, произведенном этим небольшим рассказом на детей.

Глава 2

СГОВОР

Путешествие продолжалось до глубоких сумерек, после чего Тристан принял решение заночевать на постоялом дворе в небольшом городке. К полудню следующего дня они, миновав предместье Сен-Марсель, уже ехали по улице Муфтар к парижским воротам. Здесь они остановились.

— Сеньор, — подал голос Симон, — но это не те ворота, через которые мы въезжали в город, чтобы навестить нашу тетушку. — Он вытянул руку влево. — Там не было такого большого монастыря.

— И городская стена не уходила вверх, — указала рукой вправо Николь.

— Я знаю, друзья мои, — ответил Тристан, — а потому мы повернем к воротам Святого Жака.

— Именно так и говорили нам отец с матерью.

Они направились обходным путем вдоль городской стены и вскоре добрались до ворот Святой Женевьевы, или Папских.

Еще столько же времени им понадобилось, чтобы, обогнув предместье Сен-Жак, оказаться у третьих по счету городских ворот. Отсюда шла вниз, к центру города, широкая прямая дорога, она и вывела наших путешественников к самой Сене. Не доезжая до набережной Глориет, всадник повернул лошадь влево, на улицу Малого моста, которая после площади Сен-Мишель переходила в улицу Лирондель.

— Ну, на этот раз, надеюсь, мы на правильном пути? — обратился всадник к детям.

— Да, господин, это улица Ласточки. В конце, где улица Крысоловки, живет наша тетя.

У перекрестка они повернули в сторону церкви Сент-Андре и полминуты спустя остановились у небольшого двухэтажного дома, выходившего фасадом на особняк д’Ар. К входной двери дома вели две ступени, прямо над ними, правее навеса красовалась вывеска в виде завитой булки, от которой тянулись кверху волнистые линии, изображавшие, без сомнения, пар.

Все трое спешились. Долго стучать не пришлось. Дверь отворилась, и на пороге показался небольшого роста толстячок с короткой бородкой, пухлыми губами и носом картошкой. Глубоко посаженные, неопределенного цвета глаза широко раскрылись от удивления.

— Ба! Да ведь это наши племяннички! — всплеснул руками мэтр Ришар. — Вот так-так! Прямо нежданно-негаданно. Ангелика, иди скорее сюда, к нам в гости пожаловал твой брат с невесткой и с ними их детки, которых мы не видели, кажется, уже с полгода… Но кто это с вами?.. — Булочник присмотрелся, неожиданно изменился в лице и отшатнулся, не сводя глаз с человека, лично руководившего публичными казнями. — Святая Матерь Божия, да ведь это же сам…

От волнения сглотнув слюну и осенив себя крестным знамением, мэтр Ришар, задрожав с головы до ног, сделал еще шаг назад.

— Не надо называть имен, досточтимый мэтр, — негромко сказал Тристан, подходя к нему, — это небезопасно как для вас, так и для меня, а этим двум прелестным деткам и вовсе незачем знать больше того, что они уже знают. Вы понимаете меня, надеюсь, и впредь сумеете держать язык за зубами?

— Разумеется, мессир… — пробормотал булочник.

— Называйте меня просто «шевалье».

— Конечно, шевалье… как вам будет угодно.

— И не дрожите так, словно я собираюсь тотчас отдать приказ вздернуть вас на Монфоконе. Уверяю, мне никогда это и в голову не придет. И не делайте таких удивленных глаз. Что касается родителей этих несчастных детишек, то на этот вопрос лучше них самих вам не ответит никто.

Мэтр Ришар часто закивал, в растерянности перебегая глазами с детей на неожиданного гостя. В это время на крыльцо вышла дородная женщина в чепце, из-под которого вдоль щек спускались русые волосы в виде локонов. На ней короткая накидка с фартуком и доходившая до ступней юбка; ноги обуты в башмаки из желтой кожи. Она и в самом деле красива, улыбчива; круглое лицо ее дышало свежестью и добродушием.

— A-а, вот и мои племяшки! — обрадованно протянула она руки к детям и обняла их обоих. — Признаться, давно уже мы не виделись. Но почему вы одни? А это кто с вами?.. — Она перевела взгляд на Тристана и сразу осеклась, потемнев лицом и глухо протянув: — Мессир королевский камергер…

— К вашим услугам, мадам, — легко поклонился Тристан.

На какое-то время воцарилось молчание. Отсутствие брата с невесткой, а также столь нежданный визит «королевского карателя», великого прево дома Валуа, мгновенно дали пищу для размышлений. Всё так же неприветливо глядя на гостя, хозяйка безрадостно проговорила:

— Если доверенное лицо короля говорит простой и незнакомой ему женщине «мадам», то это означает, что либо за ней тотчас явятся агенты сыскной службы, либо они уже явились. И уж меньше всего можно подумать, что человек, сказавший это, нуждается в услугах этой женщины.

— Вам приятнее было бы второе, нежели первое, не правда ли? Спешу вас уверить, что именно так и обстоит дело. Однако не пройти ли нам в дом? Там мы и побеседуем, но прежде эти двое милых детей расскажут вам о том, о чем вы, конечно же, желаете их расспросить.

Они зашли в дом, расселись на стульях и лавках, и дети рассказали супругам всё, что с ними произошло до встречи с «шевалье». Узнав о судьбе брата и невестки, тетушка Ангелика протяжно заныла, схватившись руками за голову и раскачиваясь из стороны в сторону, потом и вовсе расплакалась, слушая о мытарствах, выпавших на долю племянника и племянницы, и нежно обнимая их. Николь тоже заплакала, уткнувшись лицом тете в плечо; Симон же только плотно сжал зубы, стоя у другого плеча. С состраданием глядя на них обоих, тетушка не переставала лить слезы. Наконец она утерла их, глубоко вздохнула и вопросительно посмотрела на гостя. Какое он имеет ко всему этому отношение? И что привело его к ним в дом?

Прерванный на время рассказ возобновился, после чего супруги поняли наконец, что гость явился к ним вовсе не с намерением арестовать обоих и поместить в пыточную камеру. Мэтр Ришар заметно приободрился, взгляд его потеплел, сдвинутые брови вернулись на место. Облегченно вздохнула и тетушка. Теперь глаза ее, голос, весь вид — все выражало благодарность человеку, проявившему такую заботу о бедных сиротах.

— Не знаем, как и благодарить вас, господин, за такое милосердие, — проговорила она, беспомощно разводя руками. — А ведь мы с мужем подумали вначале, что вы пришли к нам не с добром. Прошу простить, но кто же не знает в лицо… — Она попросила детей выйти в другую комнату и, когда они ушли, продолжала: — Кто же не знает в лицо слугу короля, в чьем ведении пытки и казни людей и кто всегда может арестовать любого.

— Не всегда я занят тем, о чем вы говорите, хозяюшка, и не столь уж я кровожаден, как представляется это нашим горожанам. Ничто человеческое не чуждо ни тому, кто выносит смертный приговор, ни тому, кто его исполняет. Тот и другой с такой же легкостью могут покутить в трактире, какая свойственна любому смертному, и как у того, так и у этого есть сердце, способное любить и страдать, проявлять милосердие.

— Вы дали нам возможность убедиться в этом, мессир, оказав помощь двум сиротам.

— Я рад, что помог вашему племяннику и его сестре добраться до своей тети; кому ведомо, какие опасности могли подстеречь в пути безнадзорных детей. Однако кроме того у меня есть к вам, мадам… Вы уж позволите мне такое к вам обращение? Так вот, речь пойдет об одном важном деле, которое нам с вами необходимо обсудить наедине, причем немедленно.

— Дело? Ко мне? — удивленно вскинула брови Ангелика Лесер. — Хм, странно, что бы это такое могло быть?

— Повторяю, оно не терпит отлагательств.

Хозяин, поймав выразительные взгляды супруги и гостя, поспешил удалиться в соседнюю комнату.

— Что же хочет сказать столь знатный и почетный гость жене бедного булочника? — с любопытством спросила женщина, когда они остались вдвоем.

Тристан, улыбнувшись, игриво положил ладонь на ее руку.

— Э-э, дорогая хозяюшка, да вы, я вижу, совсем меня забыли. Помните, мы заходили в вашу лавку в прошлом году? Нас было четверо: я, мой приятель и две дамы. Отведав ваших пышных булочек и запив их анжуйским вином, мы пообещали вновь занести вам визит. Ныне пришло время исполнить обещание хотя бы одному из нас, то есть мне.

Легкая улыбка тронула уголки губ Ангелики Лесер.

— Припоминаю. Но тогда ваш визит был вызван веселой прогулкой в компании друзей, в то время как сейчас совсем иная ситуация.

— Еще тогда я не мог не отметить вашу привлекательность, ваше очарование! И я сказал себе: эта женщина с розовыми щечками и восхитительным станом должна обладать отменным здоровьем, и если у нее есть дети, то это наверняка крепкие ребятишки, незнакомые со всякого рода хворями. Двое сирот, которых я вам привез, подтвердили мою догадку. Мало того, они сообщили мне, что оба ваших ребенка — мальчики, младшему из которых не исполнилось еще и года.

— Это так, но, признаюсь, я не совсем понимаю, какое это имеет отношение к делу, в которое вы хотите меня посвятить.

— Самое прямое, мадам, если вспомнить о предсказании ваших повитух.

— Повитух? Они предрекли мне, помнится, если только будет воля Господа на новые роды, рождение младенца опять-таки мужского пола.

— Отлично! Вот мы и подошли к сути дела, которое привело меня к вам.

Некоторое время Ангелика не без удивления смотрела на гостя, который завел с ней такой странный разговор. Наконец ее озарила смутная догадка. В недоумении она вскинула брови:

— Вам нужен сын? И вы пришли, чтобы просить меня об этом? Одним словом, вы хотите, чтобы я стала вашей любовницей?

Ответ привел ее в полное замешательство:

— Признаюсь, это пришлось бы мне по душе, однако я являюсь всего лишь доверенным лицом одной высокопоставленной особы.

— Стало быть, вы намерены выполнить поручение этой особы?

— Не совсем так, хотя, будучи введена в курс дела, особа эта не преминула бы направить меня к вам.

— Чего же вы хотите от меня? Чего возжелало бы лицо, о котором вы говорите и которое мне, судя по всему, незнакомо?

— Лицо это — мужчина. Супруга родила ему троих детей, все трое девочки. Человек этот богат, владеет обширными земельными и лесными угодьями, но вся беда его в том, что у него нет наследника. Преклонные годы заставляют его задумываться об этом все чаще: звездочеты предсказали его супруге, что следующим ребенком снова будет девочка. Между тем положение таково, что в случае его смерти — а он уже стар и часто хворает — все его владения отойдут ближайшему родственнику, которого он ненавидит; дочерям же достанутся лишь крохи.

— А его супруга?

— Они давно уже не в ладах друг с другом. Он не желает, чтобы его земли достались ей, а потому денно и нощно молит Бога о даровании ему сына. Однако Всевышний, как я уже говорил, не желает внимать его мольбам. В разговоре со мной человек этот не раз уверял меня, что не пожалеет любых денег для той, которая подарит ему младенца мужского пола. Теперь вы понимаете меня, надеюсь? Я вспомнил о вас, когда повстречал в лесу двух сирот, и решил сделать вам такое предложение. Что вы скажете на это? Однако прежде хочу спросить: не рассчитываете ли вы в ближайшее время вновь стать матерью? Словом, не случилось ли у вас на днях нового зачатия?

— Нет, насколько мне известно, — слегка смутившись, ответила жена булочника. — Но, мессир, — быстро прибавила она, — как же такое может произойти? Вы предлагаете мне лечь в постель с другим мужчиной и спустя девять месяцев подарить ему сына? А его жена? Ведь может статься, она уже носит ребенка под сердцем.

— Они уже довольно долго не спят вместе.

— Но ведь, если родит не законная жена, то ребенок будет считаться бастардом.

— Его законная жена родит девочку в установленный срок, ради этого мужу придется навестить супругу в ее замке и изрядно потрудиться на Венериных полях, засевая зябь.

— Родит девочку… Но что же это выходит? Вместо этого повитухи объявят, что родился мальчик? Выходит, речь идет о подмене одного ребенка другим?

— Именно так, мадам.

— А девочка? Та, которую родит его супруга?

— Ее отдадут вам, и это будет ваша дочь. Ваш супруг, если не ошибаюсь, давно мечтает об этом. На время родов его удалят из города, а вернувшись, он узнает, что родилась девочка. Однако вернется он лишь тогда, когда станет доподлинно известно, что встреча с незнакомцем не прошла для вас бесследно, словом, что вы стали тяжелы.

— Боже, мой сын…

— Теперь у вас их три, прибавьте к этому двух дочерей. А если учесть к тому же, что лицо, о котором я говорил, будет платить вам пожизненную пенсию в сто ливров ежемесячно… Черт возьми, родись я женщиной, да еще с такими данными, как у вас, я ни минуты бы не раздумывал.

— Но та женщина, его супруга? Что же, она, стало быть, ничего не узнает?

— Повитухи объявят счастливой матери, что родился сын, вынесут младенца для обмывания, а принесут уже другого… мальчика.

— Того, которого рожу я?

— Ну не я же, черт побери!

— Но почему бы мужу не посвятить во все детали собственную жену? Их союз от этого, думаю, стал бы крепче.

— Вспомним, мадам, старую мудрую поговорку: «Кто меньше знает, тот дольше живет». К тому же кому ведомо, как сложатся отношения у супруги с неродным сыном, когда она узнает, что приходится ребенку не матерью, а мачехой?

— Зачем же ей об этом знать?

— Всякое может случиться. Супружеские ссоры могут привести подчас к чудовищным последствиям.

— Хорошо, пусть всё так, но я! Обо мне вы подумали? Ведь мне придется растить и воспитывать чужого ребенка!

— Мадам, это будет уже ваша дочь. Ваша, понимаете? А если еще учесть, что вам хорошо заплатят за вашу работу, то на происхождение девочки следует попросту закрыть глаза, а потом и вовсе забыть об этом. К тому же, полагаю, нельзя при этом не учитывать и того, что вам предстоит вырастить представительницу знатного дворянского рода, которая, разумеется, ничего и подозревать не будет о своем истинном происхождении.

Ангелика задумалась, но ненадолго. Она понимала, что уже наполовину посвящена в какую-то важную государственную тайну, и этот пока еще не состоявшийся сговор происходит у нее не с кем иным, как с лучшим другом короля, его карателем. Ему подчинялись все, даже принцы, и его боялись, ибо он мог в любой день забрать любую жизнь. Отказать этому человеку в его просьбе — значило едва ли не нажить в его лице врага. Когда и где нанесет этот враг удар? Лишь Богу то ведомо, а до той поры жизнь в ожидании неминуемой расплаты за несговорчивость превратится в сущий ад. Жена булочника знала об этом. Что ей оставалось? Только дать согласие. К тому же тешила мысль о крупной сумме за такую «работу». Все же она попробовала выразить своего рода небольшой протест, желая этим самым выяснить все до конца, дабы у нее не оставалось никаких двусмысленностей.

— Разумеется, мессир, я польщена вашим вниманием и доверием к своей особе, однако меня мучает вопрос: неужто для этой цели не нашлось никого лучше жены обыкновенного булочника?

— Значит, не нашлось, — коротко ответил гость, давая тем самым понять, что всякие возражения излишни.

— Но любовницы этого влиятельного господина? Ведь у него, разумеется, есть женщины для утех, и они, надо полагать, выше меня рангом по социальному положению.

— Они мигом разнесут весть о подлоге, ибо человек этот — лицо хорошо всем известное. Для вас же он останется всего лишь мимолетным знакомым.

— Мимолетным? Значит, сделав свое дело, он исчезнет из моей жизни навсегда?

— Как пар от дыхания на морозе. Он сделает свою работу; вам останется сделать свою.

— Понимаю, мессир. — Сердце у мадам Ангелики забилось чаще. Как всякая женщина, она любила деньги. Любопытно, сколько ей заплатят?

— И во сколько же ваша высокопоставленная особа собирается оценить мою услугу? — с замиранием сердца спросила она.

— В пятьдесят тысяч золотых экю. На эти деньги вы сможете купить новый дом, где бедные сироты будут расти в достатке под присмотром своей дражайшей тети.

Как хорошая торговка, Ангелика знала, что в случае, когда покупатель сам называет цену, глупо не поторговаться. И хотя сама она рассчитывала на более скромный гонорар, но тут чутье подсказало ей, что можно запросить и больше.

Сделав вид, будто она несколько приуныла, жена булочника с сомнением покачала головой.

— Работа, однако, немалая, мессир. Мне кажется, такой труд следовало бы оценить несколько выше.

— Я так и знал, что вы станете торговаться, — усмехнулся Тристан. — Хорошо, я прибавлю еще тридцать тысяч.

У мадам Ангелики загорелись глаза. Она и подумать не могла о такой удаче! И она хотела уже бурно выразить согласие, но, почувствовав, как в ней просыпается алчность, диктующая выторговать еще хотя бы тысячу-другую, в нерешительности медленно приподняла брови:

— Мне кажется, мой господин, вы могли бы добавить немного. Знаете, как трудно ходить с животом… А если еще учесть, что это будет мой ребенок, которого я выносила в своем чреве затем, чтобы никогда больше его не увидеть…

— Сколько же вы хотите? Назовите сумму, но учтите, ваша несговорчивость может вам дорого обойтись. Вы понимаете меня? — И гость выразительно сузил глаза. (Ангелика почувствовала, как у нее проваливается сердце). К тому же ничто не мешает мне при таком повороте событий прибегнуть к услугам другой женщины, которая, как вы догадываетесь, не откажется от суммы даже вдвое меньше той, что я назвал. А вам я сделал такое предложение лишь потому, что мы с вами давно знакомы. Вам следовало бы воздать хвалу небесам за такое знакомство, вместо того чтобы ломаться и набивать цену. Я был о вас лучшего мнения, любезная хозяюшка. Но все же мне не хотелось бы, чтобы мой визит оставил в вашей душе горький осадок. Вы, как я понимаю, тоже будете не в восторге, если наша сделка не состоится и я уйду ни с чем.

Ангелика Лесер всерьез испугалась, узрев в словах гостя угрозу. Боже, какая же она дура! Да за такую сумму, какую ей назвали, она готова восемь лет подряд рожать по младенцу! И что ей вдруг в голову взбрело ломаться? О боже, только бы он не передумал! И она уже раскрыла рот, собираясь призвать в свидетели своего согласия всех святых, как гость прибавил:

— Но, вовсе не желая нарушать наших дружеских отношений, я готов сделать последнюю уступку. Полагаю, особа, о которой идет речь, одобрит мои действия. Итак, вам заплатят сто тысяч экю в золотой монете, но, как вы понимаете, лишь после того, как произойдет обмен младенцами.

У жены булочника перехватило дыхание. Она чуть не кинулась в объятия «королевского карателя».

— В том, что вы получите эти деньги, можете не сомневаться, — прибавил тот. — Даю в этом слово, которое мне еще никогда не доводилось и не доведется нарушить. Я даю это слово вам, как если бы дал его королю.

— Я верю вам, мессир, — проговорила обрадованная Ангелика Лесер.

— Вот и хорошо, — поднялся Тристан. — Я сообщу вам, где, как и когда вы сможете встретиться с этим человеком. Запаситесь несколькими днями терпения, а до той поры под любым предлогом избегайте сношения с вашим супругом.

— Я и на два фута не подпущу его к себе, не имея на то вашего дозволения, сеньор, — подобострастно заулыбалась прекрасная жена булочника.

Покинув дом с чувством до конца исполненного долга, Тристан вскочил на лошадь и, повернув на улицу Лирондель, направился в сторону Лувра.

Глава 3

КОРОЛЬ И ЕГО «БЕШЕНЫЙ КАРАТЕЛЬ»

Комната была вытянутой и имела три окна: одно глядело на север, два других — на восток. Сложив руки за спиной и опустив голову, вдоль длинной стены от одного окна до другого в волнении вышагивал король Людовик XI. Он в распашной робе с длинными разрезами спереди и с боков и в туфлях с заостренными, но недлинными носками. Голова его обнажена, шляпа с неширокими загнутыми внутрь полями и с невысокой тульей, обшитой иконками святых, лежит на стуле. Никакой роскоши ни в покоях, ни в одежде короля; скорее среднего достатка горожанин мерил комнату шагами, размышляя не то о налогах, не то о высоких ценах на фламандское сукно.

Король думал о том, как ему и дальше держать в узде непокорную и своевольную знать. Лига общественного блага, которую около пяти лет назад создали против него вечно недовольные родичи и сиятельные вельможи, сделала свое дело: Людовик пошел на уступки. Всей сворой они тогда накинулись на него, чуть было не побили при Монлери, пришлось скрываться в Корбее, потом в Париже, Конфлане и, наконец, в Руане. В результате Карл Бургундский получил проданные его отцом королю города на Сомме; своему брату король отдал Нормандию и уступил свои права сюзерена на Бретань и герцогство Алансонское; графу Сен-Полю пожаловали должность коннетабля. Остальные участники лиги — Франциск II, герцоги Бурбонский и Лотарингский, оба д’Арманьяка, графы Дюнуа и д’Альбре — получили пожалования в виде земель и прибыльных должностей. Но Бог уже распорядился в отношении приговора тем, кто мешал королю править, кого он считал предателем. Год назад Господь прибрал к себе душу бастарда Орлеанского; именно Он, а не враг рода человеческого, ибо граф Жан де Дюнуа все же был храбрым командиром времен прошлой войны с англичанами, соратником Орлеанской девы. Другого ренегата — кардинала Балю, лизавшего пятки герцогу Бургундскому, Франциску Бретонскому, брату короля и Эдуарду IV — Людовик засадил в клетку, в которой тот просидит целых одиннадцать лет. Ту же участь разделил с ним епископ Вердена Гийом д’Аранкур, не меньший изменник; кстати, он и придумал эту клетку. Брата Карла Людовик в апреле отправил в Гиень, подальше с глаз, отобрав у него Нормандию, — найдется кого одарить таким лакомым куском.

Король остановился у окна, устремив взгляд на острый шпиль церкви Сен-Жермен л’Оссеруа, потом посмотрел вправо на Бурбонский отель, закрывающий собой почти всю набережную от Лувра до площади Трех мэрий. Состроив недовольную гримасу, он повернул голову влево: другой отель — Алансонский — частично заслонял собою улицу Сент-Оноре и был окружен двух- и трехэтажными домами горожан.

Людовик снова зашагал вдоль окон, скрестив руки на груди, а потом одной рукой подперев подбородок. С главными он пока что разделался, теперь с остальными… Но тут он вспомнил, как едва не попал в плен герцогу Бургундскому, опрометчиво предложив тому встретиться в Перонне для улаживания мирных отношений. Но все обошлось, он чудом вырвался из лап своего троюродного брата и вот теперь размышлял, как отомстить за унижение. Но не только кузену — другим, тем, кто посоветовал ему отправиться в Перонну (Балю и Сен-Поль), а тем временем спровоцировал бунт жителей Льежа против власти герцога Бургундского. Кстати, как доложили ему через своих шпионов Оливье, а вслед за ним и Тристан, среди поджигателей бунта были и те, кто в свое время примкнул к лиге: герцог Лотарингский, Жан де Бурбон и Карл д’Альбре. Как-то надо их перессорить либо приблизить к себе подачками или брачными союзами. Неплохая мысль! А начинать надо с головы — Карла Орлеанского и Бурбона. Последнему неплохо бы отдать в жены дочь Анну; ей пока всего восемь лет, а ему… черт возьми, ему уже за тридцать. Ничего, зато этот в кармане, все же в супруги возьмет дочь короля. Впрочем, лучше будет, пожалуй, выдать ее за герцога Лотарингского. Вторую дочь, Жанну, выдать за… О, у этой пятилетней крошки, без сомнения, никогда не будет детей. Ну не получилась, вышла какая-то уродина, к тому же горбатая и хромая. Хромоножка… Господи, сколько уже этих Жанн-хромоножек! Так вот, она-то — самая подходящая пара для Людовика Орлеанского: пусть-ка после этого попробует оставить после себя наследника. Зато станет зятем, как и лотарингец. Вот и обезврежены двое. Однако самые сильные фигуры пока что не взять в клещи: братец, похоже, вновь что-то затевает, а к Карлу Бургундскому опять прибывают гонцы из Англии, Бретани, Гиени. Зачем?

Людовик вновь остановился у окна; оно выходило на улицу Сент-Оноре. Он поднял голову, словно ища ответ у Парижа. Но тот молчал, холодный, безучастный. Взгляд короля скользнул по улице Шамп-Флери и остановился на церкви Сент-Оноре, затем метнулся вправо и замер на улице де Кок, ведущей к почти разрушенным, старым городским воротам Филиппа Августа.

Король понимал, что война между ним и герцогом Бургундским неизбежна, несмотря на мирный договор, заключенный во время свидания с герцогом в Перонне. Раз так, надо тайком подговаривать жителей городов на Сомме поднять восстание против бургундца, а тем временем разместить в этих городах королевские гарнизоны. Причину для недовольства найти нетрудно: герцог нарушил условия договора, расширив свои границы. В то же время чутье подсказывало Людовику, что не стоило вновь начинать воину, однако желание отомстить за то, как с ним обошлись в Перонне, перевесило чашу весов.

Думая над этим, король неотрывно смотрел на возы с сеном, которые поворачивали от старых ворот на улицу Астрюс, словно где-то в глубине этих возов таился ответ на вопрос: как следует поступить, и если отправить тайных агентов в Амьен, Сен-Кантен и Абвиль — города на Сомме, — то когда?

Невидимая в стене дверь внезапно растворилась; вошел, без тени смущения, человек. Услышав звук шагов, король обернулся:

— A-а, кум Тристан! Давно тебя не было. Как твоя поездка?

— Мои родственники живы, хотя и не совсем здоровы. Я привез им лекаря.

— Ты недурно прогулялся. Не мешало бы и мне вырваться из этих стен, которые Филипп Август планировал приспособить под архивы и тюрьму. Недаром Карла, моего прадеда, называют Мудрым: он и дня не мог прожить в этом склепе, называемом Лувром.

— Не так уж плох этот дворец, государь.

— Собственно, да, если учесть, что вид из окон располагает к размышлениям; они все больше не дают мне покоя, друг мой. Бургундец снова замышляет что-то против нас. Желает избавиться от присяги французскому королю и стать сюзереном.

— Мир меж вами шит белыми нитками.

Король сел в кресло, совместив перед собой подушечки пальцев рук.

— Я должен первым нанести удар.

— Прежде необходимо обеспечить тыл, мой король.

— Я не собираюсь выступать во главе войска, для этого у меня хватает маршалов. Я разожгу недовольство городов на Сомме и Уазе против герцога. На горожан я обопрусь в моей борьбе.

— Под тылом я подразумеваю наследника. Восемнадцать лет уже, как вы женаты, государь, а ваша супруга, королева Шарлотта…

Людовик бросил на собеседника быстрый взгляд.

— Королевству нужен дофин, — продолжал Тристан. — Вам надлежит нейтрализовать вашего крестника Людовика Орлеанского, ближайшего к трону.

— Будь прокляты Мария Клевская, родившая этого ублюдка, и герцог Карл, признавший его своим сыном, — угрюмо промолвил король. — Но я найду выход из положения: я женю его на Жанне, своей недоделанной дочери. Можно быть уверенным, такое чудовище — да простят меня Бог, супруга и это несчастное создание! — не сможет рожать детей, и это пресечет Орлеанский род. Однако нельзя не учитывать и того, что остается он сам, мой кузен.

— Разумеется, государь. Я возвращаюсь к тылу. Оставаясь без наследника по прямой линии, трон Валуа, как вы и сами понимаете, перейдет к старшей боковой ветви, представителем которой в данный момент и является ваш злейший враг, тот, о котором мы говорим, — герцог Людовик Орлеанский. В дальнейшем, полагаю, его не смутит то обстоятельство, что его супруга бесплодна или — прошу меня простить — способна, подобно Лилит, рожать лишь чертей. Он может апеллировать к папе либо прибегнуть к подмене; таких случаев немало в истории всех государств. Что помешает ему?

— Понимаю тебя, кум Тристан, и догадываюсь, к чему клонишь, — кивнул Людовик. — Завладеть престолом юному герцогу сможет помешать только одно: внук Карла Седьмого, иными словами, мой сын. — Он тяжело вздохнул. — Знаю, ты говоришь мне об этом исходя из чистых побуждений, ибо всегда был и остаешься моим верным другом и советником. Однако совет дан, признайся, не без выгоды для тебя самого: всем известна твоя вражда с домом герцогов Орлеанских. Мария Клевская не простит тебе, что ты прилюдно обозвал ее шлюхой.

— Так же как я не прощу ей, что она вновь затеяла тяжбу из-за части виконтства де Туар. Ни для кого не секрет, что эти земли пожалованы одному из представителей Бурбонов — моих прежних покровителей и родичей — щедрой рукой Филиппа Четвертого, в то время как Орлеаны ссылаются на дарственную Людовика Девятого, которую до сего времени никто так и не отыскал.

— Это и побудило тебя нанести ей публичное оскорбление?

— Как можно принимать за оскорбление правду? Нет тайны в том, что эта воспитанница бургундского двора наставляла рога своему престарелому мужу едва ли не у него на глазах.

— Что не помешало ему тем не менее узаконить сына безвестного кастеляна, дав ему титул герцога.

— Что оставалось бедному мужу, если супруга не могла найти с ним в постели того, что нашла в объятиях своего слуги?

Людовик отрывисто рассмеялся, но тотчас оборвал смех.

— Однако речь сейчас вовсе не об этом, кум Тристан. Корона не должна достаться Орлеанскому дому, нам обоим это хорошо понятно.

— Еще бы, сир! Припомним при этом, как Мария Клевская, едва не выпуская когти, как-то бросила мне в лицо, что королю не на что рассчитывать: у него не будет наследников мужского пола, и на трон сядет ее сын.

— Она так говорила? — потемнел лицом Людовик. — И вправду, бессовестная дрянь. Но что, по-твоему, вселило в нее такую уверенность?

— Ей сказал об этом некий звездочет, с которым она встречалась семь лет назад, после того как родила сына. Помнится, сир, тогда же вы помчались в Амбуаз к вашей супруге, и она вскоре родила… дочь, которую вы хотите выдать замуж за вашего кузена. Появление на свет наследника, безусловно, обезопасило бы прямую ветвь Валуа, ведущую свое начало от Филиппа Шестого, и с этого, собственно, и начался у нас с вами разговор.

— Я не желаю, чтобы царствовали Орлеаны еще и потому, что Мария Клевская дружна с герцогом Бургундии Карлом. Ты понимаешь, конечно, чем это грозит — нет, не мне лично, но Франции, которую эти двое поделят по своему усмотрению на два королевства.

— Заветная мечта вашего бургундского кузена, — вставил Тристан.

— В одном из них — Бургундии — королем будет герцог Карл, — продолжал Людовик, — в другом — герцог Орлеанский. Вот и нет Франции, от которой тотчас начнут отрывать лакомые куски англичане — с севера и с запада; испанцы и империя — с юга и востока.

— Не слишком ли сгущает краски ваше величество? — чуть усмехнувшись, произнес великий прево, усаживаясь, повинуясь жесту короля, почти напротив него. — Ужели государь столь немощен, чтобы не надеяться на появление на свет наследника?

— Я рассчитываю наперед все ходы, а потому исхожу из худшего. Королева не столь крепка здоровьем, как хотелось бы. Кто поручится за то, что она и дальше сможет рожать, а если и так, то это вновь не окажется дочь? А ее супруг? Жив ли еще тот авгур, что может назвать день и час моей кончины? Как видишь, причин для беспокойства предостаточно.

Помолчав, верный слуга загадочно улыбнулся:

— Не стоит, право, раньше времени омрачать себе жизнь, сир, постоянно думая о том, чего, если с умом взяться за дело, можно избежать.

— Тебе пришла на ум какая-то недурная мысль, друг мой? Надеюсь, это не связано с убийством или колдовством; ты ведь знаешь, мне всегда были не по душе занятия белой магией, тем более у меня не вызовет восторга общение с нечистой силой.

— Всё гораздо проще, государь. Оставим в покое Бога, нечистую силу и занятия оккультными науками, вместо этого бросим взгляд в глубь веков. Кем был король Хлотарь Второй? Фредегонда родила его не от супруга Хильперика, а от одного из своих слуг, которых нумеровала на каждую ночь. От Хлотаря протянулась длинная цепочка Меровингов, которую одним прекрасным днем оборвал геристальский мажордом. А теперь припомним историю Англии. Кем был Вильгельм Завоеватель, её король? Сыном дочери дубильщика кож; законных детей Роберт Дьявол не имел, так что дубильщик, таким образом, стал чуть ли не родоначальником целой вереницы английских монархов. В связи с этим зададимся вопросом: так ли уж безгрешны французские короли, чтобы не думать в первую очередь о сохранении династии и не прибегать при этом к услугам третьих лиц, коли королева, к примеру, рожала одних девочек либо мальчиков? Последних смерть зачастую забирала еще задолго до того, как они, нередко зачатые в утробе матери, имеющей с супругом близкую степень родства, едва начинали ходить. Кто поручится за то, что Дагобер был сыном королевы Бертруды, а не прачки или судомойки? И можно ли быть уверенным, что Генрих Первый, наследник короля Роберта, родился от королевы Констанции Арльской, а не от жены лодочника? Цель оправдывает средства, как говаривали Нерон и Веспасиан, а свидетелей того или иного подлога найти невозможно, ибо они, скорее всего, преждевременно отправлялись в мир иной.

— Любопытным в связи с этим будет вспомнить историю, связанную с восшествием на престол Филиппа Пятого, — подхватил собеседник. — Он не стал бы королем, если бы его теща Маго не удавила ребенка, которого произвела на свет Клеменция Венгерская, супруга Людовика Десятого. Но кого на самом деле отправила на тот свет алчная графиня? Ходили слухи, что некая Мари де Крессе вместо своего сына, которого родила на день или два раньше королевы, воспитывала сына Людовика Десятого, а ее собственного ребенка придушила эта Маго, не знавшая о подмене. Мари поклялась не выдавать тайны, но перед смертью освободилась от клятвы. Несостоявшийся монарх немедля заявил о себе, но его тотчас упрятали в темницу. Впрочем, полагаю, это всего лишь толки.

— Но по этой дорожке шагают не одни лишь короли, — продолжал Тристан, кивком давая понять, что наслышан о псевдомонархе. — В одном германском княжестве, например, супруга графа перед самой своей кончиной внезапно родила наследника, в то время как астрологи предрекали ей, как и вашей супруге, что, в соответствии с фазой Луны, она в продолжение нескольких лет сможет рожать лишь девочек. А супруга некоего итальянского правителя после тяжелых родов вообще утратила способность к деторождению, что не помешало ей в самом скором времени произвести на свет божий розовощекого младенца. Можно вспомнить еще историю появления на свет Карла Лысого, лицом вылитого камергера, с которым Юдифь проводила время под самым носом у своего благочестивого супруга Людовика…

Король сделал нетерпеливый жест, означающий, что всё, им услышанное, не является для него новостью, однако он не может понять мотивы, побудившие советника затеять этот разговор.

— Что же из того? — спросил он, переводя взгляд с окна, куда он до этого безучастно глядел, на собеседника. — И к чему, собственно, ты ведешь? Уж не думаешь ли ты, что я, побуждаемый неведомыми причинами, вынужден буду пойти на такой шаг, о котором ты говоришь?

— Так ли уж они неведомы, сир? — не отводя взгляда, продолжал Тристан. — Достаточно ли примеров я привел, и не наводят ли они вас на мысль о преемнике, если припомнить вещание повитух?

— Вот оно что, — протянул Людовик, сложив руки на животе. — Выходит, ты ставишь под сомнение, что Франция будет иметь наследника в лице моего сына? Полно, стоит ли верить вздору, который несли повивальные бабки?

Он попробовал улыбнуться, но это вышло столь неестественно, что верный слуга понял: король, несмотря на браваду, весь во власти суеверий и пророчеств. Играя на этой струне, Тристан продолжал:

Едва родилась Жанна, они предрекли в худшем случае бесплодие королевы, в лучшем — рождение одних девочек.

— И что же? Два года спустя Шарлотта родила сына.

— Они имели в виду наследника, а не мертвеца. О том же вас предупреждали астрологи. Те и другие оказались правы: вот уже три года королева, ваша супруга, не может зачать младенца. Кто даст гарантию, что ей это удастся или, в дальнейшем, не родится вторая Жанна? Между тем, сир, вы уже далеко не молоды, а престол по-прежнему остается без преемника. Сколько сил ушло у вас на борьбу с непокорной знатью, на собирание воедино земель для французского королевства, и сколько этих сил еще осталось? На мой взгляд, уже немного. Смерть не разбирает, где король, а где слуга, она косит направо и налево, невзирая ни на возраст, ни на титулы. Уверены ли вы, что у вас достаточно времени для того, чтобы подарить Франции дофина? Лишь Богу ведом час кончины каждого смертного. Но вы не Бог и не можете этого знать. Что же станет с вашим королевством, случись с вами беда, поджидающая любого человека в виде болезни или, что еще хуже, несчастного случая?

— Несчастного случая? — угрюмо глядел на верного слугу Людовик из-под нависших бровей. — Что ты имеешь в виду?

— Вы можете поперхнуться во время еды и умереть. Вас могут отравить, недругов искать далеко не надо. Вы можете, наконец, разбиться насмерть, упав с лошади.

— Я хорошо держусь в седле.

— Так же думали и те, кто в расцвете сил ушел из жизни. Вам назвать имена? Вот они: король Людовик Пятый; сын Людовика Шестого, Филипп; король Иерусалимский Фульк; герцог Леопольд Австрийский. Все они были уверены, что прекрасно держатся в седле. Однако это частный случай; причины внезапной смерти, повторяю, ведомы лишь Всевышнему да дьяволу.

— Я не пропускаю ни месс, ни молитв, аккуратно посещаю церковь; дьяволу не добраться до меня.

— Хорошо, если так, и все же надо быть готовым к худшему. Оно может произойти не столько с вами, сколько с вашим королевством. Кому оно достанется после вас, если у него вот уже сколько времени нет и, судя по всему, не может быть дофина? Ответ вы знаете не хуже меня: первому принцу крови, вашему орлеанскому кузену, бастарду, узаконенному герцогом Карлом.

— Нет! — вскричал Людовик, в гневе стукнув кулаком по подлокотнику и выкатив глаза. — Нет, — продолжал он уже тише, заметно успокаиваясь, — корона должна перейти к прямым потомкам Валуа, а не к родовой ветви. Мои предки не простили бы мне… Что скажу я в мире ином моему прадеду Карлу, когда он спросит меня, в чьи руки передал я священную державу франков?

— Вы скажете ему, сир, что передали бразды правления вашему сыну, прямому потомку Филиппа Валуа.

— О ком ты, кум Тристан? — скривил губы Людовик. — Моя супруга рожает лишь баб да мертвецов. Прикажешь, вопреки салическому закону, усадить на трон старшую дочь Анну?

— Возможно, она и оказалась бы неплохой правительницей, однако предпочтение в данном случае следует отдать лицу мужского пола. Это будет ваш сын, государь.

— Ты издеваешься, Тристан? Где я его возьму? Ведь я говорил тебе, что королева неспособна…

Тристан остановил короля движением руки. Ему, одному из всех, дозволялось такое обращение с миропомазанником.

— Матерью вашего сына окажется не королева Франции.

Король с выжиданием и явно непонимающими глазами глядел на верного слугу.

— Кто же тогда?

— Я не напрасно завел беседу о том, что в жилах королей подчас изрядно добавлено чужой крови, не имеющей никакого отношения к царствующей династии. Вы не станете ни первым, ни последним, сир, в череде монархов, совершающих подлог на благо королевства, которое нуждается в наследнике престола. Матерью будущего короля должна стать одна из ваших любовниц, которая родит вам сына — крепкого, здорового мальчугана. Не уверен, что для этой цели подойдет одна из придворных дам, слишком изнеженных и порочных, не обладающих ко всему прочему отменным здоровьем. К тому же вовсе незачем при этом иметь свидетелей, коих окажется, как вы сами понимаете, предостаточно. Дворянство всегда с известной долей пренебрежения относилось к третьему сословию, людям так называемого низшего сорта, однако оно нередко прибегает к услугам этих лиц, в частности, в сфере оказания интимных услуг. У вас и самого, государь, есть женщины для утех среди горожанок Тура, Амбуаза и Парижа. Почему бы одной из них не подарить вам дофина, который и станет вашим преемником?

Король, в задумчивости созерцавший колокольню монастыря Раскаявшихся грешниц, перевел долгий взгляд на Тристана, словно спрашивая, не шутит ли он.

— Что ни говори, — без тени улыбки прибавил великий прево, — это все же будет ваш сын, государь.

Ничего не ответив, Людовик снова отвернулся и, сложив руки на груди и постукивая пальцами по предплечьям, по-прежнему стал созерцать колокольню и рядом арку, оставшуюся от старых ворот Кокьер.

— Я исхожу из худшего, сир, если припомнить предсказания, — услышал он в наступившей тишине и снова задумался.

То, о чем говорил Тристан, не лишено было здравого смысла. В самом деле, мог ли Людовик допустить, чтобы власть перешла к младшей ветви Валуа, Орлеанской? Впрочем, с момента рождения Жана III она уже считается средней, ибо ниже ее — Ангулемская ветвь, идущая от Людовика, сына Карла Мудрого. Нежелание допустить к правлению страной герцогов Орлеанских как первых принцев крови стало у короля своего рода манией; он считал, что его великому плану объединения Франции в единое монархическое государство не суждено будет осуществиться, если на престол взойдет троюродный брат, поддерживающий к тому же добрые отношения с Карлом Бургундским. Раздробленность державы, независимость знати — вот к чему бы это привело. Сам собой напрашивался вывод: королевству нужен наследник. Но королеве Шарлотте Савойской Бог упрямо не желал даровать сыновей. Мало того, своеобразный приговор в этом отношении ей вынесли астрологи и повитухи. И тем и другим в те времена верили безоговорочно, не был исключением и король Людовик. В последующие девять дней после рождения Жанны Луна останется в прежней фазе — значит, сыновей не будет. Таков вердикт звездочетов. А потом? Дальше? Согласно мнению повивальных бабок последние роды могли привести к бесплодию.

Людовика передернуло. Выходит, все его старания, направленные к собиранию земель, напрасны? Но выход есть, и об этом только дал понять верный клеврет. Однако понимает ли он, что предлагает? Ведь дофином будет не тот, которого родит законная супруга, а другой; его подарит королю одна из его любовниц, число которых к этому времени, следует признать, заметно поубавилось. Но пусть даже так, и одна из них родит ему сына, — вправе ли будет тот надеть корону? Подумав об этом, Людовик горько усмехнулся. А он сам? Ведь это дева Жанна провозгласила королем его отца, и именно благодаря ей тот короновался в Реймсе. Но законным ли государем был Карл VII (не страдавший, в отличие от отца, безумием), если припомнить любвеобильный нрав его матери, Изабеллы Баварской? Об этом судачили тогда на всех городских улицах и площадях, и это долгое время продолжало слетать с уст всего двора. Со временем толки поутихли, но Людовик до сих пор сомневался, что его дедом был Карл VI, а не один из вельмож, причем это еще в лучшем случае. Так что же мешает ему теперь, коли так обстоит дело, заиметь наследника, которого родит не королева? Ведь отцом-то будет он! Прав Тристан. Выходит, надо всего лишь… Но, черт возьми, как это сделать?..

Тристан, стоявший справа, без труда прочел мысли короля по его лицу и немедленно подал голос. Людовик вздрогнул, услышав ответ на вопрос, который он не успел задать.

— А сделать это надо непременно, сир, пока еще не поздно. Подменить одного ребенка другим не составит большого труда, важнее другое: мальчик должен появиться на свет за день или два до родов вашей супруги. Едва королева разрешится от бремени, ей объявят, что у нее родился сын, а девочку — вашу дочь — отнесут в дом той самой дамы, что так любезно согласилась влить свежую кровь в жилы королей династии Валуа.

Людовик некоторое время молчал, обдумывая то, что услышал, и живо представляя себе то, что произойдет.

— Что же, ты полагаешь, она протухла? — криво усмехнулся он.

— Судите сами, сир: из шести родившихся у вас детей выжили только двое, обе девочки. А если еще учесть к тому же, что младшая дочь… как бы это мягче выразиться…

Ну, ну, говори, чего уж там. Ты ведь хотел сказать, что врожденное уродство Жанны — совсем не лучший показатель на фоне четырех моих почивших детей. Но как же Анна? Ребенок, по-моему, удался.

— Всегда и везде бывают исключения, сир, а потому нет никакой гарантии, что сын, если даже он и родится от королевы, не станет точной копией, если не хуже, вашей младшей дочери.

— Это и побудило тебя сделать вывод, что кровь Валуа никуда не годится? Я мог бы согласиться с тобой, будучи уверен, что в моих жилах течет кровь Карла Шестого. Но твердой уверенности в этом нет, если припомнить, что мою бабку Изабеллу не без оснований считали шлюхой.

— Полагаете, стало быть, что кровь Валуа достаточно свежа?

— Скажи уж лучше, немецкая кровь моей бабки и одного из ее любовников. Однако виновна во всем, на мой взгляд, Шарлотта. Ее кровь не с душком ли?

— В связи с этим, сир, не будем закрывать глаза на предсказания, поэтому следует принять меры, о которых я говорил. Наведайтесь в гости к двум-трем вашим любовницам, причем самым лучшим, и намекните при этом, что не будете ничего иметь против, если каждая в положенный срок разрешится младенцем. Можно было бы, конечно, ограничиться услугами одной дамы, но как знать, родит ли она, а если так, то кого, мальчика или девочку? Шансы возрастают с увеличением числа оплодотворенных самок, верно ведь? Среди ваших любовниц до сих пор нет ни одной, что носила бы под сердцем королевское дитя, во всяком случае, ни мне, ни вам об этом не известно. Не исключая, однако, и этой возможности, я готов предложить вашему величеству неплохую сделку; в результате у короля Франции, можно надеяться, в самом скором времени появится наследник, жизнь которому даст…

— Ну же! — оживился Людовик. — У тебя есть на примете незамужняя дама с пышными формами и отменным здоровьем? Говори же, кто она!

— Жена булочника, что живет близ улицы Святого Андре.

— Хм, недурно, черт побери! Король Людовик вознамерился сделать матерью будущего короля Франции супругу одного из горожан!

— Почему бы и нет, — вскинул брови Тристан, — коли мы с вами не знаем доподлинно, кто был отцом Карла Седьмого?

— В самом деле, — скривил губы Людовик. — Но почему именно эта особа? И куда мы денем ее мужа на время родов?

— Очень просто: его арестуют по подозрению в организации городских волнений, направленных на подрыв существующей власти. Когда дело будет сделано, его, конечно же, отпустят. Что до его супруги, то дело обстоит так…

И Тристан поведал королю о встрече с детьми и о видах в связи с этим на дородную жену булочника с улицы дю Ратьер. Людовик слушал молча, время от времени проводя фалангой указательного пальца по крыльям носа; с некоторых пор это вошло у него в привычку, указывая на размышления. Верный клеврет с легкой улыбкой ждал, предвкушая свою порцию любовных утех с прекрасной женой булочника, которая таким образом отблагодарит его за богатого любовника, готового щедро заплатить всего лишь за то, что ее двое сыновей вместо брата обретут сестру. Да и могла ли мадам Ангелика не пойти на такую сделку? И втайне Тристан Отшельник молил Бога, чтобы она родила сына, думая, впрочем, в первую очередь о наследнике престола, появления которого так ждал король.

Тот без колебаний согласился, о чем дал понять взглядом, улыбкой и кивком. Но все же пожелал уточнить:

— Надеюсь, мой друг, ты не стал преждевременно выкладывать новоявленной Эвридике свой дьявольский замысел?

— Напротив, я сделал это, даже не имея на то согласия вашего величества.

— А если бы ты его не получил?

Тогда королевство досталось бы вашему троюродному брату.

Кивнув и помедлив, Людовик усмехнулся:

— Полагаю, эта дама так и не узнает, с кем она наставляет мужу рога, в противном случае придется ее…

— Вы пойдете на свидание в том виде, в котором нередко появляетесь на улицах города: в парике, с усами и с бородкой. Я представлю ей вас как весьма состоятельного, но несчастного мужа, жена которого, как и ваша, дарит ему лишь девочек и, если верить прогнозам звездочетов, собирается и дальше гнуть ту же линию. Ну, а поскольку отчаявшийся супруг желает иметь преемника своему делу…

— Во сколько ты оцениваешь ее услугу?

— В сто двадцать тысяч экю.

— Ого! Не многовато ли?

— Сумма немалая для простого смертного, но наследник престола, полагаю, стоит таких денег. К тому же не забывайте: мадам Ангелике предстоит растить трех мальчиков и двух девочек, одна из которых королевская дочь.

— И все же, думаю, цена завышена.

— Ничуть. Эта особа получит сто, остальными я заткну рты тем, кому вздумается их раскрыть.

— Хорошо, Тристан. Но эта булочница, значит, уже дала свое согласие?

— За такую плату, мой король, любая женщина изъявит готовность каждый год приносить по дофину.

Людовик внезапно наморщил лоб:

— Ты рассуждаешь так, мой друг, словно дельце уже обстряпано. Но ведь у этой женщины может родиться девочка. Что тогда?

— Вы улыбнетесь ей на прощанье и сделаете хороший подарок, а ее мужу дело представится так, будто она родила дочь от него. Женщины умеют в таких случаях напустить туману недогадливым мужьям.

— А сто тысяч экю?

— Вы подарите их той, которая родит мальчика.

— Стало быть, как ты и говорил, кандидаток в матери дофина будет несколько?

— В таком деле нельзя давать промаха, сир, тем более что спустя пару дней вам предстоит засевать королевское поле вашей супруги. А потому ожидать радостного события предстоит, на мой взгляд, не менее чем с трех направлений, исключая отсюда, разумеется, вашу жену.

— А дальше? Дальше? — в нетерпении спросил король. — Как ты все это думаешь устроить?

— Ваша супруга родит девочку, в соседних покоях в это время мои люди будут держать на руках двух- или трехдневного мальчика, того самого, который появится на свет в доме булочника или, скажем, в другом доме. Едва ребенок покинет утробу матери, то бишь королевы, его унесут для обмывания, сообщив, разумеется, роженице, что родился сын, которого ей и покажут. Воображаю, как обрадуется ее величество. Но еще больше радости, вполне понятно, это доставит вам, сир.

Людовик медленно закивал, растягивая губы в улыбке и не сводя глаз с верного слуги.

— Моего Оливье зовут Дьяволом, — сказал он, — но, клянусь сводами пещеры Марка Афинского, это прозвище скорее подошло бы тебе, кум Тристан. Сделаем так, как ты задумал. Однако ты, конечно же, понимаешь, что все должно пройти гладко, без малейших толков на этот счет.

— Я не затеял бы этакое дело, государь, если бы у нас с вами еще в прошлом месяце не произошла беседа о так ожидаемом вами преемнике. Ну, а коли я взялся за это, то вашему величеству не стоит объяснять, что второстепенные действующие лица будущей пьесы — мои верные слуги, которые умеют помалкивать, прекрасно понимая, что, едва поползут слухи о подмене, как собственный язык срежет им голову.

— Надеюсь, будущая мать наследника престола окажется столь же благоразумной.

— Не думаю, что ей придет охота окончить свои дни в сточной канаве близ Шатле или в мешке, брошенном в Сену.

* * *

Не откладывая дела в долгий ящик, король Людовик XI вновь пожелал услышать астрологов. Не ошиблись ли они в прошлый раз? И что говорит их наука в отношении его самого? Нет, они не ошиблись. Но каково же было его удивление, когда они рекомендовали ему именно в это время зачинать младенца мужского пола, дескать, благоприятнее последних дней сентября для него ничего и быть не может.

Король снова позвал Тристана и, изложив ситуацию, заявил, что ограничится услугами одной дамы, той самой жены булочника.

— Но, сир, — попытался возразить прево, — если у нее родится девочка, что тогда? Мало того, она может вообще не зачать, На карту поставлена судьба королевства.

— Королевство подождет, друг Тристан, но долго ждать ему не придется. Эти звездочеты во избежание ошибки посоветовали мне изрядно потрудиться на Венериных полях; по их словам, чем чаще будет извергаться семя, тем выше вероятность того, что родится мальчик. Говоришь, она весьма привлекательна, твоя особа с улицы Крысоловки? Я нанесу ей визит сразу же после посещения борделя на улице Глатиньи или резиденции грешниц, что у Сен-Мерри. Там умеренные цены и весьма миловидные особы. Я не причислил бы к красоткам вдову со Скорняжной улицы: она, хоть и пышет страстью, но вовсе не пригожа лицом. Этого не скажешь о дочери лодочника с улицы Смертника, но она несколько холодна на ложе любви. Полагаю, кум, твоя избранница не заставит меня разочароваться ни в том, ни в другом. Ну, а если не получится у нее понести…

— Что тогда, сир? У вас появится еще одна дочь?

— Хорошо бы Шарлотте вообще зачать? Тристан? Ты ведь знаешь, я не сплю с ней; она стала безобразной: растолстела, подурнела, у нее все обвисло. Как женщина она умерла для мужчины. Тут еще эти авгуры… А королевству нужен дофин. Я вынужден буду, скрывая отвращение, лечь в постель к супруге, и дело можно будет считать сделанным тогда, когда она затяжелеет. К положенному сроку ты узнаешь через своих шпионов либо из церковных записей, у кого в городе родился младенец мужского пола, а затем… тебе следует его попросту выкрасть. Можно, конечно, и купить, но какая мать пойдет на это?

— Я заставлю ее силой, мой король, коли не выйдет добром.

— Она поднимет крик, сбегутся соседи…

— Она не успеет: ее прикончат на месте, а труп выбросят в Сену.

— Ах, как не по нутру мне прибегать к таким методам. — Подушечки пальцев обеих рук короля снова занялись своей игрой, а на его губах заиграла язвительная улыбка. — Поэтому я и принял твое предложение.

— Но что делать с девочкой, которую родит королева? — спросил верный слуга. — Коли на то пошло, я не собираюсь относить ее в дом безутешной матери.

— С девочкой? — изобразил на лице удивление Людовик.

Внезапно глаза его сузились, пальцы в очередной раз встретились, но теперь уже плотно сошлись обеими ладонями. Вслед за этим последовал быстрый, пронзительный взгляд на собеседника.

— Я понял, сир, — кивнул великий прево равнодушно, словно речь шла о надежности кирпичной кладки камина, у которого сидел король. — Сена с удовольствием примет еще одно подношение.

Людовик коротко, отрывисто рассмеялся:

— Она, по-моему, уже сыта, мой друг. Скормишь малютку собакам, так будет вернее. — Помолчав и вновь заиграв пальцами, он внезапно прибавил с дьявольской усмешкой: — А впрочем, отчего бы королеве не родить сразу двух?

— Не вижу в этом ничего удивительного, сир. Собственно, можно бы так и с булочницей, однако не хотелось бы применять силу. И потом, что она ответит мужу и детям, когда те спросят ее, куда подевался младенец?

— Не будем заглядывать так далеко вперед, друг мой, — согласился король. — Время все расставит по своим местам. Главное — ты знаешь, что, когда и как тебе нужно сделать в той или иной ситуации.

— Я верный раб вашего величества и королевства, — поклонился Тристан.

— Вот и хорошо. А теперь начнем действовать. Первый визит — на улицу Глатиньи, второй — туда же, третий — на улицу Крысоловки; через день-другой — в Амбуаз, к Шарлотте. Ах, бедная моя женушка, она, поди, уже заждалась своего любимого супруга.

И оба понимающе улыбнулись друг другу.

* * *

Все вышло так, как и было задумано. В положенный срок Ангелика Лесер родила мальчика, которого вместе с кормящей матерью отвезли в замок Амбуаз. Через день Шарлотта Савойская родила девочку, которую она так никогда и не увидела; вместо нее повитухи показали обессиленной, но счастливой матери младенца мужского пола. Королева облегченно вздохнула: наконец-то! Ах, как обрадуется супруг! В ту же минуту в покои роженицы вошел, сияя от радости, король.

— Ах, Людовик, какая удача! — мокрыми от слез глазами глядела на него королева. — Бог смилостивился и подарил нам мальчика. Вот и верь после этого астрологам. Не напрасно я все эти месяцы провела в беспрестанных молитвах.

— Господь не мог не услышать вас, ибо вы просили даровать дофина государству Французскому, дорогая моя женушка, — цвел в улыбке Людовик, держа на руках спеленатого младенца.

— Да ведь и вы постарались на славу, — ответила, слегка смутившись, Шарлотта. — Однако отчего он не кричит? — внезапно забеспокоилась она. — Все мои дети кричали в первые минуты.

— И четверо из них плохо кончили, — тотчас нашелся Людовик. — Этот примолк, стало быть, ему долго жить.

Одна из повитух, поймав взгляд роженицы, не преминула привести более весомый аргумент:

— Он чистенький, ему тепло, чего ж орать-то? Вот он и притих, ваше величество. Не все подолгу кричат, уж вы поверьте. А подойдет время, накричится еще.

Успокоившись, королева вновь повернула голову к супругу:

— Когда его унесли, мне как будто послышались из комнаты два детских голоса вместо одного. Что бы это могло значить?

Людовик в растерянности выразительно посмотрел на повитуху.

— Сонм ангелов небесных вторил наследнику престола, ваше величество, — немедля выдала та. — Такое нередко слышат роженицы, в особенности те, которые мечтали иметь сына. Одна, помнится, в такие мгновения увидела воочию лик святого Михаила, а другая услышала глас самого Господа, вещавшего о благостном будущем ее первенца.

— Ах, вот что значит усердная молитва, — устало и с блаженной улыбкой промолвила королева.

— Мы назовем его Карлом, и это будет восьмой по счету! — воскликнул радостный отец.

Вся сияя счастьем, с подушек глядела на него бледная, умиротворенная Шарлотта Савойская.

Неделю спустя в дом на улице дю Ратьер вбежал ликующий хозяин.

— Ну вот, я так и знал, что произошла ошибка! Меня приняли за другого. Чуть было не вздернули, обвинив в государственной измене и подговоре к мятежу. А всё Оливье, брадобрей короля. Спасибо, выручил из беды наш великий прево, мессир Тристан. А еще говорят, что он свирепый палач, прямо-таки бездушный каратель. Злые, дрянные языки! Да продлит Господь дни этого замечательного человека!

— Ах, я так рада! — расплылась в улыбке супруга. — Но ты, стало быть, еще ничего не знаешь? Да ведь я разрешилась от бремени.

— Меня уже поздравили, — потирал руки булочник, — и теперь я спешу заключить в объятия мою дорогую женушку. Ведь у нас родилась дочь!

— Как ты и хотел, дорогой.

— О, какое это счастье, когда исполняется заветное желание! За это я буду любить мою Ангелику во сто крат сильнее! Правда, теперь придется потуже затянуть пояса…

— Не придется. Мало того, мы купим или отстроим новый дом, в этом нам будет уже тесно. Затем мы отдадим наших деток в коллежи, пусть постигают науки.

— Коллежи? Новый дом? — в недоумении воззрился на супругу булочник. — Но где взять столько денег? Ты получила наследство?

— Мессир Тристан не только исправил ошибку цирюльника, но и возместил моему мужу моральный ущерб. Совсем недавно он подарил мне кошель, полный золотых монет на сумму… Впрочем, достаточно и того, что их хватит и на обучение, и на дом.

— Хвала Господу! — осенил себя крестом обрадованный супруг. — Да ниспошлет Господь Бог этому человеку удачи в делах! И да избавит Он от всякой хвори и недугов господина Тристана, нашего благодетеля и слугу доброго короля Людовика!

Часть первая

ХОЗЯЙКА КОРОЛЕВСТВА, ИЛИ ВЕЛИКАЯ МАДАМ

Глава 1

НЕПОСЛУШНАЯ КОРОНА

Замок Амбуаз стоял на обрывистом мысе, где речка Амасс впадает в Луару. Когда-то графы Анжуйские возвели на этом месте крепость, позднее здесь вырос замок, и граф Фульк за верную службу пожаловал его семье Сюльписа Амбуазского. Последний потомок старшей ветви в игре против Карла VII потерял замок, зато выиграл жизнь. Ныне Амбуаз (спустя два года после казни Жанны д’Арк) — владение короны. Сюда в августе 1483 года умирающий король Людовик и отправил свой двор, не желая никого видеть, подозревая повсюду клевету, измену и обман. И двор, затаившись, ждал: вот-вот прибудет гонец с известием, что король желает видеть избранных, дабы огласить свою последнюю волю. А пока придворные прохаживались по Тронному залу, стояли кучками у окон или гуляли в парке. Все ожидали выхода короля, по-иному тринадцатилетнего дофина Карла никто уже не называл; сам Людовик, выпроваживая царедворцев из Плесси, заявил:

— Отправляйтесь все в Амбуаз и будьте с королем; но не смейте приближаться к нему и заговаривать с ним: дурных советчиков сотни, хороших — единицы. А вы все дурные. Убирайтесь вон! Ступайте к королю!

Качая головами, придворные вспоминали, как в этом самом зале в сентябре прошлого года Людовик давал юному Карлу наказы по управлению королевством.

Все ли ты понял? пытливо глядел на сына отец. — Обещаешь ли делать, как надо, как я говорил? Поклянись же, что будешь любить государство и не отступишь от того, на что наставлял тебя.

И будущий монарх поклялся, что будет беречь земли Франции и приумножать их, равно как и жить в мире с соседями и безжалостно карать тех, кто пойдет против его воли. При этом бросил быстрый и короткий взгляд на знатных сановников, на принцев крови и их жен. Те, мягко улыбаясь до этого, вмиг пригасили улыбки и поторопились отвести взоры от обоих — короля и его преемника.

Ныне в зале — ни того, ни другого: один чахнет в Плесси, другого покуда скрывает дверь; справа и слева от нее два стражника в шлемах и с алебардами. За дверью тот, кто очень скоро — быть может, и месяца не пройдет — отправится в Реймс на свою коронацию. И с ним верный Этьен де Вержи, его друг, фаворит, человек, которому юный принц обязан жизнью. Так вышло, что дофин чуть было сам не бросился ему на шею, ограничившись, впрочем, тем, что назвал его своим лучшим другом. Этьен только улыбнулся в ответ, не без трепета пожав протянутую ему руку наследника престола. Вероятно, сейчас они играют в шахматы или читают Тацита. Не исключено также, что оба строят догадки и планы в отношении тех, кого, по словам отца, надлежало «поприжать, придавить, а станут противиться — так лишить жизни».

Вержи был властелином при юном короле, который мог исполнить любое желание своего фаворита, не исключая и расправы над неугодными: тому стоило только шепнуть — и того, на кого он укажет, могли схватить и упрятать в одну из клеток короля Людовика. Любимец принца Карла мог иметь все, чего бы ни захотел, но он не хотел ничего, ни о чем не просил и ни на что не претендовал.

Стремительный фавор сына Гийома де Вержи объяснялся просто. Он дважды спас жизнь дофину. Первый раз — этим летом, на охоте, в Венсенском лесу. Егери выследили оленя и указали охотникам путь. Принц Карл, его троюродный дядя Людовик Орлеанский и Жан Бурбонский бросились в погоню, за ними, со свистом и с криками — придворные. Герцог Орлеанский не очень-то поспешал и советовал дофину не торопиться: местность ухабистая и коряжистая, не случилось бы беды — того и гляди лошадь споткнется либо провалится копытом в яму. Выжлятники тем временем, руководствуясь данными им указаниями, продолжали подстегивать гончих, и те, оглашая воздух неистовым лаем, умчались далеко вперед.

— Принц, — крикнул в это время герцог, — не гоните, остановитесь! Я чуть было не вывалился из седла — ослабла подпруга.

— Черт бы вас побрал, дядя! — осаживая коня, отозвался Карл. — Куда смотрел ваш конюх?

— Я прикажу выпороть бездельника.

— Скорее, мы упустим добычу! — волновался дофин, подъезжая ближе. — Вот уже и собак еле слышно. Да скоро ли вы там?

— Еще немного и неисправность будет устранена. Заснули, олухи? — И герцог замахнулся плетью на одного из слуг, копавшегося под брюхом лошади.

— Ах, некогда ждать, дядя, оставайтесь и догоняйте меня! — вскричал Карл, трогаясь с места, однако тотчас натянул повод. — Но где же собаки, почему я их не слышу? — Вытянув шею, он в недоумении закрутил головой, прислушиваясь. — Куда же направляться, в самом деле?

Людовик Орлеанский немедленно отреагировал на это, указав рукой:

— Берите вправо, ваше высочество! Клянусь святым Михаилом, только что оттуда я слышал лай собак.

— Оттуда? Но свора неслась прямо перед нами.

— Олень резко повернул, что же тут удивительного? Не медлите, принц, и подстегните лошадь! Клянусь, добыча не уйдет, и это будет первая ваша победа в честь невесты, принцессы Маргариты!

Не раздумывая больше и не сомневаясь, Карл дал шпоры коню и поскакал в указанном направлении. Охотники — Филипп де Корд, Ланнуа, Жоакен Руо и другие — устремились вслед. И вдруг прямо перед мордой коня Карла — черно-пегий жеребец! Неведомый всадник резко натянул поводья, конь взвился на дыбы, едва не обрушив удар копыт на холку лошади ошеломленного дофина.

— Ни шагу дальше, ваше высочество, если не хотите свернуть себе шею! подняв руку, крикнул всадник, молодой человек лет двадцати.

Свернуть шею? Что это значит? — сдвинул брови Карл. — Кто вы такой, милейший, и по какому праву позволяете себе так разговаривать со мной?

— Меня зовут Этьен, ваше высочество, я сын Гийома де Вер-жи и недавно при дворе. Прошу простить, если мое поведение показалось вам дерзким, но мне бы очень не хотелось, чтобы король Франции остался без наследника. Это могло бы серьезно подорвать здоровье вашего отца.

Принц продолжал в недоумении хлопать глазами.

— Вы полагаете, мне угрожала опасность? В чем же она, по-вашему?

— Вы увидите ее своими глазами, если соблаговолите проехать вместе со мной совсем небольшое расстояние; до этого места не будет, вероятно, и десяти туазов.

С этими словами всадник повернул коня. Дофин последовал за ним. Близ пригорка, поросшего высокой травой, Этьен де Вержи остановился.

— Смотрите, ваше высочество!

И он указал рукой. Сразу же за небольшой возвышенностью шла крутизна — обрыв шириной около пяти шагов и глубиной не меньше пятнадцати футов. Принц растерянно смотрел, понимая, что еще немного, и он упал бы вместе с лошадью в этот ров, который из-за пригорка не виден был даже с расстояния в несколько шагов. Далее — неминуемая смерть, вызванная ударами и переломами. В живых остаться в данной ситуации — один шанс из десяти.

Герцог Орлеанский, напряженно следивший за развитием событий, скривив губы, вполголоса со злостью произнес, бросив полный ненависти взгляд в сторону всадника:

— Черт бы побрал этого болвана! Он вырвал у меня из рук корону.

Покушение не удалось. Поняв это, герцог подъехал к наследнику престола и с удивлением, в ужасе вперив взор в глубину рва, наигранно воскликнул:

— Вот так пассаж! Кто бы мог подумать, ваше высочество! Не иначе как Всевышний уберег вас от падения в эту дьявольскую западню. Возблагодарим же Господа за ваше чудесное спасение!

— А ведь это вы направили меня сюда, любезный дядюшка, — ответил на это Карл. — Еще мгновение, и я бы вылетел из седла, разбив себе голову.

— Кто же мог знать, что здесь окажется такая ловушка? — сокрушенно развел руками герцог Орлеанский. — Разве можно было увидеть ее с того места, где мы стояли?

— Так или иначе, но я обязан жизнью вот этому человеку. — Принц кивком указал на Этьена де Вержи. — Должно быть, дядя, вам чертовски жаль, что так случилось, ведь если бы не он, корона досталась бы вам.

— Это так, разумеется, — натянуто улыбнулся герцог, — но мне, поверьте, достаточно и того, что королем Франции будет мой троюродный племянник. — Бросив быстрый, колкий взгляд в сторону молодого человека, он прибавил: — Полагаю, вашему высочеству следует отблагодарить своего спасителя, который, таким образом, избавил от траура все королевство.

— Награда не замедлит себя ждать, — ответил принц, — а пока я подарю вам, господин де Вержи, одного моего хорошего знакомого, с которым, уверен, вы подружитесь. Мне, во всяком случае, будет приятно всегда видеть вас вдвоем. — Он обернулся. — Эй, Рибейрак, иди сюда! Познакомьтесь, господа, и подайте друг другу руки.

От группы охотников отделился всадник (рост выше среднего, благородные черты лица, светло-каштановые волосы) и, подъехав к Этьену де Вержи, широко улыбаясь, протянул ему руку.

— Ну вот, — воскликнул обрадованный Карл, — знакомство состоялось, значит, вы будете друзьями, заодно и моими; право, мне всегда этого не хватало!

— Друзьями? Отлично! — весело проговорил Филипп де Рибейрак, придворный, двадцати двух лет. — Согласен, черт возьми, чем более что так пожелал сам король.

Этьен де Вержи явно не понял:

— Его величество? Но когда же это?

— Да только что, будь я проклят! Насколько мне известно, у Людовика Одиннадцатого больше нет сыновей и вряд ли они еще появятся. Но пусть даже и так, все одно королем быть принцу Карлу.

Дофин привстал в седле и вытянул руку в направлении, куда убежала свора:

— А сейчас, господа, вперед! Мы и так уже потеряли много времени. Я хочу посмотреть на этого оленя, пока он еще живой. За мной же, скорее! Ату его, Галаор!

Любимый пес Карла, услышав команду хозяина и увидев его вытянутую руку, сорвался с места и помчался вдоль оврага. Охотники с гиканьем понеслись вслед за ним.

Так Этьен де Вержи приобрел благорасположение дофина Карла, о чем, едва охотники вернулись, сразу же стало известно всему двору, что и подтвердилось льстивыми улыбками кавалеров и многозначительными взглядами дам. Но всего ценнее оказалось знакомство с человеком, «подаренным» ему будущим королем. До самого своего смертного часа будет благодарен Этьен небесам за то, что случай на охоте свел его с Филиппом де Рибейраком, лучше которого, как он говорил позднее, и выдумать нельзя.

Второй случай еще больше укрепил позиции молодого придворного и, разумеется, его нового друга, которого с тех пор называли не иначе как «подарок короля».

Удрученный неудачей на охоте, герцог Орлеанский позвал к себе личного астролога, некоего Эврара Велонна, сведущего ко всему прочему в оккультных науках, и спросил его, каким образом лучше всего отправить на тот свет человека. Астролог, имевший немалый опыт в такого рода делах, счел нужным уточнить:

— Речь идет о знатной особе или же…

— Конечно, о знатной, дьявол ее забери! — вскричал герцог. — Стал бы я ломать голову над тем, как отправить к праотцам простолюдина!

— В таком случае есть несколько способов, — авторитетно заявил Велонн. — Один из них — изготовление восковых фигурок. Епископ Трирский как-то задумал окрестить к Пасхе всех евреев его города; некрещеные должны быть изгнаны. Евреи в ответ на это слепили восковую фигурку епископа и попросили священника окрестить ее. В пасхальное воскресенье фигурка была расплавлена, и епископ упал мертвым возле купели во время обряда крещения.

— Сие не годится, — досадливо махнул рукой герцог. — К особе, о которой идет речь, такое действие неприменимо.

— Обратимся к смерти Жанны Наваррской, супруги короля Филиппа, — бесстрастно продолжал звездочет. — Как известно, в ее кончине обвинили епископа Труа. С помощью ведьмы он изготовил восковую фигурку королевы и, окрестив ее, дал ей имя Жанна. Затем он проткнул куклу иголками в нескольких местах. Спустя некоторое время королева заболела. Однако она никак не желала умирать. Епископ в гневе разломал фигурку, растоптал и бросил в огонь. Прошло совсем немного времени, и королева отправилась в мир иной.

— Чертовщина какая-то, клянусь головой святого Варула! — поморщился герцог.

— К вашему сведению, монсеньор, такой способ избавления от врагов практикуется со времен римлян.

— Я не желаю прибегать к чернокнижию, Эврар, и общаться с дьяволом и духами тьмы. Твои сатанинские методы могут проложить путь к костру. Неужели в твоем арсенале не найдется другого действенного средства, которое, как ты понимаешь, не позволило бы пасть на меня ни малейшей тени подозрения?

Астролог в задумчивости потер рукой подбородок.

— Если бы я знал о пристрастиях того лица, которое мешает вашему высочеству, о его вкусах, его любимых лакомствах наконец…

Герцог вспомнил:

— У него в комнате, на столе, всегда стоит коробочка с миндалем; прежде чем съесть, человек этот замачивает орешки в воде. Понимаешь? Чашка с водой… она тоже на этом столе.

Эврар хищно улыбнулся:

— Тогда все очень просто, ваше высочество. В воде можно незаметно растворить порошок, она сохранит при этом свою прозрачность и напитает все, что в нее положат, в том числе и орехи, и вот если съесть несколько таких орехов…

— Человек умрет? — весь напрягся герцог Орлеанский. — Как скоро? Что он почувствует и сколько пройдет времени: час, день, два?

— Это зависит от прихоти того, кому этот человек мешает.

— Меня устроят несколько дней… два или три. Этого, полагаю, будет достаточно.

— Желание вашего высочества будет исполнено, — кивнул Эврар Велонн. — Не далее чем завтра я принесу вам то, что вы просите.

Через несколько дней юный принц пригласил обоих друзей к себе в кабинет полакомиться миндалем. Все трое вошли, и тут Карл, заглянув в чашку, недовольно вскричал:

— Жерье! Черт возьми, куда подевался Жерье?

В эту минуту в дверях показался комнатный лакей.

— Я слышал, ваше высочество позвали камердинера?

— Ну да! А вы кто такой? И почему я не вижу Жерье?

— Увы! Должен сообщить, что слуга вашего высочества внезапно занемог; узнав об этом, меня попросили на время заменить его.

Лакей, согласно данной ему инструкции, готов был уже назвать имя того, кто его послал, но Карл, далекий от мысли о заговоре, не догадался об этом спросить, иначе в ответ услышал бы имя своего зятя — Пьера де Бурбона.

— Почему же в таком случае вам не дали указания в отношении моих любимых орешков? — И Карл ткнул пальцем в искусно вырезанную из дерева и инкрустированную рисунком из дубовых листьев, прямоугольной формы бонбоньерку с крышкой. — Вот они, видите? — Он поднял крышку. — Каждое утро, когда я еще сплю, Жерье замачивает мне их вот в этой чашке, хотя раньше я делал это сам, с вечера. — Палец вытянулся в сторону чашки. — Почему вы не сделали этого? Я не могу отправляться на прогулку, не отведав миндаля, — так советует мне врач.

— Ваше высочество, я не получил на этот счет указаний, — пролепетал лакей, опуская голову, — но если они именно таковы, то я буду в точности их выполнять.

Едва он это произнес, дофин бросил в чашку горсть орешков и залил их водой из кувшина.

— Поздновато, конечно, — проворчал он, — ну да ничего не поделаешь, придется сегодня нарушить предписания мэтра Молена. В таком случае я полакомлюсь после прогулки. А вы, друзья мои, любите миндаль? У меня его много. Быть может, вам тоже замочить?

— Не стоит, принц, — махнул рукой Рибейрак, — у нас крепкие зубы, не правда ли, Этьен? К тому же, сосуд явно мал и никак не рассчитан на наш аппетит.

И все трое направились к дверям. Этьен, чуть задержавшись, заглянул в чашку и, повинуясь скорее чувству любопытства, нежели желая соблюсти некое правило, пересчитал лежавшие на дне орешки. Еще раз взглянув на чашку, он поспешил за принцем.

Через пару часов они вернулись. Дофин быстрым шагом направился к столу и уже протянул руку за любимым лакомством, как вдруг ему помешал Этьен.

— Остановитесь, монсеньор! — схватил он принца за руку. — Не прикасайтесь ни к воде, ни к этим орешкам.

— Вот так-так, — пробормотал в изумлении Карл. — Но почему?

— Быть может, я излишне осторожен, ваше высочество, — пояснил Этьен, — но, на мой взгляд, воспользовавшись вашим отсутствием, к этому сосуду подползла змея и впрыснула туда яд.

— Яд? В мои орешки?.. — В глазах дофина читался испуг. Оторопело уставившись на чашку, он отступил на шаг от стола. — Но с чего вы это взяли, де Вержи? И отчего вы так пристально смотрите на воду? Кажется, в ней нет ничего необычного.

— Мне показалось странным, что ручка бокала оказалась повернутой. Когда мы уходили, она глядела в сторону очага, а теперь… смотрите, она направлена в угол комнаты!

— Черт возьми, — буркнул Рибейрак, состроив гримасу полного непонимания. — Кто же это мог передвинуть чашку? И зачем?

— Это сделал тот, кто приходил сюда перед нашим уходом и теперь уже не вернется, — убежденно произнес Этьен. — Не удивлюсь, монсеньор, если сейчас сюда войдет, абсолютно здоровый, ваш камердинер Жерье. И вот лишнее подтверждение тому, что мои подозрения не лишены оснований: посчитайте, сколько миндалин на дне чашки.

Оба, дофин и Рибейрак, склонились над столом. И оба в один голос растерянно протянули:

— Их восемь.

— А было двенадцать!

— Куда же подевались остальные четыре? — задал вполне резонный вопрос юный принц.

— Убийца вынул их, дабы ваша смерть не наступила слишком быстро, что явно не входило в его планы.

— Убийца?..

— Вас хотели отравить, монсеньор! Это был тот человек, что выдал себя за комнатного лакея. Но он всего лишь исполнитель, и у этого исполнителя есть хозяин — тот, кто заказал убийство.

— Кто же это?.. Как вы думаете?

— Тот, кому это было выгодно. Тот, кому вы мешаете. Тот, кто мечтает возложить себе на голову корону Франции.

— Герцог Людовик Орлеанский, клянусь муками ада! — в волнении вскрикнул Рибейрак, инстинктивно хватаясь за рукоять меча.

— Другого объяснения я не вижу, — после внезапно наступившего недолгого молчания проговорил Этьен.

Филипп де Рибейрак бросил озадаченный взгляд на собеседников:

— И если вспомнить о том, что произошло недавно на охоте…

— Нет, он не посмел бы, — как-то обиженно выпятив губы, попытался встать на защиту родственника дофин. — Ведь он Валуа, и он мой дядя. И он знает, что мой отец сурово накажет его, коли дело обстоит именно так, хотя царственным особам и не следует порочить честь собственного дома, дабы не вызвать этим недовольство подданных… Однако, де Вержи, — внезапно оживился Карл, — всё это лишь догадки, вам просто могло показаться. Я вполне доверяю своему дяде. Он не может желать мне зла.

— Корона, как и смерть, не выбирает жертву, — изрек Рибейрак. — Король Ричард, возжелав сесть на трон, попросту взял и утопил законного наследника, причем сразу двух, не прибегая к ядам.

— Возможно, герцог Орлеанский поступил бы так же, не будь жив еще король Людовик, ваш отец, принц, — прибавил Этьен. — Но поскольку вы уверены в невиновности вашего дяди, то кто, по-вашему, передвинул чашку и вытащил из нее четыре миндалины? И, главное, зачем?

Вновь наступило молчание.

— Но все это нетрудно проверить, — по-прежнему не сдавался Карл. — У меня в клетке есть одна больная птица — вялая, не поет; что с ней делать, не знаю. Если подтвердятся ваши опасения, шевалье…

— Бедную птичку будет не жаль, — сделал заключение Рибейрак.

Дофин приказал, чтобы принесли клетку. Маленькую светло-желтую канарейку, сидящую на жердочке, похоже, давно мучила жажда, поэтому она тут же опустила клювик в поилку, которую Этьен осторожно наполнил из чашки. Не прошло и нескольких секунд, как канарейка свалилась на бок, вся задрожав, и, дернув еще пару раз лапками, застыла с раскрытым клювом и закрытыми глазами.

— Вот вам первое доказательство, монсеньор: вода отравлена, а стало быть, яд добрался и до миндалин.

В это время дверь раскрылась и вошел какой-то человек.

— Жерье! — бросился к нему Карл.

— Ваше высочество, прошу простить, — виноватым голосом заговорил верный слуга, — меня задержал внезапно заболевший сосед; такой славный человек… А орехи?.. Мне, право, очень жаль: я не смог выполнить своих обязанностей…

— Вот и второе доказательство, принц.

Карл молчал, словно все еще не веря в очевидное и не желая, таким образом, бросать тень на члена королевской семьи. Потом вяло проронил:

— Однако прямого подтверждения причастности к злодеянию моего дяди нет.

— К сожалению, монсеньор.

Карл подошел к Этьену и растроганно произнес, горячо пожимая ему руку и не мигая глядя в глаза:

— Я дважды обязан вам жизнью, сир де Вержи, а потому объявляю вас своим самым близким другом. Отныне вы станете моим телохранителем, советником и камердинером и получите самые высокие привилегии, которые не снились даже принцам крови.

— Готовься к защите, Этьен, — рассмеялся Филипп, — с этого дня дамы пойдут на приступ твоего сердца. Любимец короля — это звучит громко, чтоб мне провалиться в преисподнюю!

— А вторым моим другом будет Филипп де Рибейрак из рода д’Арманьяков! — прибавил Карл, цветя улыбкой.

— Ваш раб навеки, монсеньор! — поклонился Рибейрак. — Преданные друзья все же лучше, нежели корыстолюбцы и льстецы, не правда ли?

— Еще бы! Ах, мне всегда не хватало друзей.

Когда они вдвоем вышли из кабинета принца, Этьен сказал: — Врагов не бывает только у евнухов и мертвых, у королей же их всегда предостаточно. Но уже то хорошо, что враг живет в доме дофина, вскорости уже короля.

Нарочито громко вздохнув, его приятель изрек на это:

— Какая все же непослушная корона — никак не желает водвориться на голове первого принца крови, то и дело сваливается оттуда.

— Может быть, Филипп, когда-нибудь ей надоест сваливаться.

Рибейрак только пожал плечами.

Глава 2

КАК ВЛЮБИТЬ В СЕБЯ ДОЧЬ КОРОЛЯ

Тянулись дни, один мрачнее другого. Двор все так же собирался в зале амбуазского замка, а известий из Плесси все не было.

Двор напряженно ждал. Никто уже не сомневался, что дни короля сочтены, и умы будоражил вопрос: кто станет регентом при юном монархе? По закону им должен быть первый принц крови, троюродный брат короля Людовика, герцог Орлеанский. С другой стороны это означало, что фактически на время регентства власть окажется в руках средней ветви царствующего дома Валуа. Выходит, новая метла. Как и в какую сторону пометет? Целых восемь лет будет мести, пока Карлу не исполнится двадцать один год. Да, но она ли? Быть может, другая? Но другой нет, исключая Карла Ангулемского, второго принца крови младшей ветви. Стало быть, как ни крути, Людовик Орлеанский? Вот перед кем надо лебезить, кому угождать, с кем быть в самых хороших отношениях. И многие недоумевали, видя, как кое-кто, вопреки очевидному, не стремится к общению с герцогом, а, напротив, словно не замечая его, держится ближе к дофину. Первый — Оливье ле Дэн, брадобрей короля, его верный пес; за ним Этьен де Век, Луи де Тремуй, Грасьен де Герр и другие. Да, еще два фаворита дофина, его всегдашние спутники повсюду — Этьен де Вержи и Филипп де Рибейрак. Эти-то чем думают, особенно первый? Дофин прямо-таки не отходит от него. Конечно, с этими двоими тоже следует дружить, но не более того: когда это они войдут в силу? Лишь через восемь лет. Стоит ли так долго ждать? Да и кому ведомо, что может произойти за это время: ползут слухи о слабом здоровье юного принца.

Таковы темы ежедневных пересудов двора.

Герцог Орлеанский тем временем, не видя необходимости в том, чтобы слоняться по залам и коридорам замка, большую часть времени проводил в борделях и в домах горожан, имевших пригожих дочерей. Когда ему это надоедало, он возвращался в Амбуаз и прогуливался по парку в компании своих неизменных спутников: Дюнуа (Франсуа де Лонгвиль), Вилье, Рамфора, Сенвиля и других. За ними шлейфом тянулись придворные дамы и кавалеры; ряды их, надо сказать, неуклонно пополнялись, так что очень скоро вблизи покоев дофина осталось совсем немного придворных.

В один из таких дней томительного и тревожного ожидания известий из Плесси-ле-Тур Этьен вышел из покоев принца, неторопливой походкой миновал зал и направился в Галерею Флоры. Придворные почтительно расступались, давая ему дорогу, иные коротко кланялись. Эти смотрели дальше, нежели те, что бродили по парковым аллеям. Королем-то все одно быть этому, а не тому, со «шлейфом» льстецов и бездельников, и Этьен де Вержи вот-вот станет «хозяином» нового короля. А вслед за ним и его приятель Рибейрак.

Этьен не мог не замечать добродушно приветствовавших его и старался запомнить лица и имена, особенно тех, кто не пытался выжать из себя улыбку, здороваясь без лести, без фальши в голосе, в выражении лица. Эти надежные; как бы ни повернулась судьба, на них вполне можно положиться; они верны короне, и юному Карлу следует назвать имена: сир Гуго д’Обижу, сеньор де Бальзак, Альвен де Пьен…

Пройдя до конца галереи, Этьен остановился у арочного проема и, скрестив руки на груди и безо всякого интереса созерцая причудливые фигуры, образованные парковым кустарником, погрузился в размышления.

— Чтоб мне оказаться в преисподней! — раздался вдруг совсем рядом громкий голос. — Я так и знал, что найду тебя здесь.

Этьен улыбнулся. Размашистым шагом к нему шел Рибейрак.

— Какого черта тебе вздумалось созерцать красоты парка? Догадываюсь, предался мечтам? Лучше бы поиграл в мяч с юным королем. Где он, кстати?

— Они с Бурре читают в оригинале Овидия.

— А ты, значит, оттого и грустен, что не силен в латыни? Либо иная печаль тяготит твою душу? Поделись со мной своим горем, как знать, не помогу ли я тебе развеять его?

— Ах, Филипп, — тяжело вздохнул Этьен, — ты же знаешь, я влюблен в Анну де Боже.

Рибейрак усмехнулся:

— Ничтожный повод для того, чтобы впасть в меланхолию. Однако влюбиться в дочь короля — непростая штука, черт побери. Но что ты понимаешь под словом «любовь»? Для тебя это страсть, влечение или попросту тесное сближение тел? Что важнее? Что стоит, я бы сказал, на первом месте?

— Думаю, влечение: мысль неустанно витает вокруг объекта твоей любви — женщины, которую ты боготворишь, ибо в твоих глазах она — лучшая на свете!

Рибейрак хмыкнул, состроив гримасу, позаимствованную им, надо полагать, у Мома[6].

— И это всё? Помилуй, как можно боготворить то, чего еще не видел? Нельзя любить то, чего нет, как нельзя не любить женщин.

— Не пойму, о чем ты?

— Заставь свою Диану раздеться, мой Актеон, только тогда ты поймешь, стоит ли обожествлять женщину, ибо телом она может оказаться схожей с Химерой. Как можно ложиться в постель с таким чудищем? Что ты будешь с ней делать, переводить на французский «Метаморфозы»? Клянусь папской тиарой, от твоей любви меньше чем через минуту не останется и следа.

— А если она прекрасна душой, своей любовью, лицом?

— Словом, схожа с Изольдой? Не скрою, женщина с ликом Авроры или Клеопатры не может иметь тело дочери Тифона; в этом есть своя закономерность.

— А душа?

— Эта капризная особа стремится к любви, но, как и тело, ее прежде всего интересует объект страсти, а уж потом она станет выбирать: любить или нет. Вообще, мой друг, идеальная любовница — та, в ком нет ни малейшего изъяна. Душа здесь, как правило, на вторых ролях; на первых же — лицо и тело; будь иначе, то, беседуя с душой, ты будешь всякий раз отворачиваться. Но вот, представь, она разделась и легла в постель. Приступая к работе, ты станешь накрывать свою милашку простыней, оставляя лишь то место, куда жаждешь вонзить копье. Ненадолго же тебя хватит, боюсь, всего на один перегон, да и тот можно не осилить: вообрази, тебе захочется смены декораций, и тут простыня предательски вильнет в сторону или упадет на пол. Застыв в задумчивости и в ужасе, ты неизбежно услышишь вопрос: «Дорогой, ты меня больше не любишь?» Нет, друг мой, гораздо слаще, когда тебе скажут, лаская тебя томным взором: «Ах, милый, как я рада, что ты без устали любишь меня».

— И это, по-твоему, любовь?

Рибейрак, выставив ногу вперед и подбоченившись, продолжал философствовать:

— Любовь — гармония, вызывающая страсть, из чего следует влечение к сближению тел, которое невозможно, если с подушек на тебя плотоядно взирает одна из Кер[7], и никакая простыня здесь уже не поможет, ибо мозг дает команду телу бежать сломя голову от этакой фурии. В этом смысле меня не удивляет поведение герцога Орлеанского, супругу которого Людовик Одиннадцатый лепил, вероятно, будучи в дурном расположении духа и не из того сорта глины. Господь Бог пришел бы в ужас, увидев такое творение, и наверняка воскликнул бы, схватившись за голову: «Знай я, что родится на земле такое чудовище, не стал бы крушить ребра моему мальчику. Пусть бы жил один».

— Что же, сестра Анны де Боже столь дурна собой? — с удивлением спросил Этьен.

— Дурна? Жанна? — рассмеялся Рибейрак. — Слишком мягко сказано, друг мой. По-моему, она просто сущий урод. Герцог потому и не показывает ее двору, держит взаперти в замке Линьер, где мне однажды довелось побывать. Хочешь знать, что я увидел? Вот ее портрет. У нее пустое, безжизненное лицо. Светло-серые тусклые глаза не выражают, да и не могут выражать ровным счетом ничего; таким отсутствующим взором на нас глядела бы, скажем, протухшая рыба или вековой давности дуэнья перед тем как вздохнуть в последний раз. Далее — нос. Ну, это, пожалуй, можно оставить… впрочем, нет: он хоть и ровный, но неимоверной длины; на нем вполне могла бы разместиться стая ворон. Ниже — рот. Он у нее не в меру широк; нетрудно представить себе объем этих врат Левиафана, едва эта дама поднесет ко рту ложку или зевнет. В полном соответствии с этим ее губы — мясистые, вялые, бледные, цвета мышиного помета. Тем не менее временами она пытается изобразить улыбку на своем потухшем лице; при этом вызывающе обнажается ее верхняя десна.

Этьена передернуло:

— Боже! Вероятно, любая из горгон улыбнулась бы милее.

— Вне всякого сомнения. Но это еще не всё. Выражение лица у этой дамы — как перед очередным посещением отхожего места при расстройстве желудка. Нет нужды говорить о волосах — пук соломы. Но она предпринимает отчаянные попытки выставить этот пук в кудрях, что еще более безобразит ее. Далее. Эта женщина не умеет смеяться. Слышен сам смех, но нет при этом улыбки, иными словами, совсем не раздвигаются губы, просто наполовину открывается рот. Начинаешь озираться по сторонам, ища, кто же это смеется, но других женщин, кроме этой, нет, а смех явно женский.

Этьен, улыбаясь, качал головой, радуясь в душе, что жизнь подарила ему такого веселого, неунывающего и, чего там греха таить, в какой-то мере беспутного приятеля.

— А голос? Ее голос, Филипп? — полюбопытствовал он.

— Голос? Хм! Слышал ли ты, друг мой, чтобы ворона выводила соловьиные трели? Увы! Медузе не заговорить голосом прекрасной амазонки, как Арахне уже не обратиться в женщину, вызвавшую на состязание Афину Палладу. Я обратил внимание также, что она припадает на левую ногу. Вначале я подумал: результат ранения или, быть может, ушиба. Оказалось — ни то, ни это: одна нога у бедной принцессы короче другой.

— Черт побери, Филипп, да это же настоящее чудище! Двор покатился бы со смеху, увидев жену герцога.

— Ее счастье, что она дочь короля; будь иначе, она давно бы окончила свои дни в сточной канаве.

— Со счету можно сбиться, сколько уже было Жанн-хромоножек, — заметил Этьен.

— Однако, друг мой, — кивнув, продолжал Рибейрак, — даже у непривлекательной женщины порою есть неотразимое оружие — ее тело. Совершенное, разумеется. Невзрачное лицо мгновенно исчезает в дурмане, едва дама сбросит свои одежды и предстанет перед тобой в костюме Евы. Она сделает это для тебя! Полотно будет доступно лишь твоему взору! Твоему, понимаешь? Нет ничего сладостнее сознавать, что все это твое, в твоей власти! И сколь желанна эта сцена, сколь волнительна и полна очарования! Ах, Этьен, поверь, нет на свете ничего увлекательнее, чем смотреть на женщину, которая раздевается для тебя. А ее ножка? Видел ли ты что-либо прекраснее?

Этьен положил руку Филиппу на плечо:

— Ты несколько противоречишь сам себе, но, без сомнения, ты прав: нет для мужского глаза ничего восхитительнее такого зрелища.

— Спешу добавить: кто не считает, что лучше женской ножки ничего и быть не может, тот никогда не видел этой ножки и не влюблялся в нее, а если и видел, то не способен ценить красоту. Да здравствует сия прелестная часть женского тела!.. При этом, однако, не следует путать ножку с ногой. Но мы с тобой отвлеклись. Помнится, разговор зашел о графине де Боже.

Согласен, она красива, но это сверху, а вот снизу… Любопытно, черт возьми, какая у нее ножка?

— Филипп! Здесь не тот случай.

— Случай всегда и везде одинаков, ведь, в конце концов, всякой любви предопределено ложе, созданное для нее. Что же касается Жанны, то мне, откровенно признаться, искренне жаль ее; но, будь она даже лишена всех своих уродств, все одно она оставалась бы одинокой при столь распутном муже. И, как и всякой женщине, ей хотелось бы страстно любить. Найти такую женщину, которая мечтает полюбить и, будучи хороша собой, но не любимая никем, мучается душой и телом, — большая удача, друг мой.

— Любовь — сладостное безумие, наполняющее жизнь смыслом, — многозначительно изрек Этьен де Вержи.

Рибейрак вскинул брови:

— Без любви, по-твоему, нет жизни, ибо она в этом случае бессмысленна? Глупости! Я, к примеру, не влюблен ни в одну женщину.

— Выходит, ни одна до сих пор не забралась в твою постель?

— Зато не осталось ни одной дамской, куда не забрался бы я, исключая, впрочем, королевских дочерей и особ полувековой давности. Однако влюбиться, и притом в дочь короля, которая к тому же замужем, да еще и любит другого… здесь и вправду не тот случай. Но, если хочешь, прими мой дружеский совет: выкинь эту дурь из головы. После коронации женщины гроздьями станут вешаться тебе на шею; их сердца ты станешь складывать в короб. Но не вздумай открывать этот ящик Пандоры, дабы не обрушились на тебя людские пороки и страдания.

— Я всегда буду любить только одну женщину и думать буду только о ней.

— Ого, Пигмалион, да это уже серьезно! Но знает ли графиня де Боже, что ты в нее влюблен?

— Ей случалось ловить на себе мои пылкие взгляды, но всякий раз она делала вид, что не замечает их. Однажды я попробовал даже заговорить с нею, но она ловко отделалась от меня парой пустых фраз.

— Вот оно что! Выходит, она, подобно вырезанной из кости Галатее, не собирается отвечать тебе взаимностью. А почему, как ты думаешь?

— Дофин шепнул мне по секрету, что его сестра Анна влюблена в герцога Орлеанского.

— Вот именно, мой бедный рыцарь, вот именно! Об этом не говорят, тем не менее это давно известно всем, кроме тебя.

— Всё во мне кипит от возмущения, Филипп. Да ведь герцог — записной волокита! Как же она может этого не видеть и не знать! К тому же, по словам принца, он совсем не обращает на нее внимания как на женщину. Как можно влюбиться в такого человека?

Рибейрак глубокомысленно изрек на это:

— Нам никогда не понять склада женского ума, так же как женщинам не понять ума нашего. Вот если бы она его разлюбила… Но возможно ли это, ведь он стал мил ее сердцу не вчера и не в этом году. Оказывается, возможно, мой дорогой друг, и я нашел, как мне кажется, неплохой выход из создавшегося положения. А все очень просто: надо сделать так, чтобы герцог вместо возлюбленного стал врагом.

— Врагом? — округлил глаза Этьен. — Но ведь они одной крови. Что может рассорить этих двоих?

— Кончина короля Людовика, — уверенно заявил Рибейрак. — Он долго не протянет, это ясно всем, даже ему самому. Перед смертью он объявит, если уже не объявил, свою последнюю волю, и она прозвучит как удар грома… для кого, как полагаешь?

— И для кого же?

— Для герцога Орлеанского! Людовику прекрасно известно, какой образ жизни ведет его троюродный брат, и ему достанет ума для того, чтобы не назначить регентом человека, у которого на уме лишь забавы с особами легкого поведения да ночные оргии с фрейлинами и горожанками. Даже на Королевских советах герцог думает лишь о том, в чью постель он заберется нынешней ночью, дела государства при этом его не беспокоят. Итак, любвеобильный братец отпадает. Другая кандидатура — брат короля. Но такового нет. Остается Бурбон, муж Анны, а значит, и сама Анна. Разумеется, возмущенный герцог выразит протест и потребует созыва Генеральных штатов, которые, можно быть уверенным, станут на сторону почившего короля. Людовику Орлеанскому, повторяю, нет никакого дела до сердечных мук Анны де Боже; теперь же, лишившись вожделенной власти, он просто возненавидит Анну и не исключено, что, став врагом, объявит ей войну. Впрочем, самому герцогу не додуматься до этого: в погоне за новыми юбками он скоро совсем потеряет голову. Вот почему он не желает ни в кого влюбляться, даже в дочь короля.

— Откуда тебе об этом известно?

— Я не враждую с герцогом и не собираюсь этого делать, а потому вхож к нему как один из его приятелей по вояжам к скучающим кумушкам.

— Но что же дальше, Филипп? Выходит, войне не быть?

— Напротив, это случится; мне самому, по всей видимости, придется подать герцогу мысль о войне, и когда Анна де Боже узнает об этом, ей, сам понимаешь, станет не до нежных чувств. Вот тут я и попрошу ее подружку Катрин дю Бушаж посоветовать Анне бросить благосклонный взгляд на тебя. Со своей стороны и ты держись прежних позиций; нелишним будет при этом совершить какой-либо подвиг в честь твоей дамы сердца. Пройдет совсем немного времени, и, я уверен, она затащит тебя к себе в спальню, а потом дарует звание маршала, и ты поведешь войско на твоего царственного соперника, на герцога Людовика Орлеанского.

— Ты с ума сошел, Филипп! Война! И все из-за того, что я влюблен в супругу графа Пьера де Боже! Или мало пролито крови французами на полях сражений? Мало разграбленных и сожженных солдатами деревень?

На это Рибейрак со свойственным ему прямодушием ответил:

— Воевать и не грабить — все равно что не обнимать и не целовать женщину, которая разделась для тебя. Даешь войну и грабеж!

— Филипп, как ты можешь!..

— Ты любишь или нет, черт возьми! Что касается войны, то этого не избежать: герцог, хоть и поглощен целиком своим распутством, не опустит руки после того, как от него уплывет регентство.

— Согласен, но это лишь плод твоей фантазии. Кому ведомо, что придет в голову умирающему королю?

— Уверен, все именно так и случится, чтоб черти утащили мою душу в пекло!

— Однако, Филипп, меня терзают противоречия, вызванные неуверенностью: ведь у нее есть муж!

— Что не мешает ей, клянусь жаровней сатаны, любить другого.

— Ах, ты меня не понимаешь. Имею ли я право любить эту женщину и, главное, рассчитывать на взаимность? Что как она, узнав об этом, рассмеется мне в лицо?

— Друг мой, только последняя дурнушка при живом муже не имеет рыцаря своего сердца. Мудрой женщине ничто не помешает отвести взор от объекта страсти, которому она безразлична, чтобы устремить его на того, кто в нее влюблен. А ведь графиня де Боже вовсе не глупа, согласись. К тому же ты так красочно описывал мне ее достоинства: миловидность, плавность движений, изящная поступь, гордая посадка головы… что там еще? Да за одну только красоту стоит влюбиться в эту даму, клянусь преисподней и всеми котлами с грешниками!

— Ты уверен? — оживился Этьен. — И ты тоже находишь ее красивой, Филипп?

— Еще бы! Готов прозакладывать собственную голову: все остальное у этой дамы не менее достойно внимания, нежели только прекрасное лицо и грациозная поступь. Хочешь, продолжим этот разговор, но уже в парке, шагая по дорожкам; заодно послушаем, о чем болтают придворные.

И друзья направились к лестнице, ведущей к парадному входу замка Амбуаз.

Глава 3

ПОДРУГИ

Две всадницы августовским утром 1483 года неторопливо огибали излучину Луары вблизи замка Плессиле-Тур. Одна из них — дочь короля, Анна де Боже, натура волевая, целеустремленная. У нее высокий лоб, прямая линия носа, маленький рот с чуть припухлыми губами цвета спелого боярышника; глаза светло-карие, выражение открытого лица несколько надменное. На ней ярко-синее платье-корсет с розовым шапероном, подбитым белым мехом; седло — красного цвета. Ей двадцать два года. Ее спутница — очаровательная блондинка — в просторном светло-зеленом сюрко с боковыми прорезями для рук; на голове шляпа с низкой тульей и розовым пером сбоку. Лицом она проигрывает Анне, и виной тому слегка длинноватый нос. Эта дама — Катрин дю Бушаж, дочь сира Эмбера, дипломата и советника короля. Они с Анной одногодки, с разницей в три месяца.

Обе сидят в седлах по-мужски. Слева и справа бегут по две борзые. Широкая тропа ведет берегом реки под уклон; по другую сторону тропы — купы деревьев в окружении кустарника и поля, разделенные ложбиной, которую в данный момент и пересекали всадницы. Миновав ее, они возобновили беседу.

— Слава богу, уже шесть лет тому, как черти утащили в пекло душу этого смутьяна, — обозначила свое отношение к Карлу Смелому Катрин дю Бушаж. — Настал конец войнам с Бургундией, и никто теперь не угрожает нашему королю. Ведь сколько лет длилась война за Льеж, Гент, Сен-Кантен и другие города и области! Он даже пленил как-то твоего отца — боялся потерять Льеж.

Дочь короля усмехнулась: подруга плохо понимала замыслы герцога Бургундского и еще меньше — короля Людовика. Анна объяснила, да так, что собеседница в удивлении раскрыла рот:

— Эти города — всего лишь горошины в закромах покойного герцога. Огромное королевство, что тянулось бы от моря на севере до моря на юге и во главе которого стоял бы король Карл Первый Бургундский — вот цель безрассудного потомка Валуа. Она и унесла его в могилу.

— Ну и пусть бы строил себе империю, — пожала плечами Катрин. — Чем же ему мешал твой отец?

— Всегда легче ломать ветки поодиночке, нежели все разом, — был исчерпывающий ответ.

— Какие ветки, ты о чем?

Глаза Анны сверкнули из-под густых ресниц, брови поползли к переносице. Уколов спутницу жестким взглядом, она произнесла:

— Разобщенность провинций, сеньорий, городов — вот что было на руку герцогу, тянувшему Францию назад, во тьму ушедших веков. Так легче было ему идти к намеченной цели. Мог ли этого не понимать мой отец? Его устремления — создать единое французское королевство, а герцог мечтал как можно больше забрать себе. Это была схватка двух медведей за территорию. Победил сильнейший. Не быть единой Франции, пока есть Бургундия. Но теперь ее нет.

— Хвала Господу, что герцог не оставил сыновей.

— А его дочь? Бочка с порохом. Кто первым поднесет фитиль?

— Тот, кому это выгодно, — твой отец. Не лучший ли способ прибрать к рукам такие огромные владения, как женить на Марии своего сына? Жаль, что провалилась эта затея и король уступил руку наследницы Габсбургу.

— Он сделал это не по своей воле: подданные Марии Бургундской изъявили бурный протест, не желая отдавать себя под власть французов. Этим и воспользовался Максимилиан Габсбург, женившись на Марии и став, таким образом, хозяином владений покойного герцога.

— Любопытная получилась бы пара, не выйди на сцену сын императора Фридриха, этот самый Максимилиан: невесте двадцать, а жениху всего семь лет; целое десятилетие пройдет, прежде чем он приступит к выполнению супружеских обязанностей. Твой отец не подумал о том, что будет делать будущая сноха все эти десять лет? Терпеливо ждать, когда юнец созреет для «работы»? Как бы не так! Она стала бы заводить себе любовников, время от времени меняя их. Не берусь утверждать, что ей не удалось бы при этом зачать дитя. Хорош же окажется супруг, который, будучи еще мальчиком, уже станет рогоносцем. Что же удивительного — Марию, как и всякую другую, не лепили из глины и не вырезали из камня.

— Тем не менее король сам предложил такой брак. Вряд ли при этом его могла остановить предполагавшаяся безнравственность его воистину золотой невестки.

— Догадываюсь, ты поступила бы так же.

Решительный, твердый ответ удивил всадницу в светло-зеленом сюрко:

— Увеличить владения короны за счет земель усопшего свата — перед этим меркнет всё. Но, как и отец, я пробила бы отступление: во-первых, избегая ссоры с императором, во-вторых, не желая новой войны с бургундцами, к которой приведет столь опрометчивый шаг.

Катрин задержала на подруге детства взгляд, полный восхищения:

— Порой я недоумеваю, Анна, отчего ты родилась женщиной, а не мужчиной; случись так, отец чувствовал бы себя счастливым: достойному наследнику престола было бы уже двадцать два года, и королю не пришлось бы ломать голову над тем, кого назначить регентом. Не удивлюсь, если он остановит свой выбор на тебе.

— И я продолжу дело отца, коли Богу будет угодно в скором времени прибрать его душу к себе. Как и он, я не большая охотница до балов и развлечений, меня не увлекают наряды, болтовня двора и мелкие любовные интрижки. Я буду идти к великой цели, которую поставил перед собой король Франции: собрать королевство в кулак, заставив пальцы подчиняться руке, а не играть партию какую кому вздумается. Отец упорно собирал эти пальцы, подрезал им кожу, если они не желали повиноваться. Он продолжил дело Филиппа Августа, стремясь вознестись в своем могуществе над всеми странами Европы, и я пойду на всё, дабы он с высоты небес глядел на меня с улыбкой, довольный мною.

Катрин скривила губы в гримасе сомнения:

— Твой отец — и это замечаю не только я — не желает допустить к власти Орлеанов, боясь краха созданной им империи; какой же подарок преподносит ему в это время его дочь? Влюбляется в злейшего врага короны! Гоже ли это ей?

Анна помрачнела, опустив взор:

— Увы! Любовь моя безответна, Катрин, и это приводит меня в отчаяние. Герцог совсем не смотрит в мою сторону, а когда нам случается заговорить, он отделывается одной-двумя фразами и торопится уйти…

Катрин презрительно фыркнула:

— И куда же? К очередной любовнице! Амбуазские, турские и парижские шлюхи всегда к его услугам. Говорят, когда мы жили в Париже, он не брезговал даже нищенками из Сен-Совёр и Нельского подворья, где Двор Чудес. Тебе ли не знать об этом?

— Я ничего не могу с собой поделать, — послышался в ответ сдавленный голос.

Катрин продолжала кипеть возмущением:

— Тебя не останавливает даже то, что он едва не похитил твоего брата, — это было, помнится, четыре года назад, когда король тяжело заболел. А затем Карла чуть не отравили. Кто? Тот, кому это было нужно. Кому именно? Да все тому же красавчику, твоему хваленому орлеанскому родственнику.

— Мне все это хорошо известно, — холодно ответила Анна.

— Ей известно! Да тебе следует в ножки поклониться человеку, который дважды вырвал Карла из лап смерти! Не будь его, трон достался бы твоему холеному Аполлону, который, на мой взгляд, имеет такое же представление об управлении государством, как лягушка — о постройке замка.

— Этого человека отблагодарили: он теперь камергер.

— А ты? Что сделала для него ты, будущая регентша, правительница, которая стала бы никем, займи престол твой царственный родственник?

Анна повернулась в седле, брови на ее лице дружно взлетели:

— Я? Но что же я могла для него сделать: подарить дом, замок, сеньорию? Все это не в моей власти. Я сердечно поблагодарила его и дала ему кошелек с золотом.

— Плевать ему на твой кошелек! Страстного взгляда, нежной улыбки, горячих слов — вот чего он ждал от тебя. Да полно, или ты ослепла? Вот уже какую неделю он глаз с тебя не сводит, потому что влюблен, а ты ему вместо ответного чувства — кошелек!

Брови подпрыгнули еще выше:

— Влюблен? В меня?

— Нет, в святую Марию Египетскую; она как-то останавливалась тут на днях проездом в Иерусалим.

— Но кто тебе сказал? Он сам, сир де Вержи?

— Что за мужчина, который обращается со своими жалобами к женщине! Ты его совсем уже ни во что не ставишь. Он благороден, горд, смел и вовсе не нытик, как ты о нем вообразила. К тому же красив.

— Красив? — Анна отвернулась и, поведя плечом, стала смотреть вдаль, на тропу, терявшуюся в густой траве. — А я и не заметила.

— Это потому, что ты смотришь не в ту сторону. Тебе бы влюбиться в друга, ты же влюбляешься во врага. Пока что герцог открыто не стал им, боясь твоего отца, но как только его не станет, он немедленно заявит о своих правах на регентство. Хорош регент, у которого на уме лишь женщины и охота!

Анна тяжело вздохнула и снова опустила голову.

Подруга не унималась:

— Видит Бог, я поражена: дочь короля сгорает от любви к какому-то ветрогону!

— Катрин, не забывайся.

— Нет, это тебе не следует забываться! С виду ты — вылитая королева, а в душе — обыкновенная пастушка, готовая, задрав подол, броситься в объятия смазливого ветреника, который ко всему прочему очень скоро станет угрожать не только ей самой и ее брату, но и всему королевству.

— Мой отец пока еще жив и, даст Бог, недуг отступит от него.

— Но даже его ты не послушала и продолжаешь потакать своей слабости по сей день. Помилуй, сколько уже можно витать в облаках, созданных твоим опьяненным воображением? Увы, к несчастью, ты рано созрела. Вспомни, когда тебе было всего двенадцать лет, ты без памяти влюбилась в красивенького херувимчика, сына Карла Орлеанского. Мало того, заявила, что желаешь взять в мужья этого пригожего принца. Твоя глупая причуда могла послужить серьезным препятствием в политике твоего отца, и он, дабы охладить твой пыл, выдал тебя замуж за сеньора де Боже, ныне графа де Ла Марш. Тебе понравился покладистый, набожный супруг, ты даже подружилась с ним, но по-прежнему, хотя прошло уже целых десять лет, продолжаешь бросать пылкие взгляды в сторону Людовика Орлеанского и готова наставить мужу рога. Но прежде, надо полагать, ты собираешься вступить со своим миленьким в любовную переписку? Не забудь в первом же послании обрадовать его тем, что ты мне как-то прочла. Постой, как же это… Ага, вспомнила:

Я не устану повторять,

Что я люблю тебя. Опять

Все мысли только о тебе.

Поклон за счастье дивное судьбе.

— Я сочинила еще четверостишие, Катрин. Вот оно, послушай:

Любить тебя не перестану,

Хотя бывают трудности порой.

И повторять я не устану,

Как ты мне нужен, мой родной!

Подруга расхохоталась:

— Нет, ты и в самом деле сошла с ума и, догадываюсь, негодуешь, что стрелы Амура отскакивают от твоего Антиноя, как от замковой стены.

— Иногда я жалею, что я дочь короля.

— По-твоему, его останавливает именно это? Так облачись в наряд женщины легкого поведения — мигом окажешься в постели принца. Только не забудь надеть маску: узнав тебя, он рассмеется тебе в лицо.

— Может быть, — с тихой улыбкой промолвила Анна де Боже, — это принесло бы мне облегчение.

Катрин отпрянула, широко раскрыв глаза:

— Фи, принцесса, что за вздор! Поверь мне, тебе следует выкинуть эту блажь из головы, и лучшее средство для этого — новая любовь, которая убьет старую.

— Но старая хороша тем, что не дает повода для ревности моему супругу. Новая любовь — а она, согласись, тотчас станет пищей для злых языков — уронит меня в глазах мужа, хуже того, она может привести к печальным последствиям, достаточно вспомнить историю с дамой Соремондой из Русильона и с маршальшей де Брезе[8].

— Графа де Боже никак нельзя обвинить в бесчеловечности: ему не придет в голову угостить супругу блюдом из жареного сердца ее любовника. И никто не заставляет тебя брать пример с дочери Агнес Сорель; Шарлотта дошла до крайней степени распутства: какой же муж станет благосклонно взирать на то, как его жена задирает юбки перед собственным слугой, да еще и собираясь после этого разделить ложе с супругом? Надеюсь, тебе не взбредет на ум раздвигать ноги перед своим возлюбленным едва ли не на глазах у мужа.

— Черт возьми, Катрин, но для этого надо вовсе сойти с ума!

— Чрезмерная похотливость и побуждала Шарлотту совершать безумства; сие — наследие матери мадам де Брезе, госпожи Сорель. Слава богу, ты не состоишь в родстве с любовницей Карла Седьмого.

— Но ты говорила мне о новой любви. Не удивлюсь, если окажется, что по просьбе кого-либо из друзей этого человека ты и затеяла этот разговор.

— Не напрасно отец всегда хвалит твой ум.

— Стало быть, с Этьеном де Вержи, по твоему разумению, мне следует обрести обоюдную любовь взамен безответной?

— Этим ты заслужишь уважение не только мое, но и всего двора, клянусь вратами в преисподнюю, как сказал бы один мой очень хороший друг.

Вопреки ожиданиям, лишь легкое удивление увидела Катрин на лице подруги. В тот же миг по нему скользнула усмешка:

— Предполагаемый рыцарь моего сердца — один из ста дворян охраны короля. Сын Гийома де Вержи, советника и камергера. Любимец моего брата.

— Этьену прочат блестящее будущее, видя в нем министра и главу Королевского совета. Да и может ли быть иначе, если принц Карл неразлучен со своим фаворитом? Они даже сидят рядом за столом во время трапезы, а ночью Этьен спит, свернувшись калачиком, у дверей спальни юного наследника престола. Полно, тебе ли не знать!

— Но почему именно он?

— Повторяю, он давно уже влюблен в тебя, моя дорогая. Это известно всему двору, одна ты блуждаешь в потемках, словно во мраке ночи, поглощенная своей феерической мечтой. Расстанься с ней, и это принесет тебе двойную выгоду: мало того что у тебя появится пылкий возлюбленный, ты в известной мере сможешь влиять на ход государственных дел. После смерти твоего отца — и не надо закрывать на это глаза, ибо ему в открытую сказал об этом святой монах из Паолы — Карл немедленно будет коронован, и если ему как королю надо будет что-то решить или подписать какой-либо указ, то он прежде всего посоветуется со своим лучшим другом. Вообрази, каково это, если брат станет противиться решению своей сестры-регентши, и все потому, что оно чем-то не понравилось его фавориту. Король либо не издаст нужного указа, либо просто не подпишет его.

Помедлив, с трудом разлепив слипшиеся губы, Анна негромко произнесла:

— Мне кажется, мы уже хороним моего отца.

— Пока нет, — ответила практичная Катрин дю Бушаж, — мы всего лишь позволяем себе заглянуть в будущее.

— Признайся, чьей просьбой вызван твой совет? Предполагаю, что здесь не обошлось без приятеля де Вержи, Рибейрака.

— Так или нет — большая ли разница? Собственно, я сама давно хотела тебе об этом сказать, да все не выпадало случая.

— Значит, Рибейрак. Он твой любовник?

— Вовсе нет, мы просто хорошие друзья.

— Которые не видят ничего зазорного в том, чтобы оказаться в одной постели.

Катрин с улыбкой передернула плечиками:

— Дорогая моя, друзьям, по моему глубокому убеждению, не возбраняется оказывать друг другу услуги такого рода. Так что мне ответить Филиппу, когда он спросит об успехе моей миссии?

Анна повернула лошадь: пора было возвращаться.

— Пока я ничего не могу обещать, Катрин. Понимаю, что моя любовь к герцогу глупа… и положусь на волю провидения. Лишь оно даст ответ, но он невозможен, пока жив мой отец. После похорон мне придется выбирать: любовь или… ненависть.

— Удивляюсь, как это у тебя за десять лет одно не переросло в другое, если судить по тому, что твой возлюбленный дядя словно не замечает тебя.

Анна де Боже скосила взгляд на Луару: вода в реке подернулась рябью, заметно посвежело.

— Возможно, всего лишь за месяц сможет произойти то, чего не смогло произойти за десять лет, — ответила она. — Поднимается ветер, Катрин, не вымокнуть бы нам с тобой под дождем.

— Поторопимся же, Анна.

И подруги дали шпоры лошадям.

Глава 4

МУЖЧИНЫ ИСКЛЮЧАЮТСЯ, ОСТАЕТСЯ ЖЕНЩИНА

В 1479 году короля Людовика внезапно сразил инсульт. Благодаря стараниям врачей ему удалось тогда выкарабкаться; он покинул Париж и поселился в замке Плесси, близ Тура, уверовав, что это знак свыше. Но три года спустя случился второй удар, и король затворился в своем обиталище, отгородившись от мира стенами, оградами, рвами и множеством ям и капканов; те и другие он повелел вырыть и расставить вокруг своего жилища. Он окружил себя астрологами, колдунами, врачами, монахами и шотландской гвардией. Помимо этих лиц он допускал к себе лишь Оливье Дьявола и жалел, что с ним нет больше Тристана Лермита, связывая со смертью верного слуги свой первый удар.

Несколько месяцев уже Людовик то лежал в постели, то недвижно сидел в кресле у огня; все это время он замаливал грехи и жертвовал церкви крупные суммы, а совсем недавно послал за монахом-отшельником, Франциском из Паолы: тот, по слухам, обладал даром исцеления от недугов.

Ему уже исполнилось шестьдесят. Он сделал в своей жизни, кажется, уже все, что хотел, тем не менее даже сейчас, пред ликом вечности, был далек от умиротворения.

Его беспокоил западный сосед. Три года назад он выкупил у представителей дома Пантьевр династические права на Бретань, но ныне у власти стоял дом Дрё, и не приходилось пока что надеяться на то, что этот род угаснет, тем более что герцогу Франциску наследует дочь Анна. Что если выдать эту шестилетнюю девочку замуж за сына Карла? А как же договор, который он заключил в прошлом году с Максимилианом I о помолвке Карла с Маргаритой Австрийской, дочерью будущего императора? Ведь он сам устроил этот брак, рассчитывая помимо родства с Габсбургами прибрать к рукам Артуа, Бургундию и Франш-Конте. Максимилиан не мог противиться решению Генеральных штатов, заключивших с королем Франции Аррасский договор, исходя из претензий Людовика на наследство Карла Бургундского после смерти его дочери Марии, и начал войну с Францией и городами Фландрии, которые отказали ему в опеке над малолетним Филиппом, его сыном от Марии Бургундской. Так и вышло, что у него отняли детей: сына (юный герцог считался правителем Бургундии) и дочь (она жила при французском дворе). Но мало того, Максимилиан объявил себя претендентом на руку Анны Бретонской. Выходит, Габсбурги мечтают, помимо восточных территорий, владеть еще и Бретанью? Этого никак нельзя было допустить, и Людовик ломал голову над тем, как расторгнуть помолвку и женить сына на наследнице Франциска II.

Но планов много, а времени мало. Он чувствовал, что смерть уже близка, и боялся этого. Даже умирая, он думал о королевстве — о том, кто станет преемником, регентом при малолетнем Карле, кто продолжит великое дело объединения Франции, ее процветания, ее превращения в могучее государство. Дни шли за днями, недели за неделями, а мысль все чаще останавливалась на единственном человеке, которому он смог бы доверить дело всей своей жизни, — на дочери Анне; не без оснований он считал ее умной женщиной и тонким политиком. Остальные кандидатуры он отметал одну за другой.

И, уже чувствуя дыхание смерти у своего ложа, весь трепеща от страха, что не успеет, в конце августа 1483 года он велел позвать к себе старшую дочь Анну, свою любимицу, свою «ненаглядную дочурку». В ожидании, беспрестанно бросая нетерпеливые взгляды на дверь, он тихо плакал, уже зная, что увидит свою красавицу дочь в последний раз.

— Поторопись, мой верный друг, — сказал король Оливье ле Дэну за несколько минут до того, как брадобрей отправился на поиски, — ангелы уже спешат за моей душой, которую я вверил Богу. Ныне, мне осталось попрощаться с моей дорогой девочкой.

Оливье быстро вышел. Анну де Боже он нашел в молельне. Стоя на коленях перед бронзовой фигурой распятого Христа, дочь истово молилась о даровании здоровья больному отцу, не думая о том, что ее сын, семилетний Карл, совсем недавно захворал. Рядом с ней стоял священник с раскрытым требником в руке. Оливье подошел, встал за спиной, склонив голову пред ликом Спасителя, осенил себя крестным знамением, затем шагнул вперед, чтобы его заметили.

— Мадам! Ваш отец…

Она даже не дала ему закончить, мгновенно поднявшись, широко раскрыв глаза:

— Что с королем? Говорите! Ему хуже?

— Не могу утверждать этого; я только пришел сказать, что его величество зовет вас.

Анна побежала к дверям. Священник растерянно глядел ей вслед.

— Дочь моя, вы не все молитвы прочли…

Но графиня уже летела по коридору к покоям короля. Вбежав сквозь раскрытые перед ней двери, вся в слезах, она упала на колени перед ложем с умирающим отцом — взволнованная, с дрожащими губами.

— Слава богу, — негромко произнес Людовик, с нежной улыбкой гладя руку дочери, единственной женщины, которую он любил. Ее и королевство; их обоих он не желал разлучать. — Ты пришла и этим утешила меня.

Анна удивилась: отец говорил совсем другим голосом, в нем отсутствовали вкрадчивость и покровительственные тона, присущие ему в беседах с людьми; на этот раз голос был ровный, даже доверительный, и она поняла, что отец сосредоточен на какой-то важной мысли. Взгляд ее застыл на уже почти безжизненном лице старого короля.

— Я всегда являлась по первому вашему зову, отец. Говорите, вы хотели мне что-то сказать.

— Мне осталось уже недолго, дочь моя, — заметно упавшим голосом заговорил Людовик, — если мой Оливье, а с ним Куатье и Рели объявили мне о близкой кончине, посоветовав не надеяться на калабрийского монаха, а думать единственно о своей совести и о предстоящей беседе с Богом. Думается мне, это наше с тобой свидание последнее. Надеюсь, однако, я еще успею объявить свою волю всем, кто придет проститься со мной…

Задолго до нынешнего дня я стал недоверчивым и осторожным, быть может, даже чересчур, боялся даже собственного сына, которого приказал охранять, никого не допуская к нему. Иной раз я даже ставил под сомнение твою преданность, а заодно и твоего супруга. Чем это было вызвано: умопомрачением или страхом потерять все, что создано? Ответа не даст, пожалуй, даже пифия храма Аполлона. Я всегда хотел, чтобы меня боялись; за это меня постигло возмездие, заставив под старость опасаться каждого человека вплоть до своих детей. Поверь, Анна, я очень страдал, сознавая, что перегибаю палку, тем не менее поделать с этим ничего не мог. И вот теперь, на пороге вечности я смог сбросить с себя цепи, в которые был закован едва ли не полгода. Бог приказал мне сделать это, я слышал ночью Его голос, вещавший, что коли утром не покаюсь преемнику в грехах своих, то заберет Он к себе душу мою тотчас же после видения, а покаюсь — отсрочит конец. Вот и вышло, что жив я пока, а коли так, то потороплюсь, ибо кому ведомо, сколь долгий срок отпустил мне Создатель, заставив страдать, как страдали те, кто противился моей воле.

Я не хочу умирать. Я боюсь смерти. Как больно будет мне слышать о том, что пришел мой час!.. Ведь сколько еще надо сделать, чтобы королевство процветало и в нем царило спокойствие, а едва не станет меня, как у него вновь объявятся враги. Но Богу виднее, ибо Он вверил мне Францию, а ныне решил, что я исполнил свой долг до конца.

А позвал я тебя вот зачем. Мое королевство, которое я собирал с таким трудом, втаптывая в пыль непокорных вассалов, отбирая у них земли, заключая выгодные брачные союзы, задабривая короля Эдуарда, заигрывая с врагами, подкупая их и разрушая их планы, — оно остается нынче без главы. Твой брат Карл еще слишком юн, куда уж тут управлять державой, если ему самому нужен воспитатель и наставник. А потому полагаю поставить регента, который будет управлять страной до той поры, пока юный король повзрослеет. К тому же, как тебе известно, он слаб здоровьем и, может статься, так никогда и не станет королем. Понимаешь, о чем я?

— Разумеется, отец. Может ли вас не беспокоить будущее государства, которому вы отдали свою жизнь?

— С высоты небес душа моя будет наблюдать за тем, что происходит, и весьма опечалится, если развалится все собранное мною с таким трудом. Сие произойти может, коли у власти окажется недалекий умом человек, этакий вор и стяжатель, а еще пуще того глупец, который станет раздаривать земли и выгодные должности своим родичам и фаворитам и не сумеет наладить мирных отношений с соседями: Империей, Англией, Бретанью, Италией, Испанией. По праву и закону регентом при несовершеннолетнем монархе обязан быть первый принц крови, а им, как ты знаешь, является представитель старшей ветви королевского дома, мой троюродный брат герцог Людовик Орлеанский… твой возлюбленный.

Анна опустила глаза; мысли стали разбегаться. Отец был прав; он все знал, ему докладывали, и он мрачнел всякий раз, когда при появлении царственного родственника или при упоминании о нем у дочери пунцовели щеки и на губах появлялась загадочная улыбка. Зато он потирал руки, когда в очередной раз его осведомляли, что принц по-прежнему волочится за каждой юбкой, включая сюда публичных женщин и… исключая из этого числа дочь короля.

— Ты влюблена в этого вертопраха, и это удручает меня, ибо ты даешь волю чувству, вовсе неподобающему принцессе королевского дома Валуа и супруге Пьера де Бурбона. Анна Французская могла бы быть осмотрительнее, нежели пополнять собою ряды тех, что выстраиваются в очередь к принцу.

— Отец, я не собираюсь стать одной из них. Вам, конечно же, все известно о нем… Однако он никем не любим.

— И ты решила стать единственной? Это не может не настораживать твоего отца. Очень хорошо, что принц не отвечает тебе взаимностью, это больно ранило бы мое сердце.

Анна молчала. Грудь ее бурно вздымалась, ноздри трепетали, пальцы рук комкали платок. Не в силах выдержать тяжелого взгляда отца, она снова отвела взор, сознавая свою слабость, стыдясь ее и безуспешной борьбы с чувствами, разумом, со своим сердцем. Она припомнила начало последней фразы Людовика.

— Понимаю, отец, Орлеанская ветвь ближайшая к трону, и вам не хотелось бы, чтобы ее представитель властвовал в королевстве на правах регента. Но чем же радует вас, что он не отвечает на мою любовь?

— Да только тем, что он, как и о других, забудет о тебе на следующее же утро, едва ты окажешься у него в постели.

— Я? — вспыхнула Анна. — Но с какой стати? Разве этого хочу я от него?

— Чего же тогда, одной любви? — Король сухо рассмеялся. — Но что за любовь без объятий и поцелуев, и что это за объятия, если вслед за ними не проистекает измена мужу, иными словами, совокупление тел?

Анна наморщила лоб:

— Вот, стало быть, с каких позиций смотрите вы на любовь.

— Я пожил немало, дочь моя, и мне в жизни хватало любовных похождений; в большинстве случаев я уверял очередную подружку, что влюблен в нее, и она в тот же миг торопилась выпорхнуть из платья. На другой день то же самое я говорил другой милашке, и она с не меньшей быстротой расставалась с одеждами. Та же участь ожидает любую женщину, в том числе и тебя. С одной стороны, впрочем, это неплохо уже тем, что со временем ты станешь мстить неверному любовнику, иначе ты не была бы принцессой Валуа. Но герцог лишь с виду беспечен, на самом деле он хитер и осторожен, совладать тебе с ним вряд ли удастся, не рискуя при этом свернуть себе шею. Поэтому самым благоразумным будет не открывать ему своих чувств, а, напротив, обуздать их, дабы держать противника на расстоянии и не упускать из виду.

— Я поняла. Но отчего вы видите в герцоге Орлеанском врага державе Французской, и кто, по вашему разумению, более его достоин стать регентом?

— Тебе хорошо известно, Анна, сколько у меня было врагов. Я их всех перессорил, передушил, перевешал, обезглавил, а в лучшем случае купил, обманул или переженил на своих дочерях и особах из дома Валуа. Теперь некому заявить, что он полновластный владетель своих земель, и никто уже не объявит войну мне или своему соседу, исключая юг и овдовевшего Габсбурга.

— Отец, вы создали сильное государство, где отныне нет предателей, готовых лизать пятки английскому королю или австрийскому принцу Максимилиану. Хронисты увековечат ваше имя на скрижалях истории, и потомки будут гордиться вами.

— Поэтому ты понимаешь, дочь моя, — слегка кивнул Людовик, — что, едва власть окажется в руках беспутного герцога Орлеанского, как все мои усилия, мои труды рассыплются прахом, ибо гидра вновь отрастит щупальца, которые я отрубил. Мне помогали города — мои верные союзники, — ибо королевская власть для них всегда предпочтительнее власти герцога или графа: тот грабит, отменяет старинные городские привилегии; король, напротив, стоит за процветание торговли, обеспечивает безопасность торговых путей и никогда не грабит. Конечно, бедняки по-прежнему недовольны чрезмерными, как им кажется, налогами, но для кого я выжимаю деньги из народа: для себя, ради показной роскоши двора, пиров и пустых забав? Отнюдь! Они нужны для борьбы с гидрой, готовой разодрать королевство на части, каждую из которых пустоголовый барон либо оставит себе, либо продаст иноземному монарху.

Передохнув какое-то время и выпив глоток-другой воды, Людовик продолжал:

— Я всегда относился с недоверием и ненавистью к Орлеанской ветви нашего дома, я мечтал ее уничтожить, зная, что она тянет руки к трону. Меня забавляли проделки Марии Киевской, этой похотливой самки, которая дарила любовь кому угодно, кроме собственного мужа. Это радовало меня, но до известного времени: однажды Марии вздумалось родить ребенка… мужского пола.

— Это был, как легко догадаться, — заметила Анна де Боже, — принц Орлеанский, единственный сын покойного герцога Карла. Его супруга, несмотря на легкомыслие, сумела-таки подарить мужу наследника.

Людовик помрачнел и в наступившей тишине зловеще произнес, не сводя тяжелого взгляда с дочери и желая увидеть впечатление, произведенное его словами:

— Не первая и не последняя тайна витает в закоулках дома Валуа.

— Тайна? — вся напряглась Анна.

Сердце ее внезапно сжалось от волнения, словно в предчувствии некоего удара судьбы, связанного, быть может, с крушением ее сердечных надежд.

— Уж не хотите ли вы сказать, что это касается появления на свет сына герцога Карла? — с тревогой спросила она.

— Отец ребенка — не герцог Орлеанский, — точно оглашался смертный приговор, послышался голос с подушек. — Ему было в то время уже около семидесяти лет. Способен ли мужчина в таком возрасте к деторождению? А если еще учесть при этом любвеобильность его супруги, не отказывавшей никому из тех, в ком она прежде всего видела жеребца, то станет ясным, что герцог был попросту одурачен. Но он не придал значения, казалось бы, очевидному факту, который меня самого заставил задуматься, а потом опросить лиц, сведущих в этом деле. Мне сообщили, а затем и представили документы о том, что Карл Орлеанский вследствие двадцатипятилетнего заключения в лондонском Тауэре был не способен к рождению детей. Мало того, его вообще не было в Орлеане всю осень, он появился там только в канун Крещения, а в июне его супруга произвела на свет младенца. Тем не менее герцог, прекрасно понимая, что это не его работа, признал ребенка своим сыном и наследником, назвав его… Людовиком.

Анна в ужасе смотрела на отца, путаясь в мыслях. Не шутит ли он? Не клевещет ли на ее возлюбленного, пытаясь очернить его и, таким образом, заставить дочь забыть о любви к тому, кто носит титул первого принца крови? Она вспомнила свадьбу Людовика со своей сестрой, хромоножкой Жанной. Зная тайну рождения принца, стал бы отец выдавать за бастарда Орлеанского дома свою дочь? Да, поскольку герцог Карл сделал свое заявление публично. Но имел место и иной мотив, в силу которого принц не станет наведываться в спальню к уродливой, горбатой жене. Так и случилось, и несчастная супруга лила горькие слезы одиночества в замке Линьер.

— Точно так же, надо полагать, — в изумлении молвила Анна, — герцог признал своими дочерей, которых родила Мария?

— Мало того, — продолжал умирающий король, не отвечая на вопрос, — он попросил меня стать крестным отцом ребенка! Представь себе мое негодование, если припомнить, что я всю жизнь пытался уничтожить Орлеанскую ветвь. Мне всегда претила мысль о том, что представители Орлеанов взойдут на трон Франции, ибо имела место тесная связь между ними и бургундцами. Я намекнул герцогу Карлу, что не иначе как Святой Дух наведался в гости к его супруге в то время, когда он сочинял свои баллады в замке Блуа, где он пребывал с целью наведения порядка в среде зажиточных горожан и служилого дворянства. Я прибавил еще, что не важнее было бы для него первым делом навести порядок в собственном доме, оставшемся без глазу? Но он и слушать меня не пожелал, а младенец, выражая своеобразное недовольство моими доводами, в то время когда я нёс его к купели, помочился на рукав моего камзола. Стоявший рядом епископ Блуа узрел в этом скверное предзнаменование для моих детей.

В межбровье у Анны де Боже пролегла складка.

— Вероятно, отец, и вы также увидели в этом дурной знак?

— Хуже всего то, что случилось дальше. Младенец подрос, стал, под стать своему отцу, изрядным дамским угодником, а моя дочь не нашла ничего умнее как влюбиться в него, сына простого кастеляна.

Анна в ужасе округлила глаза:

— Так этот ребенок… сын того самого слуги Рабаданжа, за которого Мария Клевская вышла замуж после смерти мужа, герцога Карла?..

— Сама понимаешь, в какое я пришел негодование, ведь если бы у меня не родился сын, на трон взошел бы принц Орлеанского дома. Но он родился, твой брат, благодаря Тристану, — еле слышно прибавил король последние два слова, — и орлеанец поспешил отойти в тень, отбрасываемую на него законным потомком Филиппа Шестого. Что оставалось молодому герцогу, будучи на вторых ролях, как не удариться в разгул, тем паче что твоя сестра не вызывала у него ни малейших альковных настроений?

— Так вот зачем вам понадобилось выдать за него Жанну?

— Наверное, с моей стороны было бы большим грехом предосудительно отзываться о собственной дочери, но — и я уверен, ты не станешь порицать своего отца за эти слова — с такими внешними данными, как у твоей сестры, она не сможет родить ребенка. Но если даже и так, то в одном случае получится урод, которого только и останется что, как это было в обычае у древних народов, забить камнями; в другом — дитя не протянет и месяца. Увы, небеса временами допускают оплошность, позволяя появиться на свет таким нелепым созданиям, как твоя сестра.

— И все же порой вы устраивали так, чтобы Людовик хотя бы изредка, но наведывался в спальню к супруге. Догадываюсь, шаги эти были продиктованы вам опасениями, что несчастный супруг обратится к Святому престолу с просьбой расторгнуть брак, ссылаясь, скажем, на ту или иную степень родства.

Положив свою иссохшую ладонь на руку дочери, Людовик мягко улыбнулся:

— Я всегда считал тебя самой умной из всех женщин, каких только знал. Ныне ты лишний раз не дала мне повода усомниться в этом, поэтому я принял решение, о котором поведаю тебе, а после нашей беседы — всему двору.

— Но как же это, отец! — Занятая своими мыслями, графиня де Боже не обратила должного внимания на слова умирающего старика. — Ведь если всё так, то получается, что в герцоге Орлеанском нет ни капли крови Валуа!

— Тебе было всего четыре года, когда связь герцогини со своим слугой, которого все называли «постельничим», узаконили, и трехлетний малыш стал носить титул первого принца крови. Ты не знала об этом: двор безмолвствовал.

Анна молчала, выпрямившись и суженными глазами глядя в окно, за которым расстилались луга со скошенной травой. Так вот, значит, кем на самом деле оказался красавчик, по которому она сохла, чей взгляд всегда жадно ловила, о ком думала день и ночь! Однако выразить свое возмущение в связи с этим, рискуя в самом скором времени, едва не станет отца, навлечь на себя ворох неприятностей, было бы верхом безрассудства. Об этом помалкивают, даже имея на руках факты; об этом не пишут хронисты, опасаясь преследований и мести. И мало ли, как о том говорили в народе, случаев подмены девочек мальчиками или хилых недоносков розовощекими крепышами? Но не сам факт незаконного рождения вызвал протест в душе Анны, и даже подмена одного младенца другим не привела бы ее в негодование. Она содрогнулась, бросив взгляд за кулисы, а в связи с этим пришла в ужас от сознания того, что на протяжении многих лет была влюблена в сына какого-то кастеляна, безродного оруженосца Марии Клевской! И этот негодяй к тому же не только не пожелал влюбиться в дочь короля, хотя и знал об ее любви к нему, — он даже ни разу не бросил в ее сторону нежного взгляда, предпочитая одаривать улыбками других. Она прощала это сыну герцога Карла, надеясь, что он соблаговолит однажды обратить приветливый взор и на нее, но она не сможет простить этого сыну комнатного лакея, а также самой себе. Кровь Валуа заговорила в ней, приказывая зачеркнуть любовь, оказавшуюся неразумной, неподобающей ее высокому титулу. Но разве любовь выбирает? Важно ли тут происхождение? Ничуть — таким должен быть ответ. Но для Анны он оказался другим в силу того, что она почувствовала себя обманутой, оскорбленной, и то, что послужило тому причиной, должно было растаять, исчезнуть, как уносимая ветром дорожная пыль. И она решила покончить с этим — вот так, сразу; предать забвению свои мечты, страдания — то, что она называла любовью. Уязвленное самолюбие подсказало ей такое решение, которое еще более утвердилось после слов короля:

— Новоявленному супругу Марии Клевской я дал титул сира де Рабаданжа, владельца несуществующего домена в несуществующем месте. Теперь ты знаешь об этом и, смею надеяться, оставишь свои бесплодные попытки влюбить в себя сына наместника города Гравелина, что неподалеку от Кале, где властвуют англичане.

А рассказал я тебе обо всем этом, дочь моя, потому, что намерен облечь тебя большой властью, в связи с чем считаю опасным для королевства твое увлечение Людовиком Орлеанским. Трон французских королей не должен перейти к этой ветви, что легко может произойти, когда ты вконец потеряешь голову от любви. Да и что за любовь такая — без ответа? По мне так после такого презрения к своей особе лучше всего мстить — это то, что тебе надлежит делать как можно скорее, пока этот сластолюбец не пошел на тебя войной.

— Войной? На меня? Но почему? Разве я стою у него на пути к его честолюбивым стремлениям? К каким же?

— Он мечтает о власти.

— При чем же здесь я?

— Его соперник — тот, кто станет регентом при юном короле.

— Какова же моя роль в этом деле?

— Регентшей станешь ты, моя дочь; никого иного не вижу на этом месте. Твой муж будет помогать тебе. Ты станешь тем же, кем была при Людовике Девятом его мать Бланка Кастильская — правительницей государства!

Анна смотрела на отца большими глазами, которые обволакивала пелена. Она любила его — и как отца, и как властителя королевства. Ее неизменно удивляли и порою приводили в восторг его ум, великий талант собирателя земель, его умение бороться с врагами, отбирая у них власть и заставляя их подчиняться его воле. Она всегда восхищалась им как мудрым властелином и, порою задавая себе вопрос по поводу того, как поступила бы она сама на месте отца, не могла не соглашаться с хитрой и тонкой политикой, которую он вел, либо борясь с непокорными вассалами, либо с правителями соседних государств. И тут — такое решение!..

В памяти всплыли рассказы о событиях почти двадцатилетней давности — о Лиге общественного блага. Это был союз знатных родов против отца, который, вступив на престол, стал ущемлять их права, раздаривая выгодные места представителям третьего сословия из среды зажиточных горожан. Но, желая снискать расположение низов и, в связи с этим, их поддержки, вельможи во всеуслышание выдвинули демагогические громкие лозунги: снизить налоги, что обеспечило бы нормальную жизнь сельских тружеников и горожан; положить конец произволу королевских чиновников во всех провинциях; сократить повсеместно прерогативы власти. На самом же деле представители знатных родов мечтали ослабить королевскую власть, отобрав у нее управление армией и финансами, закрепить свою независимость от короны и вернуть себе те доходные места, которых лишил их король Людовик. Кто же принимал участие в этом демарше? Анна припомнила: брат короля герцог Беррийский Карл, герцоги Бретонский, Бургундский, Лотарингский; графы Сен-Поль, д’Арманьяк, д’Альбре и даже Дюнуа. Всех этих высокородных сеньоров Людовик не без оснований считал врагами короны. Чтобы победить, их надо было бить по одному. Действуя исключительно хитростью и расчетом, помирившись для виду с мятежной знатью, отец сумел внести раздоры в ее ряды, раздавая одним те или иные феоды и вызывая этим зависть у других. Если после этого они не шли войной друг на Друга, он расправлялся с каждым поодиночке. Рассорив своих противников после битвы при Монлери, он немедленно лишил их главы: своего брата он сделал герцогом Нормандским, в дальнейшем передав ему во владение Гиень; Сен-Поль стал коннетаблем; герцогу Бретонскому были пожалованы многие крепости и дары. А младшего из Бурбонов король попросту женил на дочери Анне, разорвав его помолвку с сестрой Людовика Орлеанского. Тем самым он внес раскол в Бурбонский, Бургундский и Орлеанский дома: у последнего он увел жениха, а первые двое лишились соратников — мятежников. Так Людовик приблизил к короне представителей обоих могущественных семейств.

Но коалиция была все же сильна, и королю пришлось кое в чем уступить мятежным феодалам; одной из таких уступок явилось опубликование ордонанса, в котором государственные должности объявлялись пожизненными. Что касается Пьера де Бурбона, то он, кроме всего прочего, получил во владение сеньорию Боже, принадлежавшую ранее старшему брату, Жану Доброму, и стал членом Королевского совета. Несколько лет спустя король за верную службу подарил ему графство де Ла Марш.

Так была уничтожена Лига общественного блага. Вслед за этим король предпринял небезопасное путешествие в Перонну, где надеялся отговорить герцога Бургундского от союза с Англией. Он чуть было не поплатился головой за свой вояж. А вскоре началась новая война с герцогом Карлом за Фландрию и Пикардию. Положение было ужасное: со всех сторон отца окружали враги. И тут неожиданно умер Карл, брат короля. Пользуясь растерянностью его союзников, Людовик казнит одного из предателей, Жана д’Арманьяка. Тем временем англичане угрожают королевству, вот-вот высадятся близ Кале. Им на помощь спешит Карл Смелый и осаждает Нейс; в ответ отец заключает союз со швейцарцами и «вечный договор» с Габсбургами, затем добивается примирения с Эдуардом IV, которому ежегодно платит дань за то, чтобы тот не предпринимал новых попыток нападения на Францию. Карл Бургундский стал воевать против Швейцарии, потерпел поражение в битве при Грансоне и нашел смерть под Нанси. Отец не скрывал радости и немедленно прибрал к рукам графство Бургундию, Пикардию и Артуа. Желая окончательного присоединения Бургундии к своим владениям, Людовик предложил Марии, дочери погибшего герцога, выйти замуж за дофина Карла, но его оттеснил Габсбург, вследствие чего разгорелась война за бургундское наследство. В 1482 году она закончилась обручением юного принца с Маргаритой, дочерью Максимилиана и Марии, к тому времени умершей вследствие несчастного случая на охоте.

Так, мало-помалу, отец объединил под своей властью почти всю Францию. Оставались испокон веков непокорная Бретань и Наварра. Возможно, дело дошло бы и до этих территорий, если бы отец, из опасений за свою власть, не заперся в замке Плесси; потом он, видимо, поддавшись страху смерти, и вовсе заболел. И вот теперь медленно угасал; не помогали ни молитвы, ни паольский монах.

Таков он, король, великий собиратель земель под корону единой державы. А она, его дочь, сможет ли так, как отец? Справится ли с родовитой знатью, которая пока что, стараниями отца, несколько усмирена? Сумеет ли и дальше сохранить мир с Англией и Габсбургами, не желавшими признавать справедливыми решения Генеральных штатов о закреплении за Францией спорных территорий?..

Анна тряхнула головой. Взгляд, в котором читалось сомнение, порождающее беспокойство, вновь упал на осунувшееся лицо медленно уходящего в вечность старика.

— Но смогу ли я? Справлюсь ли? Ведь я еще очень молода. К тому же, отец, вы всегда утверждали, что женщины ни в коей мере не должны вмешиваться в государственные дела. Женский ум, как вы не раз говорили, — средоточие глупостей.

— Я твердо уяснил себе это еще в то время, когда мадам Сорель властвовала над телом, душой и умом моего предшественника, но нынче я не вижу более достойного преемника, ибо умнее женщины не встречал. Мужчин я исключаю, в нашем роду их нет, последним был братец Карл. Остаются женщины. Кому из них смог бы я доверить королевство? Покойная Радегунда часто болела; такою же оказалась и Екатерина. Следом — Иоланда. Хороша сестра: вместе с братом выступила против меня в союзе с герцогом Бургундским! Что же выиграла в этом? При Грансоне герцог был разбит и вину за это свалил на союзницу, которая, дескать, была моим тайным осведомителем. В результате сестричка угодила в темницу и неизвестно, сколько времени пробыла бы там, если бы не гибель герцога. После этого она покаялась в своих прегрешениях против Франции и заверила меня в искренней дружбе. Конечно, я простил ее, но тюрьма сделала свое дело: через год она умерла. Далее — Жанна. Неглупа, спору нет, но кто просил ее после купания стоять на холодном ветру? Итог плачевный: твою тетку похоронили в прошлом году. Последняя — Мадлен, моя младшая сестра; но она занята гражданской войной в своем королевстве; помимо этого, ее деверь предъявил претензии на Наварру и Фуа. Я не сказал еще о супруге; к несчастью, она безнадежно больна и вот-вот последует за мной в царство теней.

— Мне тяжело слышать об этом, отец, — потемнела лицом графиня де Боже.

— Кто же остается? — продолжал Людовик. — Моя дочь Анна, клянусь святым Михаилом! Я назначаю регентами вас обоих, тебя и Пьера; никому иному я не смогу, просто не имею права доверить королевство. Столь великий пост ко многому обязывает, дочь моя, а потому не стоит, думаю, вновь указывать тебе на недопустимость любовного томления, в особенности к такой персоне, как герцог Орлеанский. Я не требую от тебя клятвы, что ты немедленно выбросишь эту дурь из головы, но я умру спокойно, зная, что ты не позволишь здравому рассудку государственного деятеля с нежностью думать о том, кто непременно станет твоим злейшим врагом, едва узнает, что я передал бразды правления не в его, а в твои руки. Знай, Анна, так случится; тебе не избежать войны с тем, в кого ты, как тебе кажется, влюблена. Вот чем отплатит он тебе за твою любовь, если не догадается, конечно, ответить на нее. Так поступил бы мудрый человек, но стремление к власти окажется сильнее здравого ума этого пустоголового любителя чужих подушек, источающих благовоние.

— Ужели это произойдет, отец? Вы и в самом деле предрекаете нашу войну?

— Спесь не даст герцогу поступить иначе. Я не был бы королем, если бы, зная его натуру, не догадывался об этом.

Людовик замолчал и смежил веки. С полминуты в покоях висела гнетущая тишина. Покивав внезапно, словно соглашаясь с тем, о чем только что подумал, и широко раскрыв глаза, король снова заговорил:

— Нельзя упускать из виду Бретань. После войны за бретонское наследство — это было еще при моем прадеде, Карле Пятом — престол герцогства перешел к Жанне де Пантьевр, при этом из числа преемников не исключались и женщины. Ныне, если Бог не дарует герцогу Франциску сына, после его смерти наследницей станет Анна, его старшая дочь. Ей всего шесть лет, но герцог, не желая, чтобы Бретань оказалась под властью французского короля, уже подыскивает для дочери подходящего зятя. Им чуть было не стал сын почившего Эдуарда Четвертого, будущий король Англии. Вообрази, чем это могло обернуться для Франции.

— У нее постоянно будет саднить в правом плече.

— Она и без того, бедняжка, вся изранена; мог ли я допустить еще одну, такую страшную боль?

— Как, отец! — Анна не могла поверить своим ушам. — Вы хотите сказать, что причастны к смерти Эдуарда Пятого?..

— Золотой экю ценится в Англии так же, как и во Франции, дочь моя. Юный Эдуард мешал двум людям: мне и тому, кто сам мечтал стать королем.

— Ричард Глостер! — в ужасе вскричала Анна.

— Представь, я получил от него письмо, где он пишет, что намерен поддерживать добрые отношения с Францией. Он сообщил также, что до коронации Эдуарда уже недолго, и в его власти не допустить этого, но, поскольку меня устраивает такое положение дел, то он не станет препятствовать тому, что король Англии поселится у меня под самым носом. Если мне по нраву такое соседство, прибавил он при этом, то он на правах человека, находящегося со мной в дружеских отношениях, мог бы мне помочь с условием, что благодарность с моей стороны не заставит себя ждать.

— И вы заплатили ему за убийство принца Эдуарда?!

— Почему убийство? Просто они оба исчезли.

— Оба? Вы имеете в виду его брата, Ричарда Йоркского?

— Кто же еще унаследовал бы престол Англии после загадочного исчезновения его старшего брата?

— Святой Боже! И вы снова купили жизнь мальчика, которому едва исполнилось десять лет!

— Этого требовала моя политика. Кто же виноват в том, что братьев некому было защитить?

— Но ведь смерть обоих принцев была выгодна скорее их дяде — Ричарду Третьему, нежели вам. Не случись этого, разве стал бы он королем?

— Его вполне удовлетворило бы регентство при юном Эдуарде, которому было только тринадцать лет. Но я захотел, чтобы на трон сел Ричард. Он стал, таким образом, едва ли не моим союзником. Согласись, это лучше, нежели иметь Англию в числе врагов. К тому же тем самым мне удалось устранить двух претендентов на руку Анны Бретонской, что позволило Франции избавиться от нежелательного соседа.

— Выходит, трон короля Ричарда стоит на крови его племянников! Но что же с ними стало?

— Почем мне знать? Главное — их нет. Может быть, их, как и герцога Кларенса, утопили в бочке с мальвазией или попросту удавили, как это проделали с Бланкой Бургундской в крепости Шато-Гайар. Но это еще не всё. Племянниками дело не обошлось. Глостер заставил парламент признать брак Эдуарда Пятого и Елизаветы Вудвилл незаконным. Помимо всего прочего, он заявил, что не намерен отказываться от пенсии, которую я выплачивал его предшественнику. Каков наглец! Не плати ему ни су! Не бойся, он не пойдет на тебя войной: ему бы удержаться на троне, тот весьма шаток под ним.

Бледная, неподвижная, Анна молча постигала смысл содеянного отцом и герцогом Глостером, ныне Ричардом III Плантагенетом. Отец говорил, а перед ее мысленным взором стояла чудовищная картина: обоих братьев топят в бочке с вином, из которой торчат их бьющиеся в агонии ноги. И ради чего? Дабы избавиться от нежелательных женихов шестилетней девочки…

— Но есть еще один претендент на престол и на руку Анны Бретонской; рука Ричарда, да и моя тоже, не в силах достать до него. Однако он страшен не мне, а новому королю. Я говорю о Генрихе Тюдоре; его права на трон Англии парламент признает в том случае, если он женится на дочери покойного Эдуарда, Елизавете. Думается мне, он так и сделает: из двух кусков выбирают тот, где больше мяса, а потому Ричарда, скорее всего, ожидает поражение. Его не стоит защищать: он сделал свое дело, в его дружбе больше нет надобности.

— Но, насколько я знаю, руку Анны не прочь получить и другие женихи.

— Этих ныне надлежит опасаться, дочь моя. Первый — Максимилиан Габсбург, с прошлого года вдовец. Избавившись от одной опухоли, Франция приобретет другую — Империю, угрожающую с обеих сторон. Вот чем заняты мои мысли, ибо этого допустить нельзя. Очень скоро мысли эти станут твоими. Тебе следует воспрепятствовать такому союзу, помни об этом, иначе сойдут на нет все деяния твоего отца, направленные на усиление державы, ее могущество, когда ты увидишь, как германец взял тебя в кольцо…

Людовик закашлялся и закрыл глаза. Губы его были плотно сжаты, из груди рывками вырывалось тяжелое дыхание, а пальцы рук царапали одеяло, словно он тянул к себе новые земли, отобранные им у очередного непокорного вассала. Анна была поражена: отцу осталось уже недолго, самое время позвать святых отцов для беседы о жизни на небе, а он не желал оставлять помыслы о том, за что боролся, чему посвятил жизнь на земле.

— Кроме этих, есть и другие, — продолжал умирающий король, не размыкая век. — Один из них — принц Оранский, другой — твой возлюбленный дядя.

Веки раскрылись, острый взгляд кольнул дочь в самое сердце.

— Да ведь он женат на Жанне! — возразила она, но тут же прибавила, увидев, как растянулись в кривой усмешке губы отца: — Впрочем, я упустила из виду Рим.

— Именно такой помощи от папы я и боюсь. Я не желаю усиления Орлеанского дома и потери той, что подарила бы мужу не столько себя, сколько герцогство Бретань, на которое у меня имеются определенные виды. Должна их иметь и ты. Нельзя отдавать Бретань ни Англии, ни Империи, ни кому-либо еще; она должна стать частью твоего королевства, его западным рубежом, его крепостью, и сделать это должна будешь ты: у меня, к сожалению, уже не остается на это времени. Помни еще: не допускай войны с Бретанью, ну, если только в том случае, когда не останется иного выхода. А первыми они не пойдут против тебя: на границе с Анжу и Пуату стоят наши войска, это наводит на бретонцев страх. С Испанией и Италией у меня тоже дружеские отношения, кроме этого я имею — а теперь будешь иметь и ты — двух хороших союзников: шотландского короля и португальского. А в Германии ты обретешь друзей в лице швейцарцев.

Замолчав на некоторое время, король продолжал, торопясь, порой захлебываясь словами, произносимыми уже с трудом:

— Береги Карла. Не допускай его длительного общения с придворными: как знать, не совратят ли они его с пути истинного и не приведет ли это к войне, подобно той, что в бытность свою затеял я, будучи дофином, против собственного отца. Когда я стал королем, мои бывшие соратники ополчились на меня — следствие того, что многих я лишил их должностей. Не повторяй же моих ошибок, дочь моя. Я мог бы, конечно, сказать все это Карлу, ибо ему править, но он еще юн и мало что поймет, а вскоре забудет и это. Ты не забудешь, я знаю, ибо часто присутствовала на Советах и спрашивала у своего отца о непонятных тебе вещах… А теперь оставь меня, Анна, я немного отдохну; набравшись сил, я оглашу всем свою последнюю волю, у меня есть еще на это время: Молен и Фюме сказали, что смерть придет ко мне не раньше вечера тридцатого августа. И, если успею, я поведаю тебе еще кое о чем. Ты должна знать…

И Людовик, улыбнувшись напоследок дочери, смежил веки.

Комкая в руке платок, не сводя глаз с лица умиравшего старика, Анна шаг за шагом пятилась к дверям…

Глава 5

КОРОЛЬ УМЕР!

ДА ЗДРАВСТВУЕТ КОРОЛЬ!

Перед смертью (врачи «дали» ему два-три дня, не больше), Людовик велел позвать к себе «всех этих подхалимов и лжецов, что бездельничают в Амбуазе». Оливье уже повернулся, собираясь выйти, как король поправился:

— Нет, постой, не всех: слишком много тут окажется пестрых камзолов и надушенных роб. Пусть, не теряя времени, прибудут Валье, Орлеаны, Бурбоны, сестричка Мадлен, кузен Карл, Монморанси, Сен-Пьер, Серизе… кто еще?

— Остальные — травинки; эти — крепкие ростки.

— Поторопись, Оливье, за этими ростками. Да, не забудь королеву и сына с его друзьями; мне сообщили, что у него завелись фавориты… Прихвати еще писцов, монахов… первые запишут, вторые, случись в том нужда, удостоверят услышанное пред ликом Господа. А этим куклам в разноцветных тряпках скажи, что они услышат мою последнюю волю.

— Они будут здесь все; они только и ждут…

— Ступай, Оливье, да быстрее: сам знаешь, какой срок мне отведен.

Оливье покинул спальню. Спустя несколько минут он стремглав, едва не касаясь носом холки коня, в сопровождении охраны летел на восток, в замок Амбуаз.

Они все собрались у ложа умирающего короля — те, кого он назвал, и другие, которых счел нужным привести сюда Оливье; они стояли поодаль — всего лишь придворные, без намека на родство с королевским семейством.

Ближе всех — со скорбными лицами, точно перед ними лежит уже покойник — королева Шарлотта Савойская, принцесса Анна и принц Карл, сестра короля Мадлен Вианская. Далее — полукругом — остальные. Среди них выделялся своим кричащим нарядом (узкие светло-лиловые панталоны, малиновый кафтан с высокими оплечьями рукавов) герцог Людовик Орлеанский — надменный, с нахальным взглядом карих глаз. На людей он смотрел как бы свысока, при этом с губ его не сходила легкая усмешка, нередко переходящая в презрительную. Ему все было позволено, он пользовался этим, не разбирая ни чинов, ни титулов. Боялся он только одного человека: короля. В Амбуазе, как в Блуа и Плесси, хватало клеток, куда король любил сажать врагов короны или тех, кто вызывал у него подозрение. Зная об этом, герцог всегда прикусывал язычок в беседе с Людовиком или его приближенными.

Когда ему было восемь лет, до него со всей ясностью дошло, кто он по рождению и какое занимает место на генеалогическом древе французских королей. Он один, других пока нет, а потому он является первым принцем крови — так объяснили ему наставники. Случись что с Людовиком XI — и корона достанется ему, Орлеану! С этого дня юный принц стал смотреть на короля как на препятствие, мешающее ему достичь вершины власти. Другим препятствием для него и тех, кто его окружал, стало появление на свет дофина Карла, которого будущий дамский любимец, науськиваемый своими друзьями, сразу же возненавидел и, когда подрос, принялся изыскивать способы устранения конкурента со своего пути.

Но фортуна не улыбнулась ему. Ныне Карлу уже тринадцать; корона, таким образом, стала вдвойне недосягаемой для молодого герцога. Его переполняли ненависть и злоба к дофину, что не могло не отразиться на его отношениях с членами семейства старого короля, в частности, с его дочерью Анной. Он не считал ее красавицей, не мог заставить себя даже искренне улыбнуться ей, поэтому был скорее возмущен, нежели удивлен там фактом, что она, как ему доложили и как то следовало из ее нескольких писем ему, влюблена в него. Но он не собирался влюбляться, он запретил себе это, считая невозможным любить ее и в то же время пытаться сжить со свету ее брата. Надо выбрать что-то одно. И он выбрал престол, путь к которому, помимо Карла, стала заслонять его сестра.

Настроив себя, таким образом, против Анны и желая показать ей, насколько она ему безразлична, принц предался откровенному разврату, тем более что королю вздумалось вдруг женить его на своей уродливой дочери. Что ему оставалось, в самом деле, если перед ним два таких барьера; третий — сам Людовик? Но вот у этого последнего подломилась ножка, за ней другая — и вот он готов рухнуть! Анна уже не берется в расчет, стало быть, остается один и, слава богу, он еще мал и часто болеет, а потому государству нужен регент. Но кому же им быть, как не первому принцу крови! А там недалеко и до трона. И герцог Орлеанский предвкушал победу, которая достанется ему таким легким путем. Отныне он — державный правитель, и дофин — очень скоро король — будет делать так, как захочет регент. Отныне? Но старый король еще жив. Что ж, осталось совсем недолго подождать, врачи говорят, всего несколько дней. Может быть, даже часов. Черт возьми, это даже хорошо, что старик еще жив: сейчас он объявит свою последнюю волю, и все услышат, что регентом король назначает своего троюродного брата, герцога Людовика Орлеанского.

И он с волнением ждал этих слов, в нетерпении поглядывая на короля и в то же время окидывая победным взором лица родственников и придворных, — смотрят ли они на него, понимают ли, в чьих руках с минуты на минуту окажется власть?

Король давно уже повернул голову и теперь глядел на всех по очереди, словно прощаясь. Но губы сомкнуты. Что же он не открывает их? Почему молчит? Должен же он, пока в сознании, объявить во всеуслышание последнюю волю!

Никто не двигался. Все молча ждали, казалось, даже перестали дышать. Но вот еще мгновение, и герцог вздрогнул: губы короля зашевелились, рот раскрылся… Сейчас! Всего один миг остался, каких-то несколько секунд…

И в гнетущей тишине король твердым, уверенным голосом произнес, остановив теплый взгляд на дочери, которую всегда любил больше всех:

— Ухожу из жизни и оставляю королевство сыну Карлу как моему наследнику. Но он пока мал, а потому при нем должен быть опекун, точнее, регент, которому юный король вверит бразды правления государством вплоть до достижения им возраста двадцати лет. Регентом назначаю Анну Французскую, графиню де Боже. Помогать в делах ей будет супруг. Приказываю слушать мою дочь во всем как опекуншу миропомазанника Божьего. Сие предлагаю вписать в бумаги, дабы подтвердить, что такова последняя воля короля Франции Людовика Одиннадцатого, и объявил он ее, пребывая в здравом уме и твердой памяти.

Клирик, стоящий по правую сторону священника у изголовья больного короля, заскрипел пером.

Двор заволновался. Многие возмущенно зароптали, в особенности друзья герцога, почувствовавшие себя обманутыми в своих ожиданиях, и его более или менее постоянные любовницы.

Людовик покосился на них с подушек; уголки губ его чуть приподнялись.

Герцога Орлеанского качнуло. Кровь отлила с вытянутого лица, будто ему разом вскрыли вены на руках. Он в растерянности хлопал глазами, в изумлении глядя на короля.

— Но, сир, как же так?.. — с трудом, не сводя широко раскрытых глаз с умирающего монарха, выдавил он наконец. — Этого не должно быть. Согласно салическому закону, женщинам запрещено управлять королевством…

Людовик перевел на него взгляд и сощурил глаза:

— Что, кузен, скользнула власть вьюном меж пальцев, да и уплыла? Куда, не догадываешься? Я скажу тебе: ты потерял ее в городских борделях.

— Но я первый принц крови! — побагровел герцог. — И я имею полное право…

— Тебе не править королевством, Орлеан. Для этого у тебя недостанет ума.

— Полагаете, кузен, ваша дочь справится с этим лучше?

— Свои ошибки ей не придется искать в чужих постелях.

— Это несправедливо! Незаконно! — вновь попытался отстоять свои позиции герцог, но осекся: к нему, повинуясь взгляду короля, подошел епископ Турский.

— Сие сказано королем Французским публично и обсуждению не подлежит, ибо произнесено было пред иконой Господа нашего, являющего собою светоч мира и разума.

Герцог замолчал, не решаясь более прекословить, и, опустив взгляд, безотчетно сделал шаг назад.

Все взоры устремились на Анну де Боже. А она стояла — гордая, бесстрашная, с высоко поднятой головой, — и ни один мускул не дрогнул на ее лице; только ноздри широко раздувались и ярко блестели глаза. Рядом, держа сестру за руку, стоял Карл. Он был доволен. Слава богу, лишили власти этого противного герцога с его наглой, самодовольной рожей. Вместо него — родная сестра! И он еще крепче сжал ей руку. Она поглядела на брата и слегка, краешками губ, улыбнулась ему.

Людовик поманил дочь пальцем.

— Смотри, как после Тристана они подняли головы, — прошептал он, кивнув на придворных. — Воспрянули духом. Но пусть не распускают перья: остался еще Оливье… Впрочем, едва меня не станет, конец и ему. Ты побереги его… отошли куда-нибудь.

Анна выпрямилась. Людовик подозвал придворных. Те подошли, раболепно уставились на умирающего короля… на его губы. Все, что скажет — нерушимо и свято, ибо подтверждено будет святыми отцами пред ликом Спасителя. На герцога Орлеанского никто не смотрел, он словно исчез из зала; почувствовав себя лишним, он, наморщив лоб, не спеша сделал еще шаг назад и в сторону.

Глаза Людовика забегали по лицам стоящих перед ним в молчании людей.

— Жан де Бурбон, де Пьен, де Век, Сен-Пьер, Дезэссар… служите моему сыну так же, как служили мне. Вы всегда были хорошими слугами короны; может быть, я не успел отметить кого-либо из вас по заслугам, — тогда это сделает за меня король. Он же возьмет к себе новых слуг, моложе вас, это неизбежно; смотрите же, дабы те не воровали и не давали государю дурных советов. Крюссоль, Ланнуа, Руо… держите своих солдат в повиновении и бейте врага нещадно, дабы не покушался на границы королевства… — Он обвел прощальным взором остальных и, повысив голос, быстро и отрывисто продолжал: — Любите свой народ, свою страну, нет важнее ничего на свете… Почитайте Францию, молитесь за нее, боготворите ее, любуйтесь ею и не давайте в обиду!.. — Он поднял голову с подушки: — Господи, молю Тебя, Ты видишь, я делал все, чтобы земля, доверенная мне Тобой, процветала и пребывала в мире на веки вечные и…

То были последние слова короля Людовика XI. 30 августа, в восемь часов вечера, его не стало. Он умер тихо, с закрытыми глазами, забывшись сном, как подумали вначале его врачи и Оливье. Двор в это время находился в галерее, слабо освещенной холодным заходящим солнцем. Одна из дверей вела в покои тяжелобольного монарха, и на эту дверь то и дело устремлялись вопрошающие взгляды придворных. Они ждали, негромко переговариваясь и не глядя в сторону герцога Орлеанского, который, мрачнее тучи, стоял у окна в окружении Франсуа де Лонгвиля, Филиппа де Ла Кудра и герцога Алансонского — его советников и наперсников по оргиям.

— Чтобы сестра была регентом при своем брате — такого еще не знала история Франции, — глухо произнес Лонгвиль.

— Что вы хотите, мой дорогой, она не знала и такого короля, — пожал плечами Ла Кудр.

Неподалеку от них Жан де Сен-Пьер говорил, обращаясь к приятелям:

— Странно, отчего это король в этот день нас не прогнал.

— Наверное, забыл, — ответил ему Бодуэн де Ланнуа. — Полагаю, ему нынче не до этого.

— Ах, да всё очень просто, — подала голос Леонора де Бор-нель. — Завтра для короля не наступит уже никогда, если верить мэтрам Молену и Фюме. Вот-вот должен выйти герольд с печальным сообщением. Кому же он объявит о кончине, коли галерея будет пуста?

— Любопытно, что предпримет Орлеан в ответ на такой приговор старого короля, — говорили в другом углу. — По всему видно, герцог уже мечтал взять вожжи в руки, посмеиваясь над юнцом.

— Это ему-то вожжи? — отозвался собеседник. — Кем он станет править, уличными девками? Пусть научится вначале управляться с собственной женой.

— Такого подарка не пожелаешь и врагу, какой старик преподнес своему кузену…

Как вдруг все разом смолкло. Прекратилось всякое движение, взоры устремились на двери. Они раскрылись — обе створки, — и все, собравшиеся в галерее, поняли: их просят войти, соблюдая полнейшую тишину. И они стали входить, один за другим, поворачивая головы туда, где лежал со сложенными на груди руками, с закрытыми глазами и застывшим навеки бледным лицом, король Франции Людовик XI. Те, кому не довелось попасть в первые ряды, выглядывали из-за спин соседей, вставали на цыпочки.

Человек в темно-синем одеянии, стоящий лицом к ложу усопшего монарха, увидев жест епископа, повернулся к придворным, Это герольд. В руке он держал посох с набалдашником в виде трех лилий. Рядом с ним, в бордовом камзоле, перетянутым в талии серебристым поясом, стоял дофин Карл. И в мертвой тишине, трижды стукнув посохом об пол, герольд возвестил:

— Король умер! Да здравствует король!

Вслед за этим, медленно осенив тело почившего государя крестным знамением и сложив молитвенно руки на груди, священник замковой церкви заунывно протянул:

— Предадим короля Франции Людовика милости Создателя нашего и Спасителя. Requiescat In расе[9].

Также возведя крест, ему вторил епископ Тура:

— Omnes una manet nox[10].

Четверо монахов, стоявших справа от дверей, затянули поминальный псалом.

Вскоре все разошлись. Герцог Орлеанский с небольшой свитой вошел в одну из комнат, смежную с приемной, и остановился у окна. Лонгвиль бросил на него короткий взгляд.

— Все к лучшему, монсеньор, не так ли? Post nubila phoebus[11].

— Что ты имеешь в виду? — с недовольным видом повернулся к нему принц. — Одна туча сменила другую — солнцу не выйти из-за них.

— Поможет ветер, коли хорошо будет дуть. Устоит ли туча?

Герцог, помедлив, криво усмехнулся:

— Полагаешь, мне надлежит улыбнуться регентше и признать, следовательно, волю короля неоспоримой?

— Но есть закон, указующий на это.

— И единственное, что вам остается, монсеньор, это подчиниться ему, — прибавил Ла Кудр.

Принц бросил вопросительный взгляд на герцога Алансонского.

— Это самое лучшее, что можно сделать, — резюмировал тот. — На вашем месте я бы не только улыбнулся дочери короля, но и ответил бы на ее чувства.

— Вот еще! Плевать мне на эту важную птицу! Пусть катится ко всем чертям со своей любовью! Регентом должен быть я, и я смету со своего пути эту влюбленную идиотку! А где Рибейрак? Пусть передаст этой дурёхе, что я не собираюсь ей улыбаться, признавая тем самым свое поражение. Мы еще потягаемся с ней. А, вот и Рибейрак!

В это время к ним подошел Филипп:

— Мне показалось, что в эту минуту, ту самую, когда герольд объявил трехдневный траур по всей Франции, ваше высочество не сможет ничего не сказать или, быть может, не передать кому-либо ваших пожеланий или не выказать недовольства.

— Недовольства? Да я ее ненавижу!

— Кого, монсеньор?

— Ту, которую король назначил регентшей.

— Но чем же она виновата? Ведь это воля короля.

— Думается, принц, — сказал Ла Кудр, — вам стоит быть приветливее с графиней де Боже: став правительницей королевства, она ради вас может порвать с Бурбоном, может даже расторгнуть ваш брак. Влюбленная женщина способна на любое безрассудство.

— Тем более что всё теперь в ее власти, — прибавил Алансон.

— Никакой власти у нее нет, — горячился герцог, — и я дам ей это понять, прибегнув к созыву Генеральных штатов, которые не смогут не признать справедливым тот факт, что регентом должен быть первый принц крови, а не дочь усопшего монарха.

— Однако таково было желание короля.

— Мало ли что он сказал! Мне об этом ничего не известно.

— Его величество объявил свою волю при всех.

— Я ее не слышал.

— Значит, вы плохо слушали; возможно, вы далеко стояли. Когда умирающий монарх диктует последнюю волю, следует стоять ближе к смертному одру. Именно такой ответ вы услышите во время заседания Штатов. Что вы ответите на это председателю и членам Генерального совета?

— Похоже, Ла Кудр, вы целиком и полностью за супругов Бурбонов?

— Вовсе нет, ваше высочество, но вы должны быть готовы к вопросам и возражениям такого рода.

— К тому же, будучи в оппозиции, вы тем самым объявите регентше войну и станете ее злейшим врагом, — согласился с камергером Лонгвиль.

— Мне будет ровным счетом наплевать на это, когда Штаты объявят меня регентом.

— Вы хотите сказать — если…

— Подумаешь, врагом! — вмешался в беседу Рибейрак. — Стоя на верхней ступени лестницы, стоит ли помнить о нижней? К тому же, монсеньор, затеяв этакую тяжбу, вы, надо полагать, навсегда избавитесь от нежных взглядов и любовных посланий мадам де Боже, которые не вызывают у вас восторга, клянусь креслом владыки преисподней!

— Недурная клятва, Рибейрак! Клянусь святым Иларием, я не оставлю этого и пойду до конца! Легисты не смогут не встать на мою сторону: не очень-то они жаловали в свое время политику покойного короля.

— Однако не стоит раньше времени прибегать к таким крайним мерам, Луи, — произнес Алансон. — Подождем коронации, а затем посмотрим, куда подует ветер. Быть может, не так уж страшна буря, как нам чудится? А там, пройдет какое-то время — и не утихнет ли гнев в вашей душе, уступив место здравому рассудку и, главное, превратностям судьбы?

— Что ж, подождем, — нехотя согласился герцог, легко кивнув, и, сузив глаза, внезапно спросил: — Вы как будто имеете виды на Бретань и крепость Бернавон близ графства Перш? Насколько мне известно, король не очень-то горел желанием делать вам такие подарки. Воображаете, его дочь окажется покладистее? Клянусь святым Стефаном, она пойдет в отца!

«Ага, — подумал Рибейрак, — надо будет сказать об этом Этьену: король не должен подписывать дарственную, которую может составить Анна де Боже».

— А вам, Лонгвиль, — обратился герцог к сыну Жана Дюнуа, — помнится, тоже хотелось бы увеличить свои владения за счет соседней сеньории? Полагаете, новоиспеченной хозяйке королевства доставит удовольствие отобрать земли у семьи вашего внезапно скончавшегося соседа?

Рибейрак внутренне улыбался. Вержи поставит об этом в известность короля, а тот передаст сестре; вожделенная сеньория вследствие этого надолго исчезнет за линией горизонта для графа Дюнуа.

— А вам, Ла Кудр, — повернулся Людовик Орлеанский к камердинеру, — не терпится пристроить ко двору свою тещу вместе с ее сестрой, не так ли? Попробуйте, мой милый, но учтите, Анна де Боже ничего не сделает даром; так, во всяком случае, мне это представляется. Какую услугу вы ей оказали или, быть может, собираетесь оказать? Да, я забыл еще принца Ангулемского; любопытно, чего захочет от своей дальней родственницы мой кузен? А Монморанси? Он, кажется, мечтает стать коннетаблем? Надо будет напомнить ему об этом воздушном замке.

Рибейрак мысленно повторил все то, что услышал. Покинув комнату, он негромко проговорил, остановившись у одной из арочных колонн и обращаясь к гипсовому бюсту Аристотеля, в двух шагах от ниши:

— Теперь можно с уверенностью сказать, что король не подпишет ни одного документа, который сестре вздумается дать ему на подпись. Пусть Этьен также убедит короля в том, что не следует делать ничего в угоду сторонникам Орлеанского дома. Почему, спрашиваешь ты меня, приятель? Да чтобы герцог озлобился и дал понять об этом Анне де Боже, авось это затушит неуемное пламя страсти в ее душе к этому выскочке. А еще лучше, когда они все — и его родичи, и фавориты — подговорят его на военные действия против регентши. Он проиграет, так было уже не раз с мятежной знатью, но тогда уж она определенно отвернется от этого развратника и обратит взор на сира де Вержи; об этом скажет ей родной брат.

Видишь, Этьен, как я стараюсь? Но, черт возьми, чего не сделаешь во имя дружбы! И если эти двое потомков Карла Пятого после Генеральных штатов окончательно не перессорятся, то я буду считать себя ничтожным дипломатом, клянусь песком преисподней, по которому ступают черти! Кстати, надо нанести визит будущей правительнице; цель визита — поставить ее в известность, что она не только супруга Пьера Бурбона, но еще и дама сердца одного бедного рыцаря, который готов совершить подвиг в ее честь. Это на тот случай, если Катрин забыла о моем поручении. Добавим, что этот рыцарь влюблен и дал обет… Вот черт, какой же обет он дал? Как думаешь, дружище? — обратился Рибейрак к философу. И ответил за него: — Ты прав, Этьен будет есть и пить стоя до тех пор, пока не совершит подвиг. Конечно, с одной стороны сегодня это кажется уже пережитком прошлого, но с другой… Сделаем так: до подвига еще далеко, а вот до улыбки гораздо ближе. Так пусть же дама сердца моего друга обратит на него свой благосклонный взор, ибо принимать пищу все же удобнее сидя, нежели стоя, дьявол меня забери! А ты забавный собеседник, дружище, коли даешь дельный совет.

И, на прощанье щелкнув Аристотеля по носу, Рибейрак направился к дофину, где рассчитывал увидеть Этьена де Вержи.

Глава б

В АМБУАЗ!

6 сентября 1483 года тело Людовика берегом Луары довезли до Орлеана, потом повернули на Клери-Сент-Андре. Там, в базилике Нотр-Дам-де Клери (как он сам того хотел) и упокоился навсегда король Людовик XI. Оплакивали его смерть немногие, думается, всего лишь трое: супруга Шарлотта Савойская, дочери Анна и Жанна. Кому иному лить слезы? В памяти народа, его приближенных и врагов он остался человеком жестоким, хитрым, скрытным и коварным, к тому же вел, по существу, затворнический образ жизни, рассылая повсюду послов и шпионов и получая от них сведения. Таким образом он узнавал планы своих врагов и даже знал их настроения. Сына по его указанию воспитывали в строгости; свидания Карла с отцом были редкими, порою они не виделись по нескольку месяцев; поэтому или по какой другой причине дофин не испытывал к отцу нежных сыновних чувств.

Этого нельзя сказать об Анне, давшей волю слезам. Теперь же, спустя пару дней после похорон, когда слезы высохли, она вдруг с ужасом поняла, что растерялась. И вправду, что же делать? С чего начинать? Она стала вспоминать все, о чем говорил отец. И вдруг поймала себя на том, что всегда ненавидела мрачный замок Плесси с его темными коридорами и закоулками, из которых, как в подземелье, тянуло сыростью и веяло страхом; с его угрюмыми комнатами и залами, с его низкими потолками. Всё здесь дышало запустением, некой отрешенностью от мира живых людей. Людовик, хотя и был ценителем и знатоком искусства — разбирался в живописи, любил литературу и не чуждался роскошных убранств апартаментов, — жил в Плесси как настоящий отшельник, запретив, за редким исключением, украшать покои и залы античными скульптурами, коврами ручной работы, роскошной мебелью и прочим. Замок выглядел изнутри словно воронье гнездо или, правильнее сказать, напоминал жилище паука, раскинувшего во всех направлениях тонкие нити и поджидавшего в углу своей паутины очередную жертву.

И Анна решила перебраться в Амбуаз — райский уголок, где все было обставлено согласно веяниям моды, дышало роскошью, вселяло дух оптимизма и любви к прекрасному. Всё это — с легкой руки Агнес Сорель, любовницы Карла VII, которую Людовик в пору своих молодых лет возненавидел за то, что эта «наглая и распутная девка» разрушила их семью, заставив страдать его мать, Марию Анжуйскую. Лишь Богу ведомо, какую душевную травму это нанесло дофину, который, неоднократно поднимая мятежи против отца, бежал от его преследований к бургундскому герцогу Филиппу.

Словно угадав намерения графини, об этом же завели с ней разговор супруг и брат.

— Можно понять вашего отца, Анна, — сказал ей муж, — человека больного и мнительного, любившего одиночество вкупе с тлетворным мраком и тишиной, но мы с вашим братом, да и придворные, сотканы из других нитей. Довольно пребывать в смрадном подземелье, если есть возможность дышать чистым воздухом, любоваться солнцем и радоваться жизни. Словом, надо немедленно перебираться в Амбуаз, пока мы здесь совсем не зачахли и нас не отнесли туда же, куда и вашего с Карлом отца.

— А еще лучше — в Париж! — заулыбавшись, воскликнул дофин. — Все же это столица, сестра, и король, я полагаю, должен жить там, а не хоронить себя заживо в замке, подобном Плесси.

— Разумеется, мы переедем в Амбуаз! — оживилась Анна. — Здешняя атмосфера мне тоже не по нраву.

— Вы о роскоши? — спросил Пьер де Бурбон. — Если бы только это! В ответ на ваши так называемые авансы герцог Орлеанский что-то затевает.

— На мои авансы?.. — Щеки у Анны зарозовели. — Что вы имеете в виду, говоря так?

— Каждому, даже простому лакею, известно, что вы безнадежно влюблены в этого щеголя, в вашего троюродного дядю. Уж не думаете ли вы, что в этих условиях я могу оставаться в неведении? До сих пор я молчал, полагая, что ваше глупое увлечение пройдет, но нынче настала пора заявить вам, что мне давно все известно. Так вот, повторяю, Людовик Орлеанский что-то затевает: повсюду его единомышленники собираются группами, о чем-то негромко переговариваются, озираясь по сторонам. Не готовится ли попытка похищения дофина, что однажды уже имело место?

— К тому же он чуть не отравил меня, — прибавил Карл.

— Никто не доказал, что это было его рук делом, — попыталась защитить возлюбленного дочь короля.

— В то же время ни один придворный не посмеет утверждать, что это было делом не его рук, — возразил граф. — Потому я и предлагаю перебраться в Амбуаз. Понятно, что вас одолевают мысли, связанные с нынешним положением, но не лучше ли думать о делах государства пребывая на дневном свету, нежели во тьме? Уверен, так будет лучше и для дофина.

— А я не прошу, я уже настаиваю на этом, поскольку мне дана власть приказывать! — топнул ногой Карл. — Я здесь просто задыхаюсь. А тут еще Орлеанский со своими кознями…

Анна смутилась, прикусив губу.

— Поговаривают, будто этот герцог вовсе не Валуа, а сын какого-то кастеляна.

— Ты с ума сошел, Карл! — сделала удивленные глаза сестра.

— Я? Ничуть! Вот скажу Вержи, пусть отколотит его дубинкой. Этьен теперь мой приближенный, Анна, я сделаю его капитаном моей гвардии.

— Боже мой, что же будет, когда ты станешь королем?

— Видела бы ты, как ловко он командует шахматными фигурами! Я дарую ему чин маршала, и он станет командовать войском, которое я пошлю на герцога Орлеанского.

— Карл, ты пугаешь меня! Что плохого сделал тебе наш дядя? За что ты его ненавидишь?

— За то, что он презирает тебя.

— Презирает? С чего ты взял?

— Будь иначе, он ответил бы на твои авансы, как выразился сир де Боже. Ныне же, судя по всему, Орлеану весьма не по вкусу пришлась воля нашего отца, а потому его ненависть к тебе будет только расти. Ты, кажется, сделала его губернатором Иль-де-Франса? Может быть, и его любимчиков собираешься одарить выгодными должностями и землями? Так знай, я против этого и не подпишу ни одной дарственной и ни одного указа.

— Не возьму в толк, Карл, кто мог внушить тебе такие мысли?

— Рибейрак. И вот что еще он мне сказал: герцог Орлеанский намерен требовать созыва Генеральных штатов, и если они признают регентство за тобой, то он объявит тебе войну. Рибейраку все известно, а что знает он, то знаю я.

— Штаты?.. — протянула Анна и, замолчав в поисках ответа, перевела озабоченный взгляд на супруга.

— Именно! — кивнул тот. — И этот вызов нам надлежит принять, ибо речь пойдет о будущем королевства. Что касается Рибейрака, то это хороший рыцарь, надежный человек и друг. Возьмите его к себе в услужение, мадам, если, конечно, брат отдаст вам его. Впрочем, у него останется еще де Вержи. Они дружат, и это может оказаться для нас весьма полезным, если учесть при этом и то обстоятельство, что Рибейрак пользуется доверием герцога Орлеанского.

— Я последую этому совету. У меня мало друзей, точнее, их совсем нет.

— И перестаньте смотреть на Людовика Орлеанского как на объект вашей страсти; коли вы непременно желаете быть дамой сердца, то найдите себе другого верного рыцаря, нежели этого ветрогона. Катрин дю Бушаж сказала мне, что вы милы Этьену де Вержи.

— Катрин? — в удивлении вскинула брови Анна. — Но… каким образом?

— Если я не запрещаю вам быть дамой сердца вашего рьщаря, хотя в наше время это звучит уже почти смешно, то, полагаю, ничто не должно помешать мне также иметь даму сердца. Ни одна из сторон при этом не несет урона: мы, как и прежде, остаемся любящими супругами и хорошими друзьями; к тому же мы оба, согласно воле вашего отца, возглавляем аппарат власти, а потому должны относиться друг к другу с симпатией. В этом смысле нам следует находиться там, где советует двор. Я говорю о наших с вами придворных. — Граф де Боже сделал ударение на местоимениях. — Что касается остальных, которых становится все больше, то они, как вы и сами видите, составляют окружение вашего ненаглядного дяди. Те, что преданы дофину, повторяю, уже высказывают в связи с этим опасения и недоумевают, отчего мы не едем в Амбуаз, подальше от герцога Орлеанского, ибо его власть как первого принца крови может превысить нашу.

— Поедем, сестра, ни к чему тянуть, — повторил дофин. — Я не собираюсь ждать, пока нас тут прихлопнут, как мух. Я хочу в Париж! Говорят, только там пекут изумительные крендели и вафельные трубочки с начинкой из крема с изюмом. Этьен де Вержи уверял, что этим искусством славится некий булочник с улицы Крысоловки.

— Но для этого сначала надо побывать в Реймсе, ваше высочество, — заметил граф. — Париж — столица Франции, и он любит коронованных особ.

— Этьен обещал мне показать в Париже дом, где он жил когда-то, и рядом — старые ворота. Мне надоело это гнездовье нетопырей, которое называется Плесси, и совсем не хочется прозябать в Амбуазе.

— Нам придется побыть там некоторое время, — назидательно промолвил Пьер де Боже. — Посмотрим, как поведет себя орлеанец. А в Париж, ваше высочество, нам пока рано: мятежный принц может поднять и вооружить город; тогда я и су не дам за наши с вами головы.

— И парижане могут учинить бунт против своего короля? — в недоумении спросил Карл.

— Таких случаев немало. Да вы и сами знаете, принц: мятеж во главе с Этьеном Марселем[12], восстание «молотил»[13], Симона Кабоша[14]. Повод к протесту найти нетрудно: всё те же поборы. Но если при вашем отце горожане не решались на открытые выступления, то нынче они легко могут взяться за оружие, ибо не представляют себе жизнь без короля, на худой случай — без регента, а пока он официально не объявлен, им считается первый принц крови.

— Вот почему придворные льнут к герцогу, — помрачнел Карл. — Льстивые собаки! Король, мой отец, сказал бы именно так, если не хуже. Но я расправлюсь с изменниками, как только мою голову увенчают короной. Пусть знают, что во Франции есть лишь одна власть — власть короля, дающая право распоряжаться судьбами людей и событиями. Так учил меня отец; я не забуду его наставлений.

Глава 7

ЛЕСТНИЦА КОРОЛЯ ЛЮДОВИКА МОЛОДОГО

Прибыв в Амбуаз, Анна с удивлением обнаружила, что людей осталось мало: большая часть придворных осталась в Плесси с герцогом Орлеанским. Этого и следовало ожидать: по закону регентом быть ему, а то, что сказал на смертном одре король, не есть непреложный факт. Дочь — регент! История Франции не знала подобного.

Пока что Анна решила подождать, посмотреть, не переметнутся ли к герцогу и те, что остались с дофином, и не вернутся ли внезапно оставившие его. Она велела позвать к себе канцлера, Пьера д’Ориоля, и сказала ему:

— Господин канцлер, предоставьте мне список лиц, сохранивших верность покойному королю Людовику и его сыну. Я желаю знать, на кого я могу опереться в предстоящей борьбе.

Пьер д’Ориоль помедлил, словно испытывая затруднение, потом спросил:

— В борьбе против кого, мадам?

— Против того, кто считает себя регентом наперекор тому, что объявил перед смертью король.

Канцлер с бесстрастным видом поклонился и вышел, а Анна погрузилась в тягостные размышления. Что она себе позволила!

Назвала чуть ли не врагом того, кого любила вот уже сколько лет, о ком грезила, в чьих объятиях всегда желала оказаться! Не пророчество ли какое сбывалось? Не само ли провидение предопределило им обоим стать врагами? Коли так, само небо против его любви к ней! Силы небесные восстали, запрещая ей любить того, кто, по их суждению, недостоин ее любви, кому она вовсе не нужна, кто задолго до этого, едва появившись на свет божий, уже стал ее врагом. Ее — как дочери короля. Выходит, он перешел дорогу самому королю, а значит, и великой державе французской! Не об этом ли твердил ей отец? Не потому ли не желал допускать к власти кузена и запрещал дочери любить его, что видел в нем недруга делу своему? А ведь отец редко ошибался, и когда случалось так, то исправлял свои ошибки и одаривал сверх меры лицо, подвергшееся подозрению. С принцем он не ошибся. До конца дней своих он пронес нелюбовь к Орлеанскому дому…

И вдруг она вспомнила! От неожиданности у нее даже перехватило дыхание. Он требует созыва Штатов! Что же, получается, она любила того, кто желал ей зла? Мало того, любит и сейчас! Наперекор здравому смыслу!.. Воле небес!.. Что ответит она королевству, когда оно спросит ее, послушала ли она отца? А небеса? Правда ли то, что ее неразделенная любовь — их волеизъявление? Что если и в самом деле так?..

Вскрикнув, она вскочила, рванулась к двери и побежала по коридору в молельню, оттуда в исповедальню, где нашла замкового священника. Тот, стоя близ ризницы, перебирал гусиные перья и листы пергамента. Встав перед иконостасом, Анна наспех осенила себя крестным знамением и упала на колени перед исповедником.

— Святой отец, помогите мне! Нет больше сил бороться с собой, посему испытываю потребность в духовном утешении, скорее, в наставлении.

Священник отложил перья и листы, осторожно взяв Анну за руки, помог ей подняться.

— Говори, дочь моя, с чем пришла к духовному отцу своему? Что гнетет твою душу, в чем ищешь утешения или совета, надобного, дабы отыскать верный путь в извивах жизненных страстей либо неурядиц?

— Испытываю влечение греховное к человеку, к коему не должно мне проявлять сего чувства. Но выше меня это наваждение, и ничего поделать с собой я не могу.

— Стало быть, не к супругу испытываешь сердечную склонность, дочь моя, что положено тебе как жене?

Странный вопрос. Анна даже оторопела.

— Пришла бы я разве иначе, святой отец?

Помедлив и кивнув, священник продолжал:

— Как добрая католичка, дочь моя, иными словами, как послушная дщерь матери нашей церкви, ты не можешь не ведать о том, что сердцем развращенные мерзки перед Богом. То, о чем сказала мне, — суть зло, а потому путь ложный; за это совесть твоя, вижу, укоряет, мучает и наказывает тебя. Но уже то хорошо, что обнаружила свою стыдливость, коя побудила тебя искоренить зло, поселившееся в сердце твоем и в очах твоих. Помочь тебе, коли не сможешь совладать с собой, в силах лишь слово Божье.

— За тем ведь и пришла, отче! — простонала Анна, недоумевая, отчего священник тянет, не приступая к сути. А тот тем временем обдумывал надлежащий, с духовной точки зрения, ответ.

— Верно поступила, обратившись к Богу, — отвечал служитель Церкви, — ибо Он успокаивает всех обремененных и заблудших, приходящих к Нему. Однако не наказывать я буду, согласно откровению Господа нашего, но лишь совет дам, и ты последуй ему, ибо нежная страсть твоя к другому мужчине есть грех и зло, кои должна ты победить, желая из чистилища попасть к вратам небесным вместо царства теней. Вырви сии греховные помыслы из души своей и из сердца своего, ибо нет греха злее, нежели любовное влечение не к мужу своему, данному Богом. Нет плода доброго от такой нечистой любви. И сказал Господь: «Всякое дерево, не приносящее плода доброго, срубают и бросают в огонь».

— Как можно, святой отец, так сразу взять и вырвать, любовь ведь моя зародилась не вчера, а задолго до сего дня. Но не отвечает избранник на мою сердечную склонность к нему; я же сохну, как сорванный с клумбы цветок.

Священник покачал головой:

— Что не отвечает — в том мудрость следует видеть, с твоей же стороны деяние твое — суть беспечность и неразумие. Не следует, дочь моя, забывать заповеди Божьи. Одна из них гласит: «Не сотвори себе кумира». Это так, даже если кумир твой свободен сердцем. Если же он ко всему еще женат…

— О боже мой!.. — вздрогнула Анна.

— … а значит, принадлежит другой женщине, то совершаешь этим самым, пусть не телом, а только мысленно, двоякий грех, ибо сказано: «Не желай ничего, что есть собственность ближнего твоего». А если этот ближний, к ужасу, окажется твоим родным братом или сестрой…

Анна снова упала на колени:

— Что тогда, святой отец?..

— Вчетверо тяжелее тогда грех на тебя ляжет. Отмолить же грех такой великой и трудной задачей станет для тебя, но вполне разрешимой, коли усердно молиться будешь и не поскупишься ради того для Церкви нашей, Господом сотворенной.

— Все сделаю, как скажете, отец мой, ибо знаю, что должно усмирить свою сердечную склонность, с которой долго и тщетно борюсь.

— При известном старании человек умеет укрощать диких зверей, значит, сможет укротить и свои страсти. Но вот что еще скажу тебе, дочь моя: коли не отвечает избранник на сердечные муки твои, то, по моему разумению, недостоин он любви твоей, а коли так, то взамен мудреца уподоблен свинье. И сказал Господь и нам заповедовал: «Не бросайте жемчуга вашего пред свиньями». Прояви радушие или ненависть к объекту своей страсти, но помыслы греховные, брачному союзу грозящие, оставь невозвратно и проси Бога простить тебе прегрешения твои, вольные и невольные. Он простит, ибо грех твой не столь велик, как кажется; наихудший род греха — не признавать, что ты грешен.

Покачиваясь, точно одурманенная зельем, похожая на сомнамбулу, вся во власти противоречивых мыслей, Анна вышла в коридор и медленно направилась… сама не зная куда. В голове все смешалось: заветы отца, его кончина, похороны, беседа с Катрин, слова Карла, ее глупая любовь, наставления священника, его совет находить успокоение души и разрешение мучавших ее вопросов в молитве… В какой? О чем она должна просить Бога? Как выразить ей всю степень раздиравших ее душу двойственных чувств? Что предстоит ей? Покаяться в том, что любила того, кого не надо было, кого нельзя было любить? Обещать Господу, что вычеркнет эту любовь из своей жизни, ибо может случиться так, что, будучи в плену сердечных томлений, пойдет на поводу у объекта своей страсти? В ответ он, и об этом нетрудно догадаться, использует ее любовь, как орудие, в дурных целях, что окажется во вред Франции… Перед глазами встал образ отца — в шляпе с сильно загнутыми сзади и с боков полями, с ожерельем из речных ракушек, с толстым мясистым носом и тяжелым взглядом темно-серых глаз, блестевших умом. «Так-то ты претворяешь в жизнь завет отца? — с укором говорил он. — Все еще любишь этого развратника и не собираешься кончать с этим? Возмечтала променять постель на королевство? Намереваешься отдать на разграбление страну, собранную воедино мною? А не думаешь ли, что настигнет тебя за это мое проклятие?..»

Анна задрожала. В страхе, одна, похожая на привидение, она бессознательно шла вперед, а перед ее взором стояли строгие глаза отца и набатом звучали в ушах его слова. Они преследовали ее, не давали покоя. Вся обуреваемая двойственными чувствами, как неприкаянная, едва ли не в растерянности брела она по коридору с темными колоннами и мрачными нишами, опустив взгляд, думая о чем угодно, только не о том, куца и зачем шла.

Коридор тянулся вглубь и пропадал во мраке, слабо освещаемом редкими факелами. Шаг, другой, третий — и справа факел выхватил из тьмы витую лестницу в одной из башен. Ступени тянулись вверх, пропадая за поворотом; слева от них — перила, а внизу, словно провожая угрюмым взглядом эти спиралью уходящие к верхним этажам перила, — каменный пол, сумрачный, холодный, терпеливо поджидающий свою жертву…

Не отдавая себе отчета, не воспринимая реальности, Анна медленно повернула и, опершись локтем на эти перила, едва ли не сгорбившись, стала подниматься по ступенькам. Чья-то тень мелькнула в это самое время в коридоре, на полу, скользнула по стене и застыла выжидающе там, где начинался подъем…

Не слыша и не видя ничего вокруг, Анна продолжала в задумчивости подниматься все выше… а тень в это время бесшумно, осторожно кралась за нею, шаг за шагом, ступень за ступенью… Старые, кое-где потрескавшиеся, пребывающие в вечной сырости перила угрожающе начали раскачиваться под рукой Анны, под чрезмерной уже для них тяжестью, но она не замечала этого, отрешенно глядя в пустоту, занятая своими мыслями. И вдруг перила затрещали и провалились, таща руку за собой, а за нею и все тело. Анна тихо вскрикнула и почувствовала, что теряет равновесие и падает в мрачную бездну… И нельзя было как предотвратить, так и остановить падение, ибо оно неизбежно и предопределено судьбой… У нее закружилась голова. «Боже мой, я падаю! Неужели это конец?..» — успела еще подумать Анна и в страхе закрыла глаза, подчиняясь неумолимому року, не в силах ему противостоять. Но в это мгновение кто-то невидимый сильной рукой обхватил ее сзади за талию и удержал на месте. «Сам ли Бог это?.. Ангелы?.. Быть может, это дьявол?» — пронеслось в голове Анны, и, уже выровнявшись, стоя на ступеньке, она боязливо повернулась, заранее страшась того, кого увидит сейчас перед собой.

Факел выхватил из тьмы не ангела (во всяком случае, у незнакомца не было крыльев за спиной) и не демона; перед ней стоял всего-навсего мужчина — с усами, без бороды — и, легко улыбаясь, глядел на нее. Убедившись, что Анне уже не грозит падение, незнакомец опустил руки и почтительно поклонился. Она смотрела на него при колеблющемся свете факела и пыталась вспомнить, где она видела это лицо. Кого оно ей напоминает?.. О Пресвятая Дева, да ведь это же…

— Этьен де Вержи! — проговорила она в изумлении и растерянности.

— К вашим услугам, мадам. — И вновь, не сводя взгляда с Анны, ее спаситель сделал короткий поклон.

Она тряхнула головой, точно отгоняя наваждение:

— Но каким образом?.. Как вы оказались здесь?

— Волею провидения, направившего меня вслед за вами. Должен же был кто-нибудь удержать вас от падения с такой высоты, а ведь здесь… — Этьен покосился в глубину провала, — …никак не меньше десяти — пятнадцати футов.

Анна бросила взгляд туда же.

— Боже мой, я и в самом деле едва не упала… точнее, я уже падала, и это был бы последний шаг в моей жизни, ведь я могла разбиться.

— Не сомневаюсь. Я видел, в каком состоянии вы покинули исповедальню. Клянусь темными силами преисподней, как сказал бы мой друг Рибейрак, мне очень не хотелось, чтобы вы переломали себе ноги и вдобавок разбили голову. Ноги между тем нужны вам, чтобы идти по стопам отца, а голова — чтобы бороться с врагами королевства. Но зачем, скажите на милость, вы пошли этой дорогой? Перила старые, давно обветшали, да и ступени того и гляди провалятся. Не проще было идти прямо и подняться по большой, парадной лестнице?

— Сама не понимаю, что со мной, — рассеянно забегала Анна глазами по сторонам. — Действительно, идти следовало прямо… Разум мой помутился. Сам дьявол, видно, направил меня сюда. Не окажись вы рядом в эту минуту…

— Не правда ли, мадам, совсем неплохо, когда в минуту опасности на выручку приходят друзья?

— Ваша правда, сир де Вержи. Я рада, что у моего брата есть такой друг, как вы. В трудную минуту, уверена, он всегда сможет опереться на вашу руку.

— В данное время, мадам, вы больше, нежели он, нуждаетесь в этом, и я готов предложить вам свою руку как сейчас, чтобы вы без опаски продолжили свой путь, так и в дальнейшем.

— Благодарю вас! Право же, я буду вам весьма признательна. Но это всего лишь небольшой аванс. Ваш поступок, возможно, предотвратил крушение великой империи франков, о незыблемости которой всегда радел мой покойный отец.

— Что вы, мадам, мой поступок — всего лишь пустяк.

— Спасти человеку жизнь вы считаете пустяком? Не согласна с вами. Случись со мной беда, и…

— Герцогу Орлеанскому не отобрать корону у вашего брата, мадам, так же как и не стать регентом. Эту миссию Господь доверил вам, и у меня нет оснований полагать, что такое решение Всевышний принял сгоряча. Одно омрачает дело: вы одиноки. Согласитесь, в вашем положении трудно обойтись без друзей, и мы с Рибейраком готовы предложить вам руку дружбы. Возможно, очень скоро она понадобится вам.

Обворожительно улыбнувшись, Анна кивнула:

— А пока, кавалер, мне хотелось бы воспользоваться одной из этих рук, дабы благополучно миновать эти злосчастные ступени.

Едва взяв Этьена под руку, она вспомнила беседу с подругой, на излучине Луары. Сколь непредсказуемыми и странными бывают порой извивы человеческих судеб и событий! Могла ли она подумать, что так скоро произойдет близкое знакомство с тем, на кого совсем недавно советовала ей обратить внимание Катрин дю Бушаж? Мало того, она даже взяла его под руку, и он предложил ей свою дружбу, за которой, быть может, последует… Ах, Катрин, неужели и вправду произойдет то, чего тебе так хочется? И не станет ли это выходом из того нелепого положения, в которое она сама себя поставила, если верить мудрой пословице «Клин клином вышибают»?

Занятая теперь уже совсем другими мыслями и не гася улыбку, Анна, опираясь на руку человека, так неожиданно ворвавшегося в ее жизнь, стала не торопясь и не обращая никакого внимания на перила, подниматься по ветхой лестнице, оставшейся здесь, неведомо по какой причине, от древней башни времен короля Людовика VII.

Глава 8

ПРОТИВОСТОЯНИЕ

Герцог Орлеанский тем временем кипел злобой и проклинал все на свете. Все надежды он теперь возлагал на созыв Генеральных штатов, которые примут надлежащее решение вопреки тому, что пожелал на смертном одре полуживой и полубезумный король. Ведь не сказал же он, в самом деле: «Я, король Людовик, будучи в здравом уме и твердой памяти, приказываю…» И документа с такой формулировкой не составили, а если и так, то не дали ему на подпись: герцог внимательно наблюдал за всем происходящим вокруг ложа короля. Значит, можно объявить устное завещание умирающего монарха простым бредом выжившего из ума старика. Людовик Орлеанский поставил эту мысль во главу угла. Разумеется, его партия горой стояла за своего вожака, рассчитывая на выгодные должности, подачки, пенсии. Чего только ни стали приписывать и оглашать во всеуслышание в адрес той, что пока правила государством при малолетнем дофине: она, дескать, не снижает непомерных налогов, обзавелась любимчиками, которые не стесняясь запускают руки в казну, упразднила налоги с церковных земель, распустила армию и тратит средства из казны на нужды представителей Бурбонского дома и т. п. Ничего этого, конечно, и в помине не было, но именно в этом направлении, опираясь на низы и рассчитывая на объективность Штатов в этом вопросе, и решил действовать герцог Орлеанский. Начинать следовало с агитации и пропаганды. И тотчас стали появляться в Туре, Амбуазе, Париже и других городах памфлеты, высмеивающие и обличающие новое правительство в бездарности, злоупотреблениях, в презрении к низшему сословию. Словом, повторялась ситуация с регентством королевы-матери Бланки Кастильской; но у той был сильный защитник в лице кардинала Сент-Анжа; у Анны де Боже не было никого, кроме мужа, которого, по правде сказать, больше интересовали дела своего графства.

Незадолго до созыва Генеральных штатов Анна, побуждаемая необходимостью выслушать общее мнение о предстоящем событии, собрала Королевский совет, который единодушно постановил: беспределу Орлеанского дома и его клики следует положить конец, а потому, бесспорно, надлежит созвать Штаты. Тем временем королевская партия со своей стороны также приступила к распространению памфлетов, где решительно отвергалось все, что сочинялось орлеанцами, и указывалось на безнравственность и полную неспособность к управлению государством первого принца крови и его окружения.

В ожидании срока, который назначат городские власти, магистрат, Университет и знатные люди королевства, Анна мучительно размышляла над тем, что содержалось в памфлетах оппозиции и о чем судачили, как о том донесли ей верные люди, на улицах и площадях крупных городов. Ругали покойного короля, укоряя его в жестокости, скупости, мздоимстве, даже в чудовищном разврате, отчего, дескать, Господь лишил его ума, так что перед смертью он плел всякий вздор. Один такой памфлет лежал перед ней на столе. В нем, ко всему прочему, стишок:

Мздоимец, женолюб, грабитель, старая колода —

Таков король Людовик. Дочка — его тень —

Тайком от мужа и на выжатые су с народа

Забавам предается каждый день и с кем не лень.

Прочитав, Анна до боли сжала зубы, кровь бросилась в лицо. Негодяи, сплетники, рифмоплеты! Мерзкие лжецы! Отец расширил границы Франции до небывалых пределов; доказал безосновательность наследования французского престола по женской линии, что поставило английскую монархию перед лицом всей Европы в положение узурпатора; он уничтожил самостоятельность родовитой знати; он… Негодование душило Анну. Ни один монарх не смог достичь того, чего достиг ее отец, пусть даже иной раз ему приходилось прибегать к обману, шантажу и даже вероломству. Он причинил зло многим, это так, но то были люди, оскорбившие его, посеявшие вражду меж собой и им, либо это были те, кто в угоду себе или хорошо платившему за измену, предавал его. Подумав об этом, она поставила себя на место отца. Как и он, она и пальцем не тронет безвинных, но станет наказывать тех, с кем он не успел расправиться, а стало быть, поручил это ей.

Как женщина она первым делом стала перебирать в уме тех немногих, кто нанес оскорбление не отцу, не державе, а лично ей. Кто же они? В памяти всплыл эпизод, когда пару лет назад она не ответила на внезапно обнаружившиеся пылкие чувства к ней герцога Алансонского, после чего не менее стремительно последовало предложение навестить ее в спальне. Получив отказ, Алансон прилюдно обозвал ее «угрюмой кукушкой». Следующий — помощник канцлера Гийом де Рошфор. Совсем недавно она указала ему на неграмотное и, главное, неверное составление государственного акта об увеличении налогов. Чиновник, состроив гримасу презрения, посоветовал ей не совать нос не в свое дело. Далее — Жак де Сегре, советник и камергер отца. Покосившись на нее, когда однажды она вошла в зал, где проходил Королевский совет, он, хмыкнув, произнес с нотками издевки в голосе: «С каких это пор женщины стали появляться там, куда их не приглашали и где им не место?»

Кто-то еще… Ну да ладно, она припомнит им всем. А сейчас — не об этом. Она чувствовала себя одинокой, незащищенной — вот что начало беспокоить ее. Разумеется, правительство в большинстве своем сохранило верность короне и подчиняется отныне дофину, то бишь супружеской чете де Боже, но они всего лишь служивые люди, каждый на своем месте, — этакие детали огромного механизма управления государством. А Анна мечтала окружить себя друзьями — надежными, настоящими, не деталями, а частью ее самой, ее души и сердца. С такими людьми можно делиться самым сокровенным и испытывать удовольствие, сознавая, что не только всегда найдешь помощь и получишь дружеский совет, но и сама ради друга или подруги готова к любому испытанию или лишению. Едва возникнет в том нужда — деньги, имущество, даже свое нательное белье, — все отдать другу, не требуя при этом ни возврата долга, ни выполнения каких-либо обязательств — вот что понимала Анна под словом «дружба»! Такою была ее подруга детства Катрин дю Бушаж. Они росли, воспитывались, играли вместе. Анна с умилением улыбнулась, подумав о ней. А еще? Больше никого… Стоп! Она даже встрепенулась. А тот дворянин, что спас ей жизнь? Этьен де Вержи? И его друг… Ах, какой веселый и милый этот Рибейрак! Значит, не одна Катрин, а еще два друга есть у нее!.. Как-нибудь, однако, надо их проверить, а уж после этого поздравить себя с удачной находкой… Впрочем, как это гадко — проверять!

Что-то постоянно маячило в поле зрения, притягивая к себе внимание. Памфлет! Как бельмо на глазу, белым квадратом вызывающе лежал он на алом сукне стола. Она рывком схватила его, вновь перечитала и швырнула листок на пол. Взгляд побежал по комнате, устремился к окну и застыл на заливе Луары; с одной стороны его отделял от реки мыс с кряжистым густым дубом посередине, с другой — такой же мыс с купой невысоких деревьев. Оба мыса недалеко друг от друга — впору мостик проложить…

…Мятежная знать… Всегда чем-то недовольные принцы, вельможи. Вскоре ей предстоит сразиться с ними в словесном поединке, в борьбе за свое право, за королевство, которое отец велел ей беречь. Он усмирил всех этих герцогов и графов, действуя не силой, как до него это пытались сделать его предшественники, а хитростью и коварством…

Анна мотнула головой: опять на ум приходит одно и то же; сколько можно? Но, по-видимому, так и надо ей действовать? Но где, черт побери, взять столько ума? Как уметь вести тонкие политические игры, какие вел отец? Подкупать… Людовик был скуп, однако не жалел денег на подкуп иностранных вельмож и говорил ей, что неподкупных людей нет, вопрос лишь в цене… Но трудно одной, не справиться. Супруг — неважный помощник. Ей бы друзей. Ах, как ей нужны друзья!

И тут она чуть не вскрикнула от радости, обернувшись на звук шагов: на пороге ее покоев стояла Катрин. Милая, славная Катрин! Подруги обнялись.

— Анна, ты стала неулыбчивой, все чаще я вижу тебя в раздумьях. Понимаю, тебя гнетут думы о государственных делах, но нельзя ли среди них отыскать местечко для своих друзей?

— Катрин! Боже мой, как я рада тебя видеть! Друзей у меня, увы, совсем мало, а вот врагов становится все больше. Смотри! — Анна подняла с пола листок. — И это еще не самое страшное, что они готовы обрушить на мою голову.

Подруга быстро пробежала глазами текст.

— Страшнее может быть созыв Генеральных штатов и война, которую объявит тебе твой возлюбленный герцог, если Штаты признают твое регентство законным. Не понимаю, что ты нашла в этом смазливом кобеле! Ты жаждешь его любви, а он готов перегрызть тебе горло.

— Ты тоже допускаешь, что он может пойти на меня войной?

— Собака немедленно вцепится в руку тому, кто отбирает у нее кость. Я ведь предупреждала тебя. Но я принесла тебе еще одну скверную весть: твой красавчик готовится идти на Амбуаз, чтобы взять в плен тебя и дофина.

Анна в ужасе округлила глаза:

— Что ты говоришь?!

— Мне сообщил об этом Рибейрак. Ах, воистину, он твой добрый гений! И вот еще что он сказал: тебе немедленно надо действовать.

— Действовать? Но как?

— Придворные в растерянности, не зная, к кому примкнуть. В таком же состоянии находятся гарнизон замка и воинская часть, стоящая в городе. Станут ли они защищать тебя и твоего брата? Быть может, они уже присягнули на верность герцогу Орлеанскому и теперь только и ждут его появления?

— Полагаешь, Катрин, так далеко зашло? Герцог, по-твоему, способен на такую подлость?

— Так считают все, кроме тебя. Решайся же, Анна!

— Но что же предпринять?

— Заставь немедленно присягнуть тебе на верность гарнизон замка и города Амбуаз… если еще не поздно.

— Не поздно, — неожиданно послышался чей-то голос, и в комнату вошел человек.

— Филипп де Рибейрак! — Анна бросилась к нему. — Но как вы узнали?

— Мадам, мне сообщил об этом Этьен де Вержи, офицер гвардии дофина; сведения эти он получил от капрала гарнизона, с которым поддерживает приятельские отношения.

— Значит, не все еще потеряно?

— Во всяком случае, то, что он не обеспечил себе поддержку солдат, — не первая ошибка Людовика Орлеанского.

В это время вошел дофин в сопровождении Карла де Мелена и Этьена де Вержи. Принц повернулся к Мелену:

— Сообщите регентше королевства то, о чем поведали мне.

Обер-гофмейстер выступил вперед:

— Мадам, только что прибыл верховой с известием: герцог Орлеанский вышел из Тура и идет на Амбуаз. С ним Ла Кудр, Лонгвиль, Алансон и еще двести всадников. Они идут сюда с целью арестовать вас и вашего брата. Мы все окажемся в плену, если с вашей стороны не будет предпринято решительных действий.

— Что от меня требуется? Говорите, Мелен!

— Немедленно прикажите гарнизону замка присягнуть вам, и только вам! О юном дофине речь пока не идет: король Людовик передал власть в ваши руки, об этом известно всем. То же касается и воинских частей, квартирующих в городе. От вас сейчас зависит: защитить город и замок, а вместе с этим и государство, или отдать все это в руки вашего врага.

Анна недолго думала о выходе из создавшегося положения.

— Кто командует гарнизоном замка? — быстро спросила она.

— Комендант, обер-лейтенант Понсе де Ривьер.

— А кому подчиняются воинские подразделения в городе?

— Коменданту замка.

— Стало быть, я сейчас же отправлюсь к нему и дам необходимые указания.

— Все так, мадам, если бы не… ориентация этого человека. Мне доподлинно известно, что его сестра замужем за Луи де Сенвилем, приближенным герцога, и ходят слухи, что Ривьер держит сторону Орлеанов, ведя, таким образом, двойную игру.

— В таком случае надо немедленно арестовать его!

— Справедливо, мадам, но кто же тогда станет приказывать солдатам? Они привыкли повиноваться своим командирам и могут выказать непокорность женщине, которая к тому же пока что не объявлена регентшей. Такова воинская дисциплина, нарушать которую строго запретил ваш покойный отец.

— Но где же взять такого командира? В замке нет, насколько мне известно, ни маршалов, ни капитанов: половина их в Туре, остальные в действующей армии.

— Нам следует как можно скорее найти нужного человека, мадам. В сопровождении охраны он, именем юного короля, возьмет Ривьера под стражу, тем временем вы с дофином в присутствии всего гарнизона объявите вашего избранника их начальником. Хорошо, если при этом он окажется чином выше коменданта.

— Вы можете что-то предложить? Есть у вас такой человек?

Обер-гофмейстер красноречиво развел руками.

— Он здесь, мадам, — внезапно подал голос Рибейрак, — и он ждет ваших приказаний. С вашего позволения эту миссию возьмет на себя сир Этьен де Вержи. Мне случалось видеть, как он командовал ротой солдат.

— Браво! — вскричал, захлопав в ладоши, дофин. — Я также подумал об этом. Клянусь мечом святого Георгия, лучшего командира для замковой стражи не найти!

Анна устремила взгляд на Этьена, потом, не отводя глаз, подошла ближе. Он смотрел на нее с волнением, почти не дыша, и в глазах его она прочла не только преданность, но и немое обожание женщины, что стоит перед ним, — величественной, красивой, в платье из алого шелка.

— Вот мы и встретились с вами вновь, сир де Вержи, — произнесла она. — Недавно вы спасли мне жизнь, а еще раньше того — моему брату. Помогите же в этот раз спасти королевство, мою честь и жизнь дофина, в самом скором времени короля Франции.

Этьен схватил руку Анны (хотя это запрещалось этикетом) и страстно припал к ней губами:

— Распоряжайтесь мною, мадам! Однако должен сказать, что я всего лишь лейтенант.

Она мягко, словно нехотя, высвободила руку:

— С этой минуты вы капитан. Юный король и регентша Франции даруют вам это звание.

— Поздравляю, Этьен! — воскликнул Рибейрак. — Возьми меня к себе в помощники. Клянусь вратами ада, герцогу не удастся войти в город и взять замок!

Анна повернулась к обер-гофмейстеру:

— Мелен, возьмите с собой несколько человек, по выбору, и подтвердите солдатам полномочия сира де Вержи, отныне коменданта замка Амбуаз. С вами пойдет дофин. И, не теряя времени, шлите вестового в город — пусть запрут ворота и будут готовы к обороне.

— Все будет исполнено, мадам.

Все вышли. В покоях осталась только Катрин.

— Ну как, убедилась, каков он, твой красавчик?

Анна упала в кресло:

— Бог мой, я никак не ожидала…

— Подожди, он еще не такое коленце выкинет, особенно после того как от него уплывет регентство.

— Думаешь, Штаты вынесут решение в мою пользу? Что как наоборот?

— Анна, честное слово, мне обидно, до чего ты не ценишь своих друзей, которые уже предприняли кое-какие шаги в этом направлении. Начну с себя. Из двух врачей, которым предстоит выступить на заседании по поводу последней воли умирающего короля, один убежден, что твой отец был в это время в твердой памяти и ясном сознании; другой же до известного времени высказывал в связи с этим сомнения…

— А теперь?

— Как-то вечером мы с ним нашли укромное местечко в одной из ниш, и я позволила ему целовать и ласкать себя сколько угодно, уверив его, что это лишь задаток; вторую половину долга я обязуюсь выплатить позднее, после его выступления на заседании.

— Что же понимается под этим окончательным расчетом? — игриво улыбаясь, пожелала уточнить дочь короля.

— Я пообещала переспать с ним, но потребовала вначале, чтобы он отрекся от своих заблуждений и поклялся перед образом Богоматери, что король был в здравом уме. Именно так они оба и заявят во всеуслышание. Этот медик, кстати говоря, был в восторге от нашей теплой встречи: ему вздумалось вести счет своим победам над женщинами. Увы, он пока невелик: ему удалось досчитать только до двух.

Впервые за последние несколько месяцев Анна от души рассмеялась:

— Катрин, ты неисправима! Но, ей-богу, ты лучшая подруга, какую только можно пожелать. Однако ты говорила о друзьях. Кто же еще изъявил желание мне помочь?

— Мой друг, а теперь и твой тоже — шевалье де Рибейрак. Вообрази, у него оказались друзья среди тех, кто будет представлять на заседании Штатов второе сословие. Надеюсь, ты понимаешь, в чью защиту подадут голос эти сеньоры?

— Неплохо, Катрин; но это, догадываюсь, не все? Может быть, ты хочешь уверить меня, что и сир де Вержи…

— Именно! Третье сословие, как тебе известно, будут представлять старшины городских кварталов, члены магистрата, главы городских цехов ткачей, оружейников, кондитеров и прочих. Так вот, Этьену де Вержи однажды выпал случай спасти девочку, упавшую с моста в реку. Это случилось в Париже, около трех лет назад. Я возвращалась из аббатства Сен-Жермен вместе с Николь де Водемон. Едва мы оказались напротив того места, где сгорели недавно три дома, как увидели, что опрокинулась телега с каким-то добром, ехавшая навстречу со стороны Шатле. Видно, лошадь попала копытом туда, где прогорели доски на мосту, и повалилась набок, потащив за собою и телегу. Девочка, которая сидела в ней, — ей лет восемь-девять, не больше, — не удержалась и полетела вниз. Возница растерялся, потом, опомнившись, побежал к набережной, должно быть, собираясь с берега лезть в воду. Но он не успел бы: девочка, побарахтавшись, уже пошла ко дну. Да, я тебе не сказала: нас сопровождал всадник. Увидев, что случилось, он мигом соскочил с коня и без раздумий прыгнул с моста. Мы вышли из кареты и стали наблюдать, что же будет дальше. С минуту или две наш кавалер то показывался на поверхности воды, то вновь исчезал в глубине. Наконец он вынырнул и поплыл к берегу; одной рукой он держал девочку. А отец — как оказалось, он и был возницей — только еще подбегал к набережной. Словом, малютку удалось спасти. Не догадываешься, кто этот всадник?

— Да ведь ты уже сказала. Но что же дальше?

— Отцом ребенка оказался глава цеха булочников Парижа — Ришар Лесер. Вообрази, как благодарен он был всаднику. Мне стало интересно, куда они после этого пойдут. Они поднялись на мост и подошли к нам. Отец стал уговаривать нас отпустить нашего провожатого с ним: его дом совсем недалеко, а спасителю девочки необходимо как можно скорее обсохнуть. Мы согласились: в самом деле, до Лувра еще довольно далеко.

— Любопытно, куда же они потом направились?

— С моста они вскоре повернули на улицу Ласточки. Позже я узнала, что этот булочник живет на улице Крысоловки с женой Ангеликой и пятерыми детьми. Так вот, он — один из тех, кто на Генеральных штатах будет представлять третье сословие. Думаю, ты догадываешься, что Этьен де Вержи немедленно навестил своего хорошего знакомого; тот, обрадовавшись случаю отплатить за добро, конечно же, сделает то, о чем попросил его всадник с моста Святого Михаила.

— Как, однако, удачно все складывается, Катрин! Правда, делегатов очень много, да еще духовенство. Но святые отцы хорошо слышали и даже записали последнюю волю умирающего короля. Господь не позволит им совершить святотатство. Пред ликом Его осмелятся ли они уверять, что им об этом ничего не известно?

— Будем надеяться и ждать, моя дорогая. Веришь ли, как хочется утереть нос этому вертлявому недоноску.

— Катрин!

— Кого ты любила столько лет, да еще и безответно! Да, когда-то это вносило в твою душу тихий покой, а сейчас должно вызывать бурный протест. Хорошо, что твой родич не отвечал тебе взаимностью: черт знает до чего могла бы дойти любовь с таким типом.

— Увы! — тяжело вздохнула Анна де Боже. — Кажется, ты права.

Вечером того же дня герцог Орлеанский во главе небольшого войска подъехал к стенам Амбуаза. Обнаружив, что ворота заперты и узнав, что его не собираются пускать в город, он злобно вскричал:

— Кичливая кобылица! Она все знала, ей донесли!

К нему подъехал Рене Алансонский, вздыбил лошадь:

— Ей не уйти от нас! Скоро заседание Штатов. Полюбуемся, как ей дадут пинка под зад, и они с муженьком полетят, роняя по дороге перья, в свое графство.

— Будь проклят этот старый болван! Видно, сам дьявол надоумил его плести перед смертью всякий вздор.

— Правда на нашей стороне, принц! И да будет с нами Бог! Не далее чем через два-три месяца жители Амбуаза поплатятся своими головами за оказанное сопротивление законному регенту Франции.

— А пока разобьем лагерь: не ехать же обратно в ночи. Утром, если эта ослица не передумает, уберемся отсюда.

Стоя меж зубцов одной из куртин замка Амбуаз и глядя на этих двоих, Рибейрак изрек, обращаясь к Этьену:

— Вот оно, начало конца любви той, которая в своем воображении долгие годы видела на супружеском ложе вместо мужа своего троюродного дядю.

— Его отец, герцог Карл, был порядочным человеком; из сына, как выяснилось, выросла большая дрянь. Впрочем, ходят слухи, что его отцом является кастелян.

— Мария Киевская была отъявленной потаскухой, коли задрала ноги перед слугой. Ныне никто не позарится на ее обвислую грудь и впалые щеки.

Как уже стало ясно, вокруг герцога Орлеанского по большей части увивались лицемеры и подхалимы; остальные — в силу родства или давней дружбы. Те и другие думали примерно одинаково: король юн, царствовать станет не скоро; какими-то еще окажутся блага будущего; не разумнее ли пользоваться настоящими? Заседание Штатов не за горами, и, конечно же, регентом объявят первого принца крови.

Рассуждая подобным образом, двор Людовика Орлеанского двинулся вслед за своим повелителем в замок Блуа — величественный и красивый, не то что Плесси, где только и мог жить что выживший из ума король. Герцог развлекался: выезжал на охоту, устраивал турниры, давал балы, аудиенции, уже чувствуя себя главой правительства; все так же бражничал в окружении любимчиков и разного рода ловкачей, но в то же время держал руку на пульсе событий при помощи разосланных во все концы агентов.

Со своей стороны Анна де Боже понимала, что эта маленькая победа над герцогом Орлеанским — временная и пока что ничтожная. Ему ничего не стоит набрать войско и штурмом овладеть амбуазским замком. Только легитимность ее правления заставит принца не предпринимать такого шага, а это уже зависело от Генеральных штатов. И она с нетерпением ждала начала января: на пятое число было назначено заседание, на котором, помимо означенных лиц, должны были присутствовать представители всех французских провинций.

Глава 9

ТРЕТЬЯ ПОБЕДА МЭТРА ЖАКА КУАТЬЕ

Созыв Генеральных штатов во Франции — событие необычайной важности. Облечь властью того или иного представителя правящей династии — острый момент в истории государства. Как правило, основной функцией Штатов являлось вотирование налогов, иными словами, принятие голосованием определенного постановления. В данном случае сей пункт должен был рассматриваться применимо к одному из кандидатов. Последний обязывался безоговорочно выполнять вынесенную резолюцию. Но кто он, этот последний: дочь короля или его троюродный брат? Женщина или мужчина? Графиня Анна де Боже или герцог Людовик Орлеанский?

Кроме того, и это уже воистину вызывает удивление, сформировалась еще одна камарилья, лидеры которой имели дальнее родство с династией Валуа и тоже рвались к власти. Их двое: герцог Жан Бурбонский (который непонятно каким образом окажется в регентском совете) и герцог Рене II Лотарингский из рода Валуа-Анжу, чьим пращуром был король Жан II Добрый. Эти ставили себе целью попасть в Королевский совет, который до сих пор оставался неизменным. В результате супругам Боже приходилось противостоять принцам Орлеанскому, Бурбонскому, Анжуйско-Лотарингскому и другим, имевшим совсем уже туманное родство.

Накануне заседания Тур шумел, обсуждая на все лады предстоящее событие. Вопросов к тому времени, помимо претензий представителей дома Валуа на регентство, накопилось немало. Но прежде всего — то, что волновало умы, что требовалось для управления державой. Герцог Орлеанский сразу же вскричал, что регентом должен быть он как по праву первого принца крови, так и в силу салического закона франков, запрещавшего женщинам править государством. Ему возразил один из судейских — мэтр Гийом Лепре:

— Под запретом салический закон подразумевает восшествие женщины на престол. Имеет ли это место в данном случае? Ничуть не бывало. Речь идет всего лишь об опекунстве над юным наследником трона, что, несомненно, предусматривает помощь в делах его правления, ибо в столь младом возрасте немудрено принять неверное решение. Так в чем же тут посягательство на власть и на трон? То и другое принадлежит законному сыну почившего короля.

— Но его сестра командует, она управляет!.. — продолжал негодовать герцог, в гневе не находя других слов.

И получил тот же ответ, но в несколько иной форме:

— Управляет преемник; женщине при этом не возбраняется помогать ему нужным советом в силу его малолетства.

Не желая так скоро сдаваться, хотя возражать против доводов легиста представлялось неразумным, герцог продолжал гнуть свою линию. Он заявил, что власть узурпирована дочерью короля, ее регентство неправомерно, ее правлением недовольны и низы, и знатные люди королевства, которые выступают против незаконной власти; однако они вовсе не против юного государя.

— Разве подданные короля Карла выступили с оружием в руках против него? — бесновался Людовик Орлеанский, выпучив глаза. — Быть может, мы желаем другого властелина или смены династии? Отнюдь! Всё это подлые измышления клеветников, мечтающих занять место того, кому оно по праву принадлежит. У молодого короля отобрали власть те, кто не имел на это права, ибо закон, одобренный Церковью, гласит: «Преемником считается сын короля, и в случае, когда он юн годами, опекать его обязан брат усопшего монарха, а коли такового не имеется, то мать наследника престола или первый принц крови царствующей династии».

— Почему же в таком случае опекунство не доверили матери — королеве Шарлотте Савойской? — выкрикнул с места один из докладчиков королевской палаты.

— Состояние здоровья ее величества внушало серьезные опасения за ее жизнь, это и послужило причиной того, что кандидатура королевы-матери на пост регентши не рассматривалась. Следовательно, регентом должен быть королевский кузен.

— Нет! — подал голос Этьен де Век, воспитатель юного Карла, представитель второго сословия. — Последняя воля короля Людовика не оставляла двусмысленностей на этот счет. Опекунство над юным королем было доверено супружеской чете де Боже, а Анна Французская назначалась регентом королевства.

— Об этом слышали все, кто стоял близ ложа умирающего монарха, — неожиданно прибавил Жан де Бурбон, — и отрицать это может лишь тот, кто не хотел этого слышать.

В зале поднялся гомон. Молчало лишь третье сословие. Председатель поднял руку, прося тишины, и выразительно посмотрел в сторону духовенства.

— Последняя воля умирающего короля, — поднялся с места епископ Тура, — была внесена в документ, который больной не успел подписать, ибо впал в забытье. Подлинность сей бумаги могут подтвердить, положа руку на Библию, все присутствовавшие при этом служители Господа и Церкви нашей.

Герцог Орлеанский снова вскочил, уцепившись за «нужное» слово:

— Как можно доверять словам человека, который, будучи больным, в бреду мог наговорить нелепостей? Нельзя верить тому, что исторгнуто было из уст короля во время приступа лихорадки. Он мог с таким же успехом назначить регентом камеристку королевы либо кормилицу юного Карла.

Председатель повернул голову в сторону врачей. Один из них, Клод де Молен, поднялся и авторитетно заявил:

— Сию вымышленность решительно отвергаю и удостоверяю, положа руку на Евангелие, — он и в самом деле так сделал, — что почивший король Людовик Одиннадцатый до последней минуты своей жизни находился в здравом уме и твердой памяти. Будучи далее в забытьи, он не произнес ни слова больше того, что уже сказал.

Следом за ним выступил другой врач, Жак Куатье:

— Со своей стороны утверждаю то же и готов поклясться в том перед образом Господа нашего Иисуса Христа и матери Его Девы Марии.

Что он и добросовестно исполнил не сходя с места и увидев, как монах протягивает ему икону и крест. Жаль, этой сцены не видела Катрин дю Бушаж. Она от всей души порадовалась бы своей ловкости и, в восхищении от проникновенного выступления мэтра Куатье, не замедлила бы вернуть ему вторую половину долга.

После этого были выслушаны депутаты от городских гильдий Парижа, Орлеана, Тура и других городов. Третье сословие, ориентируясь на парижских коллег, «подготовленных» главой цеха булочников, дружно признало регентство Анны де Боже законным, ибо такова была воля короля, и выразило недоумение в связи с тем, что находятся люди, возражающие опеке над юным королем его старшей сестры.

Затем, после новых дебатов в этом вопросе, разгоревшихся, как нетрудно догадаться, меж представителями дворянской верхушки обеих партий, Штаты перешли к рассмотрению и обсуждению других проблем. Одна из них — возврат первого сословия к «Прагматической санкции», которая запрещала вмешательство Рима при назначении епископов и аббатов на их должности. Людовик XI, не желая ссориться с Римом и идти на поводу у духовенства, отменил «санкции» к большому удовольствию папы Сикста IV, увидевшего в этом источник пополнения своей казны. Однако первое сословие немедленно выразило недовольство политикой Людовика, который для разрешения этого спора посоветовал святым отцам уладить этот вопрос с понтификом. Духовенство примолкло, понимая, что бодаться со Святым престолом выйдет лишь в ущерб себе. Когда по этому делу решили выслушать мнение депутатов с привлечением сюда высокопоставленных особ, Анна без промедлений высказалась в пользу служителей Церкви, сознавая при этом, конечно же, что это не понравится Риму. Но до Италии было далеко, а голос в свою защиту ей был нужнее всего здесь и сейчас. И чей голос — первого сословия! Этого она страшилась больше всего. В ее пользу сыграло также и то, что герцог Орлеанский в ответ на заданный ему вопрос заколебался было, забыв о своей всегдашней привычке обещать все что угодно, но не выполнять. К нему сейчас же склонились, зашептали на ухо, советуя не мешкать. И он тоже, опомнившись, ответил согласием… но опоздал. Мнение святых отцов уже успело сложиться: они тонко уловили колебание герцога, в чем, разумеется, не узрели для себя выгоды.

Следующим на повестке дня (после перерыва) стоял вопрос о том, чтобы отныне король запретил иностранцам занимать командные должности в армии, которая не раз уже выказывала в этом неудовольствие, что в конечном итоге нередко приводило к поражению в битве.

Секретари тщательно записывали, скрипя перьями, все сказанное, дабы после заседания представить бумаги на подпись дофину и тому, кто станет его опекуном. Выпрямившись было, писцы вновь склонились над листками: речь зашла о том, что более всего волновало умы даже невзирая на то, кто именно станет выполнять властные функции главы государства и кто войдет в регентский совет. И касалось это, в первую очередь, третьего сословия, которое не раз уже обращалось к королю с жалобами на непомерные налоги. Король отвечал старшинам городских цехов и представителям крестьянства, что в ближайшее время не в силах значительно сократить налоги, ибо это нанесет вред короне, вынужденной защищаться от врагов. Людовику возразили, что если убавить щедро выплачиваемые пенсии, да еще и не платить ежемесячно дать английскому королю, да плюс к тому сократить придворный штат, то налоги можно снизить вдвое, если не больше. Найдя доводы убедительными, король велел передать выборным представителям, что обещает подумать над этими предложениями и в самом скором времени дать ответ. Но ответа он так и не дал, а налоги вновь повысились, ибо требовалось платить швейцарцам, воюющим на стороне Франции против Империи. Если бы знал многострадальный французский народ, что спустя десять лет, в связи с начавшимися итальянскими походами, налоги… вновь возрастут! Правда, ненадолго: содержание армии в Италии ляжет на плечи местного населения.

Но все это будет не скоро; нынче же супруги де Боже пошли на уступки, дав слово значительно снизить налоги с 4 млн. ливров до 1,5. При этом власть хорошо понимала, что такое сокращение может ослабить действующую армию, однако не настолько, чтобы не разбить принцев, коли те решатся на вооруженное выступление. Как оказалось впоследствии, монархия сравнительно легко перенесла столь ощутимый удар по бюджету, ибо служилое дворянство жило не столько за счет жалованья, сколько благодаря доходам от собственных землевладений.

Далее на заседании речь зашла об опасности перемен: о том, чтобы не отстранять от должностей лиц, которые их занимают, и о том, чтобы, насколько это возможно, запретить занимать государственные должности лицам из простонародья. Анна высказала мысль, что все потрясения вызваны переменами, а это является злом; то и другое, по сути — людские пороки: алчность, зависть и гордыня. Церковь одобрила такое заявление, что прибавило дочери короля шансов на победу.

Кроме того, говорили о том, что короли являют собой образ Бога, ибо миропомазаны священным елеем; оппоненты утверждали, что короли являются лишь уполномоченными народа, под которым недвусмысленно подразумевалось второе сословие. Некий дворянин из Бургундии выступил даже против облеченных властью лиц королевской крови, заявив, что выборность королей — есть прерогатива его подданных. Традиционная риторика времен античности. Однако это устраивало супругов де Боже, ибо играло вовсе не на руку принцам.

Заседание Генеральных штатов продолжалось до марта 1483 года. В конце концов дофин устал. Он уже не понимал, чего от него хотят и нужно ли это, а когда соглашался на то или иное требование, просьбу или постановление, то первым делом смотрел на сестру, ища у нее одобрения или несогласия, затем — на Пьера Бурбонского. Потом, подождав, не скажут ли чего советники, поступал соответственно выражению лица сестры. В начале марта он, сославшись на недомогание, объявил, что покидает зал заседаний и вообще Тур, ибо всё здесь напоминает ему о недавней смерти отца.

Несколько дней спустя Генеральный совет принял решение прекратить заседания. Предложенные реформы, разумеется, не были приняты незамедлительно. Сроки выполнения их будут зависеть от внешней и внутренней политики, которую станут проводить Пьер и Анна де Боже. Их обоих и объявили регентами до того времени, когда юный Карл сможет самостоятельно управлять государством — до достижения им двадцатилетнего возраста. В регентский совет, помимо четы де Боже, входили герцоги Жан Бурбонский и Карл Ангулемский, мессир де Ком-мин, кардинал Балю, сеньоры де Сегре, де Ла Грютюз, дю Ша-тель и другие. Главой Совета был назначен Пьер де Бурбон.

Герцог Орлеанский, вопреки ожиданиям, не бесновался, доказывая свое право, и не посылал проклятия в адрес Генеральных штатов и на голову своей троюродной племянницы. Молча вскочив в седло, он поскакал в сторону Блуа, не замечая, что кое-кто из его свиты остался в Туре, чтобы затем, по прошествии нескольких дней, уехать вслед за дофином в Амбуаз.

Все принцы, включая сюда и потомков сицилийских королей из рода Валуа, после роспуска Штатов выглядели удрученными. Никто не ожидал такого поворота. Рассчитывая на то, что регентом объявят первого принца крови, они уже готовы были принять на себя обязанности правителей тех или иных земель, которыми, несомненно, одарил бы их регент. Еще бы, ведь ему нужны будут сторонники. А новые территории — это увеличение богатства, необходимого для развлечений: охоты, балов, турниров; для того, чтобы изысканнее одеваться и хвастать перед друзьями новыми победами над женщинами. И вдруг все разом рухнуло по вине этого короля-изверга, вздумавшего перед тем как на гроб ляжет крышка, пожелать, чтобы регентом стала его дочь! И пришло же ему в голову при этом позвать к себе этакую уйму людей! Докажи теперь, что этот кровопивец ничего не говорил!

И принцы призадумались: как им теперь подольститься к регентше или к ее супругу? Одновременно сторонники той и другой партии стали припоминать, не случалось ли нм когда-либо обидеть дочь короля своим небрежением или каким-то неблаговидным поступком, быть может, словом. Многие из тех, кто примкнул в свое время к партии герцога Орлеанского, увидев, что ветер подул в другую сторону, стали один за другим возвращаться на прежние позиции, ближе к аппарату власти. И то, что грелось в лучах этой власти, иными словами, находилось в фаворе, — тоже было немедленно замечено и принято к сведению. С Катрин дю Бушаж отныне при встрече спешили не только поздороваться, но и раскланяться или завести беседу; разумеется, не обошлось без поклонников, на которых Рибейрак поглядывал с ухмылкой, прекрасно понимая, что Катрин знает цену таким волокитам. Не обошли вниманием и его самого: ему беспричинно улыбались, заводили с ним разговор о чем угодно, восхищаясь, к примеру, бантами на рукавах его камзола или синим плащом с вышитыми на нем рисунками его герба. И как было не увидеть благорасположение дофина к молодому придворному, сыну Гийома де Вержи, камергера и советника покойного короля!

Рибейрак сказал ему как-то, когда они вдвоем прогуливались по коридорам замка:

— Ты только погляди на этих куриц, Этьен, — кивнул он сначала в сторону проходивших мимо дам, затем — тех, что стояли в группах придворных. — Едва ли не каждая бросает на тебя взгляд, которым можно поджечь Рим на потеху Нерону. Будь у тебя побольше наглости и самодовольства, ты смог бы десятками укладывать этих прелестниц на ложе любви. Если хочешь, я расскажу тебе о каждой из них, и ты сможешь выбрать сообразно своему вкусу.

— Филипп, поверь, даже лежа в постели с какой-либо из этих дам…

— Можно и с двумя, — не преминул заметить Рибейрак.

— … я не перестану думать о той, в которую влюблен.

— Вот так-так! Раздевать и целовать одну, думая при этом о другой! Клянусь копытом дьявола, мне никогда не приходило это в голову.

— Это потому, что ты не влюблен.

— И слава богу! Это позволяет мне, во всяком случае, сохранять здравость рассудка. Но и ты обретешь ее, друг мой, едва сестра юного короля пригласит тебя в свою спальню.

— Вот так умозаключение, Рибейрак! С чего ты это взял?

— Да ведь известно, что ложе, где оба партнера дают волю фантазии, убивает любовь. Много ты видел любви у семейных дуэтов? Ее нет; она умерла, как только мужчина снял штаны, а женщина задрала подол. Нет, мой друг, если хочешь любить, делай это на расстоянии, тогда любовь твоя будет гореть вечно, как пламя под котлами с грешниками.

— Филипп, ты становишься философом.

— Никогда не считал это недостатком.

Глава 10

ЗАГАДОЧНАЯ ВЫХОДКА БЛУДЛИВОГО КОТА

Вскоре переехали в Амбуаз. Двор заметно разросся, повеселел. Приободрилась и Анна, до этого сознававшая свое весьма ненадежное положение. Утверждение Штатами супругов в качестве регентов придало ей уверенности; она почувствовала себя в безопасности, связанной с легитимностью ее власти. Нынешний статус вселил в нее гордость, ответственность за возложенную на нее миссию, и она с теплотой думала об отце. Она оправдает его надежды! Она будет поступать так, как он ее учил! Однако она не станет допускать жестокостей, которые порою позволял себе Людовик. Справедливость, умеренность и милосердие будут превалировать в ее мыслях и поступках. Она должна руководить, сообразуя государственные интересы с проявлением человеколюбия, и не вызывать к себе ненависти. Ее покойный отец не особенно задумывался над сантиментами, стремясь любыми методами достичь намеченной цели и порою прибегая для этого к средствам, которые характеризовали его скорее как деспота, нежели как монарха, коему присущи правдивость и гуманность. Еще бы, достаточно вспомнить о клетках, находящихся в подвалах замков, где томились узники, зачастую сами не знавшие, за что они гуда попали. Боже, как это бесчеловечно! Надо обязательно разобраться в каждом конкретном случае, а сами клетки… быть может, их уничтожить?

Так думала Анна, терпеливо ожидая, когда ей уложат волосы и на шее заблестит колье с бриллиантами и изумрудами.

В покои вошла камеристка, Маргарита де Брезе.

— Мадам, все готово, ждут только вас.

Анна поднялась, вышла и, источая запах духов, направилась в сторону балюстрады, освещенной снизу и из коридора люстрами со свечами. Здесь ее ожидал супруг; она взяла его под руку, и они стали спускаться по центральной лестнице замка Амбуаз в парадный зал. Внизу, с нетерпением и вполне понятным любопытством, их выхода ожидали придворные и музыканты. Появление первой пары двора знаменовало собой открытие бала в честь регентши королевства. На губах Анны играла легкая улыбка; правая рука с волнистой розовой манжетой покоилась на ярко-зеленом платье с высоко поднятым ажурным воротником с вкрапленными в него по окружности жемчужинами. Граф де Боже был одет в коричневый, затканный золотыми нитями, камзол с подбитыми ватой оплечьями рукавов, и узкие панталоны. На груди у него красовался на золотой цепи орден Святого Михаила.

Два флейтиста под аккомпанемент лютни, ручного органа и двух жигов заиграли полонез — танец-шествие, совсем недавно пришедший из Польши. Следом за регентами парами шли представители дома Валуа: сестра короля Людовика, Мадлен, Жильбер Бурбонский, его сестра Габриэль, Мария Орлеанская и другие; далее — придворные.

Танец состоял из нескольких фигур, одна из них называлась «расхождение». Переходя к этой фигуре, Анна вдруг подумала о своем возлюбленном — герцоге Орлеанском, которого, казалось, должна уже забыть. Но кто в состоянии проследить за тончайшими извивами ума женщины, заглянуть в потайные уголки ее сердца? Ведь это первая ее любовь, пусть даже безответная и, как выяснилось, пустая и глупая. И что же в итоге? До этого они виделись почти каждый день и, хотя и с натянутыми улыбками, но все же здоровались. Отныне не будет ни встреч, ни улыбок. Он уехал в Блуа и вернется ли еще ко двору — лишь Богу ведомо.

Она немного погрустнела и еле дождалась последней фигуры полонеза. Но в следующем танце ее партнером оказался Этьен де Вержи. Анна слегка растерялась. Уж не самой ли судьбой уготована ей такая встреча, которая заставит ее забыть все? Ей вспомнился вдруг Париж… да ведь и герцог был там, и она не забыла, как бросала в его сторону пылкие взоры… Вот черт, и отчего он не идет у нее из головы? Как же забыть?.. Анна тряхнула головой: косы, уложенные вокруг ушей, легко защекотали щеки. Быть может, ее партнер также был в Лувре в то самое время, когда…

— Вы бывали в Париже, сир де Вержи? — спросила она, когда пары вновь сошлись в очередной фигуре танца. — Брат что-то говорил мне про это.

— Да, мадам, я жил там, но совсем недолго, — отвечал, никак не ожидавший ее вопроса, Этьен. — Король вскоре уехал в Плесси, и с ним двор.

При выполнении очередного поворота невозможно было продолжить так внезапно начавшийся разговор. Делая новый переход, Анна произнесла:

— Приходите ко мне завтра, в полдень, мы побеседуем об этом.

— Хорошо, мадам.

Этьен волновался, подходя на следующий день к покоям регентши. Что сказать? Что влюблен? Глупо! На данном этапе просто нелепо. Если бы он увидел хоть какие-либо знаки внимания с ее стороны! Но их нет, поэтому беседа не коснется пылких чувств. Стало быть, она будет легкой и непринужденной — всего лишь о Париже. Но зачем это ему?..

Недоумевая, Этьен продолжал свой путь, не догадываясь, что Анна воспользовалась первой же возможностью, чтобы ближе познакомиться с человеком, который уже немало сделал для нее и для юного Карла. Ей нужен был такой дружеский разговор; быть может, он явится искрой, из которой возгорится костер. В конце концов, Катрин права: нельзя тешить себя несбыточной мечтой; нельзя любить того, кто в ответ на твои чувства лишь презирает тебя, а ныне считает врагом. Там, на заседании, она видела его глаза, устремленные на нее, — глаза смертельного врага! И он подтвердил это тем, что умчался в Блуа — покинул двор, чтобы только не встречаться с ней. Хорошо, хоть ненадолго. А она?.. Господи, да когда же кончится это наваждение? Отчего она беспрестанно думает об одном и том же? Да ведь она в церковь ходила, молилась Господу! Уж не ворожба ли имеет тут место? Она должна забыть его как возлюбленного. Обязана! Но как это сделать? Что послужит к этому толчком? Беседа с Этьеном де Вержи? Но ведь не о любви пойдет речь, всего лишь дружеский разговор впереди и ничего больше. А может быть, в ней проснется новая любовь, а старая умрет, подобно угасающему угольку в потухшем костре? Но каким образом? И возможно ли это?..

Занятая такими мыслями, Анна не заметила, как вошел лакей.

— Ваше высочество, к вам гонец из Блуа.

— Какой гонец? — бросила она в сторону двери непонимающий взгляд. — А где шевалье де Вержи? Я жду его.

— Гонец из Блуа, — бесстрастно повторил лакей.

— Из Блуа?! — дошло наконец до регентши. — Зови скорее, что же ты стоишь!

Вошел дворянин, один из ее людей, которых она, как и отец, рассылала повсюду, дабы иметь информацию обо всем, что происходило в королевстве и за его пределами.

— Какие новости, Сен-Пьер? — впилась в него глазами Анна. — Что говорит герцог Орлеанский, чем занят?

— Ваше высочество, вчера герцог покинул Блуа.

— Покинул? — стараясь сохранять спокойствие, переспросила графиня де Боже. — Стало быть, он едет сюда?

— Нет, мадам. Людовик Орлеанский во всеуслышание объявил, что уезжает в Бретань к своему кузену Франциску Второму. Он мотивировал свое решение следующими словами: «При дворе племянников дяде не нашлось места; что ж, он найдет его у своего двоюродного брата. Меня выгнали из Франции, и мне больше нечего здесь делать».

— Нечего делать?! Он так и сказал?.. — В возбуждении Анна заметалась по комнате; плоёная юбка не успевала раскачиваться из стороны в сторону. Она остановилась. — Но что он там будет делать? Кому он там нужен?

— Я мог бы ответить, если бы это не оскорбило слуха вашего высочества, — произнес сир Жан де Сен-Пьер.

— Говорите. Ничего более неприятного уже не может быть.

— «Бретонские женщины не хуже французских» — так с усмешкой сказал герцог.

— Он не может… он не должен! — вновь заволновалась Анна. — Скоро коронация Карла, и Людовик Орлеанский как первый принц крови обязан держать корону над головой юного короля. Если он не будет присутствовать, я вправе буду лишить его громкого титула, и он станет никем, а титул перейдет к Карлу Ангулемскому.

— Я только передал то, что слышал, мадам, — поклонился дворянин. — Не думаю, однако же, что герцог окажется столь безрассуден. Его необходимо вернуть. Его пребывание в Бретани может затянуться. Черт знает до чего могут они дойти вдвоем с Франциском, даже пойти войной на Францию!

— Не исключено, — коротко резюмировал Сен-Пьер.

— Поезжайте в Бретань, виконт, возьмите с собой несколько человек; деньги вам выдаст казначей. Информируйте меня о каждом шаге герцога; я должна знать все, понимаете, решительно все! И скажите ему, что коронация назначена на тридцатое мая.

Дворянин, снова отвесив поклон, вышел.

Анна устало опустилась на стул. А она только что дала себе слово забыть о нем… Но он враг, а потому о нем следует помнить. Враг? Не слишком ли резок переход от амурных иллюзий? Нет! Он сам вынудил ее к этому. Сам… Анна гордо вскинула голову, суженными глазами поглядела в окно, выходящее на запад, туда, где Бретань, и медленно, с трудом раздвигая губы, произнесла:

— Он сам… и он может натворить бед. А потому я должна вырвать его из своего сердца… вычеркнуть! — И продолжала после недолгого молчания, не поворачивая головы: — Чем еще кроме мятежа может грозить Франции столь внезапный отъезд? Чем? Чем?..

В это время доложили об Этьене.

— Нет! — решительно отрезала Анна. — Пусть позовут сюда супруга.

Вместе с Пьером она некоторое время размышляли над создавшимся положением, но оно оказалось столь неопределенным и одновременно многозначительным, что ничего конкретного им обоим в голову не пришло. Оставалось надеяться на благоразумие обоих герцогов и ждать сообщений осведомителей.

Пьер вышел и затерялся в толпе придворных.

Анна схватила со стола колокольчик.

— Немедленно разыщите Катрин дю Бушаж и приведите ко мне!

Ах, как нужно было ей сейчас общение с близкой подругой! Поделиться новостями, выслушать совет, поболтать наконец! Как хорошо, что у нее есть такая подруга!

И тут она услышала:

— Но, ваша светлость, мадам дю Бушаж давно ожидает в приемной.

Анна быстро поднялась и вышла в коридор. И сразу увидела всех троих — своих друзей. Они стояли у подоконника и глядели на нее: Этьен — вопросительно, Катрин — обмахиваясь веером и с улыбкой, Рибейрак — без всякого выражения на лице, словно происходило нечто само собой разумеющееся.

Анна чуть не бегом направилась к ним.

— Мои друзья! Боже мой, как я рада!.. Катрин!

Они расцеловались.

— В своем одиночестве ты скоро совсем сойдешь с ума, — заявила подруга.

— Уж не случилось ли чего, мадам? — полюбопытствовал Рибейрак. — У вас такой потерянный вид. Муж обзавелся любовницей? Максимилиан двинул на нас свои, потрепанные в стычках со швейцарцами, войска?

— Герцог Орлеанский собирается приступом взять Амбуаз? — предположил Этьен.

— Куда ему! — махнул рукой Рибейрак. — Если он еще не превратил Блуа в гнездо разврата, то в данное время он, скорее всего, озабочен именно этим.

— Вы почти угадали, Рибейрак, однако местом для этого он избрал Бретань. Сейчас он, надо полагать, на полпути к Нанту.

— О, вдвоем с кузеном они поставят это предприятие на широкую ногу, — не могла не съязвить Катрин. — Франциск Второй в этом отношении недалеко ушел от своего кузена.

Анна помрачнела:

— Если бы только это.

— А что же еще? — вскинула брови Катрин.

— Имея перед собой лишь эту цель, Людовик Орлеанский не помчался бы в Бретань.

— Это правда, — согласно кивнул Рибейрак. — В Блуа не меньше, чем в Нанте, шлюх и тех, кто с восторгом готов задрать подол перед принцем дома Валуа.

— Филипп! — бросила на него укоризненный взгляд Катрин. — Укротишь ты когда-нибудь свой длинный язычок?

— Прошу простить, благородные дамы, — отвесил изящный поклон Рибейрак, — но я привык называть вещи своими именами. Это смогли бы подтвердить все подручные Вельзевула, появись они здесь в эту минуту.

Анна улыбалась и… завидовала подруге. Как не хватало ей такого непринужденного, дружеского общения! Как хотела бы она иметь такого близкого друга! Ведь она одна, всегда одна… И не станет ли этим другом Этьен де Вержи, ведь Катрин говорила, что он в нее влюблен. Но так ли? И она бросила быстрый и мгновенно всё изучающий (что присуще любой женщине) взгляд на Этьена. Слегка смутившись, он опустил глаза, что позволило Анне сделать верный вывод: подруга была права.

— Вы должны простить меня, сир де Вержи, за то, что я не смогла принять вас, — вынудила она его поднять на нее взгляд. — Виной тому гонец, что привез весть из Блуа.

— Надо полагать, мадам, это вызвало у вас некоторую растерянность, которую сменила озабоченность. Загадочный поступок герцога и впрямь заставляет задуматься. В самом деле, не кроется ли за этим какой-либо скверный шаг с его стороны?

— Об этом и я подумала.

— Муж тебе не помог? — спросила Катрин.

— Мы решили дожидаться известий из Нанта. Что бы ни предпринял герцог, мне сразу же станет известно, и я сумею принять контрмеры.

— Игра может вестись тайно, — многозначительно обронил Этьен. — Вашим людям будет и невдомек, что на самом деле может таить в себе этот необычный визит.

— Вы имеете основания предполагать какую-либо каверзу по отношению к наследнику престола или, быть может, в мой адрес? — с любопытством спросила графиня де Боже.

Все напряженно ждали ответа. В полной тишине Этьен негромко проговорил:

— С давних пор французские короли мечтали покорить герцогство Бретань, объявив его территорией единого королевства. Ту же мечту, насколько мне известно, лелеял и ваш отец. Но что не удавалось королям, то может удаться герцогу, не правда ли? Так почему бы принцу Орлеанскому, потеряв королевство, не возместить ущерб, став владельцем такой территории, как Бретань? Немалый кусок — во много раз больше, чем тот, которым он нынче владеет.

— Отчего ему вздумалось бы так широко разевать рот? — недоуменно смотрел на приятеля Рибейрак. — С какой стати? Там правит Франциск, его кузен, самая младшая ветвь. Не думаю, что ему придет охота подарить свои владения старшей ветви.

— Такая охота может прийти только принцу Валуа. Вряд ли он станет делиться добычей с нынешней властью, к которой по вполне понятным причинам испытывает ненависть.

— Но каким образом? — не могла понять Анна. — Вам что-то известно, сир де Вержи?

— Не больше чем вам, мадам, поэтому то, что я хочу сказать, — всего лишь мои догадки.

— Каковы же они?

— У Франциска Бретонского, как вы знаете, есть дочь, его наследница. Тот, кто женится на ней, станет правителем Бретани.

— Но она еще девочка, ей всего семь лет!

— Помолвки случаются даже в годовалом возрасте.

— Ей-богу, — не выдержал Рибейрак, — на месте этого блудливого кота я женился бы на маленькой принцессе! Блестящий политический маневр, клянусь ягодицами Люцифера! В шахматах это называется «шах королю»!

— Именно это мне и пришло в голову, — сказал Этьен, — ведь Анна — старшая из двух дочерей Франциска. Правда, его супруга достаточно молода, чтобы родить ему наследника, но… младенцы часто умирают, и не всегда своей смертью.

На какое-то время Анна даже растерялась. Ведь случись так, как сказано, — и оба герцога поднимут против нее Бретань! Мало того, они найдут союзника в лице короля Ричарда, которому ее отец отказался платить «дань». Коли так, вновь начнется масштабная война; Людовик Орлеанский как отвергнутый претендент на регентство вполне способен на такой шаг, сторонников у него окажется немало… И тут она облегченно вздохнула: да ведь он женат на ее сестре! Значит, этому брачному союзу не бывать? В памяти внезапно всплыл разговор с отцом. А Рим?.. Стоит герцогу написать папе о своем «насильственном» браке с чудищем, от которого не может родиться ничего, кроме чертей, как понтифик даст разрешение на расторжение брака.

— Но ведь герцог Орлеанский женат! — высказала ту же мысль Катрин.

Анна горько усмехнулась:

— Рим сильнее нас… Но не думаю, что Франциск Второй решится на такой брак. У Анны Бретонской хватает женихов, и герцог пойдет на что угодно, лишь бы противостоять такому сильному соседу, как Франция. Кого же он возьмет в зятья — троюродного дядю короля Карла Валуа?

— Дядя этот представится изгоем, в результате чего хозяин уверует в то, что гость — враг новой власти, — молвил Этьен. — Ну, а поскольку у герцога Орлеанского окажется немало сторонников, а значит, удастся собрать значительные силы, то… Взять Амбуаз будет значительно легче, чем Париж.

— Боже мой, я и сама мечтаю поскорее оказаться в Париже! Город моего детства, моей мечты… Помнится, я хотела поговорить с вами об этом. Но это потом. А сейчас, в силу того что нельзя исключать и такого поворота событий, какой вам представился… — Какое-то время Анна размышляла, устремив взгляд в окно на полыхающие в лучах заходящего солнца луга в долине Луары. — Людовик рассчитывает взять меня коварством? Так я его возьму хитростью. Я напишу Франциску письмо, где попрошу его оказать двоюродному брату самое горячее гостеприимство, ибо он всегда был предан короне. Вряд ли после этого отцу придет охота выдать свою дочь за первого принца королевства, которое всегда стремилось прибрать к рукам Бретань.

— Браво, мадам! — бурно одобрил такое решение Рибейрак. — Клянусь непорочностью самого молодого из чертей преисподней, такая резолюция достойна вашего покойного батюшки!

— Идемте же скорее, друзья мои! Вы поможете мне составить такое письмо.

И все четверо скрылись за дверями, откуда совсем недавно вышла Анна де Боже.

Неведомо откуда вдруг появился человек и торопливо зашагал по коридору. Остановившись на мгновение, он бросил недобрый взгляд на эти двери, криво усмехнулся и зашагал прочь.

Глава 11

ДВА ВАЛУА

Замок Герцога Франциска Бретонского, потомка родов де Монфор и де Дрё, стоял почти у самого устья Луары, на правом берегу, в четверти лье от реки. Высокие стены, существенно укрепленные совсем недавно, шесть мощных башен с машикулями, глубокие рвы (внутренний и внешний), заполняемые водой из Луары, — таков в общих чертах замок, с ХIII по XVI век резиденция правителей Бретани.

Подъезжая к Нанту, герцог Орлеанский загодя отослал вестового, дабы тот поставил в известность хозяина замка. Франциск, узнав о госте, велел быть наготове и тотчас открыть ворота, едва появится кавалькада.

Она вскоре подъехала и встала у рва, против ворот, которые с обеих сторон охраняли две огромные башни с узкими окнами-бойницами. Спустя некоторое время копыта коней зацокали по мосту, словно в задумчивости неторопливо опустившемуся на толстых цепях. Вслед за этим затрещали лебедки, накручивая на барабан канаты, и поползла кверху — нехотя, громким скрежетом выражая недовольство нарушением ее покоя, — темная железная решетка.

Всадники въехали во двор, огляделись вокруг. Им указали на трехэтажный дворец слева — жилище Франциска И. К главному входу вели две витые лестницы, слева и справа. Спешившись, представители французской знати стали подниматься по обеим.

Хозяин ожидал их в парадной комнате, называемой им Залом Дидоны[15]. В самом деле, едва гости вошли, как их взорам предстала растянутая на стене воловья шкура, а весь зал по периметру, в нескольких дюймах от пола был обтянут узкими полосами из другой такой же шкуры. Всем известна была страсть Франциска II ко всему, что связано с Ганнибалом и его войнами с Римом. А фриз над камином — не что иное, как лепнина с изображением сцен из Пунических войн. Высота фриза — около фута, над ним полотно — фигура Ганнибала в шлеме и с мечом в руке; за спиной у него — воины, впереди — водная гладь и на ней корабли римлян. Вся композиция имела в длину около десяти футов.

Свита осталась чуть поодаль, у стрельчатого окна, а оба герцога сели в кресла по обе стороны камина; тот и другой — напротив пилястр с капителями: одна из них — под воинами, другая — под римскими биремами. Обменявшись взаимными приветствиями и несколькими общими фразами, хозяин и гость приступили к беседе.

— Не удивляюсь, что гонимые властью французов ищут пристанища в Бретани. — Герцог Франциск вытянул ноги, ближе к камину. — Не вы первый, не вы и последний. Ныне же не вам одному, кузен, но и еще одному несчастному беглецу Арморика готова протянуть руку помощи. Но пока что поговорим о вас. Я в курсе ваших дел. Генеральные штаты, выходит, предпочли обойти закон, сославшись на предсмертную волю короля?

— Они все были заодно! — с жаром подхватил Людовик Орлеанский. — Все три сословия. Они обрушились на меня, как Везувий на Помпеи. Они отобрали у меня мое королевство!

— Оно такое же ваше, как и нашего кузена Ангулема. Догадываюсь, он остался с дофином.

— Чего ему терять, его шансы ничтожны. Мои же высоки, и я буду бороться, рассчитывая на вашу поддержку, Франсуа. Ничто не помешает мне пойти войной на регентшу: она еще слаба, а на границе с Анжу уже нет королевских войск.

— Почему же регентом избрали Анну?

— У нее было много сторонников. Лишь дьяволу известно, как и где ей удалось их навербовать. Даже низы, руководимые главой цеха парижских булочников неким Ришаром Лесером, и те ополчились против меня.

— Странно, с чего бы это вдруг? Кажется, они испытывали только ненависть к покойному королю, душившему их непомерными налогами. Но почему все же Людовик не возжелал вашего правления, кузен? — допытывался Франциск II. — Чем это вы ему не угодили? Как вашему союзнику мне надлежит об этом знать: я должен быть уверен в справедливости вашего возмущения.

— Задолго до кончины он отстранил меня от политической деятельности: не звал на Советы, не спрашивал моего мнения, не вел бесед. Мы выезжали вместе только на охоту; нередко играли в шахматы, и каждый раз он выигрывал у меня, злорадно хихикая при этом. Я чувствовал свою незначительность, ненужность. Что мне оставалось в этих условиях, как не пуститься в разгул с женщинами, которых не надо было долго уговаривать? Этого и добивался король. Хитрый лис, он знал, что делал: искал весомую причину для отстранения меня от власти. Поиски увенчались успехом, когда он заявил, что я дошел до крайней степени распутства, а мои оргии сродни шабашам ведьм у трона козлоногого врага рода человеческого. Услышав об этом из уст турского архиепископа, святые отцы замахали на меня руками и единодушно исторгли вопль возмущения.

— Словом, вы проиграли?

— О, все было подстроено. Дочь короля — ловкая бестия, та еще интриганка: она знала, кого и как настроить или купить. И она еще вздумала влюбиться!

— Вам-то что за дело? Чем это вам грозило?

— Вы еще не знаете, в кого она влюбилась.

— В кого же это? В собственного мужа?

— В меня, черт подери!

— Недурно, клянусь шлемом Ганнибала! — рассмеялся Франциск. — На вашем месте, кузен, я бы ответил на такую любовь, сулящую, как мне видится, известные выгоды.

— Вместо этого я объявляю ей войну, ибо она отняла у меня власть, которая куда заманчивее, нежели ее любовь. Этого у меня и без того в избытке: почти каждая женщина, сбрасывая одежды, клянется мне в любви.

— Ну а вы?

— Я делаю то же; это разжигает в них аппетит.

— Сброшенных одежд, надо полагать, наберется не один сундук?

— Их столько, что они не поместились бы на палубе любого корабля.

— Не откроете ли вы, кузен, какой-либо из этих сундуков? С удовольствием послушаю рассказы о ваших победах над женщинами, ибо сам большой охотник до такого рода забав. В свою очередь и я готов поделиться своими любовными похождениями.

— Охотно, кузен, это немного утихомирит мое душевное волнение. Итак, я начинаю.

И оба герцога, один бесстыднее другого, едва встретившись, стали хвастать своими победами. После довольно продолжительного обмена рассказами — причем не без натурализма — о битвах на Венериных полях, Людовику припомнилось вдруг начало беседы:

— Несчастный беглец, о котором вы говорили, кузен, — кто он? Можете не отвечать, если не считаете нужным посвящать меня в свои тайны. Однако я не могу себе вообразить, что кто-либо ущемлен в своих правах больше, чем я.

— Тот, о ком пойдет речь, претендует больше чем на регентство — на трон! Он не француз; престол франкских королей так же далек от него, как от нас с вами кресло понтифика. Он англичанин, граф Ричмонд, его зовут Генрих Тюдор. Это последний оставшийся в живых Ланкастер, а потому, как вы, вероятно, догадываетесь, он является врагом короля Ричарда Третьего, последнего из Йорков. Собственно, у него ничтожно мало прав на корону, к тому же он беден, но он единственный, кому может достаться трон в случае смерти Ричарда, а она, смею предположить, не за горами.

— Какова же родословная этого человека?

— О, она весьма любопытна. Дед этого графа, могущественный вельможа, был женат на вдове Генриха Пятого, а отец, Эдмунд Тюдор, умер незадолго до рождения сына. По матери мальчик был потомком герцога Ланкастера, сына Эдуарда Третьего. В семидесятом году Ланкастеры подняли восстание против Эдуарда Четвертого, из Йорков, и тот бежал во Фландрию к своему союзнику Карлу Бургундскому. Но очень скоро король собрал войско и двинулся на Лондон, разбил Ланкастеров и вновь сел на трон. Генрих Тюдор и его дядя, спасаясь от преследований, нашли убежище в Бретани. Буря тому виной, ведь они рассчитывали оказаться в Нормандии. Генриху было тогда пятнадцать лет. Так он стал моим пленником, хотя условия его содержания вполне приличные и он пользуется относительной свободой.

После смерти Эдуарда Четвертого Ланкастеры подняли восстание против нового короля, Ричарда. Герцог Бекингем известил Генриха, чтобы тот шел ему на помощь. Молодой Тюдор тем временем публично дал клятву, что возьмет в жены дочь покойного короля — таким было непременное условие для восшествия его на престол. Я дал ему войско и отправил в Англию. Но Ричард арестовал Бекингема и отрубил ему голову; остальные разбежались кто куда. Едва пристав к берегу, охотник до трона узнал об этом и сей же миг отплыл обратно; вовремя, надо сказать: сюда уже скакал сам Ричард с войском. Это случилось в ноябре прошлого года. Теперь Тюдор снова у меня, живет в Ренне и набирает силу. Ричард в это время зверствует, цепляясь за власть, чувствуя, как шаток под ним трон: казнит одного за другим всех, кто так или иначе вызывает подозрение своей принадлежностью к дому Ланкастеров, или Алой розы. Добился он этим только того, что число приверженцев Тюдора неуклонно растет, они бегут из Англии в Ренн, где ни один топор не покусится на их прекрасную шею.

— Надо полагать, кузен, не без выгоды для себя вы держите такого знатного пленника. Ведь ему быть королем! При известных условиях, разумеется. Но, черт возьми, ради такого подарка Господа можно жениться не только на дочери покойного короля, но и на сестре владыки темных сил.

— Мне нужен будет такой союзник: я должен избавить Бретань от вассалитета по отношению к Франции.

— Такого друга, откровенно говоря, и мне хотелось бы иметь в борьбе за место регента, но не хочу отнимать его у вас, дорогой кузен; к тому же Тюдору нынче вовсе не до Франции, которую ему пока что нет смысла видеть в числе своих врагов. Однако такое гостеприимство таит в себе опасность: Ричард может потребовать выдачи графа Ричмонда; в противном случае он высадится с войском у берегов Бретани, и тогда быть войне.

— Я жду и боюсь этого, а потому молю Бога, чтобы Тюдор как можно скорее собрал себе армию. Содержание этого мятежного претендента на трон, должен сказать, мне недешево обходится, однако этого требует моя политика. Уже сейчас у него около тысячи англичан и столько же нормандцев, отчаянных головорезов. Я намерен довести это число до десяти тысяч; с такими силами, полагаю, ему не страшно будет встретиться с Ричардом, коли тот вздумает переправиться через Ла-Манш.

— А пока, кузен, — закончил эту короткую беседу Людовик, встав и положив руки на пилястру, — если вы меня не прогоните, я буду собирать свою армию — сторонников моего правого дела. — Подняв голову, он посмотрел на Ганнибала и его войско. — Объединившись, мы дадим сражение регентше; погибнет — туда ей и дорога, останется в живых — пусть убирается в свое графство.

— Бретань всегда стремилась к независимости, кузен, а потому в этом деле вы можете смело рассчитывать на мою помощь, — протянул ему руку Франциск.

— Будьте уверены, законный регент не забудет, кто оказал ему поддержку.

Глава 12

КАК С ПОМОЩЬЮ РИМА ОБЪЯВИТЬ МАТ КОРОЛЮ

На следующий день герцог Франциск познакомил гостя со своей дочерью, девочкой семи лет в розовом платьице с бантами на плечах и на груди и с плоеным, в серебристых нитях, подолом.

— Моя дочь Анна, — так представил отец свою наследницу, востроносую девчушку с узким разрезом живых карих глаз.

Людовик назвал себя. Будущая герцогиня посмотрела на него без всякого интереса и не мигая, как на спинку стула, потом сделала легкий реверанс. На гостя она тоже не произвела никакого впечатления — подумаешь, ребенок. Франциск счел нужным пояснить:

— Будущая графиня де Монфор и д’Этамп. Вероятно, коли не даст мне Бог сына, престол герцогства перейдет к ней, а потому у нее уже немало кандидатов в женихи. Моя задача в том, чтобы не отдать Бретань французскому королю, а потому я желаю иметь зятя, который поможет мне в этой борьбе.

Людовик Орлеанский пожал плечами: какое ему дело до этого?

Девочка, снова присев с тем же отсутствующим выражением лица, повернулась и вышла.

И лишь некоторое время спустя, после трапезы, до герцога дошло, какой подарок могут преподнести ему небеса в лице маленькой бретонской принцессы.

Но это будет потом, а пока, буквально день спустя, он обратил внимание на некую даму по имени Антуанетта. В свое время эта особа была любовницей Карла VII. Ей исполнился двадцать один год, когда ее повелителя не стало. Преемник Карла, король Людовик, какое-то время предавался любви с красивой и доступной фавориткой отца, затем, когда она ему надоела, он отправил ее в Бретань, снабдив легендой о том, что он смертельно обидел ее, отобрав у нее поместье. На самом же деле ей предстояло стать шпионкой, которой надлежало влюбить в себя герцога Бретани. Король, таким образом, рассчитывал быть в курсе всех дел западного соседа. Франциск II был удивлен и обрадован. Обаяние и легкость в поведении двадцативосьмилетней красотки в первый же день знакомства пленили его, и наутро Антуанетта стала его фавориткой, которой герцог в знак благодарности за проведенную ночь подарил замок Шоле.

Однако король невольно просчитался. На первых порах он действительно был в курсе всех планов герцога Франциска, но со временем донесения стали приходить все реже, а потом и вовсе прекратились. Людовик, незнакомый с таким чувством, как любовь, недоумевал, ломая голову над задачей и не догадываясь, что Антуанетта попросту влюбилась в герцога, променяв тем самым Францию на Бретань. Впрочем, она об этом нисколько не жалела. Своим подругам она говорила: «Я создана быть фавориткой августейших особ, а поскольку во Франции их нет, кроме короля, который избавился от меня, когда я ему надоела, то теперь я буду принадлежать правителю Бретани, ибо он, как и Людовик, является правнуком Карла Пятого».

Ныне Антуанетте было около сорока пяти лет, но это нисколько не помешало Людовику Орлеанскому возжелать привлекательную даму, при этом совершенно не беспокоясь по поводу конфликта, который на этой почве может возникнуть у него с кузеном. То ли исходя именно из этих соображений, то ли потому, что двадцатидвухлетний искатель приключений не приглянулся ей, но предприимчивая Антуанетта де Меньелай ответила на недвусмысленное предложение принца решительным, не допускающим иных толкований отказом.

— Сеньор, — сказала она ему, — мне трудно угодить в любовной схватке, но есть человек, который в этом деле блестяще справляется со своим ремеслом. Я не вижу причин менять его на кого-либо иного, пусть даже этот «кто-либо» является принцем крови. В этом смысле вы с ним схожи, но не более того. Мне успели доложить, что вы не очень-то сильны на ложе любви, к тому же нет никакой гарантии в том, что вы не привезли с собой из Франции заразную болезнь. Я люблю герцога Бретани и в силу вышесказанного мною не желаю ему изменять. Другого ответа для вас у меня не будет.

Удрученный непривычным для него оборотом дела, герцог Орлеанский надумал «переключиться» на супругу кузена, которой было около тридцати. Он стал делать ей двусмысленные, а потом и вовсе прозрачные намеки на близость. Однако после ответа герцогини у него пропало всякое желание возвращаться к этой теме.

— Очаровательный наглец, — сказала ему Маргарита де Фуа, — спрячьте поглубже в штаны то, что висит у вас между ног, не то я прикажу заплечных дел мастеру мессиру Карбону укоротить ваше мужское достоинство вполовину. Если и это не поможет, вы лишитесь и оставшейся части, и то, что составляло ранее вашу гордость, обернется вашим позором. Впредь не забывайтесь, не то я расскажу обо всем супругу, в лице которого, надо полагать, вы вовсе не желаете иметь смертельного врага.

Людовик Орлеанский приуныл, но ненадолго. При дворе кузена хватало продажных и иных, не отягощенных непорочностью дам, и он собирался уже приступить к действиям в этом направлении, начав дарить нехитрые драгоценности, но тут, во время игры в шахматы, услышал мудрый совет из уст своих соратников.

— Стоит ли тратить время на подобные развлечения, принц, — произнес сидевший напротив Лонгвиль, — если его можно и даже нужно посвятить делам куда более важным?

Ла Кудр поддакнул:

— Вместо того чтобы швырять самоцветы направо и налево, одаривая ими не первой свежести развратниц, не лучше ли сложить их к ногам всего-навсего одной овечки, которая может сделать для вас больше, чем все эти напудренные куклы в кринолинах?

Поглощенный игрой, принц слушал вполуха. Потерев рукой подбородок и не сводя глаз с клетчатого поля, он с досадой ответил:

— Несмотря на то что играете вы слабо, Дюнуа, мне никак не удается объявить вам мат.

— Вы объявите его королю Франции, точнее, его сестре, когда станете хозяином Бретани.

Герцог оторвал взгляд от поля:

— Но у нее есть хозяин, а скоро будет и хозяйка, его дочь Анна.

— Она не сможет править одна, ей нужен будет супруг, который путем такого брака станет владеть Бретанью.

— При чем же здесь я?

— Этим супругом не только можете, но и должны стать вы, принц.

— Я? — Герцог хмыкнул. — Да ведь она еще малышка. Что я буду делать с ней в постели?

— Вас выведут из такого затруднения другие женщины.

Людовик задумался, подперев голову рукой и рассеянно глядя на фигуры.

— Но для этого мне придется уговорить кузена, — возразил он, — и у меня есть основания полагать, что он не даст согласия на помолвку. Он в конфронтации с домом Валуа, ему ли брать в зятья столь яркого представителя нашего семейства?

— Вы рассорились с регентшей, это ли не служит доказательством того, что вы являетесь лидером оппозиционной партии? Сомнения в этом возникнуть не должны, ибо наши люди, как вам известно, перехватили гонца, которого регентша отправила с письмом к вашему кузену. Это письмо, попади оно герцогу в руки, стало бы для вас серьезным препятствием на пути к достижению цели. Но теперь его нет, и Франциск вам вполне доверяет.

— Однако у него немало кандидатов в зятья, среди них даже Максимилиан.

— Охотников до Бретани много, почему бы вам не оставить их с носом? Ваша задача, принц, в том и состоит. Устройте помолвку с девочкой, но для начала вам придется завоевать ее доверие, которое не замедлит себя ждать, едва вы станете задабривать малютку подарками. Дети так любят все интересное и блестящее: бусы, сережки, колечки… ну и, разумеется, красивые платья на зависть подружкам.

— Что касается вашего брака с Жанной Французской, — прибавил Ла Кудр, — то не стоит вам объяснять, что рука Рима воистину творит чудеса.

Герцог задумался, затем пробормотал:

— И в самом деле, на кой черт мне эта уродина?

Глава 13

ТЮДОРА МНЕ, ТЮДОРА!

Тем временем в Лондоне происходила несколько иного рода беседа все о той же Бретани. Ричарда III беспокоил последний Ланкастер, который мог предъявить претензии на трон. Только убрав его со своего пути, последний Йорк обрел бы душевное спокойствие.

— Ну что там Франциск? — спросил он у посланца, только что вошедшего к нему с докладом. — Долго этот упрямец будет противиться моему желанию?

— Он отказывается выдать Генриха Тюдора, — ответил посланник. — Того я, кстати, не видел в Нанте. Полагаю, Валуа держит пленника в каком-либо своем замке, возможно, в Ренне.

— Отказывается? Или утверждает, что этого нищего правнука Карла Безумного вообще нет на полуострове?

— Этого не может быть, ваше величество. Тюдор, как вы верно изволили заметить, беден и живет на те средства, что выделяет ему на жизнь Франциск Бретонский.

— Из этого следует, что герцог не желает выдавать пленника. Его не останавливает даже то, что он рискует обрести врага в моем лице. Каковы же мотивы его столь странного поведения? Зачем ему нужен изгнанник? Нетрудно догадаться: получив от хозяина войско, потомок внебрачного сына Екатерины Французской вновь двинет его на Англию, то есть на меня. Цель известна — сесть на трон. Во избежание этого я первый нападу на Бретань, имея свою цель — уничтожить Тюдора. Нападение — лучший способ защиты. Если это предприятие потерпит крах, у меня останется единственный выход: убрать Елизавету, дочь Эдуарда Четвертого, на которой мятежный Ланкастер обещал жениться, ибо лишь в этом случае парламент признает законными его права на престол.

— Осмелюсь дать совет, государь, — произнес посланец. — Вместо нападения на бретонского правителя, не лучше ли завести с ним дружбу? Тогда, можно быть уверенным, герцог выдаст вам Тюдора.

— Дружбу? Но как? Ведь мы враждуем. Как перейти из одной крайности в другую? Вот если бы породниться с ним, взяв в жены одну из его дочерей! Но он поймет, для чего мне это нужно, и не даст согласия. Ланкастер надобен ему; куца милее Франциску иметь своим соседом того, кто многим ему обязан, нежели того, кто вначале угрожает ему войной, а потом идет на хитрость, предлагая обвенчаться с его дочерью.

— Тут есть над чем поразмыслить, государь. К тому же у герцога гостит нынче его кузен, принц Орлеанский. Вдруг и ему взбредет в голову попросить руки дочери Франциска Второго? Не говоря уже о том, что у девочки, которой всего семь лет, и без того нет отбоя от женихов. Однако затея с женитьбой не стоит и выеденного яйца: ведь у вас есть супруга.

— Если она помешает мне, я найду способ от нее избавиться.

— Да, но как выдворить из Бретани герцога Орлеанского? Этот камень преткновения необходимо убрать с дороги.

После недолгого раздумья Ричард поинтересовался:

— А что происходит во Франции? Регентша по-прежнему влюблена в Людовика?

— Трудно сказать, ведь он исчез из поля ее зрения; на кого же она теперь будет бросать страстные взгляды? Что касается событий, то на тридцатое мая назначена коронация Карла.

— Так-так, — протянул король, — коронация… — И задумался, подперев голову рукой. Почти тотчас он оживился: — Но ведь герцог обязан держать корону над головой новоиспеченного монарха! Значит, он вернется ко двору. А потому вряд ли молодой король, подчиняясь при этом желанию сестры, отпустит его обратно. Вот когда ее глупая любовь сыграет нам на руку Баба неглупая, она мигом сообразит, как удержать возле себя принца-юбочника: подошлет ему вереницу любовниц, которые с нетерпением ждут возвращения своего кумира.

Наперсник неожиданно возразил:

— Однако стоит ли затевать это долгое дело со сватовством? К тому же неизвестно, даст ли Франциск свое согласие. Бриллиант, который он держит в руках, требует иной оправы. Да и ваша супруга… Мне, право, будет ее очень жаль.

— Она безнадежно больна и не сможет больше рожать. Зачем мне такая жена? Мне всего тридцать два года, и мне нужен наследник. Кто же знал, что мой сын Эдуард умрет?

— Но, государь, взяв в жены бретонский цветок, вам долго придется ждать, пока он распустится; не раньше чем через восемь — десять лет девочка станет женщиной и сможет родить вам сына. Но сына ли? Пути Господни неисповедимы. И зачем заглядывать так далеко в будущее? Не лучше ли жить нынешним днем?

— Вы правы, друг мой, а потому я пойду войной на Бретань, коли герцог не желает выдавать мне Генриха Тюдора.

— А ведь тот мог уйти от нас во Францию, зная, что Бекин-гем, на которого он возлагал надежды, казнен. Но Бог не пожелал этого: он все же вернулся в Бретань.

— Куда же ему было еще, когда старый король освободил трон, а молодой еще не успел на него взобраться? Не лучшее время для того, кто надумал пожаловать в гости. Так или иначе, его цель не оставляет сомнений, Тюдора мне, Тюдора!

И король Ричард III стал собирать флотилию.

Глава 14

ЭТУ ПАРОЧКУ НЕОБХОДИМО РАЗЛУЧИТЬ

Герцог Орлеанский между тем, поняв наконец, что ему представилась великолепная возможность нанести удар французскому королевству и дать пощечину регентше, принялся на все лады оказывать знаки внимания будущей герцогине Бретонской. Началось все с разноцветных бантов с золотистой бахромой, которые гувернантки вплетали девочке в косы. Их герцог с поклоном преподнес целых два десятка.

— Ах, что вы, монсеньор, — подняла на него бархатные карие глазки порозовевшая лицом дочь Франциска II. — Ведь это, наверное, так дорого.

— Зато ваши дивные косички, мадемуазель, теперь будут похожи на золотые косы Изольды, которым завидовали все дамы ирландского королевства, — с улыбкой ответил новоиспеченный ухажер.

В следующий раз он подарил малышке изумрудную брошь в виде мотылька, крылья которого обрамляли крохотные алмазы и рубины.

— Право, ваше высочество, мне так неловко, — снова взметнула ресницы юная принцесса и захлопала глазками, — но все равно я вам очень благодарна.

И она с видимым удовольствием стала перед зеркалом любоваться брошью, приколотой к груди.

Пару дней спустя герцог преподнес ей два платья, подобных которым, если верить гувернанткам, не имелось в гардеробе маленькой Ани. Увидев, как красный и зеленый бархат словно загораются, особенно в лучах солнца, от вышитых на них золотых и серебряных нитей с вкрапленными в них самоцветами, принцесса захлопала в ладоши и заплясала на месте от радости.

— Ах, у меня теперь такие платья, каких нет ни у кого, даже у Лауры де Марвей, этой хвастунишки! — в восторге вскричала она.

— Я буду часто делать вам такое подарки, мадемуазель, если вы согласитесь стать моей невестой.

— С удовольствием, сеньор герцог! — без раздумий закивала в ответ девочка.

— Вот и хорошо! А очень скоро на ваших дивных пальчиках будут красоваться такие восхитительные колечки, каких нет ни у кого на свете.

Малютка сделала долгий, грациозный реверанс.

Получив такой своеобразный аванс со стороны юной любительницы нарядов и драгоценностей, Людовик Орлеанский поспешил к кузену. Он не успел даже речь завести о своем договоре с внучкой Гастона де Фуа и Элеоноры Наваррской, как Франциск II воскликнул:

— Браво, кузен! Вам удалось завоевать доверие и любовь моей дочери, чего не так-то легко добиться, зная капризный и тяжелый характер Анны. Она ставит вас выше всех претендентов на ее руку, — а их у нее уже пятеро, — заявляя, что ни один из них не сделал ей пока что ни одного подарка.

— Вот и отлично! Что ни говори, а лучшего жениха для юной принцессы не сыскать. Думаю, вас не остановит то обстоятельство, что мы с вами оба из дома Валуа. Как вам известно, мне ненавистна нынешняя власть, а потому у меня нет никакой охоты предавать интересы Бретани в угоду французскому королевству.

— Уверен, — кивнул Франциск Бретонский, — вы поможете мне в борьбе за независимость, коли регенты предпримут попытку присоединить Бретань к своим владениям — всегдашняя мечта французских королей.

— И если эти пятеро предполагаемых женихов в связи с этим начнут взвешивать все «за» и «против», то я готов в самые короткие сроки собрать войско, которое немедленно выступит в поход. Мне помогут англичане, Рене Лотарингский, Дюнуа и другие.

— А в закрепление нашего союза, Луи, вы хотели бы обвенчаться с моей дочерью, не так ли?

— Полагаю, это все же лучше, нежели герцогство приберет к рукам Габсбург, Яков Шотландский или кто-либо еще.

— Безусловна, но как же ваш брак? Куца вы денете супругу?

— Брак? О чем вы говорите! Старик обвенчал нас по-хитрому. Мы были тогда еще детьми; наша помолвка состоялась заочно, я и в глаза не видел невесту. Еще через месяц мы с королем подписали брачный контракт. А увидел я свою супругу много позже, когда мне было уже пятнадцать лет. Я пришел в ужас! Я был взбешен! Не надо вам рассказывать, кузен, вы и сами видели, каким чудовищем одарил меня покойный тесть. Так может ли быть потомство от такой жены, и если да, то не окажется ли дитя страшнее Лернейской гидры или Ехидны? Я напишу папе, и он расторгнет этот гнусный брак.

— Полагаю, — заулыбался бретонский герцог, — папа, вникнув в суть дела и вдоволь насмеявшись, не сможет не пойти вам навстречу.

— Примите также во внимание, Франсуа, что обручение с вашей дочерью не стоит предавать широкой огласке, дабы об этом не стало известно другим женихам, которые пока что, полагаю, ведут себя тихо, хоть и наверняка косятся друг на друга. Вот они, союзники! Пусть они помогут мне в борьбе против регентши, а когда вскроется обман с предполагаемой невестой, будет уже поздно.

— На том и порешим, Луи.

И несколько дней спустя в замковой церкви, как о том повествуют историки, была совершена тайная помолвка, вслед за ней состоялась небольшая вечеринка в кругу самых близких друзей.

Ухаживания Людовика Орлеанского не остались без внимания, и вскоре при дворе Франциска II стали судачить об обручении французского гостя с их маленькой герцогиней.

Известие застало регентшу врасплох, когда она музицировала на арфе в обществе Катрин и нескольких придворных дам. По мановению руки дамы удалились. Вслед за ними вышел в коридор и ее тайный осведомитель.

Некоторое время Анна сидела неподвижно, сведя брови и отрешенно глядя перед собой.

— Что случилось? — подошла ближе Катрин, не слышавшая сообщения агента. — Неприятное известие?

— Он задумал жениться на бретонской принцессе, — не своим голосом ответила регентша, по-прежнему в оцепенении глядя в одну точку на секретере красного дерева.

— Твой красавчик? — догадалась подруга.

— Они уже подписали брачный договор. Шевалье де Вержи как в воду глядел.

— Хм! Вот так номер выкинул твой Нарцисс. Да ведь он замахнулся на Бретань, и он станет ее хозяином, едва Франциск отдаст богу душу. Коли он дал согласие на венчание, то отойдет в мир иной в самое ближайшее время, кузен позаботится об этом, будь уверена.

Анна повернулась на стуле:

— Катрин, эту парочку необходимо разлучить.

— Непременно; но как герцог мог согласиться? Разве такой союзник нужен ему в борьбе против Франции? По моему разумению, это должен быть Габсбург.

— Франциск не мог дать такого согласия, ведь я написала ему… мы вместе писали. Как же так? Что им руководило? Как он не понимает, что этим самым отдает Бретань короне!

— Анна, гонец не добрался до бретонского герцога, — после недолгого молчания молвила Катрин. — Другого объяснения нет. Клевреты Людовика Орлеанского заподозрили неладное и перехватили гонца. Видимо, наша беседа тогда — помнишь? — была кем-то подслушана. Бедный Кавалли…

Анна отвернулась; губы плотно сжаты на строгом лице, руки покоятся на атласе кринолина, взгляд застыл на оконной раме.

— Кажется, и в самом деле так. Я попрошу монахов отслужить панихиду. Да простит мне Жоффруа де Кавалли свою преждевременную кончину… Он был моим верным помощником.

— Мне тоже искренне жаль его. Не первая и не последняя смерть на совести герцога Орлеанского. Бог найдет способ, как отомстить ему за все; быть может, он лишит его потомства. Однако что же делать, Анна?

— Эту парочку надо разлучить, — повторила регентша. — Он знает, на какое число назначена коронация. И он обязательно вернется, в противном случае я лишу его всего: он потеряет герцогство, титул и станет нищим оборванцем просить подаяния на паперти одной из церквей.

— Ужели, Анна, столь сильна твоя власть?

— Ее дали мне отец и мой брат, наследник трона, который сделает так, как я захочу.

— Но он еще не коронован.

— Осталось две недели.

— Точно ли принц знает, когда ему следует быть в Реймсе?

— Дворянин, который только что отсюда вышел, уверил меня в этом.

— Значит, он приедет, и ты вновь увидишь своего милого… Или он тебе уже не люб? Слава богу, если так.

— Не знаю, Катрин. Но я рада буду увидеть его снова, а увидев, уже не отпущу обратно. В конце концов, он мой вассал!

— Как же ты удержишь его, ведь, едва закончится церемония, он умчится к своей маленькой невесте?

— Над этим мы с тобой подумаем немного погодя, Катрин. Не родился еще тот мужчина, у которого не помутился бы разум при виде того, как перед ним раздевается красивая женщина, а потом, раздвигая ноги, зовет его к себе. Такие женщины, а в особенности девицы, должны быть у него каждый день, и притом всякий раз новые. Ты хорошо знакома со многими особами легкого поведения, к тому же в твоем ведении, как гофмейстерины, молоденькие фрейлины, прибывающие ко двору. Полагаю, они сочтут за счастье нырнуть в постель к первому принцу крови; в противном случае ты можешь отказать им в месте или пообещать массу неприятностей.

— Как раз недавно прибыли пятеро: две из Берри, три из Лангедока.

— Вот и отлично!

— Считаешь, стало быть, принц надолго задержится при дворе?

— Зная его натуру, уверена, он не вернется в Бретань.

— А его невеста? Как быть с помолвкой?

— Для ее расторжения необходимо представить Церкви доказательства неверности жениха; имея их, она воспротивится такому браку. Она сделает это еще и по моей указке на родство: Анна Бретонская приходится Людовику Орлеанскому двоюродной племянницей.

Глава 15

УЛЫБАЙТЕСЬ ЧАЩЕ, МАДАМ!

Анна рассчитывала дождаться принца Людовика в Амбуазе, предполагая, что он возьмет с собой охрану числом не более сорока шпор. Приведи он две сотни и она запрет ворота: не хватало еще вооруженного инцидента накануне коронации; неуравновешенный герцог способен на любую выходку, дабы похитить юного короля, взяв его под свою опеку. Вот тогда Анне действительно придется нелегко: власть имеет тот, в чьих руках король.

Но Людовик не приехал. Анна мрачнела с каждым днем, и одновременно в ней нарастала злоба, похожая на ненависть — следствие разрушенной любви.

Прошли уже все сроки, но первый принц крови все не появлялся. И Анна приказала собираться в дорогу, одновременно строя планы отмщения за свою поруганную любовь, за пренебрежение… за все. Тотчас по прибытии из Реймса она обратится в Парламент — высший судебный орган Франции — с просьбой лишить наглеца титула принца крови; далее — письмо в Рим с изложением обстоятельств дела. Так и быть, она оставит ему герцогство Орлеанское, но для всех он будет уже никем — бесправный, преданный забвению.

Придя к такому решению, поделившись своими планами с мужем и друзьями, сжав губы, гордо восседая на пегом андалузском жеребце, Анна махнула рукой, давая сигнал к отправлению кортежа по направлению к Реймсу. Процессия растянулась в длину на сто туазов, пожалуй, даже больше, если учесть, что они захватили с собой в дорогу весь скарб, который вскоре перекочует в Реймс, оттуда — в Лувр. Таково желание Карла, заявившего, что он не собирается возвращаться в Амбуаз: какого черта, в самом деле, если Париж, когда они поедут обратно, так близко, почти что прямо на пути!

— Таков мой первый королевский приказ! — заявил он сестре и Пьеру де Боже. — Ведь из Реймса я поеду уже с короной на голове.

Супруги ничего не имели против.

Выехав из замка и вытянувшись вдоль правого берега Луары, королевский поезд направился в сторону Блуа. Впереди, вооруженные протазанами, швейцарские рекруты в красных камзолах и шляпах с белым пером, за ними конные трубачи, королевские гвардейцы впереди и позади экипажа, в котором сидят четырехлетняя принцесса Маргарита Австрийская, семилетняя принцесса Луиза Савойская и их гувернантки. По обе стороны экипажа, на пять — семь шагов впереди — члены королевского семейства, все на лошадях. Юный Карл — левее, рядом с ним Вержи и Рибейрак; на обоих — короткое, облегающее тело, платье светло-зеленого и темно-голубого цветов. На Карле — синий, подбитый мехом горностая, короткий плащ с желтыми лилиями, на голове берет с красным пером. Голубой цвет — главный символ Пресвятой Девы; оглядев придворных, можно с уверенностью сказать, что они об этом никогда не забывали. На многих дамах вокруг талии пояс — знак ордена Подпоясанных дам, установленного год назад. Белые лошади — а их восемь, запряженных в экипаж, — покрыты золочеными и серебристыми попонами.

Когда проехали уже порядочно, Рибейрак, поглядев на Карла, не мог не воскликнуть, да так, что все, сидящие в экипаже, дружно повернули головы в его сторону и осенили себя крестным знамением:

— Ну вот, теперь у нас будет король! Чтоб мне довелось поцеловать черта в зад, если не так!

— Ох и воняет же у него, наверное, в этом месте, — захохотал Карл.

— У него? Черта с два! Да будет вам известно, сир, черти чище людей, во всяком случае, они всегда следят за собой. Душу одного рыцаря, ужасного богохульника, убитого в сражении при Нанси, черти отказались утащить в пекло, потому что из-под доспехов у него шел невообразимый смрад. Богу такой подарок тоже был не нужен. Надо полагать, душа бедняги до сих пор мечется в чистилище: и в раю, и в аду она без надобности, ибо не может очиститься от грехов и перестать вонять. И если бы такой смердящий только один. Увы! Их тьма!

— Откуда тебе известно, Филипп, что черти — такие чистюли? — с улыбкой повернулся к другу Этьен.

— Очень просто: я беседую с этой братией по ночам. Один шепнул мне как-то, что каждый из них моет в день по два раза свой зад — утром и вечером. А вот небезызвестная всем Норада Беро, восьмидесятилетняя нянька маленького герцога Орлеанского, этой процедуре уделяла внимание раз в три дня. Вероятно, в таких же правилах она воспитала своего подопечного, для которого сегодня как раз наступил один из этих трех дней, последний.

Анна наморщила лоб и, прикусив губу, опустила взгляд. В ее власти было наказать насмешника, и она непременно сделала бы это, окажись на месте Рибейрака кто-либо иной. Но это был Рибейрак, и Анна все прощала ему. Зато на него набросилась, как всегда, Катрин:

— Филипп, научишься ты держать в узде свой длинный язык? Все же речь идет не о приятеле, а об особе королевской крови, и кое-кому твои шутки могут быть неприятны.

Рибейрак невозмутимо обернулся в седле:

— Коли так, я и словом не обмолвлюсь больше о сем предмете, клянусь нижним бельем моей крошки Катрин! Помнится, оно розового цвета.

Катрин покосилась на своего любовника:

— Как, негодный! У тебя завелась еще одна красотка с моим именем?

— С чего ты взяла? Клянусь котлом, в котором варятся грешники, я верен тебе одной!

— В этот котел ты и угодишь! Разве ты забыл, что я не выношу розовый цвет?

— В самом деле? — манерно удивился Рибейрак. — Вот незадача, как же это я не заметил. Ну, стало быть, мне это приснилось. Не поверишь, моя дорогая, мне порою снятся весьма причудливые сны.

Анна от души рассмеялась. Рибейрак не преминул отреагировать на это:

— Клянусь прелестями самой красивой из ведьм, с которой я когда-нибудь окажусь в одной постели, улыбка сестры его величества Карла Восьмого идет ей гораздо больше, нежели насупленные брови и опущенные уголки губ. Улыбайтесь чаще, мадам графиня, ваша красота от этого только выиграет, чтоб мне довелось обниматься с худшим из чертей преисподней!

Анна, не гася улыбки, ласково смотрела на Рибейрака. Тот подъехал ближе к приятелю.

— Этьен! Только что я видел улыбку, милее которой мне видеть не доводилось. Жаль, что она предназначалась мне одному.

— Что же удивительного, если тебе улыбалась твоя Катрин.

— В том-то и дело, что это была не она.

— Кто же?

— Твоя возлюбленная графиня, Анна де Боже! Вот если бы тебе она так улыбнулась! Но это случится, обязательно случится, чтоб мне не обнять больше мою Катрин!

Словно почувствовав на себе взгляд Этьена, Анна, занятая беседой с подругой, резко повернула голову. Какое-то время они смотрели друг на друга, потом улыбнулись…

— Полюбуйся, Этьен, — внезапно закричал Карл, хватая фаворита за рукав, — это гуси! Я никогда не видел их так близко. — И он вытянул руку в сторону стада гусей, застывших с вытянутыми шеями и удивленными голубыми глазами в радужной оболочке.

Они проезжали в это время близ одной из деревушек, примостившейся на косогоре неподалеку от Блуа. Пастух, разинув рот, с прутом в руке, удивленным взглядом провожал королевскийкортеж — нарядный, оживленный, со знаменами, с герольдами и трубачами.

Глава 16

КЛИН КЛИНОМ

Чуть больше десяти дней продолжалось путешествие с ночевками в домах богатых горожан, в замках, в открытом поле. Наконец подъехали к Реймсу, старинному городу, где короновались франкские короли, исключая Гуго Капета, его сына Роберта и праправнука Гуго, Людовика Толстого. Народ встретил будущего короля бурным изъявлением верноподданнических чувств; дорогу, по которой двигался кортеж, устлали цветами, ветками жасмина и розмарина; женщины и мужчины надели лучшие свои одежды; ребятишки стремились попасть в первые ряды, чтобы увидеть юного короля и его сестру, которая правила государством. А она пытливо озиралась вокруг и не видела того, кого так хотела увидеть уже у самых ворот. Оставалась еще слабая надежда на то, что принц попросту опаздывает или уже ждет близ собора, быть может, во дворце архиепископа или в доме городского старшины. Но рухнула надежда, когда ей доложили, что герцог Орлеанский не приезжал.

Он прибыл на другой день, как раз перед тем как дофин Карл и его свита подошли к зданию собора. Их было всего десять, его спутников, что яснее ясного указывало на небрежение герцога к церемонии, на его явное нежелание присутствовать здесь. Он просто вынужден — другого объяснения его поведению не могло быть.

Спешившись, все они, согласно рангу, выстроились на ступенях собора. Их вождь, поджидая юного монарха, стоял у портала, у самых дверей — двустворчатых, высоких, широко распахнутых. По другую их сторону, в традиционных одеяниях — епископы, аббаты, монахи.

Начался подъем по ступеням: первая, вторая, третья… Карл шел слегка побледневший, глаза беспокойно бегали по сторонам, останавливаясь то на одном, то на другом лице. Потом устремились вглубь собора; там всё в свечах, горит золотом, серебром, блестит драгоценными камнями. И ковровая дорожка, вся красная — та самая, что ведет к трону, стоящему на возвышении; рядом с ним, в стихаре и далматике, со священным миром в руках, — архиепископ и двое его помощников.

Как сквозь строй прошел Карл мимо низко опущенных голов, и лишь одна не шевельнулась. У самых дверей он поглядел в ту сторону — Людовик Орлеанский, собственной персоной. Поравнявшись, Карл хотел что-то сказать, но голова принца тоже склонилась, правда, совсем немного. Взгляд юного монарха упал и застыл на плитах пола: стало быть, не получится заговорить с ближайшим родственником. Отвернувшись, Карл проследовал дальше, герцог Орлеанский направился за ним. На Анну он даже не взглянул. У нее оборвалось сердце, едва не остановилось дыхание. Такая ненависть, такое небрежение! Почему? За что? Чем она перед ним виновата? В глазах все поплыло, она оступилась, чуть не упав. Катрин взяла ее под руку.

— Ну и скотина! Не думай больше о нем, Анюта, забудь. Вперед! Смелее! Твой брат сегодня станет королем!

Слегка улыбнувшись, Анна пожала ей руку и уверенно направилась к дверям. Четыре пажа несли шлейф ее платья.

— Вызвать бы на поединок наглеца, — пробурчал Рибейрак, брезгливо сплюнув. — С удовольствием продырявил бы ему брюхо.

— Бог даст, Филипп, эта честь выпадет мне, — отозвался Этьен.

И они вслед за остальными вошли в здание собора.

Под звуки органа началась торжественная церемония. Юному монарху вручили тунику, далматику, кольцо, скипетр, жезл правосудия, шпоры, меч, орифламму и корону с геральдической лилией. Но перед этим самое главное — помазание миром с добавленным в него елеем из Святой Стеклянницы.

И вот она — корона! Ее держит над головой молодого короля на расстоянии двух дюймов первый ближайший родственник царствующей династии. Он нем, бесстрастен, недвижим, глаза остекленело глядят в одну точку — на корону с самоцветами, которая легко подрагивает в его руках. Все взоры устремлены на него. Немая сцена томительного ожидания сопровождает момент возложения золотого венца на голову тринадцатилетнего юноши, почти мальчика. Дрогнули пальцы, одновременно раздались в стороны обе ладони — и лёг долгожданный венец на голову Карла, чуть вздрогнувшего при этом. Не отрываясь, глядели на него пэры Франции: герцоги Бурбонский, Алансонский, Лотарингский, далее — графы Фландрии, Шампани и другие. От короля взгляды устремились на его сестру: как воспринимает она сие событие, расцветет ли радостью лицо?..

А Анна не сводила глаз с Людовика. Улыбнется или нет? Посмотрит на нее хотя бы раз, и если да, то каким взглядом: холодным, теплым? Ну конечно, теплым, ведь ничего уже не изменить, и он хорошо понимает это. То, что свершилось, и ранее этого — воля небес! Так стоит ли противиться?.. Посмотрит или нет?.. Когда?.. Долгим ли будет взгляд?.. Так посмотрит ли? Когда? Когда же?..

Но он так и не посмотрел, лишь проследил безразличным взором, как Карл сходит по ступеням. А тот шел медленно, ища глазами сестру и словно не веря в случившееся. Теперь он король! Он принес торжественную клятву, получил сакральный статус и наделялся даром чудотворения. Он чинно, как и подобало, шел к выходу, стуча каблуками туфель по мраморным плитам собора, а герцог Орлеанский в лиловом, расшитом золотом камзоле, увенчанный герцогской короной с двумя зубцами, с непроницаемым лицом шел следом.

— Надменен и холоден, как сфинкс, — проворчал Рибейрак, не боясь, что Анна услышит его. — Настоящий истукан. И как это женщины бросаются ему на шею — ума не приложу.

Анна, поджав губы, шла молча, не глядя по сторонам, бесстрастная и бесчувственная, как тот сфинкс. Она не глядела на брата, не вспоминала о коронации и не думала о том, что ей надо распорядиться в отношении празднества для жителей Реймса. Этим займется супруг. Она чувствовала, как из груди у нее вырвали то сладкое и приятно волнующее, с чем жила она долгие годы. В душе ее рождалось безразличие, порожденное недовольством, и закипало что-то похожее на гнев. Разрушилось то, что вызывало в ней сладостное томление, рассыпалось прахом то, что казалось ей любовью. И пусть не явно и не на виду у всех, но она была оскорблена, посрамлена. Осознавая это, ощущая стыд и боль, она готова была сей же миг дать волю негодованию, вызванному унижением ее женского достоинства. Оно закипало в ней, рвалось наружу, и она не знала, как найти ему оправдание. Краска смущения залила ей щеки, кровь бешено пульсировала в висках. А в голове билось, стучало, ища выхода: права ли она в том, что решила вычеркнуть эту нелепую любовь из своей жизни? Быть может, она ошиблась, ей это только показалось, и вот сейчас он посмотрит на нее и улыбнется… Что тогда?.. Она затрепетала при этой мысли. И вдруг она вздрогнула от другой мысли, пришедшей на смену предыдущей, и даже обрадовавшей ее! — Только бы не посмотрел, только бы не повернулся в ее сторону — твердил ей разум, глаза; все ее существо противилось этому. Ей надо было от этого избавиться, причем немедленно! Так требовал ее статус, так диктовал сегодняшний день. И когда она в очередной раз, уже в последний, уверилась в том, что она и в самом деле ему безразлична — даже в такой день! — то, сама не веря себе, почувствовала, как душа ее возликовала. Ей требовалось подтверждение собственному решающему шагу, и она нашла его. Значит, это конец! Она даже улыбнулась, подумав об этом, и это внесло в ее душу какую-то неизведанную доселе радость и тихий покой, который был ей так нужен.

Она высоко подняла голову. Надо улыбаться, ведь сегодня праздник! Улыбаться, мгновенно похоронив все, что мешало ей это сделать. Или грош ей цена не столько как женщине, сколько как правительнице государства. Она должна бороться с ударами судьбы, быть выше их. Не возьми она себя в руки — что же дальше, а ведь это только начало, и ей еще долгие годы предстоит держать в руках кормило власти, которое оставил ей отец.

Она подумала о своих друзьях. Вот они, идут почти рядом с ней, негромко переговариваются о чем-то. Катрин, Рибейрак, Вержи… Неожиданно у нее стукнуло сердце. Этьен ведь любит ее! А она? Нет. Пока что нет. Пока что… Но сколько ждать? И случится ли это? А ей хотелось любить. Ей всего двадцать три, и она мечтала о ласках, объятиях, страстных поцелуях, которыми будет одаривать ее любимый человек. И она станет отвечать ему тем же, ибо вулкан страстей — не тот, прежний, а новый, молодой пока еще — будет непрерывно диктовать ей это. А ведь тот, кто любит ее, хорош собой, красив, силен! На его счету два поединка, из обоих он вышел победителем. Интересно, что послужило причиной? Она обязательно узнает. Когда? Ответ придет, когда они вдвоем отправятся на прогулку в окрестности Парижа. Это произойдет скоро, очень скоро. А сейчас? Бросить на него взгляд? А вдруг он не смотрит на нее? Ей показалось это неправильным, невозможным. И она повернула голову. Он смотрел на нее, мало того, любовался ею. И она, обрадовавшись этому, ответила искренней и чарующей улыбкой. Так и шла дальше, улыбаясь и думая уже только о своем брате и о том, в кого ей захотелось влюбиться.

Неожиданно Катрин взяла ее за руку:

— Чему ты улыбаешься, ведь герцог даже не взглянул на тебя.

Анна поцеловала подругу в щеку:

— Это и привело меня в восторг, Катрин, душа моя!

— Ну, слава богу, наконец ты отыскала веник, которым вымела сор из души. Однако, черт побери, Анюта, не пропадать же улыбке, которая, несомненно, вызовет восхищение у того, кто так жаждет ее увидеть. Он идет справа, подари ему свои губы и глаза. Одна любовь убьет другую — незыблемый закон жизни; этому учил, помнится, кто-то из древних мыслителей.

— Только что я подарила Этьену и то и другое, Катрин, милая. Боже мой, как я тебя люблю!

А народ уже готовился к веселью, зная по опыту и от стариков, что оно продлится не один день — с песнями, танцами, буффонадами и обильными застольями, на которых рекой течет вино. Как всегда в таких случаях, да и многих, им подобных, не обошлось без пересудов среди горожан.

— Юный король-то пригож собой и в седле сидит крепко, — говорили одни, — да вот нос у него крупноват и ростом маловат; но с носа воду не пить, а росту со временем нужным быть.

— Слух идет, он хилый, часто болеет, — поддерживали беседу другие. — Упаси бог, уйдет молодым в мир иной. Кто тогда царствовать станет?

— Его сестра! — авторитетно заявляли третьи. — Нынче ведь она — регентша. Да только как же это — сроду не было баб на троне Франции.

— Теперь, стало быть, будет, — охотно вступали в разговор четвертые. — Покойный король самой умной из баб ее назвал. Не зря, надо думать.

— Не допустит этого братец покойного короля, тоже Людовик, только Орлеанский, — возражали пятые. — Толкуют, бабник этот герцог тот еще, штук по пять обслуживает за раз.

— Да уж куда там! — возмущались женщины, покатываясь со смеху. И принялись наперебой: — Это каким же надо быть жеребцом! А откуда они там, жеребцы-то, во дворцах ихних? Любого возьми, так он, поди, и одну-то не сумеет обслужить как надо, так и слезет с нее, почесывая затылок. Да и бабы-то у них хилые — впятером на одного! Одна на пятерых — вот какою баба должна быть. А так, чего же — только пощекочешь ее, она уж и поплыла. Тьфу ты, курица!

И все, кто был поблизости, закатились хохотом.

В самый разгар празднеств герцог велел позвать к себе Рибейрака.

— Ну, что там поделывает сестричка короля? — спросил он, развалившись на диване и потягивая вино из кубка. — Вышивает ковер с изображением любовных сцен из «Декамерона» или, быть может, — нарочито сдвинул он брови, — собирает полки для похода на короля Ричарда? — Он раскатисто захохотал: — Сделаем оговорку: вместо Ричарда она возмечтала свалить с ног Габсбурга, а самой стать императрицей!

— Анна де Боже весьма опечалена вашим отъездом в Бретань, монсеньор, — коротко ответил Рибейрак. — Это вызвало в ней обиду.

— Так она надула губки? Я знаю, почему: эта дурочка все еще намерена подчинить меня себе. Не выйдет! Это она должна подчиняться мне, а не наоборот. Я назначу ей аудиенцию в своем парижском дворце, соблаговолит — милости просим на прием. Только пусть не рассчитывает на любовь: мне противно глядеть в ее пустые и холодные глаза.

— Надо полагать, принц, ваши глаза тоже не приводят регентшу в восторг, и точку в этом поставила церемония коронации, где вы ни разу не соизволили посмотреть в ее сторону.

— Не бог весть какое зрелище я бы увидел. Пусть знает, что я не боюсь ее.

— Ей известно о вашей помолвке.

Герцог допил вино, небрежно поставил бокал на столик.

— Неужели? Но как, черт побери! Впрочем, у нее, как и у папочки, конечно же, повсюду шпионы. Что ж, коронация — неплохой повод для того, чтобы выманить меня из Бретани. Но это ненадолго: клянусь честью, как только утихнут празднества, я отправлюсь к невесте. Черт возьми, такая милая девчушка, любит сладости и все, что блестит. И она подарит мне Бретань, Рибейрак! Неплохое приданое, как считаешь? Вот когда настанет пора свести счеты с дочкой старого короля.

— Это будет еще не скоро, принц, а пока я хотел бы передать вам просьбу гофмейстерины двора. Она желает побеседовать с вами.

— Мадам Катрин дю Бушаж? Твоя любовница? Любопытно. Не думаю, что она хочет о чем-то попросить: регентша не откажет ей ни в чем. Значит, эта дама намерена что-то предложить мне; если себя, то я отказываюсь: дважды входить в одну реку не в моих правилах.

— О, вряд ли столь знатной особе пришло бы это в голову, монсеньор. Как и многим, ей известны ваши привычки.

— Я тоже так думаю. Но ты, вероятно, знаешь или предполагаешь, о чем пойдет речь? Неужто она не сказала тебе?

— Не сочла нужным. Единственное, что я могу сказать вам по этому поводу, монсеньор, — гофмейстерина уверена, что вы не откажетесь от угощения, которое она вам приготовила.

Глаза у герцога Орлеанского заблестели, губы медленно растянулись в плотоядной улыбке.

— Хм, вот даже как! Что ж, поглядим. Скажи ей, что я готов ее принять. Ты же, друг мой, как и раньше, будешь сообщать моим агентам интересующие меня сведения.

— Ваш покорный слуга, монсеньор.

И, откланявшись, Рибейрак ушел. Встретив немного погодя Этьена, он сказал ему:

— Все идет, как задумано: герцог клюнул на приманку.

— Из этого следует, Филипп, что ты по-прежнему пользуешься его доверием.

— И так же, как и раньше, я буду снабжать его людей сведениями, которые получу от регентши.

— Отлично! Что еще?

— Теперь все зависит от умения, с каким Катрин выполнит свою работу. Я мог бы сообщить эту новость мадам де Боже, но, полагаю, ей будет приятнее услышать об этом из твоих уст. Чтоб мне не пировать за столом сатаны, если это не так!

Этьен обнял друга:

— Благодарю тебя, Филипп, ты доставишь мне этим огромное удовольствие. Мне и…

— Твоей даме сердца?

— Тотчас же отправлюсь к ней.

— Она будет рада, друг мой, поверь, но не столько твоему сообщению, сколько вашему свиданию, клянусь кончиками хвостов всех бесов ада!

— Что вселяет в тебя такую уверенность, Филипп?

— Я видел, как она поглядела на тебя, а потом улыбнулась, когда мы выходили из собора. Это значит, мой бедный влюбленный, что лед тронулся; верь мне, знака вернее этого быть не может, чтоб мне довелось поцеловать самую страшную ведьму!

Глава 17

ПАРИЖ И СЕМЬ ЦВЕТОВ РАДУГИ

Париж встречал юного короля столь же восторженно, сколь и других монархов. Он любил их всех, возвращавшихся из Реймса, и не скупился на улыбки, смех, крики радости, на вымпелы с гербами города и рода Валуа, на вино и цветы. Ну и, разумеется, на хорошеньких девушек, которые многообещающе глядели на молодых придворных, разодетых в шелка и бархат, слепящих белизной зубов. Ломились столы от еды и питья, из фонтанов вместо воды било вино, улицы вычистили до блеска, фасады домов украсили разноцветными полотнищами из шелка и коврами, мостовую посыпали травами и благоухающими цветами.

По пути следования кортежа были выстроены балаганные подмостки, на них бойко играли музыканты и кривлялись, кто во что горазд, бадены, тюрлепены и «беззаботные ребята»[16]. Руководил всеми тремя группами мнимый аббат. Каждой из групп полагалось высмеивать одно из трех: глупость, порок, злоупотребление. Едва процессия поравнялась с ними, как, по знаку «аббата», выступила первая группа.

— Скажи, король, не глуп ли твой дядя? — выкрикнул один. — Что дает ему положение принца крови?

За ним другой:

— Ничего, кроме того, что у него есть нора, куда в случае опасности всегда можно нырнуть. Ему и шлюх подадут — на выбор.

В игру вступил третий:

— А ведь он мог бы стать твоим первым министром. Но он глуп, а глупец всегда теряет свои глаза.

Четвертый и пятый — едва не хором:

— А бретонская юбка узка для него, пусть не сует туда свой нос, там пока ничем не пахнет.

Герцог Орлеанский заскрипел зубами и бросил злобный взгляд на группу ряженых. Но все в масках, и все кричат непонятно что, найдешь разве на них управу? К тому же разрешил магистрат с одобрения власти. И еще один полный ненависти взгляд полетел в сторону регентши. К удивлению Людовика, она не обращала на него ровно никакого внимания и улыбалась, но теперь уже не ему, а другому.

«Аббат» тем временем дал знак другой гильдии. И тут же послышалось:

— Хозяйка королевства, давно ли ты была на рынке, что у колодца? Знаешь ли, почем у торговцев три фунта мяса?

Эстафету подхватил другой:

— Да и есть ли оно на том куске, что они продают? Клянусь своими ушами, — в том, что висит у меня между ног, мяса и то больше, хоть и весит он много меньше трех фунтов.

Площадь разразилась хохотом.

Слово взял третий:

— А ты, прево, видел ли яйца, что продают на рынках? Клянусь бюстом Девы Марии, они все тухлые, не то что наши с тобой.

Женщины — жены горожан — смеялись так, что лошади дружно затрясли головами.

«Аббат» повернулся к последней команде, манул рукой. Там только и ждали сигнала, поджидая, когда кто-либо из духовенства (без митры) окажется напротив. Честь выпала священнику.

— Скажи, святой отец, долго ли тебе до епископа? — раздался голос.

Ему ответила маска, что рядом:

— Не слушай монаха, он станет врать. За него скажу я. Вчера у моста Богоматери я нашел два ржавых гвоздя, завтра выдам их за те, которыми прибили Христа к перекладине; глупый народ отвалит мне кругленькую сумму. А недавно на Пустынном мысе жгли костер; наберу углей, представлю их как те, в которых горел святой Гонорий.

Обернувшийся сосед, в черной маске, с рогами, дал умный совет:

— Навести оссуарий[17], выбери пару приличных костей, — скажешь, от левой руки Гонория и от правой ноги. Деньги потекут рекой — не епископскую, кардинальскую шапку нацепишь.

— Гляди, епископы! — крикнул еще один, указывая рукой на всадников позади короля. — Целых четыре. А совсем недавно были монахами. Сегодня они уже белые, а замашки остались черными. Доедут до Лувра и разбегутся по монастырям, где в кельях их уже поджидают монашки с задранными подолами.

Речь вызвала гром оваций. И тотчас со стороны кортежа все услышали голос архиепископа Тура:

— Очень уж медленно мы едем. Нельзя ли сказать тем, которые впереди, чтобы добавили прыти?

Какой-то всадник, с виду аббат, дав шпоры коню, помчался вперед под хохот толпы.

Прежде чем отправиться дальше, король с сестрой, а за ними придворные стали бросать в толпу су и денье. Львиная доля досталась помосту; шуты, получив милостивое дозволение «аббата» в виде кивка, стали подбирать монеты. Кинувшись за теми, что падали на землю, горожане устроили настоящую свалку. Как водится в таких случаях, не обошлось без потасовок. Кортеж вовремя тронулся с места, в противном случае задохнулся бы в облаке пыли.

Таков Париж. Таким вот образом он приветствовал миропомазанников, видимо, давая тем самым понять, что город не унывает, несмотря на войны и налоги, и рад новому королю. Поэтому духовенство всегда поторапливало процессию, когда она проезжала по улице Сент-Антуан, в частности, у перекрестков с улицами Сен-Катрин и Руа де Сисиль.

Дальше шутов не было — одни горожане, которые бурно выражали преданность власти и желали доброго здравия своему королю и его сестре. В сторону августейших особ охапками летели цветы и сыпались поздравления, в обмен — на землю со звоном падали монеты.

— Я же говорил, — ворчал Гийом де Клюни, епископ Пуатье, обращаясь к коллеге, — надо было ехать по Сен-Дени. Но кто меня послушал? В результате мы стали объектом для насмешек у черни.

— От ворот Святого Дени и дорога шире, — поддержал его епископ Парижский Гоше де Кутанс, — а теперь придется пробираться по трущобам. Даст бог, у ратуши повернем на набережную, оттуда по Арси до Трус-Ваш и далее уже прямиком до Лувра.

И всю дорогу, пока добирались до Гревской площади, аббаты и епископы в тревоге озирались по сторонам, опасаясь встречи с «филиалом» шутов. На их счастье, все обошлось: кортеж благополучно добрался до ратуши, миновал Винную пристань, повернул на улицу Сен-Мартен, затем по Трус-Ваш выехал на Ферронри и далее — по Сент-Оноре, улице Королей, как называли ее парижане со времен Карла V. Следующей улицей, по которой надлежало двигаться в направлении Лувра, была Австрийская, в новом столетии сменившая свое название на улицу Страуса.

Король и его сестра были довольны. Они любили Париж; он, веселый и озорной, отвечал им тем же. И власть верила парижанам, надеясь, что они всегда придут на помощь в случае войны или иной какой беды, ибо такой пышный въезд миропомазанника прославлял его союз со своей столицей, с людьми, жившими в ней.

Герцог Орлеанский так и не вернулся в Бретань. Первые семь дней он бражничал с друзьями сначала в Лувре, потом в собственном дворце и парижских кабаках. Эти же семь ночей он провел в красной комнате (красной была дверь и три смежных стены) с мадемуазель де Монгильон, дочерью королевского конюшего. Следующая неделя — тот же разгул и ночь в оранжевой комнате с мадемуазель Геральдой де Релак, внебрачной дочерью адмирала Жоакена. Третья неделя — все то же, но уже в желтой комнате с племянницей смотрителя вод и лесов Филиппа Дезэссара, Азалией де Морвей. Четвертая неделя — зеленая комната и внучка канцлера д’Ориоля, мадемуазель д’Анвиль. Пятая неделя — голубые покои и дочь от внебрачного сына сеньора де Сегре, мадемуазель Лаина де Ла Вернад. Шестая неделя — синие апартаменты и молодая вдова Жана де Буаредон госпожа Мелисенда. Седьмая неделя — фиолетовая комната и сестра камергера короля Жана де Ла Грютюза, мадемуазель Алиса де Ла Грютюз. Вслед за этим следующие семь недель — и все сначала с той разницей, что «дамы ночи» шли уже под другими именами и фамилиями. Дошло до того, что принц осунулся, побледнел, стал валиться с ног прямо на ровном месте. О бретонской помолвке он уже смутно помнил. Друзья советовали ему покинуть двор, уверяя, что все здесь подстроено и ничего хорошего это не сулит. Принц клялся покончить со всем этим и на следующий же день оставить Париж, но наступало утро, он вставал с постели весь разбитый, с красными глазами и заявлял, беря трясущимися руками бокал с вином, что в таком состоянии он не может ехать, он должен выглядеть свежим и набраться сил: в Бретани, насколько помнится, его ждет невеста. Однако новый день, как две половины яблока, походил на остальные, и не видно было этому конца.

Все же настало наконец время, когда ресурсы мадам дю Бушаж иссякли и принц, выразив по этому поводу бурный протест, теперь уже твердо пообещал уехать, сказав своим соратникам, что «слава богу, покидает эту ведьму, которая заманила его сюда и не выпускает из своих когтей».

Глава 18

ОТ ВОРОТ СЕНТ-ОНОРЕ ДО ВОРОТ СЕН-ДЕНИ

Спустя день-другой после празднеств Анна предложила Этьену верховую загородную прогулку. Этьен не знал, куда они поедут, не знал и того, сколько человек будут их сопровождать; он думал о том, сказать или нет о своей любви. Не устами друзей, а своими. Но не рано ли? С другой стороны, когда еще выпадет такой случай? Не исключено также, что Анна и рассчитывала в ходе этой прогулки на его признания. Удобнее случая не найти. И он заметно волновался, поджидая регентшу у стремени коня во внутреннем. Квадратном, дворе Лувра. Другую лошадь держал в поводу конюх.

Был теплый июньский день. Ярко светило солнце, временами зарываясь в редкие, но крупные кучевые облака. Прошел сторожевой отряд швейцарцев; куда-то поскакал гонец; на чьем-то балконе заливалась канарейка в клетке… Обычный день, такой, как все.

Вскоре Анна спустилась по парадной лестнице и в сопровождении фрейлин вышла во двор. Их она оставила у входа, а сама направилась к Этьену, по дороге уже твердо решив, что если услышит признание в любви, то ничего не ответит ни сейчас, ни, по-видимому, в ближайшем будущем. Если же она этого не услышит, то этим самым шевалье де Вержи, несомненно, завоюет ее симпатию, которая очень скоро перерастет в нечто большее.

Этьен смотрел на нее влюбленными глазами и не знал, как ему выразить свое восхищение нарядом этой красивой молодой женщины и ею самой. Она была в светло-лиловом платье с широким вырезом ворота; рукава доходили до кистей и оканчивались кружевными манжетами; голову украшал невысокий розовый эннен, обшитый по бокам кисеей.

Отстранив конюха, Этьен помог Анне, и она уселась по-дамски во вьючное седло. Посмотрев с улыбкой на своего будущего спутника, она хлыстом подстегнула лошадь.

— Но, мадам… а где стража? — в недоумении спросил Этьен. — Кто же вас будет…

— Охранять? — рассмеялась она. — Со мной рыцарь при шпаге, разве этого мало?

Этьен готов был провалиться сквозь землю. Ему бы промолчать. Как он не догадался? Но и она тоже… Выходит, они поедут вдвоем? Он прыжком вскочил в седло и тронул с места.

— Да будет так, мадам! Клянусь честью, вам не придется пожалеть о таком кавалере.

— Посмотрим, — загадочно прошептала она.

Они выехали из ворот Лувра, и лошади зацокали копытами по мосту через ров с водой. Улица Лотрюш[18] вывела их к перекрестку, они повернули влево и неторопливой ровной рысью направились по улице Сент-Оноре к городским воротам.

— Мы объедем город с запада, — сказала Анна, когда они поравнялись с церковью Сент-Оноре. — Я покажу вам предместья, местечки и деревеньки, о которых двору известно лишь понаслышке. В детстве, да и в юности мы с Катрин любили выбираться сюда, подальше от шума города, от суеты, от тошнотворных запахов, идущих со стороны Центрального рынка и Шатле.

— Признаюсь, я, как и многие, в полном неведении о том, какова жизнь за городом, — ответил Этьен. — Единственное, что мне припоминается, это мой поединок с одним нормандцем у подножия холмов, неподалеку от местечка с таким названием.

— Ваша дуэль произошла в том месте, где была ранена бургундской стрелой Жанна д’Арк. Но что послужило причиной ссоры, не расскажете ли мне?

— Совершенный пустяк, мадам, клянусь честью. Этот нормандец, большой фат, а может быть, просто глупец, нашел вдруг, что мой камзол более красив, нежели его собственный. По его мнению, рядом со мной он выглядел вовсе неприглядно. В довольно грубой форме он дал мне понять, чтобы я держался подальше от него, а в будущем сменил одежду на более скромную. Я послал его ко всем чертям, и он вызвал меня на поединок. Мы встретились, обменялись несколькими ударами, и я ранил его в плечо. Рана его долго не заживала, но с тех пор он предпочитал не ввязываться в ссору, а, увидев меня поблизости, спешил отойти на порядочное расстояние.

— К сожалению, нередко встречаются подобные недоумки, — обронила Анна. — Они предпочитают выделяться красотой своего платья, нежели своим умом.

Тем временем они выехали из ворот и продолжали путь по дороге в Ле Руль, ведущей к Булонскому лесу. У местечка Сен-Рош, поравнявшись с постоялым двором «Три голубя», они повернули вправо, направив лошадей вдоль колеи, ведущей меж полей и огородов в сторону Позорного столба у подножия холмов с мельницами.

— Что привело вас в Париж, Этьен? — неожиданно спросила Анна. — Таким было желание отца?

Этьену показалось, что он ослышался: она назвала его по имени!

— История обычная и стара, как мир, — отвечал он. — Моему старшему брату показалось, что отец в завещании обделил его землей, и у них началось нечто похожее на войну. Занимать сторону брата и идти против отца я не хотел: глупым и преступным посчитал я это. Стать на сторону отца? Но что это дает? Только наживу себе врага в лице брата. Не выбрав ни то, ни другое, я ушел из дома, а потом продал свою землю в уплату за долги, которых немало наделал мой отец. Среди придворных оказался мой знакомый, он и приютил меня в своем доме на Печной улице. Всего один день пробыл я в Париже и не успел еще толком ничего понять, как увидел вас…

Секунду-другую длилось молчание.

— И что же? — немного игриво спросила Анна. — Я вам понравилась?

— Едва я повстречал вас, как понял…

— Смотрите! — не дала ему договорить Анна де Боже, казалось, даже не слышавшая ответа своего спутника. Она вытянула руку вправо. — Вот оно, то самое место. Здесь Орлеанская дева была ранена стрелой в бедро.

Этьен поглядел в ту сторону. Маленький пригорок, на нем плита и крест. Они подъехали ближе. Что-то написано было на плите, но разобрать слова невозможно: они потемнели, покрылись зеленью. Странно, как он не обратил внимания на это место во время поединка. А сейчас он живо представил себе то, что произошло здесь чуть больше полувека тому назад: со стены, невидимая, летит стрела и впивается Жанне в ногу; она падает, ее подхватывают под руки верные соратники: Жан Дюнуа, Жиль де Рэ…

— Попытка освободить Париж от врага оказалась неудачной, — проговорила регентша, словно угадывая мысли кавалера. — Концом Жанны стало ее пленение бургундцами в сражении при Компьене. После этого они продали ее англичанам.

Прогулка продолжалась. Миновав сады и огороды, они свернули на тропу, идущую параллельно городской стене в сторону Монмартра. Анна остановила лошадь, устремила взгляд на купы каштанов, буков и вязов; меж ними поляны в цветах и травах и петляющий в лугах и по ложбинам прозрачный ручей.

— Здесь мы часто гуляли с Катрин, скакали и бегали наперегонки, пили воду из ручья, собирали цветы и ягоды, а потом лежали в траве, глядели в голубое небо и мечтали о любви, о семье, о детях… — Она не спеша тронула лошадь, повернувшись лицом на северо-восток. — А вы, Этьен? Случалось ли вам мечтать?.. — Она не договорила и внезапно, натянув поводья, указала куда-то рукой. — Смотрите, два всадника! Едут нам наперерез. Что им от нас надо?

Те, о ком говорила Анна, с виду обычные разбойники, и в самом деле подъехали и вызывающе загородили собою дорогу. Только тут регентша и ее спутник увидели, что незнакомцев трое: третий, незаметный издали, сидел за спиной у одного из конных. Все они одеты неброско, но вооружены; на голове у каждого шляпа.

— Гляди, какая удача! — осклабился один из них, нахальным взглядом окинув Этьена и его спутницу. — А мы-то голову ломаем, где достать лошадь для нашего товарища. — Он подъехал ближе и вызывающе воззрился на Этьена. — Приятель, не одолжишь ли нам своего коня? Не поверишь, как тяжело моей бедной лошадке таскать на спине двоих вместо одного. Так уж вышло, что мой друг остался без лошади; история невеселая, да и долго рассказывать, а времени мало. Я бы купил, но нет денег. Ну так как, сговоримся? Очень уж нам твой скакун пришелся по душе.

И он повернулся в седле. Сидевший за его спиной подельник энергично кивнул.

Этьен усмехнулся:

— Говоришь, понравился мой конь? Отрадно это слышать, но как же быть со мной? Вам обоим не мешало бы поразмыслить над этим. Похоже, такой пункт не входил в ваши планы?

— Почему же? Мы подумали и об этом. Сказать тебе, к какому мы пришли решению? Так слушай же. Ты сядешь на лошадь позади своей дамы, обнимешь ее крепко за талию, о чем она, поверь, давно уже мечтает, и вы оба преспокойно доберетесь туда, куда вам надобно.

— Ого! Клянусь троном Люцифера, любопытное предложение! Но вот вопрос: придется ли это по вкусу мне и моей даме? Давай-ка вначале спросим ее.

— Еще чего! — сурово отрезала дама. — Мне вовсе не улыбается такое продолжение нашей прогулки.

— Вот видишь, друг мой, дама не согласна, — насмешливым тоном продолжал Этьен. — Мне очень жаль, что ничего умнее, судя по вашим глупым рожам, вам в голову не могло прийти.

— Представь, эта единственная мысль показалась нам самой правильной, клянусь пятками папы! Так что придется тебе, дружище, слезть с коня, да поторопись, нам не с руки терять время, к тому же мой друг успел заработать себе мозоли на бедрах и ягодицах.

— Чертовски неприятная это штука, спешу доложить, — поддакнул тот, кто сидел за спиной всадника. В тот же миг он соскочил с коня. — Ему хорошо, — кивнул он в сторону седока, — он в седле, а мне, представь, каково? Ну же, дружок, поторапливайся, пока нам не пришла охота завладеть конем твоей дамы, раз уж ты такой несговорчивый.

— Что?! — вскричал Этьен, нахмурившись и положив руку на эфес шпаги. — Мерзавец! А ну, проваливай отсюда вместе со своими приятелями, не то…

— Не то что? — с вызовом подбоченился незнакомец, стоя уже в двух шагах от морды лошади Этьена.

— Не то мне придется научить тебя хорошим манерам, клянусь преисподней! Тебе по нраву моя лошадь, а вот мне не по нутру твоя мерзкая харя, которая, кажется, только и ждет, когда на ней оставит хорошую отметину моя плетка или острие клинка.

— Гляди, какой прыткий, — усмехнулся незнакомец, переглянувшись с дружками. — Жаль — такой молодой, а уже ищет смерти. Что ж, милый друг, спускайся на землю, коли мечтаешь увидеть старуху с косой. Не беспокойся, мы не тронем твоего коня, да и твою даму тоже, пока не перестанет биться твое сердце.

И он обнажил шпагу. Этьен соскочил с седла, и они скрестили оружие. Оба всадника молча наблюдали за схваткой, затем, когда увидели, что их товарищ имеет дело с сильным бойцом, один из них спешился и поспешил на помощь приятелю.

Анна, сидя в седле не шелохнувшись, с видимым интересом следила за развитием событий.

Сражаться с двумя одновременно было нелегко, но Этьен успешно отражал атаки, пробовал даже нападать, однако это ему не удавалось. Звенела сталь, сыпались удары, не причинявшие ему пока что вреда, а его противники между тем, как ему показалось, даже нагло улыбались… Положение изменилось, когда третий всадник, отчего-то переглянувшись с графиней де Боже, спрыгнул с седла и присоединился к своим друзьям.

Этьен немного отступил, недоумевая, отчего ни один из троих не использует выгодных моментов для атаки, и с грустью думая в то же время, что когда им надоест забавляться, с ним немедленно будет покончено. Вот если бы у него была вторая шпага! Он вспомнил, как старый эконом их замка обучал его владению оружием обеими руками. Как жаль! Он чувствовал бы себя гораздо увереннее, быть может, даже поразил бы кого-нибудь из троих, а потом остальных. И все же он не унывал. Одно утешение прибавляло ему сил: он умрет во имя любви к своей даме сердца и у нее на глазах, а стало быть, смерть ему не страшна, ибо ее не сочтут позорной. Он умрет как рыцарь, защищая свою даму и с улыбкой на устах!

Но дама сердца, которую, похоже, не устраивал такой результат встречи, неожиданно властно подняла руку:

— Остановитесь! Довольно!

Три шпаги тотчас застыли в воздухе, взметнулись острием вверх и послушно юркнули в ножны.

Этьен опешил, не замечая, как Анна, прикрыв веками глаза, легко кивнула всем троим. Они молча смотрели на нее, выражая всем своим видом безоговорочное повиновение.

— А теперь убирайтесь! — тоном, не терпящим возражений, произнесла она. — Регентша королевства Французского приказывает вам!

Троица, обнажив головы, низко поклонилась, вскочила на коней и мигом исчезла, словно ее тут никогда и не было. Анна проводила ее взглядом и повернулась к своему спутнику, терпеливо ожидающему объяснений.

— Вы храбро сражались, мой доблестный рыцарь! Я довольна. Ради бога, простите меня за эту интермедию, в которой вы показали себя как истинный Галаор.

Этьен, усмехнувшись, убрал шпагу в ножны.

— Так это была всего лишь шутка?

— Я бы сказала, маленький экзамен. В самом деле, должна же я знать, кому я доверила свою жизнь. Зато теперь я твердо уверена, что меня охраняет настоящий рыцарь, который не даст в обиду ни себя, ни свою даму сердца, а потому он, несомненно, достоин уважения к себе… и любви.

Этьен счел нужным обратить внимание спутницы на реальность:

— Однако я мог ранить одного из ваших людей или даже убить.

— Отнюдь: все трое опытные бойцы; я отобрала лучших.

— Тогда они наверняка убили бы меня.

— Никоим образом: им были даны на этот счет соответствующие указания. Но продолжим наш путь, мой верный паладин.

Они направились дальше в виду городской стены Карла V — высокой, с башнями меж куртин, с бойницами и зубцами в рост человека. Слева показались какие-то строения в окружении полей, огородов и двух прудов, восточнее которых высилось двухэтажное массивное сооружение квадратной формы, с остроконечными башнями по углам. Неподалеку от него — селение с низкими домишками, меж которых стоял дом с высокой двускатной крышей.

Анна вытянула руку в том направлении:

— Королевская ферма под названием «Рига лодочницы». Отсюда на стол короля попадает птица, рыба, яйца, овощи и фрукты. Островерхая крыша — это кабачок «Добрые католики», мы не раз навещали его с Катрин и фрейлинами моей матери. Отмечу, он славится отменными блюдами. Вам не довелось там бывать?

— Увы! — вздохнул Этьен. — Но я непременно поставлю в известность Рибейрака об этом райском уголке, и в самое ближайшее время мы нанесем визит хозяину этого заведения. Но что там вдалеке, мадам, за фермой? Кажется, какой-то дворец?

— Это замок Поршерон, бывшая резиденция фаворитки Жана Второго, некой Луизы де Куртене. Ныне он необитаем, однако ходят слухи, что по ночам ведьмы собираются там на шабаш, прежде чем лететь на бал к сатане. Маловероятно, конечно, но откуда тогда, едва сгущаются сумерки, появляется дрожащий свет в окнах?

— Думается мне, всё это — плод воображения суеверного люда, — произнес Этьен. — Будь иначе, туда слетались бы все вороны в округе.

— Они и слетаются.

— Что ж, оставим воронам и ведьмам их убежище. Бог не преминет вынести в адрес нечистой силы свой вердикт. Но мы с вами выехали на дорогу, ведущую, если судить по белым откосам вдали, к Монмартрскому холму.

— Там, на вершине, жилище бенедиктинок. Этот холм называют Горой Мучеников, а само аббатство — настоящая крепость монахинь. Видите четырехэтажное здание, стоящее особняком, но все же за стенами? Это тюрьма аббатисы, которая строго наказывает за малейшие провинности. У нее слуги, стража, а сама тюрьма обнесена стеной с воротами. Когда-то на этом месте возвышался храм Меркурия, посланца богов, покровителя торговли, а заодно обмана и воровства; позднее здесь казнили первых христиан.

— Именно на этом холме, как утверждают, отрубили голову первому парижскому епископу Дени, — подхватил Этьен. — Он поднял ее, сунул под мышку и зашагал прочь. Там, где он упал и умер, поставили церковь, а позднее выросло аббатство, названное его именем.

Кивнув, Анна стала рассказывать о своем детстве, потом юности. Выслушав ее не перебивая, Этьен тоже поведал немного о себе. Неожиданно, когда они поравнялись с мельницами в виду ворот Сен-Дени, Анна без всякого перехода сказала:

— Вы влюблены в меня, хотя я не давала вам повода, иначе говоря, не сделала первого шага. Вас оправдывает то, что вы не дерзнули открыть мне ваши чувства. За вас это сделали друзья. Воистину, хорошо иметь друзей.

— Признаться, я не просил их об этом, — обронил Этьен.

— Вы питаете свою душу умилительными мечтами — это ваше право, и я не хочу лишать вас его, — продолжала Анна после короткого молчания. — Я же такого права не имею, ибо чтобы разобраться в своих чувствах требуется определенное время. Возможно, мне следует чаще приобщаться к музыке, ибо воображение в такую пору настраивает на любовную волну. Сие, однако, более всего подходит для нежных и страдающих душ. Нежна ли я? Да — к своему ребенку и, в какой-то степени, к супругу; во всем остальном я не могу уверять, что открыла это чувство для себя. Страдания же сменяют волнения за судьбу державы, оставленной мне в наследство покойным отцом.

Впереди, под углом, показалась дорога, ведущая к аббатству Сен-Лазар, а прямо перед всадниками раскинулась по обе стороны единственной улицы Вильнёв деревушка одноименного названия; которую пересекал ручей для нечистот, называемый Менильмонтан. Левее деревни лежали огороды, правее — высились городская стена и ворота.

Не обращая на все это внимания, всецело поглощенная ею же самой затронутой темой, Анна негромко продолжала, устремив взгляд куда-то меж ушей лошади:

— Вы, как и многие, находите меня красивой? Говорите прямо, я не обижусь на правду.

Также глядя перед собой, Этьен ответил:

— Не зная о ваших чувствах ко мне, но питая надежду на их нежность, я не вижу вашего лица, ибо не думаю о нем. Мужчина тогда обращает внимание на красоту женщины, когда знает, что любим ею. Это не относится к тем, кто разглядывает женщину всего лишь как игрушку, оценивая ее привлекательность и красоту с точки зрения выгоды для себя от общения с нею в глазах общества.

— Тонкое соображение, но ведь выгоду ищут порою не столько в красоте женщины, сколько в ее общественном положении. Имеет ли это для вас какое-либо значение?

— Те, о ком вы говорите, всего лишь волокиты, руководимые прежде всего тщеславием. Как и любому, оно не чуждо и мне, но я не из тех, кто тешит его за счет своей избранницы.

— Хорошо, но вы не ответили на мой вопрос.

— Вы красивы, но непритязательны — довольно редкое качество у женщин, которые в силу этого достойны настоящей любви.

— Всем мужчинам нравятся красивые женщины, вы же в отличие от них — любите… За что? Не сочтите меня чересчур самоуверенной из-за комплимента, сделанного самой себе.

— Красота совсем не важна, но если она есть, то, конечно же, выгодно дополняет образ. Лидируют же нежность и томность в отличие от кокетства — спутника красоты.

— Стало быть, если про женщину говорят, что она красива, то, по-вашему, она кокетка?

— Из всякого правила бывают исключения, мадам. Мы не назовем этим словом, скажем, красавицу Агнессу Бургундскую и вовсе не потому, что у нее одиннадцать детей. Сюда же я с полным правом причисляю и графиню Анну де Боже. Однако хуже кокетства строгость дамы, которая вызывает безразличие к ее красоте.

— Вы, значит, считаете, что я с вами строга?

— Разве я сказал, что ваша красота меня не трогает?

— Вы правы. Я вовсе не сурова с вами, скорее, наоборот. Пригласила бы я вас в противном случае на прогулку?

— Вы и представить себе не можете, как благодарен я вам за это. Может быть, я был несколько неучтив в беседе с вами или говорил глупости… Вы должны простить меня тогда: всему виной моя скованность или, если хотите, робость, вызванная, однако же, не вашим высоким положением, а моей любовью к вам.

Они замолчали. Лошади шли шагом. Всадник и всадница, не глядя друг на друга, думали каждый о своем.

Вдруг неподалеку от ворот оба они, перетянувшись, остановились. Неподалеку, за кустарником и небольшой буковой и каштановой рощей, слышались голоса и звон оружия. Голоса становились то тише, то громче в зависимости от того, — как легко было догадаться, — сколь успешно нападала одна из сторон. Этьен направил туда коня.

— Куда вы? — попыталась остановить его Анна. — Ведь мы даже не знаем, в чем там дело. Быть может, какой-нибудь негодяй или убийца пытается оказать сопротивление сторожевому отряду.

— Как бы то ни было, но кому-то из тех, кто там, приходится туго, так бывает в любой схватке, и я готов помочь слабому, не спрашивая, в чем его вина. Долг рыцаря обязывает меня к этому, а потому прошу покорно простить, мадам, но я должен на время оставить вас.

И Этьен дал шпоры коню.

Анна слегка опешила. Сей случай непредвиденный, он не был ею запланирован. Но не само ли провидение вмешалось тут, желая дать ей лишнее доказательство того, в чем она уже убедилась? И она, с восхищением поглядев на удалявшегося Этьена, поспешила вслед за ним. Догнав его, она воскликнула, указывая рукой туда, где происходило сражение:

— Смотрите, Вержи! Он один, а их несколько человек. Черт возьми, вы оказались правы: это не стража, скорее, это разбойники. Но что я вижу — этот человек дерется обеими руками! Да как проворен при этом!

— Клянусь кишками сатаны, как сказал бы Рибейрак, — воскликнул Этьен, — я знаю только одного человека столь ловкого в обращении с оружием, и это наш эконом, добрый и славный Гийом де Ласуа!

Тот, о ком говорила Анна, бился один против четверых. Они нападали на него со всех сторон, как волки на оленя, но он умело отражал удары двумя шпагами, при этом он не был ранен, иначе не оказывал бы такого яростного и восхитительного по своей красоте сопротивления. Несмотря на это, «волки» продолжали наседать, и незнакомцу, вероятно, очень скоро пришлось бы совсем худо, если бы не случилось непредвиденное. На поляне, где происходила схватка, вдруг показались двое конных, мужчина и женщина, и тотчас мужчина вскричал, спрыгнув на землю и обнажив шпагу:

— Чтоб мне сгореть в аду, если это не сам Ласуа! Держись, мой старый друг и учитель, твой воспитанник идет к тебе на помощь!

В ту же минуту Этьен, бросившись в бой, ранил в бедро одного из нападавших.

Секунду-другую Ласуа оторопело глядел на неожиданного помощника, потом обрадованно воскликнул:

— Провалиться мне на этом месте, если это не Этьен де Вержи! Ты подоспел вовремя, сынок, эти бездельники мне порядком надоели. Ага, один выбыл из рядов этой своры, осталась тройка! А вот и другой получил свою порцию! Браво, мой храбрый ученик, ты не забыл уроков старого друга! Ну что, висельники, не пропала еще у вас охота выпустить кишки одинокому страннику? Может быть, желаете получить свою долю, как и ваши дружки?

И он стремительным ударом поразил третьего колющим ударом в предплечье. Оставшийся в одиночестве грабитель, мгновенно оценив ситуацию, отсалютовал шпагой и бросил ее в ножны…….

— Прошу прощения, приятель, но такой исход дела вовсе не входил в наши планы, — произнес он, обращаясь к Ласуа. — Сила на вашей стороне, а потому, надеясь на вашу порядочность и милосердие, смею просить отпустить нас с миром. Вы правы, мы получили свое.

И он, взмахнув шляпой, сделал изящный поклон.

— Проваливайте отсюда и благодарите Бога, что раны ваши не столь серьезны, иначе лежать бы вам здесь, на этой поляне, всем четверым, на радость воронам, которые клевали бы глаза на ваших трупах.

Молча, понурившись, держась друг за друга, не спеша и не оглядываясь, разбойники покинули это место, направляясь в сторону деревеньки Вильнёв. Проводив их взглядом, Ласуа, пряча обе шпаги в ножны и не замечая графиню, сердечно обнял Этьена.

— Мальчик мой, откуда ты взялся? А ведь я ехал к тебе. Да вот, видишь, не доехал: эти четверо вздумали ограбить меня у самых стен Парижа. Что же, таким вот образом принято встречать гостей в городе великого Хлодвига?

— Им не повезло, мой славный ментор, — с улыбкой разглядывая своего наставника, ответил Этьен. — Откуда им было знать, что у тебя две шпаги вместо одной и владеешь ты ими на зависть любому бретеру?

— Действительно, откуда им было об этом знать? — рассмеялся Ласуа. — И совсем уже полной неожиданностью для них, да и для меня тоже, явилось появление препятствия в лице всадника, пришедшего мне на помощь.

— Надо полагать, их обескуражило еще и то, что всадников двое, хотя у одного из них на голове эннен вместо шляпы.

С этими словами Этьен с поклоном повернулся к своей спутнице. И только тут Ласуа, повернувшись, увидел даму, сидевшую в седле и с любопытством глядевшую на него. Перед ней стоял пожилой человек с обветренным, в морщинах, приятным, простым лицом и добрыми глазами. На нем темно-коричневая куртка из шкуры животного и видавшие виды штаны из домотканого полотна. На ногах пыльные сапога с отворотами, головного убора нет, его заменяют густые, цвета спелого желудя, волосы с проседью, чуть ли не до плеч.

— Этьен, мальчик мой, что же ты мне сразу не сказал? — И Ласуа изящно поклонился даме. — Прошу прощения, мадам, но в пылу битвы мне не сразу удалось разглядеть, что мой ученик прибыл на встречу со своим старым другом в обществе прелестной амазонки с красивыми бархатными глазами цвета… ну да, под стать цвету моих, бывших когда-то великолепными, каштановых волос.

— Охотно прощаю, мессир Гийом, — расцвела улыбкой Анна, — ибо вас извиняет зрелище, которое я наблюдала с огромным удовольствием.

— Ба! Этьен, голубчик, ты слышал? Эта прелестная фея, совсем не представляя себе, с кем говорит, назвала мое имя! Ей-богу, после этого нам быть друзьями, ибо всегда ласкает слух, когда тебя называют по имени. Это вдвойне приятно, когда его произносит столь очаровательная незнакомка.

— И эта незнакомка будет очень рада иметь в числе своих друзей такого великолепного бойца и некогда непревзойденного похитителя дамских сердец, — прибавил Этьен. — Увы, у лиц, облеченных властью, всегда мало друзей, зато в избытке врагов.

Ласуа с видимым интересом поглядел на даму.

— «У облеченных властью лиц», выразился ты, Этьен? Что это значит? Уж не хочешь ли ты сказать, что твоя спутница в родстве с правящим домом Валуа? Кто же она? Не говорите, обаятельная незнакомка, я хочу услышать это из уст своего воспитанника. Итак, Этьен, кто же эта фея, лицом и грацией вылитая богиня любви и красоты? Смею предположить, что твоя дама — супруга герцога или графа, имеющего самое близкое родство с королевским семейством.

— Почти что так, Ласуа, но ты можешь продолжать, будучи уверен, что разгадка не замедлит себя ждать.

— Ага, значит, она не супруга, а сестра или, быть может, дочь некоего влиятельного лица, скорее всего, одного из принцев крови.

— Снова близко, мой старый друг, и все же, боюсь, тебе не разгадать загадку. Тебя вводит в заблуждение то, что у дамы нет эскорта, что подобало бы ей, будь она, скажем, дочерью короля. Тем не менее перед тобой дочь короля Людовика, мало того, регентша Франции при малолетнем Карле Восьмом, своем брате.

— Анна де Боже! — в удивлении воскликнул Ласуа, высоко вскинув брови. — Великая Мадам! Вот тебе раз! Так вот она какая, и не гордая, выходит, как говорят. А я всегда считал, что принцессы, тем более дочери короля, не имеют привычки выезжать на загородные прогулки, да еще и в сопровождении всего лишь одного спутника.

— Этот спутник один стоит пятерых, — чарующим взглядом одарила Анна Этьена, — а теперь, поскольку моих провожатых стало двое, то, соответственно, увеличилась вдвое и охрана.

— Это правда, мадам, ведь ваш избранник — мой ученик, — без поклона и без малейшей тени кичливости ответил старый эконом.

— Но ты сказал: «Великая Мадам», — произнес Этьен. — Откуда это прозвище?

— Так говорят у нас в Клермоне, откуда ты родом. Скоро так станут говорить и в Париже.

— Как же ты оказался здесь, Ласуа? И что у нас произошло? Ведь без серьезной причины ты не стал бы меня разыскивать.

— Твой отец вконец рассорился со старшим сыном. Аппетиты барона Жильбера, твоего брата, оказались неуемными. Он знатный рыцарь, из хорошей семьи, а потому, сам понимаешь, не мог не жить на широкую ногу при дворе графа Клермонского. Балы следовали за балами, турниры за турнирами, и барон все больше залезал в долги, которые отец отказался оплачивать. Помимо всего прочего, твой брат близко сошелся с некой особой, оказавшейся ведьмой. Она могла лечить лихорадку, зубную боль и порой даже возвращала утерянную собственность; все это не прибегая к услугам Церкви, не прося помощи у Господа. Однако наряду с этим она вызывала дьявола, насылала порчу на урожай, воровала у коров молоко, заколдовывала родники, так что из них переставала течь вода, насылала мор на домашнюю птицу. Будучи в духе, она, правда, с помощью заклинаний защищала цыплят от лис, выводила глистов у скотины, варила снадобья от кашля, икоты, головной боли и еще много от чего. Уж не знаю, какими чарами и для чего приворожила она твоего брата, только думаю, что сделать это ей было нетрудно.

Узнав обо всем этом, церковники приказали арестовать эту женщину, уверяя, что она занимается колдовством и является пособницей дьявола. Ее пытали, а потом приговорили к сожжению на костре. Сир Жильбер выступил в защиту своей любовницы, но его тоже схватили и осудили на пытки, а затем по распоряжению светского суда графства Клермон их обоих сожгли. После этого отец уплатил часть долгов своего беспутного сына, а вот на другую часть у него не хватило средств. Так что придется это сделать тебе, сынок, пока поместье не пустили с торгов, а потом ты вступишь во владение землями и замком, ибо отныне ты барон де Донзак д’Алеван, сир де Вержи, и твои земли будут приносить тебе приличный доход. В замке уже есть необходимый штат слуг, есть и мажордом; все они ждут своего нового хозяина. А вот мне ни там, ни в доме сира Гийома делать уже нечего. Я понял это, когда ты уехал ко двору короля, и долго скучал без своего воспитанника, а потом попросил хозяина отпустить меня к тебе. Может быть, я тебе пригожусь: буду твоим верным слугой, советником и наставником, как там, в замке твоего отца, помнишь?

— Еще бы мне не помнить! — обнял за плечи старого учителя его ученик. — Твоих уроков мне не забыть вовек, мой добрый Ласуа!

— Я убедился в этом только что, когда ты ранил двоих. Так что же, Этьен, возьмешь к себе на службу свою старую няньку, всегда любившую тебя?

Ответ верный слуга услышал из уст Анны де Боже:

— Отбросьте прочь сомнения, мэтр Ласуа. Ваш подопечный состоит ныне при особе его величества короля Франции, моего брата. Он придет в восторг, когда в числе его, а также моих друзей окажется столь блистательный мастер шпаги, который, хочется надеяться, обучит и его своему искусству.

— С превеликим удовольствием, мадам, — поклонился старый учитель. — Мне приятно будет слышать, что короля Франции Карла Восьмого считают незаурядным бойцом.

— Однако кто же вам самому преподал эту науку? Искусство это новое, мало кто знаком с техникой владения оружием, я имею в виду не меч, а шпагу, которая совсем недавно пришла на смену мечу.

— Я имею честь знать некоего Мароццо[19], итальянца. Мы познакомились, когда я помог ему скрыться от стражи, которая хотела арестовать его за нарушение эдикта о запрещении дуэлей. Мой сильный конь унес нас обоих в безопасное место. Таким образом, я спас ему жизнь; он, в свою очередь, отблагодарил меня той же монетой, обучив своему искусству, в котором, клянусь святым Антонием, ему нет равных. А науки такой пока еще нет, она только зарождается и очень скоро, я уверен, заявит о себе. Возможно, этот Мароццо напишет первую книгу о технике боя на шпагах. Он обучил меня многим приемам владения оружием, которым сам же дал название; из этих итальянских слов я запомнил лишь три: батман с выпадом, вольта и пунто-реверсо. Этим приемам я и обучил в первую очередь вашего спутника, мадам. Нынче он показал нам, что мои уроки не прошли бесследно.

— Я очень рада, что нам довелось познакомиться, — приветливо кивнула Анна, — причем таким удивительным образом. При дворе нет должности учителя фехтования на шпагах. Вы будете первым, мессир. Король назначит вам хорошее жалованье, и вашими учениками в самом скором времени станут все придворные.

— Хорошее жалованье — это то, мадам, чего мне всегда не хватало, — ответил старый учитель, — а потому я готов поселиться где угодно, хоть в собачьей конуре, с условием, чтобы я в ней поместился.

— Отлично, мэтр Гийом, в таком случае присоединяйтесь к нам. В Лувр мы вернемся уже втроем. Ну вот, Этьен, — повернулась Анна к спутнику, — а вы спрашивали, почему я не взяла с собой охрану. Наверное, подобно Кассандре, я предчувствовала, что моему эскорту, узнав о нем, позавидует любая дама, будь это даже супруга императора. А теперь в путь, мои храбрые воины, нам пора занимать места за обеденным столом.

Ласуа вскочил на коня, который преспокойно щипал траву в нескольких шагах, и они тронули лошадей. Миновав городские ворота, они направились вниз по улице Сен-Дени. Этьен и старый эконом во все глаза глядели по сторонам, а Анна погрузилась в размышления.

«В один прекрасный день, — думала она, — Этьен обнаружит, что я не отвечаю ему; его восхищение, породившее любовь, пропадет, и он не без горечи осознает, что смотрел на меня другими глазами. Я убью его нежную страсть, и он, вполне возможно, надолго замкнется в себе, закапывая свою любовь глубоко в землю и глядя на меня уже не как на женщину, а всего лишь как на регентшу».

При этой мысли буря протеста закипела в ее душе, ибо она не могла не признаться самой себе в том, что всегда хотела любить мужчину, любить страстно, отчаянно, даря ему свои ласки, поцелуи, всю себя! Она мечтала быть желанной, обожаемой, едва ли не каждую ночь видела себя в объятиях возлюбленного, слышала его нежные слова о любви и отвечала ему тем же… А двор считал ее холодной и расчетливой, грубой и самодовольной, этакой гипсовой статуей, мановением руки и с каменным лицом отдающей приказы. Одной Катрин поверяла Анна свои сердечные тайны, с ней одной делилась самым сокровенным, ей одной улыбалась. Так уж сложилось. В ней всегда видели всего лишь дочь короля, а у таких особ, по мнению многих, нет сердца. К тому же строгий отец приказывал следить за всеми, кто заводил с дочерью беседы. Ему докладывали, и он, боясь заговора, в который по неосторожности могли вовлечь «его милую дочурку», давал указания на первый раз корректно предупреждать не в меру говорливых. За непослушание в лучшем случае грозила опала. Такую же настороженность проявлял чересчур недоверчивый король ко всем, кто окружал сына Карла…

Анна тряхнула головой. Нельзя молчать, надо что-то говорить. К тому же ей задали вопрос. Она вытянула руку вправо:

— Это монастырь Христовых невест, а ближе к нам фонтан дю Понсо, детище прапрадеда Карла Мудрого, а там, дальше, близ, городской стены — Двор чудес, такой же, как у Нельской башни. Словом, жилище сброда: нищих, калек. Прево со всей городской стражей не в силах бороться с этим злом.

— Я слышал об этих людях, — отозвался Ласуа. — Ночью они — хозяева Парижа.

Проехав немного дальше — напротив церкви Сен-Совер, — Анна повернула голову влево:

— Перед нами часовня Святой Троицы, рядом госпиталь, а ниже фонтан, который называют Королевским. Говорят, Бланка Кастильская приказала устроить его на том месте, где, по преданию, святой Петр ударил посохом и из земли забил источник.

Затем они проехали мимо монастыря Сен-Маглуар и, миновав кладбище Невинных, повернули на улицу Ферронри. Парижане останавливались и с удивлением глазели на них. Говорили друг другу:

— Гляди-ка, сама регентша, сестра нашего короля; я видел ее у ратуши, когда король возвращался из Реймса.

— Не диво ли — правительница, и с нею всего двое конных? — был ответ.

— Причуды господ. Сам черт не разберет их.

— А подумать — она в своем городе, кого ей бояться?

— Может напасть орлеанский герцог, ее недруг.

— Знать, они помирились, родня все же.

…Проехав вниз по всегда оживленной улице Сент-Оноре, всадники повернули на Бурбонскую улицу и, обогнув справа особняк Алансонов, оказались прямо напротив королевского дворца.

Миновав парадную лестницу Лувра, они разошлись, одарив друг друга на прощанье дружескими улыбками. Этьен отправился к королю, дабы представить ему своего учителя. Он еще раньше предполагал, что ничего конкретного эта прогулка не сулит, и все же был доволен их беседой, в сущности, первой и откровенной. Анна, напротив, чувствовала себя раздосадованной, в какой-то степени даже виноватой. Любовь еще не зародилась в ее сердце, она знала это, и все же ей не понравилось, как они расстались. Она могла бы дать своему спутнику какую-то надежду томным взглядом, легким пожатием руки, многообещающей фразой, могла бы при расставании долго глядеть ему в глаза… Но она не сделала ничего. Развернулась и ушла, в глубине души руководимая опасением внезапной вспышки. Она решила, что не способна к чувству, а потому ее влюбленность окажется мнимой, этакой однодневной, что повлечет за собой неловкость перед Этьеном и стыд, который вынудит ее избегать встречи с ним. Права ли она, нет ли? Кто даст ответ? Она сама? Или время? Но придет ли оно?..

Войдя в свои покои, плотно сжав губы и поникнув головой, Анна упала в кресло. Угрюмо глядя перед собой, она ругала себя за холодность и с досады кусала губы.

— С превеликим удовольствием, мадам, — поклонился старый учитель. — Мне приятно будет слышать, что короля Франции Карла Восьмого считают незаурядным бойцом.

— Однако кто же вам самому преподал эту науку? Искусство это новое, мало кто знаком с техникой владения оружием, я имею в виду не меч, а шпагу, которая совсем недавно пришла на смену мечу.

— Я имею честь знать некоего Мароццо[20], итальянца. Мы познакомились, когда я помог ему скрыться от стражи, которая хотела арестовать его за нарушение эдикта о запрещении дуэлей. Мой сильный конь унес нас обоих в безопасное место. Таким образом, я спас ему жизнь; он, в свою очередь, отблагодарил меня той же монетой, обучив своему искусству, в котором, клянусь святым Антонием, ему нет равных. А науки такой пока еще нет, она только зарождается и очень скоро, я уверен, заявит о себе. Возможно, этот Мароццо напишет первую книгу о технике боя на шпагах. Он обучил меня многим приемам владения оружием, которым сам же дал название; из этих итальянских слов я запомнил лишь три: батман с выпадом, вольта и пунто-реверсо. Этим приемам я и обучил в первую очередь вашего спутника, мадам. Нынче он показал нам, что мои уроки не прошли бесследно.

— Я очень рада, что нам довелось познакомиться, — приветливо кивнула Анна, — причем таким удивительным образом. При дворе нет должности учителя фехтования на шпагах. Вы будете первым, мессир. Король назначит вам хорошее жалованье, и вашими учениками в самом скором времени станут все придворные.

— Хорошее жалованье — это то, мадам, чего мне всегда не хватало, — ответил старый учитель, — а потому я готов поселиться где угодно, хоть в собачьей конуре, с условием, чтобы я в ней поместился.

— Отлично, мэтр Гийом, в таком случае присоединяйтесь к нам. В Лувр мы вернемся уже втроем. Ну вот, Этьен, — повернулась Анна к спутнику, — а вы спрашивали, почему я не взяла с собой охрану. Наверное, подобно Кассандре, я предчувствовала, что моему эскорту, узнав о нем, позавидует любая дама, будь это даже супруга императора. А теперь в путь, мои храбрые воины, нам пора занимать места за обеденным столом.

Ласуа вскочил на коня, который преспокойно щипал траву в нескольких шагах, и они тронули лошадей. Миновав городские ворота, они направились вниз по улице Сен-Дени. Этьен и старый эконом во все глаза глядели по сторонам, а Анна погрузилась в размышления.

«В один прекрасный день, — думала она, — Этьен обнаружит, что я не отвечаю ему; его восхищение, породившее любовь, пропадет, и он не без горечи осознает, что смотрел на меня другими глазами. Я убью его нежную страсть, и он, вполне возможно, надолго замкнется в себе, закапывая свою любовь глубоко в землю и глядя на меня уже не как на женщину, а всего лишь как на регентшу».

При этой мысли буря протеста закипела в ее душе, ибо она не могла не признаться самой себе в том, что всегда хотела любить мужчину, любить страстно, отчаянно, даря ему свои ласки, поцелуи, всю себя! Она мечтала быть желанной, обожаемой, едва ли не каждую ночь видела себя в объятиях возлюбленного, слышала его нежные слова о любви и отвечала ему тем же… А двор считал ее холодной и расчетливой, грубой и самодовольной, этакой гипсовой статуей, мановением руки и с каменным лицом отдающей приказы. Одной Катрин поверяла Анна свои сердечные тайны, с ней одной делилась самым сокровенным, ей одной улыбалась. Так уж сложилось. В ней всегда видели всего лишь дочь короля, а у таких особ, по мнению многих, нет сердца. К тому же строгий отец приказывал следить за всеми, кто заводил с дочерью беседы. Ему докладывали, и он, боясь заговора, в который по неосторожности могли вовлечь «его милую дочурку», давал указания на первый раз корректно предупреждать не в меру говорливых. За непослушание в лучшем случае грозила опала. Такую же настороженность проявлял чересчур недоверчивый король ко всем, кто окружал сына Карла…

Анна тряхнула головой. Нельзя молчать, надо что-то говорить. К тому же ей задали вопрос. Она вытянула руку вправо:

— Это монастырь Христовых невест, а ближе к нам фонтан дю Понсо, детище прапрадеда Карла Мудрого, а там, дальше, близ, городской стены — Двор чудес, такой же, как у Нельской башни. Словом, жилище сброда: нищих, калек. Прево со всей городской стражей не в силах бороться с этим злом.

— Я слышал об этих людях, — отозвался Ласуа. — Ночью они — хозяева Парижа.

Проехав немного дальше — напротив церкви Сен-Совер, — Анна повернула голову влево:

— Перед нами часовня Святой Троицы, рядом госпиталь, а ниже фонтан, который называют Королевским. Говорят, Бланка Кастильская приказала устроить его на том месте, где, по преданию, святой Петр ударил посохом и из земли забил источник.

Затем они проехали мимо монастыря Сен-Маглуар и, миновав кладбище Невинных, повернули на улицу Ферронри. Парижане останавливались и с удивлением глазели на них. Говорили друг другу:

— Гляди-ка, сама регентша, сестра нашего короля; я видел ее у ратуши, когда король возвращался из Реймса.

— Не диво ли — правительница, и с нею всего двое конных? — был ответ.

— Причуды господ. Сам черт не разберет их.

— А подумать — она в своем городе, кого ей бояться?

— Может напасть орлеанский герцог, ее недруг.

— Знать, они помирились, родня все же.

…Проехав вниз по всегда оживленной улице Сент-Оноре, всадники повернули на Бурбонскую улицу и, обогнув справа особняк Алансонов, оказались прямо напротив королевского дворца.

Миновав парадную лестницу Лувра, они разошлись, одарив друг друга на прощанье дружескими улыбками. Этьен отправился к королю, дабы представить ему своего учителя. Он еще раньше предполагал, что ничего конкретного эта прогулка не сулит, и все же был доволен их беседой, в сущности, первой и откровенной. Анна, напротив, чувствовала себя раздосадованной, в какой-то степени даже виноватой. Любовь еще не зародилась в ее сердце, она знала это, и все же ей не понравилось, как они расстались. Она могла бы дать своему спутнику какую-то надежду томным взглядом, легким пожатием руки, многообещающей фразой, могла бы при расставании долго глядеть ему в глаза… Но она не сделала ничего. Развернулась и ушла, в глубине души руководимая опасением внезапной вспышки. Она решила, что не способна к чувству, а потому ее влюбленность окажется мнимой, этакой однодневной, что повлечет за собой неловкость перед Этьеном и стыд, который вынудит ее избегать встречи с ним. Права ли она, нет ли? Кто даст ответ? Она сама? Или время? Но придет ли оно?..

Войдя в свои покои, плотно сжав губы и поникнув головой, Анна упала в кресло. Угрюмо глядя перед собой, она ругала себя за холодность и с досады кусала губы.

Часть вторая

ОТ ПЛАНТАГЕНЕТОВ — К ТЮДОРАМ

Глава 1

СТАВКИ ПРОТИВ «ЛЯГУШКИ»

Генриху Тюдору, жившему в Ренне под бдительным оком герцога Франциска, давно уже докладывали о том, что король Ричард требует у бретонского правителя выдачи мятежного графа Ричмонда. Зная жестокий нрав английского короля, Генрих понимал, что тому нужна его голова и он пойдет на все, дабы заполучить ее, даже предпримет поход на Бретань. В этих условиях Тюдор чувствовал себя пассажиром судна, наскочившего на риф и вот-вот готового пойти ко дну. Беспокоило его и то обстоятельство, что. Франциск тратит на него огромные суммы, ибо двор потомка Ланкастеров насчитывал не менее полутысячи человек. Разумеется, герцог держал пленника как соратника в борьбе с Францией, ибо правление Ричарда, согласно предсказаниям астрологов, закончится в самое короткое время, причем столь же печально, сколь и началось. Но ведь Франциск Валуа в качестве союзника может выбрать и Йорка, пожертвовав для этого головой пленника. В обоих случаях Генрих проигрывал.

Обстановка тем временем накалялась. В который уже раз английский король требовал от герцога выдачи мятежника, но Франциск неизменно отвечал отказом. Что как ему надоест? Не лучше ли отдать претендента на престол на заклание, нежели допустить, чтобы англичане высадились на побережье Бретани?

Так думал граф Ричмонд.

В один из таких дней тревожного и томительного ожидания событий к нему в покои торопливой походкой вошел его ближайший советник Томас Мальбрук.

— Сэр Генри, я принес новость! Увы, она неутешительная. Английский флот высадился в заливе на границе Нормандии и Бретани. Их много, огромное войско! Я поспешил к вам и едва не загнал лошадь. Пока я сюда добирался, Ричард, надо полагать, уже начал свое шествие на континенте.

— Он один? — с тревогой спросил Тюдор, энергично вставая. — Бретонец не с ним?

— Пока что нет. Но, предполагаю, они в сговоре: один пойдет на Ренн с севера, другой — с юга.

— Что заставляет тебя так думать?

— Герцогу вовсе незачем воевать с Англией ввиду его предстоящей войны с Францией. Зачем иметь врагом того, кого можно сделать союзником? Видимо, он и не пошел бы на такой сговор с Ричардом, если бы тот не вынудил его. Ваша голова сейчас на чаше весов: герцогу Франциску вы нужны живым, королю Ричарду — мертвым. Но второй сильнее первого. Выбирайте, граф: жить вам или умереть?

— Черт возьми!

— Герцог отдаст вашу голову Ричарду, будьте уверены, даже если он первым придет в Ренн. Повторяю, ему не нужна война с Англией. В любом случае вы проиграете. Остается лишь один выход…

— Я понял: бежать!

— И без промедлений! Ричарду известна ваша резиденция. Через пару дней он будет здесь. Самое лучшее, что из этого воспоследует, — он объявит вас своим пленником и увезет в Англию; худшее — без дальних слов прикажет отрубить вам голову, прямо здесь же, у этого стола. По слухам, он повсюду таскает с собой палача.

Генрих лихорадочно размышлял. На север пути нет, на юг тоже; на запад — Ричард прижмет его к морю, а это конец. Остается один выход: на восток, во Францию и, через Нормандию, — в Париж. У короля Карла он найдет защиту, лучшего убежища и пожелать нельзя. Правда, вместо него правит женщина, его сестра. Ну так что ж, надо найти с ней общий язык и сделать так, как она захочет. Выбора нет. Чего же она может желать? Король Ричард — ее враг; избавившись от него, в лице нового государя она приобретет друга. Пусть так! Все что угодно, только бы она взяла его под свою защиту.

— Том, мы немедленно выступаем!

— Куда?

— На восток, к французскому королю.

— Я только что хотел предложить вам это, граф.

— Ступай вниз, пусть трубят сбор. Ничего лишнего в дорогу не брать, только самое необходимое. Торопись, Мальбрук, дорога каждая минута! Не позднее чем через час мы должны покинуть Ренн, эту тюрьму, ставшую ловушкой.

Спустя ровно час полутысячное английское войско под командой графа Генри Ричмонда, по отцу Тюдора, оставило Ренн и взяло курс на Париж.

Анна добилась своего: помолвка герцога Орлеанского с дочерью Франциска II была расторгнута. Об этом недвусмысленно сообщил любителю чужих подушек епископ Нанта, едва Людовик приехал туда.

— Ваше высочество, — сказал он обескураженному принцу после его тяжелого объяснения с Франциском, — вынужден довести до вашего сведения, что ваша помолвка с наследницей бретонского герцогства отныне уже не имеет законной силы и не может быть возобновлена. По церковным канонам лицо, уличенное в неверности после церемонии обручения, освобождается от уз брака, коему надлежало осуществиться.

— Уличить меня в неверности? — возмутился принц. — Кто мог такое выдумать? Я уезжал на коронацию.

— Церковь имеет неоспоримое доказательство вашей измены невесте, — ответил епископ, — и не одно.

— Это ложь! Обман! Она все подстроила! Я принц крови, первое лицо в государстве после короля!

— В данном вопросе Церковь не делает исключений ни для кого, — невозмутимо ответил прелат и прибавил: — Кроме этого, речь идет о кровном родстве, которое в браке запрещается. Церкви пришлось закрыть глаза на то, что вы женились на вашей троюродной племяннице, но она решительно намерена воспротивиться тому, что второй женой на сей раз станет ваша уже двоюродная племянница.

И, медленно повернувшись, епископ степенно направился к выходу.

— Эта лягушка поймала-таки меня в свои лапы! — бесновался Людовик, когда остался в окружении своих фаворитов.

— Вас предупреждали, принц, — холодно напомнил Ла Кудр. — Но вся ваша беда в том, что вы мало прислушиваетесь к советам друзей.

— Я отомщу ей! Я пойду на нее войной! — бегал Людовик Орлеанский от стены к стене. — Я заставлю ее пасти свиней!

— Как бы не так! — произнес Лонгвиль. — Вы слышали, что сказал герцог? Тюдор бежал во Францию. Это означает только одно: регентша даст ему войско, и он выступит на Ричарда. Если он выиграет битву, вы обретете врага в лице нового короля Англии. Во всяком случае, она не станет помогать вам в борьбе против Анны де Боже, которая, таким образом, не без выгоды для себя окажет поддержку Ричмонду.

— А если Тюдор проиграет?

— Вот тогда и настанет время для похода на Париж.

— Значит, надо сделать так, чтобы он проиграл.

— Задача трудновыполнимая: у Ричарда не так уж много войск; его политика привела к тому, что от него отложились многие вельможи. Вряд ли, на мой взгляд, он наберет пять-семь тысяч воинов.

— Выходит, надо ему помочь. Кто заинтересован в том, чтобы Тюдор проиграл сражение? Конечно же, Франциск и Максимилиан; я обращусь за помощью к ним.

— На это уйдет бог знает сколько времени. Мы можем не успеть.

— Ты так думаешь, Франсуа? Каков же выход?

— Ставку следует сделать на Томаса Стэнли, верховного камергера Англии, отчима Генриха Тюдора. Он за Ричарда, во всяком случае, всегда сражался на его стороне. У него огромное войско, во много раз больше королевского. Я узнал об этом во время его визитов к королю Людовику в качестве посла.

— Однако он может пойти на попятный: куда выгоднее ему, если на престоле окажется его пасынок, — заметил Ла Кудр.

— Почему же тогда он раньше не помогал ему, например, когда поднял восстание его соратник, герцог Бекингем?

— Потому что он не верил в успех затеи Тюдора, имевшего мало сторонников. Ричард же в то время был силен. Но время идет, и он ослаб. Ничего не стоит свалить его, оказав помощь сыну его жены Маргариты Бофор.

— Из этого следует, что Стэнли может помочь Ланкастеру. Словом, необходимо привлечь на нашу сторону этого лорда. Но как это сделать?

— Очень просто: рассорить отчима с пасынком — вот и вся недолга, — подал мысль Лонгвиль.

— Вы говорите так, Франсуа, будто уже знаете, что следует предпринять в этом направлении.

— Не так-то просто это сделать, — возразил Ла Кудр. — Убедительной причины нет, времени для ее поисков и претворения в жизнь — тоже. К тому же Стэнли не мальчишка, его не обвести вокруг пальца. Не проще ли войти в Париж и взять короля в плен, чтобы править самим от его имени?

— Потребуется сильный отряд, а с таким в Лувр не войти, — проронил Сенвиль.

— Да ведь это могут сделать несколько человек, — ухватился было за эту мысль Людовик. — Не столь уж бдительно охраняют короля по ночам.

— Вот вы и не угадали, принц. Помимо стражников в коридорах и у дверей, в покоях Карла постоянно находятся два аргуса: Этьен де Вержи и некий Ласуа. Каждый из них виртуозно владеет двумя шпагами. Подойти невозможно не только к королю, но даже к ним самим.

— Черт возьми! — выругался принц. — Но как вы об этом узнали, Сенвиль?

— Мне сообщил Рибейрак. Заодно он предупредил, что в Лувр не пускают никого без специального разрешения регентов, а охрана замка усилена вдвое.

— Молодец Рибейрак! Однако выходит, дьявол меня забери, что затея с похищением обречена на провал!

— Вам остается одно, принц: как можно скорее собрать армию и выступить на Париж. Войск у регентши останется мало, значительную часть она отдаст Тюдору, в котором, как мудрая правительница, видит друга и союзника.

— Решено! — без раздумий объявил герцог Орлеанский, хлопнув рукой по синему сукну стола. — Я немедленно начинаю собирать силы.

— Одному вам их не собрать, — пригасил его пыл Лонгвиль. — Нужны хорошие союзники. Максимилиан Габсбург — один из них.

— Станет ли он помогать тому, кто чуть было не увел у него из-под носа невесту?

— Для этого надо сделать тонкий ход. Пустим слух, будто Карл Восьмой собирается жениться на Анне Бретонской. Ныне она — предполагаемая невеста Габсбурга, и он решится на любое безумство, лишь бы не упустить такую добычу. Не будем забывать также о том, что Карл обручен с его дочерью, которая в случае нового сватовства короля останется, мягко говоря, с носом. Двойной удар по самолюбию германца! Думаю, что после этого он загорится желанием собственноручно придушить Карла, точнее, его сестру, ибо лишь она способна прийти к такому решению.

— Отлично задумано! — обрадованно воскликнул Людовик. — Хитрость, достойная самого Одиссея. Браво, Сенвиль, ты король мудрецов! Но силы все же малы, ибо действовать надлежит наверняка. Что если попросить англичан?

— Каких? — усмехнулся Лонгвиль. — Только не Ричарда. Узнав о бегстве Тюдора, он станет готовиться к решающему сражению с ним. Человек неглупый, он, конечно же, поймет, что выступление графа Ричмонда будет санкционировано регентшей, иными словами, одобрено и поддержано ею. До вас ли, принц, ему будет в этих условиях? Вся его надежда на Стэнли. Но кому ведомо, что может прийти в голову отчиму потомка Тюдора?

— Кажется, он всегда сражался на стороне Ричарда? Думаю, он не изменит своим принципам и на этот раз.

— Будем надеяться.

— Воинов же мы наберем у английских знатных господ, разумеется, не ставя об этом в известность их короля. Пообещаем им территории в Нормандии и в Шампани, авось от Франции не убудет. А третий наш союзник — герцог Франциск — получит полную автономию. О, первый принц королевского дома Валуа сумеет быть благодарным тому, кто поможет ему избавиться от супружеской четы де Боже.

Но никто из этих людей, готовивших заговор с целью свержения правительства, чтобы взять под свою опеку юного Карла, не знал, да и не мог знать, что их чудовищные планы может нарушить… любовь. Дело в том, что Томас Стэнли, в прошлом соратник Ричарда III, давно уже был в любовной связи… с Катрин дю Бушаж. Их роман начался семь лет назад во время одного из посольств английского короля Эдуарда IV, который заявлял протест Людовику XI по поводу захвата земель Марии Бургундской, оставшейся наследницей после смерти отца. Одновременно Эдуард желал ускорить брак своей старшей дочери Елизаветы с дофином Карлом.

Послы, хоть и задобренные королем Людовиком, не торопились уезжать, ибо так и не получили конкретных ответов от французского монарха. Тот, видя такое дело, подослал к главе посольства, Томасу Стэнли, фрейлину королевы — м-ль дю Бушаж, и та за одну ночь сумела влюбить в себя англичанина. Через день послы уехали к великой радости Людовика, щедро одарившего Катрин, и к неудовольствию Эдуарда IV, над которым уже начали посмеиваться ввиду затянувшегося решения французского короля о браке их детей.

Визиты послов не прекращались, и всякий раз их неизменно возглавлял лорд Стэнли; позже, дабы связь влюбленных не прервалась, Анна де Боже устраивала им свидания.

Ныне этот Стэнли — вассал Ричарда III, одно из самых влиятельных лиц в королевстве; под своим началом он имел около 25 000 воинов, конными и пешими. Король знал об этом и в своей борьбе рассчитывал на помощь лорда Томаса. Но поможет ли тот королю, отказавшись, таким образом, от ласк Катрин и ее любви? Об этом мы узнаем из дальнейших событий.

Глава 2

ПЛОДЫ ХИТРОГО ХОДА КОРОЛЯ-ПАУКА, ИЛИ КАК ЖЕНЩИНЫ ПОРОЮ ДЕЛАЮТ ИСТОРИЮ

Король Карл увидел небольшого роста остроносого человечка с наивными глазами и растерялся. Кто это? Разве могут быть такие короли? А ведь сестра сказала, что сейчас к ним войдет претендент на трон Англии. Да, но как же Ричард? Разве он позволит? Ведь он убьет этого остроносого! И юный монарх, не зная, как вести себя с незнакомцем и о чем с ним говорить, перевел взгляд на сестру.

После обмена приветствиями Анна первой начала беседу:

— Я знала, граф, что вы обратитесь за помощью к королю Франции. Никто иной не поможет вам в борьбе за трон, на котором в данное время восседает убийца собственного брата и двух его сыновей.

— Теперь он охотится за моей головой, мадам, — ответил Генрих Тюдор.

— Ему мало тех, что он уже порубил? Можно ли быть столь кровожадным? Этим и объясняется то, что ваши силы растут за счет беженцев, в то время как его — неуклонно тают.

— Он боится потерять власть, а значит, боится меня, ибо предъявить претензии на трон больше некому. Франция — единственное место, где ему меня не достать.

— Англия испокон веков, начиная с Генриха Второго Плантагенета, была врагом Франции. Король Ричард подтверждает это своими действиями, готовый в любую минуту протянуть руку дружбы Бретани, которая ненавидит державу Хлодвига не меньше, организуя нескончаемые мятежи.

— Вместо руки дружбы он протянул меч! — Взгляд Генриха потемнел. Он продолжал, понизив голос: — Франциск держал меня в плену много лет. Я понимаю, в моем лице он видел перспективу иметь Англию в числе своих союзников, которые помогут ему в борьбе с Францией. Нынешний король его не устраивает. В своей жестокости и жажде власти Ричард дошел до того, что послал флот к берегам Бретани, рассчитывая заполучить мою голову. Это граничило с объявлением войны. Разумеется, Тюдор устроил бы герцога больше, нежели последний Йорк. Однако ему не удалось бы спасти меня, поэтому он готов был собственноручно предать меня казни и этим угодить Ричарду, войны с которым он вовсе не хотел. Вот почему я здесь. И у меня нет другого пути, кроме выпада против своего врага, ибо лучшей защитой всегда считалось нападение.

И Генрих замолчал, выжидающе переводя взгляд с регентши на короля и обратно. То, о чем он не сказал, во всяком случае сегодня, должны были понять они оба — не он, так она. И графиня де Боже поняла. Но гость не ожидал, что она сию же минуту заговорит о том, о чем он рассчитывал услышать завтра или на днях. В Анне заговорила отцовская хватка; разница была в том, что Людовик не спешил; его дочь, нередко страдавшая отсутствием терпения, временами шла напролом.

— Ваших сил недостаточно, — не отводила она глаз от собеседника, — и вы хотите, чтобы король дал вам войско?

— Это мое самое заветное желание, мадам, — коротко ответил граф Ричмонд.

— Сказав так, вы не можете не понимать, что я тотчас задам вопрос, на который рассчитываю получить нужный и надлежащий ответ. Какие выгоды сулит Франции ваша победа на поле боя? Заметьте, я не говорю о поражении, которое, помимо того что нанесет ущерб королевству, не исключает и вашей гибели.

— Король Англии Генрих Тюдор дает клятву королю Франции Карлу Валуа, что между нашими державами установится прочный мир, ибо победа предусматривает не что иное, как союзнические отношения между нашими державами.

— И вы готовы подписать договор, в котором об этом будет сказано? — подал голос Карл.

— Я сделаю это, когда вашему величеству будет угодно, — с поклоном ответил граф Ричмонд.

— Мы составим его завтра, — сказала Анна, — а сейчас нам хотелось бы знать, какими силами располагает ваш враг. Имеете ли вы сведения в этом плане?

— Да, мадам. Те, кто бежал ко мне от преследований короля Ричарда, от его жестокой политики, доложили, что у него не менее восьми-десяти тысяч воинов, из них одна треть — кавалерия.

— А у вас? — спросил только что вошедший в зал Пьер де Боже, который слышал последние фразы. — Сколько человек под вашим началом и где они?

Генрих, вздохнув, развел руками:

— Около тысячи, монсеньор. Они стоят у стен Парижа, близ Монмартра.

— И с такими ничтожными силами вы решаетесь противостоять десятитысячной армии?

— Ко мне идет знать, но она, как вы понимаете, не может вести за собой своих людей. По самым скромным подсчетам, едва я высажусь на побережье Уэльса, ко мне примкнут не менее двух тысяч солдат.

— А почему Уэльса? — не понял король. — Ведь это на западе и, насколько мне представляется, довольно далеко от Лондона.

— Высадиться близ Лондона, сир, означает угодить прямо льву в пасть. А в Уэльсе, пока я буду добираться до перевала через горы, я наберу еще около тысячи добровольцев. Их дадут мне те, кто недоволен правлением Ричарда, кто в той или иной мере обижен им.

— Этого все равно мало, — заявил король. — А если учесть к тому же, что королевское войско, как правило, хорошо обучено и у него есть пушки…

— Но не это страшит, — вновь заговорил Пьер де Бурбон. — Сражения подчас выигрывают и малым числом. Однако даже пяти- или семитысячное войско не в силах устоять против армии в сорок тысяч солдат.

— Где вы взяли такую цифру? — выразил искреннее удивление юный король. — Откуда взялись еще тридцать тысяч?

— Их приведут лорд Томас Стэнли и его брат. Мне доложили преданные короне люди, что именно на Стэнли рассчитывает король Ричард, ибо своих войск у него все же недостает.

— Но он мой отчим, — пытался возразить Генрих. — Мы всегда ладили… А моя мать? Позволит ли она, чтобы муж пошел против ее сына?

— У войны свои законы, сэр Генри. Женщины должны молчать там, где гремят пушки и звенят мечи. Однако, черт возьми, бывают исключения, и где остается втуне голос жены, там может набатом прозвучать голос любовницы. Но никому не ведомо, есть ли она у лорда Стэнли, а если и так, то неизвестно, чью сторону она держит.

Некоторое время в зале висело молчание. Из окна слышно было, как ругаются лодочники на Луврской набережной. Раздавался лязг цепей.

— И все же я не смогу отказать изгнаннику, — нарушил тишину Карл, вставая и подавая руку сыну Маргариты Бофор, — ведь мы четвероюродные братья, оба правнуки Карла Шестого: вы, Генрих, по женской линии, а я по мужской.

— Благодарю вас, сир, — промолвил Тюдор, — клянусь, я сделаю все возможное, дабы оправдать ваше доверие. А коли Господь не захочет помочь изгою, я с готовностью сложу голову на поле битвы, зная, что королю Карлу не придется краснеть за своего кузена.

И вновь Анна явила практичный ум отца. Все это время пребывавшая в раздумье, она внезапно, высоко подняв голову, с тонкой улыбкой произнесла:

— Не стоит раньше времени служить панихиду по самому себе, любезный кузен. Как знать, не сыграет ли провидение злую шутку над вашим недругом.

— Пока что оно играет эту шутку со мной.

— Из этого следует, что вы не уверены в победе?

— На все воля Господа.

— И больше всего вас беспокоит ориентация вашего отчима, который, как вы полагаете, обернет свое оружие против вас?

— Может ли быть иначе, если он служит королю Ричарду?

— Я задам еще один вопрос: что сделали бы вы для человека, который заставил бы лорда Стэнли повернуть оружие против своего хозяина? Могли бы подарить ему графство или, скажем, замок?

— Все что угодно! Однако, — с невеселой усмешкой продолжил Генрих Тюдор, — такого человека нет; как мне представляется, его и быть не может.

— Отчего же вы этого не допускаете? Уверена, вы истово молились Богу о даровании вам победы. Господь не мог не услышать ваших молитв, а поскольку он справедлив, то почему бы не поверить, что он станет на сторону хоть и слабого, но правого? Итак, давайте поверим в то, что небеса помогут вам, послав такого человека. Не правда ли, вы будете рады столь щедрому подарку судьбы?

— Коли случится так, как вы говорите… Коли и впрямь это произойдет…

— Что тогда, кузен?

— Клянусь, этот человек станет моим другом, и я сделаю его пэром Англии, как только обрету силу и получу власть! Пока же, увы, силы у меня мало, а власти и вовсе нет.

— У вас будет сила, которая даст вам власть. Не забудьте же свою клятву, дражайший братец, когда вашу голову увенчает корона.

Гость опешил, не поверив своим ушам:

— Но где этот человек? Кто он? Ужели он столь всесилен? Скажите мне, я хочу знать!

— Этот человек, досточтимый сэр, — король Франции Карл Восьмой, у которого вы пришли искать защиты и помощи.

Все трое, ничего не понимая и хлопая глазами, уставились на графиню де Боже, ожидая объяснений. Вместо этого они услышали:

— Король примет надлежащие меры в этом вопросе, однако результатов придется подождать. За это время, кузен, мы соберем войско, с которым вы и отправитесь к себе на родину с тем, чтобы с божьей помощью сесть на трон ваших предков. На сегодня же наша беседа закончена: все мы устали и нуждаемся в отдыхе. Вам, граф Ричмонд, отведут подобающие вам покои, а ваше войско снабдят всем необходимым.

И регентша поднялась с кресла. Поняв это как знак к окончанию аудиенции, Генрих Тюдор, в некоторой растерянности, откланявшись, вышел.

Этим же вечером Анна позвала к себе Катрин, и они вдвоем составили письмо, которому суждено будет изменить историю Англии. Вот оно, точь-в-точь в том виде, в каком поздним вечером, при колеблющемся пламени свечи, его прочтет лорд Томас Стэнли в марте 1484 года в своем загородном дворце в графстве Оксфорд:

Дорогой и горячо любимый мною Том! Море снова разлучило нас, но недалек день, когда мы вновь свидимся, и эти ночи будут для нас еще горячее, нежели прежние. Однако в связи с создавшейся напряженной обстановкой между двумя великими державами меня беспокоит Ваша линия поведения, которая может стать серьезной помехой в нашей любви и угрожавши положить ей конец, ибо действия вашего государя, а, стало быть, и Ваши идут вразрез с политикой нашего государства. Знайте же, мне будет тяжело, но я заставлю себя забыть о нашей любви, если Вы по-прежнему, как преданный пес, будете слепо выполнять команды своего хозяина, на смену которому идет новый, вовсе для Вас не посторонний. С ним я шлю Вам мой жаркий поцелуй и уверения в моей неизменной сердечной склонности и горячей преданности Вам. Вы понимаете, надеюсь, что в случае гибели того, кого посылает вашему королевству Господь, угаснет (со слезами и болью) моя любовь к Вам. Не заставляйте же меня безутешно проливать слезы о нашей былой нежной страсти. Сделав же так, как велит Вам здравый смысл. Вы приобретете друзей среди высокопоставленных особ по ту сторону пролива, что, полагаю, окажется вовсе не лишним если не для Вас, то для Ваших детей.

Ваша (но, быть может, нет, и я предоставляю вам выбор)

К.Б.

24 февраля 1484 г.

— Его не сможет не тронуть такое письмо, — проговорила Катрин, складывая бумагу вчетверо. — Если бы ты слышала, какие слова любви он говорит, когда мы падаем в объятия друг друга!

— Ах, Катрин, на мой взгляд, любовные излияния в этом случае не отличаются разнообразием и звучат одинаково как в устах герцога, так и простого башмачника. Однако, бесспорно, твой лорд безумно рад иметь любовницу, которая в два раза моложе его. Не родился еще тот мужчина, который не был бы польщен такой разницей в возрасте, а потому не сделал бы так, как советует, точнее, как слезно просит дама его сердца, ибо его страшит невосполнимая утрата.

— Анна, это очень опасное письмо! Если оно попадет в руки короля Ричарда, несдобровать ни лорду Стэнли, ни посланцу; первого он в лучшем случае спровадит в темницу, второго прикажет пытать, дабы выведать у него, кто дал ему это письмо.

— Я не знаю, Катрин, кому я могла бы доверить такое рискованное поручение. Я перебрала уже в памяти всех лиц, достойных такой миссии, но… Тем не менее она должна быть выполнена во что бы то ни стало. Я подумала было о наших друзьях, однако…

Катрин схватила подругу за руку:

— Но что тебя останавливает? Ведь лучше них эту задачу не выполнит никто, чтоб мне не пировать на собственной свадьбе, как сказал бы Рибейрак.

— Его мы и пошлем! Что скажешь на это?

— Ему будет трудно. Кому ведомо, какие опасности могут подстерегать одинокого курьера в таком путешествии? Не лучше ли послать всех троих?

— Один человек не привлечет к себе внимания, в то время как трое могут вызвать подозрения. У Ричарда, как и у всякого монарха, повсюду шпионы.

— Но Филипп не поедет без Этьена, тебе ли не знать?

— Тогда, что же, пошлем Этьена?

— А он не поедет без Филиппа.

— Черт побери, ты права.

— Мало того, они оба не тронутся с места без Ласуа. Ты ведь знаешь, эту троицу уже водой не разольешь. Целыми днями они пропадают в Оружейной, где Ласуа обучает их приемам боя; ко всему прочему к ним прилип, будто смолой его намазали, твой братец Карл.

— Вообрази, он таскает их за собой на Королевские советы, и они имеют там право голоса, — подхватила Анна. — А Рибейрак совсем недавно каким-то мудреным итальянским приемом убил некоего выскочку из Берри, который во всеуслышание вздумал заявить, что его дама сердца превосходит красотой и умом гофмейстерину двора Катрин дю Бушаж.

Катрин рассмеялась:

— Мне рассказали об этом, и за это я люблю еще больше моего Филиппа.

— Этот Ласуа произвел настоящий переполох во дворце. Придворные теперь целыми днями только и знают, что учатся овладевать приемами ведения боя со шпагой в руке. Они уже забывают про меч. Но хуже всего то, что они стали калечить друг друга: они вызывают на поединок любого, кто косо на них посмотрел или посмел сказать грубое слово. Карл пробовал им запретить, но запреты постоянно нарушаются. Однако заметь себе, ни один не решился вызвать на бой ни Рибейрака, ни Вержи.

— Разумеется, кому же хочется быть убитым!

— Я прихожу к мысли о необходимости издать эдикт о запрещении поединков, иначе при дворе в самом скором времени останутся одни дамы.

— И с ними наша тройка, которую мы пошлем в Англию с письмом к лорду Стэнли. Нелишним будет, полагаю, ознакомить посланцев с его содержанием.

— Похоже, Катрин, и в самом деле эту миссию следует доверить лишь нашим друзьям, и можно быть уверенными, что письмо дойдет по назначению.

На другой день, утром, трое друзей покинули Париж и помчались по дороге, ведущей в Дьепп. Оттуда, сев на корабль, они рассчитывали попасть в Портсмут.

Глава 3

ВИЗИТ К «ТЯЖЕЛОМУ ЧЕЛОВЕКУ»

Лорд верховный констебль Англии Томас Стэнли дважды перечитал письмо Катрин, и с каждым разом губы его все больше раздвигались в улыбке. Наконец он бросил взгляд на посланников. Улыбка мгновенно сползла с лица.

— Известно ли вам содержание этого письма, господа? — на чистом французском языке спросил он.

— Да, монсеньор, — ответил Рибейрак, — ибо самому дьяволу не ведомо, что могло приключиться в пути не столько с нами, сколько с письмом.

— Его доверили вам, зная, что никому иному оно доверено быть не могло, не так ли?

— Именно так, ваша светлость.

— Тот, о ком говорится в письме, — мой пасынок Генри, я догадался, — он в Париже, у короля Карла? Ричард хотел забрать Тюдора у бретонского герцога, но Генрих бежал, а теперь сам намерен идти на Йорка?

— В этой войне должен победить сильнейший, а им станет тот, у кого окажется больше солдат, — произнес Этьен.

Томас Стэнли — пожилой, осанистый мужчина с усами, темной бородой и умными глазами — промолчал, затем повернулся спиной и долго смотрел в окно на расстилающиеся вдали широкие луга и чернеющий за ними смешанный лес.

— Как поживает Катрин? — внезапно спросил он, оборачиваясь. — Надеюсь, она не больна?

— Это зависит от вашего ответа, монсеньор…

— Ответа не будет! — резко перебил Рибейрака Томас Стэнли.

Воцарилось молчание. Посланцы, не зная, что и подумать, переминались с ноги на ногу то переглядываясь, то останавливая смущенные двусмысленностью ситуации взоры на супруге Маргариты Бофор. Что означают его слова? Какое соображение возобладает над ним? Вместо того чтобы внести ясность в происходящее, лорд Стэнли неожиданно спросил:

— С какими силами мой пасынок думает высадиться на побережье Англии? Где именно?

Рибейрак помедлил, выражая этим недоверие.

— Такие вопросы предусматривают прямые ответы предполагаемому союзнику. Ответы эти не могут прозвучать, пока мы не будем уверены в том, что видим перед собой не того, кто с оружием в руках готов защищать последнего Йорка.

Лорд Стэнли усмехнулся:

— Я бы удивился, не услышав этого возражения. Смею вас заверить: мои вопросы вовсе не говорят о том, что я желаю выудить у вас необходимые сведения, которые не премину сообщить Ричарду. Будь так, я никогда не задал бы их.

— Вы готовы дать нам в этом свое слово?

— Считайте, что я уже дал вам его.

— Хорошо, мы верим вам, ваша светлость. Около трех тысяч воинов встанут под знамена Генриха Тюдора — англичане и французы. Высадка будет произведена в районе Пемброка.

Лорд-камергер высоко вскинул брови. Но сию же секунду они вернулись на место.

— Понимаю и одобряю. По пути к Лондону он рассчитывает пополнить ряды войска своими сторонниками. Думаю, поддержка в этом смысле окажется весомой. И все же этого мало. Ричард приведет на поле битвы не меньше десяти тысяч; Генрих не наберет и семи-восьми. Таково соотношение сил. Счастье Генриха, если король до поры до времени останется в неведении относительно реального положения дел. Подойди враг с востока — и Ричарду немедленно доложили бы об этом. Бедный мальчик не успел бы даже высадиться на берег, как был бы смят и уничтожен.

— Из этого следует, — вывел заключение Рибейрак, — что мы вправе видеть в вашем лице союзника. Так ли мы поняли вас, монсеньор?

— Я не скажу ни да, ни нет.

— Это надлежит понимать так, что вы намерены придерживаться вооруженного нейтралитета. Что ж, уже и это неплохо, ибо само по себе сулит победу правому делу. Однако в ходе борьбы возможен неожиданный и опасный поворот, и это не может не поставить в двусмысленное положение того, кто во главе войска будет безучастно наблюдать за тем, как погибает на поле боя родной сын его супруги.

Лорд Стэнли подошел вплотную к Рибейраку. Колючие глаза смотрели зло, едва ли не ненависть читалась в них. Неожиданно взгляд потеплел, и хозяин улыбнулся:

— Вы нравитесь мне, молодой человек. Уверен, не согрешу против истины, сказав, что именно вам король поручает выполнение дипломатических миссий.

— Могу вас уверить, монсеньор, его величеству не приходится об этом жалеть.

— Клянусь бородой Христа, прекрасный ответ! Не ошибусь, вероятно, предположив, что двое спутников — ваши хорошие друзья, а не всего лишь члены посольства.

— Подобной прозорливости, монсеньор, мог бы позавидовать Лаокоон Троянский[21], окажись он на вашем месте, чтоб мне оказаться в одной постели с сатаной!

Лорд Стэнли рассмеялся и перевел взгляд на Ласуа.

— Клянусь святым Патриком, сей джентльмен весьма походит на учителя, не берусь утверждать, однако, в чем именно. Не выведете ли вы меня из затруднения?

Рибейрак выразительно посмотрел на друга.

— Его ремесло не менее важно, нежели умение управлять государством, — ответил Этьен. — Этого человека зовут Ласуа, ваша светлость, и он обучает искусству владения боевой и парадной шпагой. Если пожелаете, он научит вас сражаться двумя руками одновременно.

Лорд-камергер невесело усмехнулся:

— Мне это уже ни к чему: седина давно посеребрила мои волосы.

Неожиданно он вновь посерьезнел и, отойдя к столу, произнес:

— Однако закончим на этом наш разговор. Я распоряжусь, о вас позаботятся. Вы отправитесь в обратный путь, когда захотите. Передайте графу Ричмонду, что я жду его к себе в гости. Мой поклон до земли мадам Катрин, лучшей из женщин, каких я когда-либо знал. Перед отъездом я вручу вам маленькое письмо для нее.

И посланцы откланялись.

Спустя несколько дней их принимала у себя в покоях графиня де Боже. Катрин сидела рядом, у очага, и читала коротенькое письмо из Англии. Ее поклонник писал:

Я не устану любить вас, мадам, однако поступлю так, как повелевает мне мой долг. Ваш Т.С. 3 марта 1484 г.

Прочитав, Катрин протянула бумагу Анне. Та, пробежав глазами текст, задумалась.

— Тяжелый человек, — доложил Рибейрак в ответ на вопросительный взгляд. — И все же у него благородная душа и… доброе сердце. — Он сделал поклон Катрин. — Оно ваше, мадам, как и раньше, и я рад сообщить вам об этом. — Он снова повернулся к регентше: — Что касается нашей миссии, ваше высочество, то имею основания полагать, что она оказалась небезуспешной, хотя никакой определенности ни у кого из нас нет.

— Я так и думала, — произнесла Анна. — Такой человек, как лорд Стэнли, не мог сказать вам всей правды, не будучи твердо уверен в выигрыше. Полагаю, он и сам не представляет себе будущий план действий на поле битвы. А что скажете вы, Этьен? Выступит ли этот вельможа на стороне Ричарда или поможет нашему гостю, как вы считаете?

— Единственное, что не только мне, но и всем нам удалось понять, — ответил Этьен, — это то, что он не сделает ни того, ни другого, хотя, как вассал короля, приведет свое войско на поле боя.

— Он не сможет не помочь изгнаннику, прочитав это письмо! — воскликнула Катрин. — Он знает, что ожидает его за повиновение Ричарду или в лучшем случае за его бездействие.

— Все во власти Господа, — тонко улыбнулась Анна. — И все же мне думается, Катрин, тебе удастся ни много ни мало как изменить историю Англии; это произойдет с воцарением новой династии.

— Черт побери! — не удержался Рибейрак. — Я всегда знал, что Катрин мастерица на всякого рода проделки. Клянусь сковородой, на которой черти поджаривают души грешников, Генрих Тюдор, нацепив корону и узнав об этом письме, пожалует Катрин одно из самых богатых поместий Англии! И первым же гостем у новой владелицы замка окажется ее покорный слуга, чтоб мне гореть в аду, если не так! Впрочем, я приеду не один, а с друзьями: одному мне не совладать с винным погребом вашего нового жилища, мадам. — С этими словами Рибейрак, по своему обыкновению, отвесил любовнице изящный поклон.

Когда смех утих, Этьен подошел к Анне:

— И, дабы не сорвалось такое заманчивое мероприятие, мы втроем решили принять участие в этом походе. Мы просим вас, госпожа графиня, отпустить нас, во-первых, потому что знаем, как важна для Франции победа Тюдора, а во-вторых, потому, что боевой дух влечет нас на поле боя.

— Вы с ума сошли! Я запрещаю! — округлила глаза Анна, тревожным взглядом окинув всех троих и остановив его на том, кто стал ей дороже всех. — Этьен! Я не отпущу вас… я не хочу… Как вы могли? Случись что с вами… ах, боже мой, мне страшно даже об этом подумать!..

С губ ее чуть не сорвались признания, и Этьен услышал бы их, будь они вдвоем. Но Анна вовремя опомнилась и бросила полный смятения взгляд на Рибейрака и Ласуа:

— Я не желаю, чтобы моим друзьям угрожала опасность! Они достались мне дорогой ценой, и если, упаси бог, им суждено будет погибнуть в чужой земле, во имя чужих интересов… — Глаза ее выражали укор, межбровье прорезала складка. — У меня никогда уже не будет таких друзей, и я умру от горя…

Она опустила голову и отвернулась. Катрин обняла подругу. Анну мелко трясло в ее объятиях.

Друзья переглянулись. Рибейрак полез пятерней к затылку. Вперед выступил Ласуа:

— Мадам… — Та повернула к нему омраченное лицо. — Поверьте, с вашими друзьями ничего плохого не случится. Я всегда буду рядом с ними; кому же их защищать, как не старому учителю и наставнику, ведь они так же дороги мне, как и вам. Да что защищать, ведь они великолепные бойцы, разве вы сами не знаете? Клянусь вам, ни один из них не позволит, чтобы его коснулся чей-то меч или копье.

— А пушки? — воззрилась на него Анна. — Вы все можете погибнуть от пушечных ядер!

Рибейрак усмехнулся:

— Мадам, смелого не берет ни меч, ни ядро. Гибнут всегда трусы и те, кто отступает. Ужели вы считаете нас трусливыми кроликами, способными бежать с поля битвы, оставив умирать того, на которого вы с королем возлагаете большие надежды? Ай-ай-ай, госпожа графиня, как же плохо вы думаете о своих друзьях. Но, возможно, я не прав? Быть может, мне это только показалось? В таком случае прошу прощения, что позволил себе составить о вас такое нелестное мнение, а в искупление своей вины я целую вашу руку, руку самой восхитительной из женщин!

И Рибейрак припал жарким поцелуем к руке регентши.

Анна засмеялась и не выдернула руки.

— Филипп, вы неисправимы. Уверена, черти в аду устроят праздник в честь такого необычного и веселого гостя. Вы придетесь им по душе: разве можно в этом сомневаться, ведь вы по сто раз на дню упоминаете о них в каждой своей клятве.

Рибейрак незамедлительно ответил:

— По правде сказать, я предпочитаю райские кущи темным катакомбам преисподней, но если бесы обещают устроить мне самый теплый прием, да еще и сведут с прелестной ведьмой (а ведь те бывают чертовски красивы), то я согласен оказаться в вертепе сатаны. Но, если быть честным до конца, я не тороплюсь туда: на нашей грешной земле полным-полно хорошеньких женщин, которые только и ждут, когда Филипп де Рибейрак заглянет жадным взором за вырез их платья, а потом горячо обнимет их за нежную, податливую талию…

Судя по всему, Рибейрак не прочь был продолжить, но его словоизлияния оборвала Катрин, стукнув своего кавалера веером по носу.

— И все же мне страшно, — снова сдвинула брови Анна, — но в то же время я понимаю, что ни своей рукой, ни властью короля мне не удержать вас, коли вы приняли такое решение.

— Нам надоели златые чертоги, мадам, мы скоро покроемся плесенью оттого, что ничего не делаем. Смотрите, видите у меня между пальцев?.. — Рибейрак показал пятерню. — Как, вы ничего не замечаете? А ты, Катрин? Тоже нет? Воистину, блаженны несведущие. Да у меня же тут паутина! Гоже ли рыцарю обзаводиться пауками, которые плетут у него меж пальцев силки для мух!

Его поддержал Этьен:

— Мадам графиня, в вашей власти, разумеется, запретить нам покидать вас, и мы обязаны будем подчиниться, но, клянусь вам, это будут самые черные дни в жизни ваших друзей. Франция ждет победы над своим извечным врагом; имеем ли мы право в такую минуту сидеть сложа руки и ждать, пока эту победу поднесут нам на золотом блюде?

Анна молчала, растроганно глядя на всех троих. Они ждали, томимые желанной минутой, решающим словом, которое должна была произнести она, правительница государства, вершительница судеб… мать, посылающая на войну своих сыновей.

Но они ее друзья, ближе которых у нее никого нет и, возможно, уже не будет. И не матерью ли и в самом деле представлялась она в эту минуту участникам этой сцены? И не сыновья ли, и вправду, слезно молили свою мать отпустить их на битву с врагом?

Она молчала, в беспокойстве переводя взгляд с одного лица на другое, и они, ее друзья, увидели вдруг, как увлажнились ее глаза и задрожали губы. У нее, суровой и властной правительницы, не знавшей слез, не ведающей жалости к врагам; у нее, принцессы с холодным, как уверяли, сердцем и тонким умом! Но она была всего лишь женщиной со всеми присущими ее полу слабостями, с ранимым сердцем, с тонкой душевной организацией, и только потом — регентшей, хозяйкой королевства.

И она кивнула им, всем троим, легко улыбнувшись при этом. Что им оставалось, как не броситься к ней, чтобы припасть к ее рукам? Первый — Рибейрак, понимавший, что его друг должен сделать это последним. Второй — Ласуа. Третий — Этьен. Но он не ограничился тем, что припал к руке, а преклонил колено перед любимой женщиной, догадываясь, что она будет рада этому. Так и стоял, держа ее руку в своей и не отрывая от нее губ. И вдруг услышал то, что едва не побудило его стремительно подняться и заключить свою возлюбленную в объятия. Негромко, так, чтобы слышал только он один, она сказала ему, слегка смущаясь:

— Этьен, береги себя. Помни, ты мне нужен.

А он стоял перед ней коленопреклоненный, смотрел на нее влюбленными глазами и не верил. Ведь это она ему! Притом на «ты» и столь пленительно и нежно!.. Неужели? Он не мог оторвать от нее взгляда и вдруг увидел в ее глазах то, о чем давно мечтал услышать и чего она никогда ему не говорила…

Потом она нежно, по-матерински, поцеловала каждого в лоб.

Вечером Анна позвала к себе Генриха Тюдора.

— Я написала вашему отчиму; по моему разумению, он должен помочь вам.

— Вы и вправду так считаете? — обрадовался граф Ричмонд. — Что же навело вас на эту мысль?

— То обстоятельство, что лорд Томас Стэнли женат на вашей матери.

— Едва ли это сможет побудить его к измене государю, которому он служит.

— Он делает это потому, что другого государя нет. Поэтому положитесь на волю провидения, мой дражайший родственник; ни один смертный с начала сотворения мира не посмел усомниться во всемогуществе небесных сил и не нашел их веления ошибочными.

Тюдор припал к руке графини де Боже.

— Судьба бросает мне вызов, и если то, куда влечет меня мой жребий, сбудется… О, мадам, как мне благодарить вас тогда?

— Так, как подскажет ваше сердце и здравый ум, — молвила Анна.

Глава 4

ПОСЛЕДНЯЯ БИТВА ПЛАНТАГЕНЕТА

В июле 1485 года флот Генриха Тюдора отбыл из Арфлера (Гавра) и взял курс на запад. Обогнув Англию, 7 августа он высадился в Уэльсе, в бухте Милл-Бэй, близ Пемброка. Армия графа Ричмонда насчитывала около 4000 воинов, большая часть из них — французские наемники. В Кардигене войско пополнилось отрядами местной знати, обиженной последним Йорком. Далее маршрут продвижения лежал вдоль Уэльских гор, перевалив через которые Генрих подошел к Шрусбери, где к нему примкнул сэр Рис ап Томас во главе 2000 пехотинцев. Решился-таки сэр Рис, несмотря на угрозу со стороны Ричарда. Вслед за этим в Шропшире армия увеличилась за счет отрядов местной аристократии, недовольной правлением короля. Чем дальше, тем больше пополнений прибывало в войско Тюдора, права которого признали знатные господа.

Дозорные доложили Генриху, что совсем неподалеку стоит армия короля. Ожидая скорого столкновения, граф Ричмонд, обеспечивший себе за время продвижения значительную поддержку и договорившийся в Стаффорде с младшим братом Томаса Стэнли, Уильямом, о совместных действиях, стал лагерем близ городка Босворт. Уильям, до сей поры не дававший Ричарду повода усомниться в своей верности, на сей раз действовал, руководствуясь указаниями старшего брата, который отказался помогать сюзерену, сказавшись больным. Король пригрозил взбунтовавшемуся внезапно лорду, что казнит его сына, бывшего у него в заложниках в обеспечение верности отца короне.

Однако произойдет это часом позднее, нынче же Ричард, которого весть о высадке Генриха застала в Ноттингеме, во главе армии из воинов герцога Норфолка и Нортумберленда выступил к Лестеру, чтобы перехватить Генриха, как ему доложили, идущего на Лондон. С собой он вез сына Томаса Стэнли, Джорджа, служившего ему разменной монетой. В Лестере его войско значительно пополнилось отрядами из северных графств, а также его придворными, прибывшими из Лондона.

Получив данные о месторасположении войск неприятеля, утром 22 августа Ричард двинулся на запад от Лестера, в сторону местечка Шентон. Он ехал с помпой, величаво восседая на кауром жеребце, в окружении свиты из высокородных господ; на голове его блистала золотом и самоцветами корона Англии. Впереди него везли высокий крест с эмблемой Йорков: исходящие по кругу от белой розы солнечные лучи.

Как и предполагал Стэнли задолго до этого дня, королевское войско превышало численностью армию Тюдора: десять тысяч против семи. Развернув свои силы с запада на восток, король разбил их на три части: правый фланг — копейщики, артиллерия, конница и лучники Норфолка (3000 человек), в центре — сам Ричард с пехотой и конницей (3000 человек), и на левом фланге — Нортумберленд (4000 солдат). Войска графа Ричмонда и Оксфорда, советника и знатока военного искусства, выступавшего в Войне Алой и Белой розы на стороне Ланкастеров (Алой розы), стояли юго-западнее, на Белой Вересковой пустоши.

Оксфорд первым двинул полки вперед, рассчитывая вклиниться в центр отряда неприятеля, но путь ему преградило болото. Обогнув его слева и боясь при этом нападения справа, граф приказал своей армии растянуться вширь и, вновь таким образом обезопасив себя с флангов, вдался клином с двухтысячным отрядом между Ричардом и Норфолком. Фланги прикрывали его наступление, не давая врагу взять графа в кольцо.

Завязалось сражение. Ричард, желая скорее покончить с ненавистным Ланкастером, немедленно послал гонца к Томасу Стэнли, стоявшему у Дадлингтона и прекрасно видевшему все поле боя. Вероятно, король и верховный камергер также видели друг друга. Гонец сообщил: если Стэнли не атакует врага, король казнит его сына. Лорд верховный констебль, не желая ввязываться в бой, ответил, что у него есть и другие сыновья. Услышав об этом из уст гонца, Ричард приказал сейчас же предать смерти Джорджа Стэнли. Того привели, поставили на колени, принудили склонить голову. Но палач не спешил исполнить приказ, повинуясь жесту одного из придворных.

— Государь, — сказал тот, — казнь будет более эффектна в конце битвы, на глазах у отца, а что победа ваша очевидна, в том, я полагаю, у вас нет сомнений. К тому же Стэнли может и одуматься.

Поразмыслив, Ричард согласился. Генрих тем временем потребовал от отчима ввести в бой свои силы; тем самым это означало преданность Тюдорам. Ответ поразил его. Стэнли передал, что он без промедления выступит, как только граф Ричмонд начнет сражение. Генрих в бешенстве вскричал:

— Да ведь оно уже началось!

А Стэнли ждал. Он не хотел преждевременно выступать на стороне пасынка и уронить тем самым себя в случае, если тот покинет поле боя. Он рассчитывал прийти на выручку в решающую минуту, когда в его помощи возникнет острая необходимость. Он желал удостовериться в неизбежном конце короля Ричарда, ибо в противном случае рисковал лишиться головы. Перестраховка, стоившая жизни многим воинам Оксфорда и Генриха Тюдора; тот вместе со своими телохранителями, среди которых были и трое друзей, находился пока в тылу.

Тем временем авангард армии короля под командой Норфолка начал стремительно продвигаться к югу, тесня пехоту Оксфорда, и впереди всех — сам герцог, на белой лошади, в доспехах, с мечом в руке. Его защищали с обеих сторон, а он, точно заведенный, беспощадно рубил воинов, не знавших, куда бежать от неизбежной смерти, да и не имевших возможности этого сделать, настолько тесно стояли копейщики друг к другу. Около десятка человек поразил уже Норфолк, и никто не мог ему противостоять. Бросились было на него нормандские рыцари, но герцог расправился и с ними, с четырьмя или пятью, а других взяла на себя его охрана. На него налетели валлийские конники, но он уложил одного, другого, третьего и по-прежнему продолжал свое смертоносное продвижение.

Генрих смотрел на это и бледнел на глазах. Впервые ему довелось видеть такую ужасную, безжалостную резню. И вдруг к нему, круто осадив коней, подъехали трое — те самые, которых регентша Франции называла своими друзьями.

— Этому без промедлений следует положить конец! — вскричал Этьен, указывая рукой на Норфолка. — Это деморализует наших людей! Смотрите, граф, иные уже бегут, а он догоняет и убивает их!

— Обычная повадка негодяя, который заслуживает только того, чтобы его повесили, — под держал друга Рибейрак. — Мы должны быть там, клянусь кривыми рогами повелителя темных сил! И мы сию же минуту отправляемся туда!

— Нет, я запрещаю вам! — выразил решительный протест Генрих. — Моему отчиму все видно, и он сейчас придет нам на помощь.

— Ваш отчим выжидает, ища выгоду для себя, — подал голос Ласуа. — А что до остального, граф, то запрещать вы будете своим детям, если только их отец не будет раньше этого убит. А своими детьми буду распоряжаться я, и вместо запрета я издам боевой клич моих предков, рыцарей-тамплиеров. — И, вырвав шпагу из ножен, он закричал: — Монжуа! За мной, мальчики мои, не посрамим честь и славу Франции!

И они втроем бросились в самую гущу схватки, туда, где безнаказанно бесчинствовал Норфолк, где полоскалось на ветру знамя с его гербом. По дороге Ласуа указал друзьям влево и вправо — его ученики вместе с нормандскими конниками должны были схватиться с охраной герцога, — сам же направил коня прямо на маршала. Тот усмехнулся, поглядев на одинокого всадника, — безумца в его глазах, — и, как обычно, сделав оборот клинком, обрушил его на неожиданного противника. Ласуа увернулся, в то же время ударив шпагой по доспехам Норфолка. Но это было все равно что пытаться мечом с одного раза свалить дерево. Маршал вновь замахнулся, но Ласуа и в этот раз удалось избежать удара; одновременно он искал глазами уязвимое место в доспехах герцога. И нашел его! В то же мгновение он выхватил левой рукой вторую шпагу.

Обе шпаги были не парадными, а боевыми — тот же меч, но гораздо легче, и меч этот не только рубил, но и колол; он жалил так, как не мог этого сделать его собрат, отныне уже прародитель. В совершенстве владея этим новым оружием, Ласуа имел преимущество над врагом, который бил мечом, словно цепом, а если и пытался колоть, то делал это весьма неумело, ибо не был знаком с мэтром Мароццо, ставшим пару десятилетий спустя знаменитым мастером искусства боя на шпагах и рапирах. К тому же колоть мечом — все равно что шить гвоздем вместо иголки.

Герцог вначале опешил, уставившись на Ласуа, затем, явно недооценивая противника, рассмеялся:

— Чем можешь ты мне навредить своей игрушкой, ты, слабак, не имеющий даже сил, чтобы держать в руке меч? А вот у меня их достанет для того, чтобы взмахнуть клинком и разрубить тебя пополам, как дыню, тем более что ты даже не защищен доспехами. Смотри, как я это сделаю!

И он, почти вплотную подъехав к Ласуа, высоко поднял над головой тяжелый меч. Того, что случилось дальше, не ожидал ни он, ни те, кто наблюдал за этой схваткой. Одной шпагой Ласуа отвел в сторону смертоносный клинок, а другую стремительно вонзил герцогу в забрало, прямо в смотровую щель. Удар был такой силы, что лезвие, как в масло, врезалось в металл и вошло в глаз. Ласуа вырвал клинок из раны. На три дюйма он был обагрен кровью. Норфолк застыл в недоумении, выронив меч. Рука непроизвольно потянулась к лицу и отбросила забрало. Смотреть было страшно: из раны била кровь, заливая лицо, шею, доспехи; что-то белое примешивалось к ней. В то же мгновение герцог дико вскричал, зашатался и, гремя доспехами, грудой железа свалился с коня под ноги Ласуа.

Гибель Норфолка произвела эффект разорвавшейся бомбы: часть его солдат немедля обратилась в бегство, а Ричард тотчас отослал гонца к Нортумберленду, прося его о помощи. Но войско не двинулось с места. Маршал отказался повиноваться. Он хорошо помнил, как два года назад Ричард казнил его племянника за участие в заговоре Бекингема. А ведь герцог просил короля пощадить неразумного шестнадцатилетнего юношу, отправив его всего-навсего в тюрьму. И вторая обида: подозревая и дядю в пособничестве Бекингему, а стало быть, Тюдору, Ричард почти два года продержал его в холодном застенке, освободив лишь теперь, когда ему понадобились военачальники.

Слишком поздно вспомнил об этом король. Но не все потеряно. Все еще рассчитывая на поддержку лорда Стэнли, Ричард без промедления атаковал графа Оксфорда. Трое наших друзей снова попали в самое пекло. Их спасали лошади, защищенные с боков броней; недосягаемыми для подрезчиков оказались и ноги лошадей. Не будь коней, друзьям пришлось бы туго: шпаги бессильны против направленных на тебя со всех сторон копий.

И тут в битве произошел перелом: лорд Стэнли бросил свои силы на помощь графу Ричмонду. На какое-то мгновение он, правду сказать, подумал даже, не помочь ли королю. Но тут в памяти вспыхнуло письмо Катрин, и это положило конец его колебаниям.

Ричард понял, что ситуация складывается не в его пользу и, в то время как Генрих Тюдор направился под защиту Стэнли, кинулся ему наперерез, попросив вначале оруженосцев, чтобы его шлем увенчали короной, ибо пожелал, коли не удастся ему убить претендента, умереть королем. Маневр удался, и он во главе нескольких сотен воинов прорвался к Генриху.

Они вдвоем дрались долго, чего никто не ожидал, ибо Генрих по натуре не был воином, его больше привлекала торговля. Но Ласуа счел нужным дать предъявителю права на корону Англии несколько уроков, за которые граф Ричмонд теперь мысленно благодарил его.

Они бились пешими, ибо лошадь Ричарда утонула в болоте, и Генрих мечтал сбить с головы короля шлем вместе с короной, но тот как назло не падал. Сражение тем временем несколько поутихло, воины и с той и с другой стороны с волнением наблюдали за поединком, и те, кого привел Иорк, задумывались: сдаться в плен новому королю или продолжать биться за старого? Но тут телохранители Генриха окружили его, боясь за его жизнь, и стали теснить Ричарда к болотам. В то же время Уильям Стэнли бросил конницу и пехоту на левый фланг королевских войск; Томас со своими людьми ударил по правому флангу.

Войско Ричарда стремительно таяло и начало отступать. Сам он продолжал сражаться и отказался сесть в седло, когда ему предложили коня, затем чтобы убежать. Силы его, казалось, не иссякали, и он прокричал, что не нашлось и не найдется ратника, который победил бы его.

В ответ на это из рядов войска Генриха выехал воин в кольчуге и шлеме без забрала и помчался к нему. Спешившись, он обеими руками обнажил две боевых шпаги и пошел на врага, с удивлением воззрившегося на столь необычно вооруженного рыцаря. В нескольких футах от короля рыцарь остановился и произнес:

— Я тот, кто тебе нужен, король Ричард. Меня зовут Этьен де Вержи, и я собираюсь доказать тебе превосходство французской шпаги над английским мечом. Принимаешь ли ты мой вызов, король?

— Принимаю! — воскликнул Ричард. — Я рад, что у меня появился достойный противник, и если умру, то для меня будет утешением, что я умер от руки рыцаря, а не продавца в посудной лавке.

— Со своей стороны, будучи побежден, я с радостью приму смерть, ибо она будет исходить от руки монарха. В противном же случае клянусь, что сделаю все возможное, дабы Ричард Третий Глостер из дома Йорков был похоронен согласно его королевскому статусу, со всеми подобающими ему почестями.

— Обещаю вам то же, благородный рыцарь, хоть вы и упокоитесь в английской земле, откуда ваши родственники или друзья всегда смогут забрать ваше тело.

И они скрестили оружие у самого края болота. Ричард бился упорно, не прося ни отдыха, ни пощады, и был полон решимости убить врага, зная, что после этого желающих биться с ним уже не найдется и его воины воспрянут духом. Этьен без особого труда встречал его атаки двумя скрещенными шпагами и хладнокровно ждал, когда противник выдохнется. В этот миг и настанет время для последнего, решающего удара. Для этого надо было найти уязвимое место в доспехах врага, и Этьен вскоре увидел его там, где у самой шеи лопнул разрезанный острием его шпаги кожаный нагрудник — следствие того, что еще раньше Ричард потерял металлический подбородник, крепившийся к нагруднику и защищавший нижнюю часть лица. В это место и направил Этьен удар, хотя оно кроме всего прочего было защищено кольчугой. Ее очень трудно взять мечу, но ее кольца легко рассыпаются от острия стрелы и сокрушительного колющего удара шпагой, а еще лучше рапирой. Однако удар шпаги, да еще на заре ее рождения, должен быть достаточно силен для того, чтобы рассыпалось кольцо, за ним другое. И Этьен, пригнувшись под лезвием меча Ричарда, со свистом рассекающим воздух в горизонтальной плоскости, сделал энергичный выпад. Но Ричард был начеку и успел уклониться. Мало того, в ту же минуту он вновь перешел в наступление. И тут свою роль сыграла вторая шпага; повторилась ситуация с герцогом Норфолком. Отведя лезвие меча, Этьен сделал новый выпад, и на этот раз король не сумел избежать удара, хотя и пытался защититься левой рукой в стальной перчатке. Острие рассекло кольчугу и столь глубоко погрузилось в горло, что вышло наружу у основания черепа. Этьен выдернул клинок. Кровь, пузырясь, вырвалась наружу и побежала по телу с обеих сторон. Ричард выронил меч и, схватившись руками за горло, с хрипом упал навзничь в болото. Подбежавшие копьеносцы не дали ему утонуть, вытащили за ноги и в диком исступлении стали пронзать его своими копьями, ибо им казалось, что он еще жив. Этьен окриком остановил этот приступ безумия и застыл со шпагами в руках, угрюмо глядя из-под нависших бровей на лежавшее перед ним изуродованное тело. Голова короля была обнажена: шлем с короной свалился при падении и лежал в траве, у самой воды. Томас Стэнли поднял его и снял с него корону. Генрих, бледный, стоял рядом. Подойдя к нему, лорд верховный камергер увенчал его голову короной Англии, сказав при этом:

— Ну вот ты и король, сын мой! — Он повернулся к войску: — Да здравствует король Англии Генрих Тюдор!

Солдаты одобрительным гулом подхватили его слова.

Войско Ричарда тотчас распалось: никто уже не хотел сражаться за короля, которого больше нет в живых. Воины последнего Йорка без промедлений принесли присягу новому государю; небольшая часть их, правда, разбежалась.

В этой битве пал на поле брани единственный оставшийся Плантагенет. День 22 августа 1485 года закрывает последнюю страницу этой английской династии.

И никому не ведомо было, за исключением нескольких лиц, что решающую роль в этом сыграло письмо гофмейстерины французского королевского двора мадам Катрин дю Бушаж. Это письмо произвело переворот, послуживший началом новой эпохи. Это письмо пресекло мужскую линию Плантагенетов, более трех столетий правивших Англией.

Это было предпоследнее сражение Войны Алой и Белой розы. Последнее произойдет два года спустя, когда племянник Ричарда, граф Линкольн, предъявит права на престол Англии.

Вскоре трое друзей вместе с войском вернулись во Францию. Генрих долго не хотел отпускать их и пожелал, чтобы они присутствовали на коронации, а потом стал уговаривать их, чтобы они остались до его свадьбы с Елизаветой Английской, дочерью Эдуарда IV. Датой восшествия на престол, вопреки всеобщему мнению, Генрих объявил 21 августа, давая понять тем самым, что трон достался ему по закону, а не по праву сильного, то есть того, кто днем позже выиграл битву при Босворте.

Глава 5

СЛАДКИЙ ВЗГЛЯД

Сентябрьским днем 1485 года в покоях Анны де Боже собрались шесть человек: она сама, ее супруг, король, Катрин и двое друзей. Сумерки давно сгустились, и на землю пала тьма. В комнате горели свечи — по обе стороны камина и на столе; еще один бронзовый канделябр с зелеными восковыми свечами висел в углу, в пяти футах от окна. И в воцарившейся тишине Рибейрак повел рассказ о битве. Внимая ему, дамы и юный Карл нет-нет да и бросали взгляды на стену, где в свете колеблющегося пламени тень Рибейрака рисовала наиболее острые моменты сражения, и от этого оно точно оживало перед их глазами и в воображении — с лязгом оружия, с криками воинов, с ржанием лошадей. Подруги слушали с неослабевающим интересом и думали, надо полагать, о том, что неизвестно, чем кончилась бы встреча двух армий на Босвортском поле, если бы не письмо, которое получил от них лорд Стэнли.

На целый час рассказчик завладел вниманием слушателей, и когда истек этот час, Рибейрак рухнул на диван рядом с дамами и, шумно выдохнув, попросил бокал вина, ибо у него пересохло в горле. Но сначала в виде выражения благодарности он заслужил овации. Был вознагражден и Этьен. Чем? Конечно же, взглядом Анны, который после рассказа о кончине короля Ричарда показался ему милее всех взглядов на свете. И она уже не сводила с него широко распахнутых, прекрасных, восхищенных глаз даже тогда, когда рассказ о битве подошел к концу и Рибейрак описывал, как у полуострова Котантен они попали в шторм, который чуть было не разбросал их корабли.

— Ну, слава богу, Англия теперь за нас! — весело воскликнул Карл, едва наступило молчание. — Теперь не надо будет ее бояться, если эти оба ненормальных герцога поднимут на нас Бретань.

Тень грусти омрачила при этих словах строгое лицо графини де Боже, но сию же минуту исчезла: с прошлым она покончила навсегда.

— Не все так просто, брат, — повернулась она к Карлу. — Генрих Тюдор делает пока что свои первые шаги, и чтобы вся знать королевства признала его и принесла оммаж, потребуется немало времени. Как всегда в таких случаях, найдутся недовольные, которых предстоит усмирить новому королю. Они-то и представляют для нас угрозу, ибо легко могут войти в контакт с мятежными принцами. Все будет зависеть от того, как скоро наш любезный родственник Людовик Орлеанский надумает собрать войско и пойти на нас войной.

— И он это сделает? Он осмелится? — сжимая кулаки, вскочил со стула Карл.

— Может быть, даже раньше, чем мы это предполагаем, — вместо супруги ответил Пьер де Боже.

Их беседа подошла к концу, и все направились к дверям, оставив Анну одну. Этьен оглянулся. И снова увидел взгляд, который заставил бы самого Полифема пасть ниц у ног своей возлюбленной, прекрасной нереиды Галатеи. Этот взгляд просил его остаться…

Уже в дверях Рибейрак вдруг с улыбкой обернулся:

— Чуть не забыл! Мадам, король Англии одарил сира де Вержи почетным титулом сэра и замком близ Глостера. Забыл вот только, как он называется: у этих англичан такие странные названия, клянусь рогом сатаны!

И он ушел.

И тотчас Анна чуть ли не бегом преодолела расстояние, разделявшее их… Остановившись почти рядом — и шага не будет, — она негромко произнесла все с тем же взглядом, который пылал любовью, звал в бездну наслаждений:

— Этьен…

И протянула было руки, но он сделал это первый и, обняв ее за плечи, привлек к себе. Она не сопротивлялась, наоборот, расцвела улыбкой и прильнула к нему, коснувшись губами шеи, потом отстранилась и нашла губы того, кого, боясь признаться самой себе, давно уже любила.

Весь мир перестал существовать для этих двоих, были только они, он и она, и их любовь, и Анна дрожала в объятиях Этьена, впервые узнав, какими сладкими они могут быть. Но еще слаще поцелуи — один, другой, третий… Время остановилось. Анна забыла, где она и кто она, — стояла с закрытыми глазами, чуть откинув голову назад, и шептала в самые губы Этьену:

— Я так ждала и боялась… Но ты вернулся, хвала Господу!

— Ждала? Это правда? — не мог поверить Этьен.

— Да, потому что ты мне очень дорог… и я вся извелась… ведь я люблю!

— Анна! Святой Боже! Моя королева!

И Этьен вновь заключил ее в объятия. Потом, открыв глаза, она прошептала:

— Но теперь иди… может войти Пьер. Иди и знай, что я люблю тебя, мой славный рыцарь, владелец замка в Англии и поместья Донзак.

— И я хочу, чтобы ты знала, как сильно я тебя люблю, моя Аврора, лучшая из женщин!

— Я знаю.

Этьен ушел, а Анна, упав на диван и закрыв глаза, со счастливой улыбкой предалась фантазиям любви.

А что же Пьер де Боже? Едва покинув покои супруги, он в тот же миг помчался к одной из своих любовниц. Она спросила у него, недоумевая:

— Пылкие взгляды, которыми с недавнего времени обмениваются ваша жена и сир де Вержи, стала замечать уже не только я одна. Как можете вы, мой милый, смотреть на это сквозь пальцы?

— Мадам, я всего лишь закрываю глаза на то, на что закрывает их и дочь короля Людовика. Или вы хотите, моя дорогая, попасть в опалу? После того как моя дражайшая половина выслушает мои упреки в свой адрес, ей стоит шевельнуть пальцем, и о вас на другой же день все забудут; даже я не в силах буду помочь вам, ибо король сделает так, как угодно его сестре. Не забывайте, что Генеральные штаты доверили бразды правления государством ей, а не мне; я всего лишь ее супруг.

— Но ведь она со дня на день может изменить вам.

— А вот я делаю это уже давно и едва ли не у нее на глазах.

— Что же вы будете делать, — рассмеялась фрейлина, — если ваша жена отплатит вам той же монетой?

— Она достаточно умна для того, чтобы я об этом ничего не узнал. Но, даже узнав, я не стану устраивать сцен ревности, ибо верю: все, что предпринимает моя супруга, служит интересам Франции; этой великой цели подчинены все ее действия, диктуемые политикой государства. Это — то, чего хотел от своей дочери ее покойный отец.

Часть третья

ЗАМУЖЕМ ЗА КОРОЛЕВСТВОМ

Глава 1

КАК ИЗБАВИТЬСЯ ОТ ПРИНЦЕССЫ

Во внешнем дворе Лувра, меж фонтаном и клумбами резвилась с тремя щенками девочка пятилетнего возраста, с голубыми бантиками в волосах. Щенки, повизгивая, носились туда-сюда по аллее, девочка гонялась за ними, потом, поймав самою нерасторопного, брала его на руки и начинала гладить, но малыш внезапно вырывался, и девочка вновь бросалась в погоню.

Звали ее Маргаритой, она была дочерью Максимилиана I и невестой юного Карла. Он стоял неподалеку и наблюдал за невинной забавой «своей милой женушки», как называл он ее два года назад, когда ей исполнилось только три годика, а ему тринадцать, Сейчас он уже не называет ее так, а она и не просит, по-видимому, уже забыв. Он смотрит на нее как на ребенка, на котором ему предстоит жениться в силу брачного договора, подписанного его отцом Людовиком и сыном императора Фридриха III.

Всему виной неожиданная смерть герцогини Марии, дочери Карла Смелого. Герцогом Бургундским стал ее четырехлетний сын Филипп, а регентом при нем — отец, Максимилиан. Но фламандцы не признали этого регентства, и этим не замедлил воспользоваться король Людовик, с которым Генеральные штаты в декабре 1482 года заключили Аррасский договор; согласно ему, кроме территорий у Максимилиана отняли дочь Маргариту, отдав ее в жены дофину Карлу. Будущий эрцгерцог Австрийский вынужден был подписать этот договор, ибо Людовик, помимо герцогства Бургундского (которое, собственно, и было пожаловано королем Жаном II его сыну Филиппу Храброму, первому герцогу Бургундскому и теперь возвращалось к королю), пожелал завладеть и другими территориями. Договор этот, таким образом, завершил войну за бургундское наследство.

Прогуливаясь по аллеям тенистого Луврского парка в обществе придворных, Анна, думая обо всем этом, смотрела на девочку и пыталась понять, так ли уж необходим этот брак, если принять во внимание политическую обстановку за пределами королевского домена. Ей сообщили, что Максимилиан ведет какие-то тайные переговоры с герцогом Франциском и собирает войско на границе Пикардии и графства Омаль. Зачем? Его цель? Уж не помощь ли это мятежному Людовику Орлеанскому, и какой прок от будущей свадьбы, если тесть готовит удар в спину зятю? Окажись домыслы ее верны, тогда этому необходимо что-то противопоставить. Что же именно? Прежде всего, удвоить, даже утроить количество осведомителей, и без того уже разосланных ею во все концы королевства; затем…

— Мадам, обратите внимание, какие дивные багряные флоксы растут на клумбе слева от нас, — послышался чей-то голос, перебивший ее мысли.

Она повернула голову. На нее вопросительно глядела Жаклин де Карбон, фрейлина, дочь барона Армана.

— Садовник сделал так, как я ему велела, — ответила она на этот взгляд. — Если вы помните, раньше эта клумба была вся рыжая от календулы.

…Затем рассредоточить отряды солдат от Шартра до Руана, как это уже сделано с севера и востока от Парижа. Надо созвать Королевский совет: войск явно недостает, необходимо объявить набор новобранцев. Деньги найдутся: с тех пор как перестали платить дань Англии, казна заметно пополнилась. Ах, отец! Сколько денег поглотили бездонные закрома Эдуарда IV только ради того, чтобы он не шел войной на Францию! Отца укоряли в малодушии, даже в угодничестве английскому королю и связанном с этим ощутимом истощении государственной казны, на что Людовик, хитро щуря глаза, отвечал: «Война с Англией стоила бы Франции еще дороже»…

Но тут — голос Николь д’Обиньи, придворной дамы:

— Мадам, смотрите, как голуби полюбили нашу маленькую королеву: она их кормит, а они садятся ей на руки, на плечи и даже на голову.

«Наша маленькая королева!» Так называли Маргариту Австрийскую с тех пор, как впервые увидели ее на пристани Амбуаза, в июне 1483 года, где гостью встретил дофин Карл. Ему понравилась трехлетняя сероглазая девочка с розовыми бантиками в косичках, и немного погодя на украшенной коврами и цветами площади у церкви Сен-Дени состоялась церемония обручения. День спустя новоиспеченная парочка поклялась не изменять друг другу, и Карл надел на пальчик «своей маленькой женушки» обручальное колечко. Затем народные гуляния. Людовик потирал руки: малютка приносила в приданое часть Артуа и Бургундии — графства Франш-Конте, Шароле, Макон…

За спиной — восторженный голос Леоноры де Борнель:

— Да вот же она, мадемуазель Луиза!

Теперь они вдвоем кормят голубей, за которыми гоняются неугомонные щенки.

Анна снова повернула голову в ту сторону.

Девятилетняя принцесса Луиза Савойская, как и невеста Карла, воспитывалась при французском дворе. Ее матерью была Маргарита де Бурбон, старшая сестра Пьера де Боже… Взявшись за руки, юные принцессы побежали по усыпанной песком дорожке в сторону фонтана, вслед за ними с визгом понеслись щенки… Спустя семь лет у Луизы Савойской и Карла Ангулемского родится дочь, а еще через два года — сын; первая — королева Маргарита Наваррская, второй — король Франциск I. Ныне у каждой из двух девочек был свой «штат», собственный двор из девиц и благородных дам. Под их присмотром юные принцессы постигали науки, учились музыке, правилам этикета, искусству вышивания, рисования, танцам.

Анна вновь вернулась мыслями к политике. Ей будет чем платить солдатам: казна неуклонно пополнялась. Совсем недавно регентша прибегла для этих целей к сокращению придворного штата. Она попросила администратора (главного распорядителя двора) составить список должностей и зачитать ей. Тот, недоумевая, стал перечислять:

— Великий камергер Франции, Великий кравчий, Великий конюший, Великий камерарий, обер-церемониймейстер…

— Не так быстро, господин Роберте, не так быстро. По порядку. Итак, великий камергер, начнем с него. Кто у него в подчинении?

Администратор пошелестел бумагами, нашел нужную и принялся читать:

— Камердинеры, меблировщики, гардеробщики, цирюльники, обойщики…

— Сколько?

— Что «сколько», мадам?

— Сколько тех, других, третьих?

— Камердинеров четыре…

— Это много, сократить до двух.

— Но, ваше высочество, это члены знатных семей, их родственники будут недовольны…

— А казне нужны деньги для торговли, экономики, для войны. Сократить!

— Слушаюсь, мадам. Но… кого же?

— На ваше усмотрение. Дальше.

— Гардеробщики, семь человек.

— Достаточно и трех.

Распорядитель двора вновь заскрипел пером, делая какие-то пометки.

— Далее меблировщики, двенадцать человек.

— Меблировщики? У нас во дворце что же, часто ломается мебель? Или целыми днями приходится переставлять ее с места на место?

— Это на тот случай, ваше высочество, когда двор куда-то переезжает. Не будь их, кто же будет перетаскивать мебель?

— Те четверо, что останутся, а помогать им будут придворные, авось не отвалятся у них руки. Их, как мне известно, около двухсот душ? Немало. Видит Бог, число это можно убавить до одной трети. Но так как дворяне поднимут глас возмущения, в чем вы, безусловно, правы, то мы оставим всех на своих местах, при этом вдвое уменьшим жалование, хватит им и доходов с их земель.

— Но, ваше высочество, осмелюсь напомнить, что вами уже были предприняты известные шаги в этом направлении. Насколько мне помнится, это не вызвало восторга в кругу придворных. И вот теперь снова…

— Пусть влезут в шкуру простонародья и поймут, каково это, когда ежегодно повышается налог для третьего сословия. Кроме того, о чем уже сказано, — отменить всяческие подачки и пожалования, а пенсии снижать вдвое, исключая лиц, особо отличившихся в деле служения отечеству. Да, вот еще что. Перед отходом ко сну и после пробуждения со мной находятся всего три дамы, мои камеристки, кроме них две горничные. А сколько человек в это время при особе короля? И что они делают? Каковы их обязанности?

— О, ваше высочество, их много, может быть, даже больше, чем следовало бы. Ваш покойный батюшка боролся с этим, в последний год его правления ряд должностей был упразднен, но как только короля не стало, все вернулось на круги своя.

— Почему же вы мне об этом раньше не сказали?

— Потому что вы не спрашивали, ваше высочество.

— Это верно. Итак, называйте всех с указанием рода деятельности каждого. Начинайте, я слушаю.

— Однако я не буду называть фамилии, это утомительно. — И главный распорядитель двора стал перечислять: — Едва король просыпается, один подает ему сорочку, другой — чулки, третий — штаны, четвертый — туфли, пятый — жилет, шестой — камзол, седьмой держит зеркало…

— Что? — подскочила с места регентша. Гримаса негодования исказила ее лицо. — А нет ли, случаем, должности сдувателя пыли с туфлей монарха или подавателя надушенногоносового платка? Черт знает что такое! Вот на что уплывают деньги из государственной казны! Все, о чем вы сказали, господин Роберте, с успехом может выполнять один человек. Так мы и сделаем, клянусь всеми силами ада, как сказал бы Филипп де Рибейрак, будь он здесь, и человеком этим будет Этьен де Вержи! Остальных упразднить! В войско, в действующую армию! Сколько их?

— Десять человек.

— Какое жалованье получает каждый из этих бездельников?

— Около ста парижских ливров ежемесячно, мадам.

— Тот, кто их заменит, будет получать двести ливров, остальные деньги останутся в королевских сундуках. Итого получится около восьмисот ливров каждый месяц! Немедленно же позовите ко мне казначея! Впрочем, это успеется, а сейчас продолжим изыскания средств пополнения казны. Позже займемся теми, кто стирает, гладит, печет хлеб, проветривает покои. Полагаю, и здесь мы найдем немало лишних ртов.

Изыскания продолжались не один день, и это позволило снизить налоги с населения ровно на одну треть. Третье сословие, узнав об этом, благословляло своего короля; второе сословие роптало и морщило лбы.

Вспомнив об этом, Анна вновь мысленно вернулась к дочери Максимилиана I и остановилась, глядя на нее. Вот они вдвоем бегут обратно, и на руках Маргариты, раскинутых в стороны, хлопают крыльями с полдюжины голубей. Эта маленькая девочка уже снискала любовь всех жителей Тура и Парижа, довольных такой юной и прекрасной королевой, и Анна с чувством отвращения к самой себе подумала вдруг о том, что королевству придется расстаться с маленькой принцессой. Она напряженно пыталась поймать мысль, продиктовавшую ей это решение, но ничего не выходило: мысль ускользала, не желая оформиться в некую непреложность, но о ней навязчиво напоминал стоявший перед глазами образ брата, неотрывно связанный в ее представлении с благополучием державы. Образ Маргариты, к сожалению, не вязался с этим. Почему? Она никак не могла понять, почему же? Потому что до сих пор нет и, по-видимому, не может быть дружеских отношений у Франции с Империей?..

— Не соблаговолит ли мадам составить нам компанию? — вдруг услышала она и повернулась на голос. — Мы собираемся поиграть в жмурки.

Леонора де Борнель, она угадала. Счастливая девочка, она может позволить себе не думать ни о чем, кроме развлечений. Таковы и все они. Что если бы каждую из них — на ее место? До жмурок ли было бы тогда, когда с севера, насупив брови, косится на королевство Максимилиан Габсбург, а с запада не менее враждебно смотрят в ее сторону оба кузена Орлеанской ветви дома Валуа? Вот-вот взорвется пороховая бочка, но кто первым поднесет к ней фитиль: германец или бретонец? бретонец или германец? Быть может, оба одновременно? К чему тогда держать при дворе принцессу Маргариту? Собственно, ни к чему, если забыть о брачном договоре. Но расторгнуть его нельзя, нет убедительной причины. А найдись она — и германец незамедлительно двинет на Париж свои войска. Но нужно ли искать то, чего нет?

Она немного отошла в сторону и медленно побрела по аллее, по обыкновению высоко подняв голову, но на этот раз опустив глаза. Слева и справа, в ветвях каштанов и кленов весело пели птицы, все еще грело землю неспешно ослабевающими лучами осеннее солнце, а за спиной беззаботно щебетали о чем-то юные фрейлины. Анна прислушалась. Беседа шла о том, сколько материи пойдет на новое блио с вырезом вокруг шеи, распашными рукавами и позолотой, и сможет ли очередной любовник оплатить к этому еще и туфельки из черного и малинового бархата.

Она вновь подумала о своем отце. Он советовал ей быть в добрых отношениях с духовенством: такой союзник порою может оказаться не менее важным, нежели несколько сотен копий[22] маршала Жоржа де Ла Тремуя. Святые отцы, разумеется, одобрили «Прагматическую санкцию», но хмурили лбы, ибо отныне прелатов назначал на церковные должности король, которому тоже приходилось за это платить, и немало. На возмущение, высказанное по этому поводу духовенством, Анна ответила:

— Возделывайте свой сад и выращивайте свой хлеб. А ваши деньги пойдут на приюты для бездомных и на отлив новых пушек, нужных для защиты наших рубежей.

Теперь… Бретань! Сколько раз отец говорил ей о мятежном герцогстве! А об Империи — лишь вскользь; она тогда вела войну во Фландрии и Эно, а с Францией был заключен мирный договор до… 1485 года. Стало быть, у Максимилиана нынче развязаны руки, и ничто не мешает ему оказать поддержку мятежным принцам. А выгода? Взамен они отдадут ему то, что с таким трудом удалось присоединить к короне ее отцу: Бургундию, Фландрию и Артуа. Но, не желая провоцировать военные действия со своей стороны, Максимилиан был явно доволен тем, что его дочь обещана в жены юному Карлу, Она — связующее звено в отношениях двух держав. Могут ли подумать франки, что тесть готовит войну против зятя? Да он и не готовит, если вдуматься. Ее затевает западный сосед, а ему достанется роль того, кто станет загребать жар чужими руками, заявив впоследствии о своем неведении и полной непричастности к мятежу. Стало быть, удара следует ждать не отсюда. Откуда же? Из Бретани! Ах, отец, как ты был прав! Ты всегда был прав, милый, добрый, мудрый отец! Но теперь тебя нет, и я осталась одна, в окружении врагов, которые хотят отобрать у меня то, ради чего ты не жалел собственной жизни. Но что же надо делать? Опередить? А вдруг я ошибаюсь и Бретань вовсе не готовится к войне? В таком случае я буду выглядеть полной идиоткой!.. Но нет; нельзя забывать о герцоге Орлеанском, из возлюбленного ставшего грозным врагом; не затем он помчался к своему кузену, чтобы сидеть сложа руки. Значит, надо быть готовой. Надо собирать войска.

Но — и опять эта назойливая мысль! — как быть с невестой Карла? Зачем она здесь, если от этих супружеских уз не зависит политика королевства? А брат? Ведь ему уже пятнадцать! Искать ему другую жену? Но где? Как? Какую и зачем? Однако об этом лотом, а сейчас… и Анна даже вздрогнула от неожиданно пришедшей ей в голову мысли, связанной с Бретанью, с мятежными принцами, с врагами Франции и с ее союзниками. И мысль эта облеклась всего-навсего в одно имя, которое огненными буквами, точно на Валтасаровом пиру, встало перед глазами регентши королевства мадам де Боже: Анна Бретонская!!! Невеста в окружении сонма женихов, среди которых — и страшнее уже и быть ничего не может! — ее троюродный дядя герцог Орлеанский! Она поставила ему подножку, но он быстро поднялся и только плюнул в ее сторону. Не исключено, что они с кузеном найдут выход из создавшегося положения, если уже не нашли его; во всяком случае, герцог вполне сможет апеллировать в Рим, рассказав о том, каким образом и кем была сделана ему подножка. Папа же любит тех, кто плачется ему в жилетку и одаривает его золотом. И вот он, брак, столь ненавистный Анне, столь опасный для державы! Брак, который одному ему ведомыми способами смог бы предотвратить ее отец. А она? Неужели она не найдет выхода? Неужели позволит нарушить волю отца, стремившегося навсегда исключить Бретань из числа своих врагов?..

И вдруг она резко остановилась от мысли, внезапно озарившей ее! В это время кто-то взял ее за руку. Она стремительно обернулась. Катрин!

— Анюта! Такая погода: солнце, цветы, легкий ветерок… Ужели ты не видишь всего этого? Порадуйся же вместе со мной, со всеми!

Анна порывисто схватила руку подруги. Глаза ее горели от возбуждения.

— Катрин, я придумала, как не только не допустить женитьбы герцога на Анне Бретонской, но и вообще отвадить всех женихов от руки такой невесты…

Много лет спустя Анна де Боже продиктует монаху из аббатства Сен-Мартен, ведущему летопись правления короля Карла:

«Мне пришла в голову спасительная и чудовищно дерзкая мысль; может быть, до этого не смог бы додуматься даже мой отец».

— Катрин! Я женю на девчонке моего брата!

Катрин не поняла:

— На какой девчонке? О ком ты?

— О маленькой Анне, принцессе Бретонской, наследнице Франциска Второго!

— Ты с ума спятила! Понятно, твой дядя может упросить папу… Но у этой малютки кроме него столько женихов! Да и пойдет ли герцог Франциск на такой шаг, если он всегда стремился к независимости от Франции? С какой стати ему самому совать голову в петлю?

Анна молчала, глядя вдаль на острые шпили трех самых высоких башен Сен-Жерменского аббатства. Потом произнесла — с решимостью во взоре, едва раздвигая тонкие губы:

— И все-таки я сделаю так, как сказала. Уверена, отец одобрил бы мой замысел.

— Но ведь Карл помолвлен, Анна! Твой отец подписал договор. Что ты скажешь Максимилиану?

И, снова помолчав, с тою же решимостью в глазах и твердостью в голосе Анна де Боже ответила:

— Пока еще это не ведомо мне самой. В одном я убеждена: свадьбе моего брата с дочерью германца не бывать! Бретань важнее Империи, а стало быть, король Карл Восьмой возьмет в жены Анну вместо Маргариты.

Катрин с сочувствием поглядела в сторону двух подружек, по-прежнему забавлявшихся с животными и птицами, и, вздохнув, промолвила:

— Бедная маленькая принцесса! Она и не подозревает, что уготовано ей судьбой.

Глава 2

ДОСТОЙНАЯ ПРЕЕМНИЦА ЛЮДОВИКА XI

После коронации Людовик Орлеанский попытался похитить короля. Попытка не удалась. Узнав об этом, регентша приказала арестовать принца. Сбежав из-под ареста, он отправился в Орлеан, где надолго оказался блокирован королевскими войсками, посланными Анной. Совершив побег и отсюда, Людовик укрылся в Божанси, откуда был выбит Ла Тремуем и едва не арестован вновь. На сей раз он заперся в Блуа. Оттуда, вне себя от злости, он написал гневное письмо в Парламент. Вот оно:

Довожу до сведения высшего судебного органа Франции о бесчинствах, учиняемых в королевстве дамой по имени Анна де Боже. Сия особа вновь необоснованно повысила прямой государственный налог, именуемый тальей, раздала все выгодные должности своим родственникам, коим щедро платит из казны, безосновательно утроила штат слуг, коим отчисления идут с Церкви, которую она бессовестным образом обворовывает. Она призывает к жестокости и тирании, обзавелась дурными советниками и поит короля дурманом, от которого тот плохо соображает, что дает ей возможность безраздельно править самой. Она распустила войско, ибо ей нечем платить солдатам: все деньги из казны она забирает себе и раздает своим родичам по линиям матери и мужа. И она требует, чтобы присягали не королю, а ей одной. Сия Иезавель должна быть низвергнута с той высоты, куда вознес ее блаженной памяти славный король Людовик, ее отец, чье королевство под руководством его дочери в самом скором времени потерпит крах.

Людовик, герцог Орлеанский.

Первый президент Парламента, Жан де Лавакри, показал это письмо своим коллегам.

— Мальчишка нагл и своеволен, — сказал в ответ Жан де Гане, прочтя письмо, — собирается прыгнуть выше собственных ягодиц. Следует указать ему его место.

— Такое письмо мог написать лишь лжец, негодяй и лицемер, стремящийся к власти, — поддержал другой. — Так и ответить надо сему лгуну, чтобы понял: знай телок свой хлевок.

— Это не принц, — возвысил голос третий. — Даже не мужчина. Он похож на лису, которая хитростью пытается спихнуть с трона льва. У льва нет лисьих повадок, или это был бы не лев.

— Мне противно даже отвечать этому низкому и бессовестному сквернослову, — подытожил Лавакри. — Но я должен, и я дам самый короткий ответ, ибо длинного сия телятина недостойна.

И все вместе они составили ответ, который сам по себе не мог не вызвать негодования, ибо, по сути, обращен был к пустому месту:

Не нарушайте спокойствия в королевстве; оное не старайтесь разделить. Господь этого не простит.

Дальше, через пробел, шли слова:

Бел лицом, да худ отцом.

Людовик, прочтя, разразился гневом:

— Крыса! Паршивый правовед! И это президент парижского Парламента! — Он снова бросил свирепый взгляд на бумагу. — А это что еще за приписка? К чему?

Но никто не решился ему указать: то был намек на его отца, безродного слугу-пройдоху по имени, которого никто и никогда в королевстве не слышал.

Так и не поняв или не захотев понять, Людовик изорвал бумагу в клочки.

Будучи в своеобразном плену в Блуа, принц каким-то образом не терял связи с внешним миром. Ему удалось уговорить Максимилиана вторгнуться во Францию, дабы вызволить его из плена, но королевские войска, которые Анна рассредоточила на северных рубежах, дали отпор германцу, и он вынужден был отступить. Полгода спустя принц Орлеанский глубокой ночью бежал из замка Блуа. Путь его лежал в Бретань.

Обо всем этом короля и его сестру регулярно информировали тайные агенты, и Анна была готова к самым решительным действиям: армия увеличивалась с каждым днем; солдатам хорошо платили, и они рвались в бой.

Однако истинный масштаб союзнических сил противника был неизвестен, и Анна пришла в ужас, когда узнала факты.

Эту весть привез Рибейрак, только что вернувшийся из Бретани.

— Мадам, ваш троюродный дядя, по моему разумению, вознамерился стереть вас с лица земли; его готова поддержать чуть ли не вся Европа. Я назову вам его союзников, и вы поймете, сколь внушителен список желающих помочь герцогу Орлеанскому захватить власть…

Анна движением руки остановила его и позвонила в колокольчик.

— Разыщите его величество, пусть немедленно идет сюда! — приказала она вошедшему камердинеру. — Если он не в Оружейной, то возится с собаками.

Пока искали короля, Рибейрак рассказывал о том, что происходило в Бретани и на ее границах.

— Они все ополчились против нас, — повторил он, когда король вошел и уселся у камина. — Воистину, это похоже на безумие, когда всем обществом обрушиваются на вольнодумца, утверждающего, что монастыри — это казематы, отбирающие у человечества прекрасную его часть, под которой подразумеваются женщины. Помимо Бретани, к Людовику Орлеанскому примкнула Лотарингия, хотя, казалось бы, ей следовало помалкивать. Но герцог Рене давно уже поглядывает в сторону Бара и Жуанвиля, которые обещал ему ваш дядя, сир. Не остались в стороне и англичане…

— Как! — не сдержался Карл. — Да ведь Тюдор обязан Франции короной! Он дал клятву!

— Корнуолльские бароны все еще не признают его власти, а принцу вызвались помочь в надежде на щедрые подарки с его стороны. Но я продолжаю. Свои войска обещала дать губернатору Гиени Кастилия…

— Ужели! И Гйень тоже? — наморщила лоб Анна.

— Именно, мадам. Но самое любопытное, что ее губернатором и сенешалем является мой брат Оде д’Эди, граф де Комменж, виконт де Фронзак. Он родился от первой жены моего отца и на тридцать лет старше меня. Клянусь черепом предводителя темных сил, не пойму, какого черта моему сводному братцу вздумалось ввязываться в эту сомнительную авантюру!

— А принц Максимилиан? — спросил Карл. — Впрочем, он теперь уже германский король. Он что же, несмотря на разгром его войск у Клермона и на будущий брачный союз его дочери со мной, все еще готов оказать помощь мятежным принцам?

— Чего он и не скрывает, государь. Но это еще не все. Следующий по списку — Ален д’Альбре, граф Перигора и виконт Лиможа, он же — один из претендентов на руку принцессы Анны Бретонской. Это обстоятельство и побуждает его занять определенное место в рядах противников присоединения Бретани к Франции.

— Таковы, стало быть, умонастроения членов оппозиции? — произнесла Анна. — Все они твердо убеждены, что в случае победы наших войск Арморика неизбежно войдет в состав королевского домена?

— У них у всех есть виды на Бретань, — подал голос Карл. — Одни тянут руки к ее землям, ссылаясь на родство с графами де Пантьевр-Шатийон и сеньорами де Рец, другие мечтают завладеть рукой дочери герцога Франциска.

Анна де Боже вспомнила беседу с Катрин в Луврском парке. То, что она сказала тогда подруге, и определит дальнейшую политику государства, а потому она должна победить в этой войне, иначе они сметут ее прочь вместе с братом. Но сначала — обезвредить всех конкурентов на руку маленькой принцессы, всех этих Максимилианов, Альбре, Фердинандов, Оранских…

— А что принц Оранский? — спросила она. — Тоже в этой компании? Впрочем, иначе и быть не может, если припомнить родство этого Жана де Шалона с Екатериной Бретонской и претензии на руку крошки Анны, Он маленький князек, но богат, имеет много земель. Однако неплохая команда, не так ли, Рибейрак?

— Не хватает Карла Ангулемского, еще одного вашего дяди. Уж не метит ли и он на руку наследницы бретонского герцога?

— Ему не улыбается оказаться последним в очереди, к тому же он сыграл уже свою партию, обручившись с Луизой Савойской. Что касается его участия в коалиции, то объясняется оно, надо полагать, тем, что он предпочитает держать сторону своего кузена Людовика, ибо оттуда ближе до трона, нежели от Карла Восьмого.

Сама о том не догадываясь, Анна де Боже в первых числах февраля 1486 года раскрыла тайные планы своего дяди, родоначальника (если не принимать во внимание его отца Жана) новой, Ангулемской ветви династии Валуа. Вот какой разговор состоялся спустя некоторое время после созыва Генеральных штатов у обоих кузенов, внуков убитого в 1407 году в Париже герцога Орлеанского.

— Не правда ли, дорогой кузен, — обратился к брату несостоявшийся претендент на регентство, — нам с вами далеко до трона, еще дальше, чем при покойном братце Людовике? Да тут еще эта Бланка Кастильская, его сестра! Она отняла у меня власть. А на каком основании? Не я ли прихожусь троюродным братом выжившему из ума Людовику, а коли так, то разве не мне полагается быть опекуном его сына?

— Как знать, Луи, — ответил Карл Ангулемский, — сколь долгим окажется правление юного Карла и успеет ли он оставить потомство?

— Вы намекаете на… Черт побери, я хочу знать, на что вы намекаете?

— Никакого тут намека нет. Всем известно, что здоровье у дофина слабое, он то и дело кашляет и подолгу болеет. Такие долго не живут. Одно вытекает из другого. При таком состоянии здоровья возникает вполне понятное сомнение в продолжении рода этого короля, мало того, в его способности вообще спать с женщиной.

— Во всяком случае, коли болезнь не уложит Карла раньше времени в могилу, то надо сделать так, чтобы он не смог иметь наследника. И я это сделаю! Есть у меня люди, знающие толк в такого рода делах. А коли не выгорит это предприятие, то они сумеют подобраться к его супруге; в результате она произведет на свет потомство, не способное не только управлять государством, но и вообще жить на свете. И вот он, путь к трону, рядом с которым окажетесь вы!

— Нелишним было бы прежде убрать с дороги сестру юнца, — назидательно молвил Ангулем. — Вряд ли вы преуспеете в своих замыслах, пока он охраняем таким Аргусом.

— Первые же шаги, которые мне надлежит предпринять в связи с этим, будут направлены на то, чтобы отнять власть у моей дражайшей племянницы.

— Вот тогда и настанет пора для решительных действий, дорогой кузен, — ответил Карл Ангулемский. — Пока же предоставим провидению вмешаться в ход событий, но коли оно станет медлить, то нам придется помочь ему.

И он злорадно засмеялся, мысленно извлекая для себя выгоду из этого разговора. Да, Людовик Орлеанский ближе всех к трону, но следующий — он, Карл Ангулем, и ничто не помешает ему в тайной борьбе против кузена прибегнуть к тому же способу, которым кузен намерен воспользоваться против их племянника. Но коли он не успеет, — ибо неисповедимы пути Господни, — то трон перейдет к его сыну, которого, даст Бог, подарит ему супруга Луиза Савойская.

К слову сказать, все так и случится, но до этого, то есть до воцарения на престоле сына Карла Ангулемского, Франциска I, пройдет ни много ни мало тридцать лет.

Нынче же, выслушав Рибейрака, Анна велела немедленно созвать Королевский совет, на котором было решено направить армию от Блуа в сторону Гиени, ибо бороться с врагом следовало, вначале обрубив ему щупальца, иными словами, лишив его союзников. Граф де Комменж стал первым из них. В начале марта королевское войско осадило Бордо, где укрылся мятежный губернатор Гиени; 7 марта оно вошло в город. Комменжа отправили под арест, а его место занял Пьер де Боже.

Из Бордо войско под командованием Луи де Ла Тремуя направилось в Ангулем, где Карлу Ангулемскому предложили добровольно сдаться, угрожая в противном случае тотальным разграблением графства и казнью его самого, как восставшего против законной власти короля. О, Анна оказалась достойной преемницей своего отца, не щадившего в случае неповиновения или измены власти даже особ королевской крови. Именно она отдала такой приказ, стоя у стен Ангулема, и именно ей сдался граф Карл, преклонив колено и опустив голову. Ему рано было умирать: он очень хорошо помнил разговор с кузеном Орлеаном и предпочитал сберечь свою жизнь во исполнение того великого предназначения, которое он уготовил для своего будущего сына.

— Итак, двоими меньше, — объявила Анна, хлопнув рукой по столу в палатке, где она собрала маршалов и капитанов своих войск. — Но гидра еще сильна, и я не успокоюсь до тех пор, пока мой дорогой дядя Людовик не угодит в тюрьму, из которой я его не выпущу. Та же участь ожидает и герцога Франциска. Его счастье, если он добровольно сложит оружие; коли нет — моя месть ему будет ужасной!

Никто не посмел возразить Анне. Все смотрели на нее и были поражены и восхищены, ибо не видели ничего подобного. Гордо поднятая голова, решительный взгляд холодных, безжалостных глаз, широко раздутые ноздри, обе ладони, до боли в пальцах сжатые в кулаки, — такою же выглядела накануне битвы с Ахиллом, вероятно, и сама Пентесилея. Анне не хватало только меча на боку, лука за плечами и копья в руке. Рядом с ней, всегда и повсюду, ее верные друзья: Этьен, которого Карл отпустил с явной неохотой; Рибейрак, не желавший больше возвращаться к герцогу Орлеанскому; и Ласуа, поклявшийся всегда быть там, где его любимые ученики.

Глава 3

НАКАНУНЕ СРАЖЕНИЯ, ИЛИ ГЕРЦОГИНЯ БУРБОНСКАЯ

В середине марта королевская армия покинула Бордо, чтобы штурмом взять один из замков в сеньории Партене, откуда угрожал пушками Франсуа де Лонгвиль.

Верный клеврет спешно бежал из замка и поспешил в Нант, где в то время пребывал Людовик Орлеанский.

Очистив себе таким образом путь для продвижения и не опасаясь нападения с тыла, армия направилась в Бретань и заняла Ансени (Анже) и Шатобриан. Здесь решено было дожидаться маршала д’Эскердэ, который в это время вел бои с войском Максимилиана, собиравшегося идти к западу на помощь Бретани. Но германский король надолго увяз во Фландрии в связи с восстанием горожан против иноземного владычества.

Между тем знатные дворянские роды и зажиточные люди герцогства Бретонского направили в Шатобриан своих послов с целью предотвращения кровопролитных действий на их земле. В этом вопросе следовало прийти к компромиссу с королем, и после долгих переговоров он был достигнут. Карл согласился отвести войска во Францию с условием выдачи ему мятежников: Людовика Орлеанского и Дюнуа. А несколько дней спустя гонец привез известие, что маршал д’Эскердэ заставил отойти войска Максимилиана на прежние позиции, что в известной степени деморализовало бретонский альянс. Следующая весть тоже не прибавила оптимизма: Гастон де Фуа капталь де Бюш (граф Кандаль) разбил на юге ярого соискателя руки бретонской принцессы Алена д’Альбре. Тот признал свое поражение, но, как только надзор за ним был ослаблен, направился к Бретани: вожделенная рука малютки не давала ему покоя. Он не преодолел еще и половины пути, как сторонники королевской власти (роялисты), коих немало нашлось среди населения полуострова, заняли виконтство Роан и взяли штурмом город Плоермель.

Королевскими войсками, вступившими в Бретань, командовал маршал Ла Тремуй. Очень скоро — не пройдет и года — Карл VIII пожалует ему чин генерал-лейтенанта Бретани. Ныне он, не желая сидеть без дела в захваченных городах в ожидании прибытия новых сил и имея в своем подчинении почти десятитысячное войско, блокировал Ванн и Фужер — основные стратегические пункты, где могли бы концентрироваться силы союзников оппозиции. В то же время королевское войско осадило Нант, но тут ему пришлось вступить в сражение с войсками лорда Скейлса, «последнего рыцаря эпохи», как называли его современники, Лорд Скейлс, или сэр Эдвард Вудвилл, предводитель корнуолльской знати, поддерживал Франциска II, а потому попросил Генриха Тюдора дать ему войско для высадки в Бретани. Но Генрих, хорошо помня услугу, оказанную ему Анной де Боже, отказался, мало того, запретил лорду ввязываться во франко-бретонскую войну. Однако тот был упрям. Имея какие-то свои выгоды в этом, он не послушал короля и высадился близ Ламбаля с семьюстами лучниками. Бретонцы, увидев это, решили создать устрашающий эффект численности, намекая этим на то, будто Генрих Тюдор передумал: они нарядили около полутора тысяч солдат в одежды английских лучников и отправили их к Скейлсу. Это сборное войско и помогло снять осаду с Нанта.

Тремуй отступил, ожидая стычки. Но ее не произошло. Бретонцы надеялись на пополнения со стороны английских союзников, но они никак не предполагали, что нормандцы имеют огромный пиратский флот. Корсары все как один вышли в море и блокировали пролив Ла-Манш. Один за другим шли ко дну английские корабли, выходящие из Плимута и Портленда, остальные, даже и не думая ввязываться в бой при виде такой внушительной эскадры с огромным количеством пушек, спешно поворачивали назад.

Тут к бретонцам неожиданно подоспела помощь: Ален д’Альбре, весь во власти своих феерических надежд, привел 5000 солдат, которых дал ему король Арагона Фердинанд. Полки коалиции, таким образом, состояли из бретонцев, испанцев, англичан, гасконцев и немцев, которых привел-таки Максимилиан. Смесь эта представляла собой плохо обученное военным действиям войско в отличие от превосходно вымуштрованной рати короля Карла VIII. Его армия состояла из французов, швейцарских и итальянских наемников и бретонской знати, недовольной правлением герцога Франциска, и у этой армии была самая мощная по тем временам артиллерия.

20 января 1487 года парижский Парламент объявил герцогов Бретонского и Орлеанского мятежниками, замышляющими низложить Богом данного Франции монарха. Они перестали быть вассалами короны, и их рассматривали как изменников и врагов короля, что в те времена грозило суровым наказанием вплоть до смертной казни с конфискацией имущества и лишением всех прав для их детей.

Так заявила на Совете Анна де Боже, былая любовь которой не замедлила обратиться в жгучую ненависть, что, собственно, в большинстве своем присуще женскому полу. Людовику Орлеанскому скажут позднее, что такие игры с женщинами сродни играм с огнем: будь ласков с ним, и он обогреет тебя, давая жизнь; прояви безразличие, граничащее с небрежением, — и он сожжет тебя, обратив в прах. Слишком поздно поймет это герцог Орлеанский — когда будет сидеть в темнице и, глядя на небо в крупную клетку, с грустью вспоминать дни своей бурной молодости и с опозданием анализировать свои прошлые ошибки. А ведь совсем недавно ему стоило просто улыбнуться своей племяннице…

Ко всему этому, то есть к тому, что относится к оппозиции королевским войскам, следует добавить, что все эти принцы, графы — все ненавидели друг друга, видя в каждом соперника в борьбе за руку десятилетней принцессы. Естественно, ни о каком единстве не могло быть и речи, что, безусловно, отражалось и на войске — разрозненном, слепо выполняющем порою нелепые приказы. Солдаты, к тому же, говорили на разных языках, а потому плохо понимали не только друг друга, но и своих сотников и маршалов. В королевском же войске командующие свободно изъяснялись на немецком, итальянском и бретонском языках, что помогало сохранять дисциплину и точно выполнять команды. Несмотря ни на что, одержимый ореолом славы и власти, герцог Орлеанский предпринял дерзкое наступление, в результате которого в его руках оказались Ванн и Плоермель.

Однако, несмотря на помощь с юга, востока и севера, силы оппозиции были все же недостаточными, чтобы противостоять королевским войскам, насчитывавшим 15 000 солдат. Армия мятежных принцев составляла чуть больше двух третьих от этого числа.

Анна де Боже в это время находилась в войске, в окружении своих телохранителей. Перед этим, в Лувре, Карл пытался отговорить сестру от «такого бездумного и никому не нужного шага», но она ответила ему:

— Я не желаю отсиживаться во дворце, ожидая, когда принесут долгожданную весть о победе над Бретанью. Я должна быть на поле боя и смотреть на битву. Я хочу видеть распростертым у своих ног того, которого когда-то любила, а теперь презираю и ненавижу.

— Я поеду с тобой! — вскочил Карл и бросился к сестре.

— Нет, дорогой брат, — выбросила она вперед руку, — ты останешься здесь. Державе нужен король!

— Я знаю, ты едешь туда вслед за Вержи. Они все трое уже там. Но тебя могут убить! В лучшем случае, ты попадешь в плен.

Она подошла к нему, положила руку на плечо.

— Ты уже взрослый, Карл. Совсем недавно ты был наивным мальчиком, который с надеждой заглядывал в глаза сестре, ища в них ответа на вопросы по управлению королевством. Теперь тебе семнадцать, и ты стал разбираться в этом не хуже меня самой. Королями становятся рано, порою даже не достигая совершеннолетия. Не осуждай свою сестру, брат мой, и пойми: где же быть женщине, если не там, где ее возлюбленный, и не счастьем ли будет для нее разделить его судьбу, какою бы она ни оказалась? Он умрет — и некому будет держать на руках его тело и оплакивать его смерть, кроме меня. А попадет в плен — и я пойду на любые унижения, дабы вызволить его оттуда или испытать вместе с ним все тяготы заключения.

Карл слушал, раскрыв рот.

— Такова неодолимая сила любви? — с удивлением спросил он.

— Когда-нибудь ты сам себе ответишь на этот вопрос, брат.

— Когда же?

— Когда узнаешь, что такое любовь и как она сладка. Она не бывает без слез и жертв, без стона раненого сердца, без ежеминутных мыслей о том, к кому летит на крыльях твоя любящая душа. Нет этого — значит, нет любви. Я еду к тому, кто мне дороже жизни, и нет силы, которая смогла бы меня удержать. Меня будут сопровождать сто всадников — вполне надежный эскорт. Утри слезу, брат, и верь, я вернусь… и, конечно же, не одна. Знай, побеждать — удел смелых, отступать и гибнуть — заячьих душ.

И она уехала к войску. Уже в Бретани ее догнала весть из Парижа. Писал Карл:

Сестра моя, спешу сообщить тебе новость: умер кардинал Карл, второй брат твоего мужа, так что Пьер де Боже отныне — герцог де Бурбон, а ты теперь герцогиня. Поздравляю тебя, сестра! Возвращайся скорее, я хочу тебя обнять!

Твои брат, милостью Божьей король.

Письмо задрожало в руке Анны, она не смогла сдержать слез. Меньше минуты ушло на то, чтобы слезы просохли. Тогда она объявила всем о своем громком титуле.

Маршалы и капитаны низко ей поклонились.

Глава 4

ВОТ И ВЫ, МАДАМ!

Настал день битвы, 28 июля, когда оба войска встретились близ городка Сент-Обен-дю-Кормье. Генерал Ла Тремуй начал размещать полки между Динаном и Фужером, не подозревая, что бретонцы были так близко от них, меньше чем в миле.

Догадываясь, что противник в неведении относительно реального положения дел и только еще начинает выстраивать свои ряды в боевой порядок, лорд Скейлс и маршал де Риё предложили немедленно начать атаку на французов. Но дело испортил Ален д’Альбре. По его мнению, следовало прежде произвести дислокацию войск в нужном порядке, вначале встретив врага пушками, вслед за этим за дело возьмутся лучники, после них пехота и уже потом конница. Маршалы были не согласны. Начались жаркие дебаты. Каждый отстаивал свою правоту, дабы в дальнейшем приписать честь победы себе, а время между тем работало на королевские войска. И Ла Тремуй успел выстроить армию в нужном порядке: на левом фланге маршал Бодрикур, и ближе к центру конница и пехота Луи де Крюссоля; на правом — Пьер де Боже и маршал Филипп де Корд. В центре, охраняемые с обеих сторон Крюссолем и Кордом, лучники и рыцари. Генерал, Анна и ее окружение находились здесь же, на пригорке, и наблюдали за ходом битвы.

Дебаты бретонцев были прерваны на какое-то время появлением герцога Орлеанского. Поглядев в его сторону, маршалы дружно оторопели: в центре отряда громыхала огромными колесами повозка с пустой клеткой, металлической, с дверцей, на которой висел замок. Лорд Скейлс первым выразил удивление:

— В чем дело, герцог? Какого черта вы притащили сюда клетку? Кого вы собираетесь в ней держать?

— В таких клетках обычно возят ведьм, которых предают потом суду инквизиции, — вторил сэру Эдварду Вудвиллу командующий армией Жан де Риё. — Вы вздумали поохотиться на ведьм, принц? Если так, то должен сказать, что для этого вами выбрано не самое удачное время.

— Да и где рассчитываете вы их найти? — поддержал маршалов Ален д’Альбре. — Здесь нет женщин, собирающихся лететь верхом на метле на бал к Вельзевулу. Впрочем, нам доложили, что сюда прибыла ваша родственница, но она, по моему разумению, так же далека от колдовства, как любой из нас от престола апостола Петра.

— Ее-то я и упрячу сюда, ибо она для меня хуже ведьмы, — заявил Луи Орлеанский.

— Как! Ваша племянница, регентша Франции, которую, кстати сказать, зорко охраняют ее головорезы! Что это вам взбрело в голову? Да и как вы намерены добраться до нее? А доберетесь — что это вам даст?

— У меня с этой особой старые счеты. Как известно, она отобрала у меня власть, за это я отниму у нее свободу, а может быть, и саму жизнь. Начнем наше выступление, господа, а в нужный момент, когда силы врага увязнут в сражении, я брошу на пригорок мою отборную конницу. Клянусь головой святого Дионисия, рыцари разметут охрану моей дражайшей родственницы, после чего я возьму ее в плен. Лучшего места не придумать для дочери моего кузена Людовика, который в таких клетках держал своих врагов.

— Что ж, попытайтесь. С удовольствием полюбуемся, как эта хозяйка королевства опустит свои крылышки, очутившись в новом жилище, где вместо телохранителей она окажется в окружении железных прутьев.

Сцена эта вкупе с промедлением в связи с передислокацией войск добавила времени Ла Тремую, и это оказалось гибельным для бретонцев, точнее, для их артиллерии: чуть ли не половина пушкарей, в нетерпении ожидавших приказов, была тотчас уничтожена лучниками авангарда противника. Увидев это, лорд Скейлс, разразившись проклятиями, дал знак своим лучникам и после обстрела немедля бросил в бой копейщиков и конницу.

Королевская пехота в беспорядке попятилась, расползаясь в стороны и оголяя пригорок. Ла Тремуй поднял руку и, в сопровождении знаменосца с орифламмой и своих всадников, бросился на конницу бретонцев. Но та неожиданно подалась вправо. Генерал устремился за ней. Де Корд тем временем был оттеснен влево копейщиками и конниками Жана де Риё.

Эскорт Анны, часть которого она отправила в помощь Тремую, поредел: она осталась под защитой одной своей личной охраны — десяти человек. И их моментально расколола и смяла невесть откуда взявшаяся конница — сто копий, сто шпаг и мечей. Их даже не убивали, ее телохранителей, их просто выдавили и погнали вниз по склону. Этьен упал с коня шагах в ста, сброшенный копьем, та же участь постигла и Рибейрака. Их не стали добивать то ли оттого, что они уже не представляли угрозы, то ли повинуясь рыцарскому кодексу чести, запрещавшему бить лежачего. Однако это маловероятно, поскольку Скейлс, которого, повторяю, называли последним рыцарем века, уже лежал убитым у подножья холма. Ласуа хотел помочь друзьям, но броненосцы не дали ему этого сделать: их налетела на него едва ли не дюжина, все с мечами, и ему ничего не оставалось, как отступить вслед за остальными. Последнее, что он увидел, — повозка, взбирающаяся на пригорок, и на повозке — клетка.

С Анной осталось всего несколько человек — два пажа и слуга, — и с ними тотчас было покончено. Ее окружали враги, — злобно ухмыляющиеся физиономии отовсюду глядели на нее, — и впереди всех самый главный, самый опасный враг — ее дядя герцог Орлеанский. Но она не струсила, не раскисла, не стала просить у него пощады. Гордая, с высоко поднятой головой, она смело смотрела ему в глаза, выражающие торжество и в то же время горящие жаждой мести. Но недолго она смотрела — отвела взгляд и вопрошающим взором окинула поле битвы. Французы отступили, в войске началась паника, и Анна видела, как сотники, капитаны и маршалы носились по полю, призывая солдат образумиться и вновь построиться в ряды для отражения атак, а вслед за этим и нападения. Пока же воины Алена д’Альбре медленно продвигались вперед, до этого понеся огромные потери от артиллерии обоих флангов. И еще Анна увидела то, чего не видели бретонские командиры, включая сюда и герцога Орлеанского. То была брешь, которая образовалась в рядах бретонцев из-за глупости д’Альбре. Брешь, в которую немедленно надлежало бросить кавалерию, и это должно было послужить началом разгрома врага. Жаль, что она не могла отдать такого приказа; вместо этого она вынуждена стоять и глядеть в пустые, холодные глаза того, кого она когда-то — и сейчас это казалось ей дурным сновидением — безответно любила.

— Итак, дорогая племянница, — злорадно улыбаясь, начал между тем герцог Орлеанский, — вот и пришла пора свести нам с вами старые счеты. Долго я ждал минуты торжества над вами, так ловко и так подло обманувшими меня, но я знал, что мой час придет. И он пришел!

— Ваш час? Что же вы выиграли, пленив меня? — в ответ бесстрашно усмехнулась Анна. — Ужели вы думаете, что Парламент переменит свое решение вопреки воле покойного короля?

— Я заставлю его сделать это, когда захвачу Париж! Ваша партия проиграна, мадам, войско вскоре будет разбито, остальные разбегутся, узнав, что их королева угодила в плен, из которого ее не выпустят, пока она не уплатит выкуп.

— Выкуп? Какой же?

— Власть над королем и государством! Именно этого требую я от вас. Вы публично откажетесь от регентства в мою пользу, в противном случае… вы исчезнете, и о вас забудут так же скоро, как и о вашем отце. Место регента освободится, и его займет тот, кому оно по праву принадлежит — первый принц крови.

— Король не позволит этого.

— У него не останется выбора.

— Церковь предаст вас анафеме.

— Она не посмеет, после того как я сниму с нее налог на «санкцию».

— Но кроме меня есть мой муж, и он напишет в Рим! Вряд ли папе понравится ваше самоуправство.

— Ваш муж столь слабая фигура в моей борьбе, что об этом даже смешно говорить. Если он не будет сегодня убит, то я уберу его со своей дороги так же легко, как убирают упавшую с дерева ветку — одним движением ноги. Что касается Рима, то я уничтожу «санкцию», эту игрушку в моих руках; думаю, после этого папе останется только пожать мне руку.

— Вы негодяй, герцог! Вы не Валуа, а отпрыск кастеляна, слуги вашей матери! Но даже слуги порою обладают чистой и благородной душой. Ваш отец, судя по всему, не отличался этими качествами, во всяком случае, не позаботился передать их сыну.

— Браво, мадам! Жаль, нас не слышит хронист — он увековечил бы ваше блистательное выступление в памяти потомков. А сейчас прошу вас следовать за мной. О, недалеко, не волнуйтесь. Видите эту клетку? Она для вас. Кареты, к сожалению, не нашлось.

— Как! — Волна возмущения захлестнула Анну. — Меня, дочь короля, в эту клетку? Как ведьму! Как преступницу, осужденную на казнь! До какой же степени подлости и бесчеловечности вы дошли!

Герцог не успел ответить. Один из его приближенных подбежал к нему и указал рукой на поле битвы:

— Монсеньор, смотрите! Они открыли брешь, целый коридор, и туда хлынула конница французов! Их все больше, а д’Альбре и де Риё всё медлят! Черт возьми, они никак не могут развернуть свою кавалерию! А разрыв тем временем все шире…

Анна смотрела туда, где кипело сражение. Полки Алена д’Альбре раздвоились: левая часть откатилась к горному хребту, где воины Скейлса, оставшись без маршала, никак не могли понять, кого из трех капитанов им слушать. Теперь вот еще двое, от д’Альбре, кричат что-то на непонятном языке. Начались препирания, раздались возгласы возмущения — сказывался недостаток дисциплины и воинской выучки.

Левее их, у речушки, петляющей меж камней, Пьер де Боже едва не взял в плен маршала де Риё. Но тот улизнул. Принцу Оранскому в этом смысле не повезло. Увидев неразбериху в войске бретонцев, которым командовал Скейлс, он с сотней всадников ринулся туда, но был тотчас окружен копейщиками и рыцарской конницей виконта де Роана. Сотня принца полегла до единого, а сам он был взят Роаном в плен.

Войско смешалось. На помощь регенту тем временем уже спешила, с пиками наперевес, кавалерия де Корда, и бретонцы, дрогнув, кинулись врассыпную. Оставив регенту честь довершить разгром, де Корд устремился к хребту. Там наконец-то пришли к единому мнению, но, увы, поздно. Как лавина с гор, обрушились на бретонцев слева пехота и кавалерия де Корда, спереди — войско Тремуя. Вправо — итальянцы, союзники короля; это они открыли брешь, через которую вошла конница Тремуя и Крюссоля. Последний фланг — правый — был стремительно атакован артиллеристами Бодрикура и частью сил Крюссоля. И он не выдержал: сказывались отсутствие командующего и напористость французов. Что касается графа д’Альбре, то он был уже далеко вместе с де Риё; тот, правда, бежал раньше. И правый фланг дрогнул и рассыпался. Бросая по дороге мешавшее оружие, сбрасывая даже доспехи, воины в страхе стали разбегаться кто куда; иных догоняли и без жалости убивали; совсем немногим удалось уцелеть в большинстве своем благодаря лошадям.

Разгром был полный, но произойдет это позднее, когда Анну впихнут в клетку и телега станет быстро удаляться с пригорка в сопровождении отряда всадников, которым командовал дядя короля. Он уже понял, что битва проиграна, и торопился покинуть это место, взяв поначалу направление на Ренн, далее — в Нант.

В суматохе, в пылу сражения никто не увидел этого отряда, скрытого от обеих армий рощей и пригорком.

Тремуй был уверен, что регентше ничто не грозит.

Вернувшись на исходную позицию, генерал застыл в изумлении: Анны де Боже не было.

Глава 5

ЛАСУА

Ласуа нашел сначала Вержи. Этьен медленно брел сам не зная куда, держась рукой за левый бок, и радостно откликнулся, услышав знакомый голос:

— Ласуа! Ты?..

Старый учитель подъехал и мигом спешился.

— Я, чтоб мне лопнуть, кому же еще тут быть? И я так рад, что нашел хотя бы одного из вас. Этьен, мальчик мой, я ведь думал, что ты мертв; боже мой, какое счастье, что ты жив… сынок… ты жив!..

И старик заплакал, прижав к груди своего ученика.

Этьен застонал.

— Но что это? — встревожился Ласуа. — Ты никак ранен? Прости старика, но ведь уже почти ночь, ни черта не видно… Так что с тобой? Где рана? Говори же скорее!

— К черту рану, мой кентавр[23], об этом потом. Где Рибейрак? Я упал первым, меня сшибли копьем, а он скакал впереди, я видел его. Ты не нашел его, Ласуа?

— Первым оказался ты. Но он, быть может, умчался? Отчего ты решил, что он принял неравный бой и, упаси бог, погиб или ранен?

— Потому что он вернулся бы. Он видел, как я упал, и если он не пришел ко мне на помощь, значит, он лежит где-то неподалеку. Идем же скорее, мой ментор, мы непременно должны найти его!

— В этакой темноте это будет непросто, мой мальчик. Но ты прав, нам надо идти, причем в том направлении, в каком погнали нас эти неизвестно откуда взявшиеся всадники, часть которых осталась на холме. Хорошо еще, что здесь совсем мало деревьев, лишь кустарник вокруг. Однако что за рана тебя беспокоит, не нужна ли перевязка?

— Похоже, что так, Ласуа, но Филиппу сейчас, быть может, помощь нужнее, нежели мне… Однако, черт возьми, как же это случилось?.. Они шли лавиной, плечом к плечу; еще миг, и их лошади растоптали бы нас. Одна из них поднялась на дыбы и ударила копытом мою кобылу; она шарахнулась и понесла меня вниз по склону…

— Со всеми нами произошло почти то же, — печально кивнул Ласуа.

— Меня ударило сзади копье, — продолжал Этьен, — пробило доспех, но не вошло в тело, а лишь скользнуло по ребрам и разодрало кожу. Копье сломалось, при этом сбросило меня с седла. Хорошо, что всадник ускакал. Видимо, мне попался истый рыцарь, будь иначе, он зарубил бы меня, лежащего на земле. От острой боли я лишился чувств. Наверное, крови вытекло немного.

— И все же мы перевяжем твою рану, в противном случае, боюсь, ты не в состоянии будешь начинать поиски. Что будет, если ты свалишься через десяток-другой шагов?

Они уселись на траву, и Этьен стал торопливо сбрасывать с себя одежду, как вдруг неподалеку раздался знакомый — и такой близкий и родной! — голос:

— Чтоб мне не любоваться больше прелестями моей Катрин, если это не Этьен и не наш добрый Хирон! Клянусь всеми силами ада, милее этих двух голосов мне не приходилось слышать с тех самых пор, как меня окунули в купель!

Этьен вскочил и бегом бросился на голос:

— Филипп!..

— Этьен!

Друзья упали друг другу в объятия. Ласуа, глядя на них, утирал слезы. Они подошли, обняли его… и все трое негромко засмеялись.

— Пусть скажут мне, что в мире есть что-то ценнее настоящей дружбы — клянусь козлоногим дьяволом, я вызову того наглеца на поединок! — И Рибейрак смахнул ладонью непрошеную слезу.

— Но ты, я вижу, цел и даже не ранен, — стал при лунном свете осматривать его Ласуа. — Расскажи нам, что произошло и где твоя лошадь?

— Должно быть, там же, где и лошадь Вержи, — неизвестно где. — И Рибейрак стал рассказывать: — Этьен видел, как я обернулся, чтобы поглядеть, не отстает ли он. Тут он упал. Едва я повернул коня, как меня чем-то огрели по голове. Я оглянулся, посмотрел и тут же свалился наземь. Меня спас шлем; не будь его, моя бедная голова лопнула бы от такого удара, как кожура каштана. Однако это не всё, ей снова досталось. По-видимому, в этот день ей одной выпало отдуваться за все тело. Представьте, друзья мои, едва я вылетел из седла, как моя несчастная голова, лишившись шлема, повстречалась с деревом, черт бы его побрал. И вздумалось же ему вырасти именно на этом месте, будто не нашлось другого! Что было дальше, понять нетрудно: сознание покинуло меня, да так, что, казалось, и не вернется уже, а моя грешная душа прямиком отправится на пир к Вельзевулу. Должно быть, он уже потирал руки от удовольствия, предвкушая нашу встречу; впрочем, какие руки — копыта, конечно же, черт меня подери со всеми моими потрохами. Но вскоре, благодарение Богу, я пришел в себя. Ужасно трещала голова, не проходит и сейчас, но это ничто в сравнении с тем, что я вижу вас обоих, друзья мои, живыми и здоровыми.

— Не совсем здоровыми, если вспомнить о ране Этьена, — произнес Ласуа. — Он расскажет тебе, Филипп, а мы тем временем перевяжем его. Хорошо, что нам помогает луна.

— Еще лучше, что ты нашел нас, Ласуа, — подхватил Этьен. — Ввяжись ты в схватку, один против всех, — они свалили бы тебя копьями, мечами, булавами. Их было слишком много, тебе бы не устоять.

— Именно так я и подумал, сынок, когда резко дал вправо и скрылся в подлеске; сгущавшиеся сумерки помогли мне. В ту минуту вспомнил я Сократа; где-то он сказал: «Иногда для того чтобы спасти ближнего, следует вначале спастись самому».

Рибейрак тем временем снял сорочку и стал рвать ее на полосы.

— Вот, Ласуа, какой-никакой, а это все же перевязочный материал. Другого у нас под рукой нет.

Старый учитель поблагодарил взглядом.

— Ночи прохладные, не простудиться бы тебе, Филипп, — попробовал отказаться Этьен.

— Тебе моя рубаха нужнее, чем мне, а простуда меня не возьмет, — смущенно улыбнулся Рибейрак. — Она не посмеет этого сделать, кость ей в глотку, ведь я еще ничего не знаю о битве и готов сию же минуту вступить в бой, если только… черт возьми, если только еще не поздно. Сдается мне, однако, Этьен, что мы с тобой опоздали. Где войска, почему не слышно шума сражения? Его прервали, чтобы вновь начать с восходом солнца? Что произошло, Ласуа? Клянусь вратами ада, ни я, ни мой друг решительно ничего не понимаем.

Ласуа все видел, но вынужден был бездействовать: его лошадь пала под градом стрел, пущенных вдогонку. Ему удалось найти другую, но в его помощи на поле боя никто уже не нуждался. И он рассказал о том, как кончилась битва, а также о том, какая участь постигла герцогиню Бурбонскую.

Друзья молчали, не в силах поверить в то, что регентша попала в плен. Как так, ведь битва выиграна! Кто же это мог пленить Анну де Боже, да еще и обойтись с ней подобным образом — как с простолюдинкой, с прокаженной, как с ведьмой, которую повезли на костер! Кто же, как не тот, которого она когда-то любила, в безумной надежде ожидая ответного чувства! Такого простить нельзя — ее родственнику, первому принцу крови!

— Нет, какова скотина! — скрипел зубами Рибейрак, до боли в пальцах сжимая рукоять шпаги. — Видан ли где такой мерзкий, такой бесчестный поступок! И это мужчина, который носит звание дворянина! Когда-то я был его осведомителем, нынче же я с удовольствием вылущу ему кишки, коли Господь предоставит мне такую возможность.

— И ты видел, Ласуа, в какую сторону они направились? — спросил Этьен.

— Не к Ренну, как, по здравом размышлении, надлежало им поступить. При свете дня их легко могли догнать воины короля. Но кому может прийти в голову искать беглецов в противоположной стороне, где, кроме лесов и пересеченной местности, ничего нет? И, уж во всяком случае, погоня не устремится в этом направлении ночью.

— Мы спасем герцогиню! — воскликнул Рибейрак.

— Мы обязаны это сделать, Филипп, — кивнул Этьен. — Однако путь неблизкий, да и темь кругом. Что предпринял герцог, как узнать?

— Я узнал это, мой мальчик, — отозвался Ласуа. — Я проследил за ними, и мне известно место их стоянки. Они расположились на ночлег довольно далеко отсюда, и наша задача — неожиданно нагрянуть к ним в гости.

— Пешими, без лошадей, имея всего лишь несколько шпаг против нескольких дюжин копий и мечей?

— Хватит и трех, друзья мои, если учесть, что воины герцога скоро уснут. Что касается лошадей, то я позаботился об этом, слава богу, их хватает здесь после битвы. Они совсем рядом, в нескольких шагах; коновязью послужили кустарник и деревья.

— Славный наш Хирон, так ты и коней нам привел, — растроганно промолвил Этьен.

— Что бы вы делали, мальчики мои, без вашего старого доброго учителя? Четыре лошади ждут нас.

— Четыре?

— Мы ведь отправляемся спасать герцогиню.

— Прекрасно! Чтоб мне не сидеть за одним столом с самим сатаной в обществе всех ведьм Бретани, если нам не послало тебя само небо! — с восторгом выразил свое отношение к происходящему Рибейрак.

— А нынче оно приказывает нам отправиться на поиски нашей прелестной амазонки. Мы обязаны ее спасти, друзья мои, кроме нас этого не сделает никто. Ла Тремуй, конечно же, обнаружил пропажу, но кому известно, где искать ее? По моему разумению, поиски начнутся утром, но неведомо, сколько уже лье будут отделять королевское войско от той, которую оно не уберегло. И оно, разумеется, пойдет к Ренну. Ла Тремуй, надо полагать, где-то неподалеку, и можно было бы, конечно, найти его и организовать налет, но… кто знает, на какую еще подлость может пойти этот главарь Алоидов, узнав о приближении войска к их стоянке? Будучи сам особой неприкосновенной, он может лишить жизни нашу королеву… виноват, регентшу. Однако не столь велика вина: всем известно, что мадам де Боже люди называют королевой. Ко всему сказанному прибавлю: нам нельзя терять времени; вдруг герцог передумает и, невзирая на ночь, отправится дальше?

Выступление Ласуа было немедленно одобрено, и все трое, сев на лошадей, под покровом ночи, стараясь не производить лишнего шума, двинулись в том направлении, какое указал старый учитель.

Глава 6

ВОТ Я И ОТПРАВЛЯЮСЬ НА БАЛ К САТАНЕ…

Было уже около полуночи, когда трое друзей, оставив лошадей в ближайшем овражке, тихо подкрались к лагерю. Глубокая тишина царила вокруг. Мирно паслись на поляне лошади, люди спали на земле, подложив под голову седла; невдалеке обменивались короткими фразами часовые. Ближе к деревьям высилась палатка, рядом с ней одиноко, мрачно, точно остановившись ненадолго на пути к эшафоту, стояла телега с клеткой, в клетке — узница со связанными за спиной руками и кляпом во рту. Не шевелясь, она сидела в углу и угрюмо глядела перед собой в черную пустоту ночи.

И вдруг перед ней — Этьен и Рибейрак, словно два призрака с того света, ибо она думала, что их уже нет в живых. Нет, в самом деле, такое ей могло разве что присниться. А вот и их кентавр рядом с ними. Все трое, озираясь по сторонам, подобрались тем временем вплотную к повозке. Анна глаз с них не сводила, особенно с возлюбленного; он казался ей в эти минуты Девкалионом, а ее дядя — разгневанным Зевсом[24].

— Слава богу, они сунули герцогине тряпку в рот, — негромко произнес Ласуа. — Не будь этого, она могла бы выдать нас криком радости.

— Наша дама вовсе не так глупа, как вам кажется, мэтр Хирон, — так же тихо отозвался Рибейрак. — Однако догадываюсь, что сейчас на устах очаровательной пленницы, которую герцог по ошибке принял за ведьму. Вот что она сказала бы, будь у нее такая возможность: «Вы ли это, мои храбрые Диоскуры? И вы пришли, чтобы спасти свою сестру, похищенную Тесеем!»[25]

— К черту Тесея! Смотри! Замок! — Этьен вытянул руку в сторону дверцы. — Этот негодяй запер ее!

— Было бы удивительно, друг мой, если бы он этого не сделал.

— А ключ? Как узнать, у кого он?

— У кого же, как не у того, кто запер клетку, — резонно заметил Ласуа, — а сделал это похититель дам, дядя нашей герцогини, черт бы его побрал.

— Можно было бы сломать этот проклятый замок, но это наделает много шуму и нам придется составить компанию мадам де Боже. Дабы этого не произошло, нам следует бесшумно открыть замок ключом, которого у нас нет.

— Полагаю, пленница прекрасно видела, кто и куда положил ключ от этого замка, — не сводил глаз с Анны Этьен, — И для того чтобы она поделилась с нами своими наблюдениями, нам необходимо освободить ей руки.

— Разумеется, но она и без того скажет нам, у кого ключ. Мадам, он у герцога? — спросил Рибейрак.

Пленница в ответ кивнула.

— Прекрасно! Теперь осталось узнать, куда он его дел. Анна тем временем подползала все ближе к дверце. Рибейрак вытащил шпагу.

— Вместе с веревкой легко порезать руки, — остановил его Этьен. — Гораздо безопаснее воспользоваться другим предметом.

Он вытащил кинжал и, дождавшись, когда можно будет достать до ладоней, обрезал веревку. Анна в тот же миг вытащила тряпку изо рта.

— Ключ висит у герцога на шее, — возбужденно заговорила она. — Сам он в палатке. Ах, друзья мои, я так боюсь за вас! Будьте осторожны, с ним двое оруженосцев, а палатку охраняет часовой.

— Весьма своевременное сообщение, мадам герцогиня, — с легкой улыбкой произнес Рибейрак. — Оно увеличивает наши шансы, герцога — уменьшает, а его охраны — сводит к нулю.

— А теперь, мадам, мы вынуждены на время покинуть вас, — сделал короткий поклон в сторону клетки Ласуа. — Считайте себя спасенной, если нам удастся слегка придушить вашего дядю, и оставьте надежду на скорое освобождение, если нам это не удастся.

И все трое бесшумно скрылись в темноте. Этьен на прощанье поцеловал Анне руку, и она послала ему воздушный поцелуй.

Часового убрали в один момент: Этьен сзади зажал ему рот рукой, а Рибейрак вонзил кинжал меж ребер. Убедившись, что все прошло без шума, Ласуа осторожно откинул полог палатки, и они быстро вошли.

Герцог Орлеанский спал на боку на ложе из веток, в ногах у него калачиком свернулся слуга, другой устроился в противоположном углу.

— Черт возьми, — пробормотал Рибейрак, — клянусь харей сатаны, недурная получилась бы картина, когда утром, пробудившись, солдаты увидели бы в клетке вместо пленницы своего предводителя.

Ласуа строго взглянул на него:

— Болтовня потом. К делу!

В том, кто лежал у ног герцога, Рибейрак узнал того, кто огрел его чем-то тяжелым по голове. Прекрасный случай свести счеты! Как упустить? Недолго думая, должник схватил дубовое полено, лежавшее у входа, и обрушил его на голову слуги, на беду свою или же к счастью снявшего шлем. Тот, лишаясь чувств, а может быть, и самой жизни, слабо вскрикнул. Герцог пошевелился, повернулся на спину и внезапно открыл глаза. Ласуа бросился к нему и мигом зажал ему рот рукой. Этьен тем временем искал ключ, а Рибейрак связывал герцогу руки за спиной…

И вдруг он тихо вскрикнул и застыл. Ласуа, успевший уже запихнуть принцу в рот его же носовой платок, взглянул на Рибейрака и содрогнулся от ужаса: в груди у его ученика, чуть ниже ключицы, торчала рукоять ножа. Ласуа вспомнил о втором слуге и повернул голову в сторону противоположного угла. Вовремя! Оруженосец раскрыл рот и закричал:

— На помо!..

Крик, оборвавшись, застрял в горле. Молнией блеснул в воздухе клинок и вонзился ему меж зубов. Выдернув шпагу, Ласуа для надежности еще раз воткнул лезвие в горло стоявшего на коленях оруженосца. Не издав больше ни звука, тот упал ничком. Вслед за ним с тихой улыбкой и повернувшись при этом, прямо на герцога упал и Рибейрак, успевший все же связать руки пленнику. Этьен, с ключом в руке, бросился к другу и выдернул кинжал. Из раны ручьем вырвалась кровь.

— Филипп!.. — пробормотал Этьен, зажимая рану платком и заглядывая другу в глаза. — Филипп… как же это…

— Ничего, — тихим голосом произнес Рибейрак, тщетно пытаясь раздвинуть губы в улыбке, — все уже, кажется, позади… Ключ… Ты нашел его, Этьен?

— Да, вот он! Он у меня, Филипп!

— Хорошо… Торопитесь же, они могут проснуться, услышав крик… Спасайте герцогиню.

— А ты, Филипп?!

— Я… оставьте меня здесь, я стану для вас лишь обузой. Со мной, кажется, кончено. Прости, Этьен, друг мой, и прощай… Вспоминай иногда Филиппа де Рибейрака и передавай от меня привет и последний поцелуй моей Катрин…

И Филипп замолчал, закрыв глаза. Мгновение спустя он совсем уже слабым голосом прибавил:

— Вот я и отправляюсь на бал к сатане… — и тотчас обмяк.

— Что будем делать? — спокойно спросил Ласуа. — Нужно немедленно принимать решение.

— Я уже принял его, Ласуа, — прерывающимся голосом ответил Этьен. — Оставь герцога, пусть крутится себе, сколько влезет. Вот так. А теперь мы быстро перевяжем Филиппа… — Он посмотрел на друга, и слезинка с его щеки упала на лоб Рибейрака. — Филипп, друг мой, ты — самое дорогое, что есть у меня… дороже этого нет ничего… не может быть ничего, Филипп, ты слышишь?! — Слезы одна за другой побежали по щекам Этьена. — Вот видишь, пришла моя очередь отдать тебе сорочку так же, как ты отдал мне свою.

И Этьен быстро стал рвать на полосы свою нательную рубаху.

— Слава богу, они ни о чем не подозревают, — произнес Ласуа, выглядывая из палатки и озираясь по сторонам. — Быть иначе беде.

Вдвоем они наспех перевязали Рибейрака, который так и не пришел в себя. Но сердце его билось, и Ласуа вновь и вновь убеждался в этом, прикладывая ухо к груди.

— А теперь, — сказал Этьен, когда с перевязкой было покончено, — возьми этот ключ и веди герцога к повозке. Открой замок, потом возвращайтесь все втроем к нашим лошадям. Ты уложишь герцога на холку коня, как мешок с песком, и повезешь в лагерь. (Пленник замычал и беспокойно заворочался.) Он ответит за свои злодеяния сполна. Герцогиня определит его судьбу.

— А ты, Этьен?..

— Вскоре придем и мы с Филиппом, ожидай нас.

— Но у него совсем нет сил, и он без памяти.

— Силы есть у его друга, Ласуа.

С этими словами Этьен осторожно приподнял Рибейрака и, взяв его на руки, как ребенка, как отец взял бы своего тяжелораненого сына, медленно пошел к выходу из палатки.

— Мальчик мой, не лучше ли поменяться ролями? Ты ведь и сам ранен.

Но Этьен не слушал старого учителя. Он шел вперед, неся на руках сокровище, которому со дня сотворения мира никто не придумал цены — своего друга! — и луна, увидев это, выглянула из-за туч и светила до тех пор, пока оба они не спустились в овраг. Она светила бы еще и еще, но тучи, терпение которых истощилось, закрыли ее. И все же было достаточно светло.

Этьен осторожно опустился на колени, не выпуская из рук свою драгоценную ношу и не отводя от нее глаз. Словно почувствовав на себе его взгляд, Рибейрак разомкнул веки:

— Где я?.. Что со мной?.. — Он устремил взор на друга. — Этьен, где мы? Уже в аду?.. И ты со мной… Но почему?

— Твоим друзьям-бесам придется подождать, Филипп, — ответил ему Этьен, рукой утерев слезы с лица. — Надо думать, они не на шутку огорчились, увидев, что сорвалось такое трогательное свидание.

— Значит, я еще жив? И ты тоже, Этьен? Но я лежу у тебя на коленях… Мой бедный друг… Тебе, наверное, тяжело… Как я мог пропустить тот удар… а ведь я видел, как он поднял голову и уставился на меня…

— Молчи, Филипп, тебе нельзя много говорить. Совсем нельзя, если верить врачам.

— Ладно. Как думаешь, я выкарабкаюсь?

— Я верю в это, Филипп.

— Хорошо, если так. Не хочу, чтобы Катрин плакала на моей могиле.

В это время к ним торопливо подошли Ласуа и Анна де Боже. Впереди, чувствуя на своей спине острие шпаги, понуро брел герцог Орлеанский. Этьен лишь взглянул на Анну, но не сделал ни малейшей попытки подняться. Она сама подсела к нему и стала поправлять повязку, меняя пропитавшийся кровью платок на свой. Рибейрак, тяжело дыша и тихо улыбаясь, глядел на нее.

— Хвала Господу, вы живы, мадам… Уж как мне хотелось сделать моему другу приятное, вы не поверите. А он за это нёс меня на руках…

— Молчите, Филипп! Молчите, мой храбрый Рибейрак!

Ласуа тем временем крепко пожал руку Этьену.

— Я знал, что ты так поступишь, мой мальчик, и я горжусь тобой. Поступи ты иначе, и ты стал бы объектом моего презрения. Но ты прав: законы дружбы священны, и она выше любви.

— Она выше всего!

— А сейчас нам надо торопиться, — проговорила герцогиня. — Они могут спохватиться и пуститься в погоню. Догнать нас не составит для них труда. К тому же нашему другу нужна немедленная врачебная помощь.

— Увы, мадам, у нас нет крыльев Дедала, — развел руками Ласуа. — Однако ваш совет неплох, не последовать ему граничит с безрассудством. Но Рибейрак! Сможет ли он сесть на лошадь?

— Я посажу его впереди себя, — сказал Этьен, — это самое разумное, что следует предпринять. Но давайте и в самом деле поторопимся. Хорошо бы еще при этом не заблудиться.

— Не волнуйся, мой мальчик, — успокоил его Ласуа, — я хорошо помню дорогу; уверен, мы не собьемся с пути и попадем как раз туда, где произошло сражение. А вот и луна! Вперед, друзья мои, с нами Бог!

Они вновь перевязали Рибейрака, бережно усадили его на холку коня впереди Этьена, и маленький отряд со всей возможной скоростью отправился в обратный путь. Четвертая лошадь, к сожалению, им была уже не нужна, но она все равно пошла рядом.

Что касается принца, то с ним обошлись столь же бесцеремонно, сколь он обошелся со своей племянницей. Но он испытал еще большее унижение. Как и велел Этьен, его, связанного, словно пойманного зверя, перекинули через шею лошади и повезли прочь с этого места. Анна бросила на него короткий, полный ненависти взгляд, и отвернулась.

Войско не ушло, как они и предугадывали. Чуть свет Ла Тремуй приказал всем быть в седлах, дабы отправиться на поиски герцогини Бурбонской, пусть даже для этого пришлось бы осадить Ренн — ближайший к ним город. Каково же было его изумление, когда его разбудили ночью и он увидел Анну де Боже, «свою королеву», как называл он ее в беседах с солдатами. Радости его, и не только его, но и всего войска, не было конца. Ла Тремуй поведал о полном разгроме армии коалиции. Это был триумф, которого они так долго ждали. Это была победа короля над врагами королевства, и Анна долго, в предрассветных сумерках, глядела на восток и думала о том, что отец ее был бы рад, узнав о поражении мятежных принцев, и о том, что, как ни крути, эту победу принесла Франции его горячо любимая дочь.

В руках герцогиня Анна Бурбонская держала мокрый от слез платок.

Филипп де Рибейрак оправился от раны, не причинившей ему, вопреки опасениям врачей, большого вреда. Его поместили в обоз под наблюдение монахинь, исполнявших обязанности сестер милосердия, и вместе с другими ранеными он был доставлен в госпиталь Сен-Катрин, где пробыл около двух недель. Этьен и Ласуа ежедневно навещали его. Когда пришла пора покидать лечебную палату, вновь пришли его друзья. Рибейрак вышел им навстречу.

— Ну вот, Филипп, ты и здоров! — с улыбкой приветствовал его Этьен. — Я так рад!..

И он протянул руки, собираясь обнять друга. Рибейрак схватил его руку своими крепкими пальцами и припал к ней губами. Когда он вновь поднял взгляд, бедняга Ласуа едва не заплакал: в глазах Филиппа де Рибейрака стояли слезы.

Глава 7

«САДОВЫЙ ДОГОВОР», ГЕРЦОГИНЯ В САБО И РУКА В ОБМЕН НА НОГУ

Война, продолжавшаяся два года и названная впоследствии «безумной войной», закончилась. 7000 тысяч солдат остались лежать на поле сражения, из них 5600 потеряла убитыми и ранеными коалиция. Принц Оранский и герцог Людовик д’Орлеан попали в плен. Дальнейшая судьба первого неизвестна; второго же Анна велела сначала заточить в темницу замка Лузиньян, затем его перевезли в замок Бурж. Воистину, от любви до ненависти один шаг.

Герцог Франциск был в отчаянии: потому что проиграл, потому что фактически уже отдал Бретань французам и потому что теперь ему предстоит подписать с королем Карлом унизительный мирный договор. Он был составлен и подписан им в Сабле 19 августа 1488 года. Договор обязывал герцога удалить с полуострова иностранные войска. Вторым пунктом было то, что, как уверяют иные историки, и свело герцога в могилу, хотя смерть его наступила по другой причине. Его сбросила лошадь с моста в реку, и он разбился о камни. Та же смерть или почти та же постигла три столетия назад Фридриха Барбароссу. Ну, а список погибших от падения с лошади в иных местах вообще окажется внушительным.

Так вот, по мнению некоторых, старого герцога (это в 55 лет-то!) свело в могилу (9 сентября) горе от сознания того, что отныне он не сможет выдать замуж своих дочерей (у него была еще одна дочь, семилетняя Изабелла), не испросив совета и согласия на брак французского короля. Третий пункт этого договора, названного «Садовым», предусматривал выплату королю контрибуции и передачу нескольких пограничных крепостей в Сен-Мало, Фужере, Динане и Сент-Обене.

Фактически договор лишал бретонского герцога власти: он — вассал короля, стало быть, по закону, не имеет права на выступление с оружием в руках против сюзерена. За ослушание — длительное тюремное заключение, а может быть, и смерть.

Ныне же у Франциска не осталось ничего: ни крепостей, ни армии, ни денег, ни даже воли, которой станет управлять король Карл, как и будущим обеих дочерей своего вассала. Немудрено в таком состоянии духа свалиться с лошади.

И Анна Бретонская осталась одна. С ней, правда, ее дядя Дюнуа и… вереница женихов, все тех же. Как вороны на добычу слетелись они за наградой, которую им всем обещал покойный властелин в расчете на помощь в деле сохранения независимости герцогства. А маленькая девочка, которой было всего-то одиннадцать лет, уже хорошо понимала, что каждый из этих так называемых женихов мечтает прежде всего заполучить приданое, ведь она теперь герцогиня Бретонская; до нее самой им, конечно же, нет никакого дела.

И началась новая война, теперь уже за руку юной «герцогини в сабо», как прозвали ее современники за то, что она носила туфли на деревянной подошве, да еще и разной высоты. Но регентша была спокойна: брак наследницы бретонской короны должен произойти только с королевского позволения, которого, конечно же, не будет, ибо она твердо решила претворить в жизнь свой план; им она поделилась недавно с Катрин.

Тем временем Ла Тремуй осадил Нант, где скрывалась двенадцатилетняя герцогиня, и который защищал один из наиболее рьяных ее женихов, Ален д’Альбре.

Юная наследница между тем, особа, к слову говоря, весьма предприимчивая и упрямая, желавшая для своего герцогства свободы, а для себя мужа — короля или даже императора, сделала-таки свой выбор; он пал на Максимилиана, наследника императорского титула. Расчет нехитрый: именно от такого жениха дочь Франциска II ждет поддержки в противостоянии с французами.

И она написала Максимилиану, что согласна стать его женой. Агенты регентши перехватили гонца. Выведав от него все необходимые сведения, они отпустили его выполнять возложенное на него поручение, а сами поспешили к своей госпоже. Получив в руки такое оружие, герцогиня Бурбонская решила обратить его против защитника Нанта, рассчитывая взять город без боя. Хитрость удалась. Узнав о том, что юная наследница уже отдала свою руку Максимилиану, Ален д’Альбре пришел в ярость и сложил оружие, сдав Нант Карлу VIII.

Германский король тем временем потирал руки, прочитав долгожданное письмо. Вожделенная Бретань уже лежала у его ног, и он с упоением думал о том, как введет туда свои войска и станет там правителем, а пресловутая Франция, о которую он сломал не один зуб, окажется теперь в клещах, которые он будет сжимать до тех пор, пока она не взмолится о пощаде и не признает себя вассалом Империи.

Однако он не мог тотчас жениться на юной наследнице. У него были серьезные проблемы с городами Фландрии, с Баварией и с Венгерским королевством, где Империя вела тяжелые бои. Но тянуть время нельзя: как бы бретонская барышня не передумала. И Максимилиан, форсируя события, тем более что юная девственница уже была обещана ему в жены еще в апреле 1481 года, посылает к ней посла императора Австрии Вольфганга де Полхайна с целью жениться по доверенности. Посол — флегматичный, надменный — прекрасно знал, что ему надлежит делать, дабы выполнить возложенное на него важное поручение.

Принцессе сказали, что сейчас произойдет то, что называют такой вот женитьбой. В ее представлении это была первая брачная ночь. Что это такое, она знала от своих воспитательниц Франсуазы де Динан и Лаваль-Шатобриан. Та и другая столь восторженно расписывали сие мероприятие, что юная дочь Франциска II преисполнилась твердой убежденности: приятнее и прекраснее этого ничего в жизни не бывает. И она приготовилась «улететь в небеса», как уверяла ее незадолго до этого кормилица, напутствовавшая «на битву» свою «крошку», которой исполнилось к тому времени уже четырнадцать.

Лежа, она ждала, уже раздетая (по совету фрейлин). Вот-вот свершится то, что из девушки делает женщину. Сначала, правда, будет больно, зато потом…

И вот, 19 декабря 1490 года, в покои юной невесты вошел тот, кто женится на ней по доверенности. Какой-то большеголовый, лупоглазый. Бр-р! Ну да ладно. В руке у него какая-то бумага. Зачем? Вот уж чему не место в таком деле, так это бумагам. Но сейчас он, наверное, положит свое послание на стол и приступит к выполнению того, за чем его послали. Но он не положил, а вместе с этой свернутой в трубочку бумагой подошел прямо к ее кровати. Анна задрожала с головы до ног и до самого подбородка натянула одеяло. Посол стал разуваться. Девушка с волнением и со страхом глядела на его ногу, которую он оголил выше колена, но дальше почему-то не стал. Она не поняла: что это с ним? Разве не проще было снять штаны? Словно в ответ на этот вопрос, доверенный короля, сохраняя на лице полнейшее безразличие, без промедлений сунул эту оголенную ногу под одеяло. Анна с трепетом ждала продолжения процедуры и с удивлением глядела на эту волосатую ногу, совсем не смотревшуюся рядом с ее юным, розовым телом. Она хотела спросить, что все это значит, но голос не повиновался ей. Что ж, наверное, так и должно быть и надо ждать. Но ждать не пришлось. Всего две-три секунды покоилась нога рядом с горячим телом предполагаемой супруги, затем убралась и мигом вновь облачилась в штанину.

Довольный выполненной миссией, посол, что-то прочитавший в своей бумаге и по-прежнему не выпускающий ее из рук, спокойно развернулся и степенно вышел вон. Удивленно глядя ему вслед, юная герцогиня с грустью подумала о том, что брачная ночь вовсе не так уж хороша, как она представляла себе, и женщиной она, как ни странно, не стала.

Однако в результате такого заочного брака Анна, как супруга престолонаследника Священной Римской империи, стала носить титул королевы римлян.

Глава 8

КУСОК ЗЕМЛИ В ПОСТЕЛИ КОРОЛЯ

Настал час для претворения в жизнь планов регентши. Она подбиралась к их реализации долго и терпеливо, но никак не могла предположить, что Максимилиан опередит ее.

— Свадьба по доверенности? — возмутилась она, узнав об этом. — Что о себе возомнил германский король! Какое он имеет право совать нос в Бретань, да еще из Фландрии и Венгрии, где он, как загнанный в болото зверь, увяз всеми четырьмя лапами!

Пьер Бурбонский, возмущенный не меньше, в растерянности молчал, угрюмо глядя на супругу. Та продолжала кипеть негодованием:

— Он перешел всякие границы! Он просто обнаглел! В Бретань прибыл какой-то его недоносок, сунул ногу в постель к девчонке и после этого подписал документы, на которых черным по белому значилось: «Максимилиан и Анна, герцог и герцогиня Бретонские». Мало того, он уже возвел ее в ранг императрицы!

— Не может этого быть! Ведь жив еще его отец! — возразил супруг.

— Сынок давно уже мысленно похоронил старика. Не верите? Тогда послушайте, как он пишет дальше: «Император и императрица Священной Римской империи». Как вам нравится? Нет, это надо решительно пресечь, положить этому конец. И я сделаю это! Он у меня и носа не сунет из своей Германии.

— Что же вы намерены предпринять? Впрочем, теперь это решать Карлу; он уже заявил о себе как о монархе.

— Молоко у него на губах обсохнет тогда, когда я этого захочу, а пока принимать решения и приказывать буду я. И вот мой приказ: этот дурацкий одноногий брак должен быть отменен! Я сама себя возненавижу, коли не добьюсь этого.

— Что вы собираетесь делать? Учтите, Максимилиан — серьезная фигура в политической игре.

— Рим сильнее него, а он ослаб в своей вечной борьбе за Италию. Папство получает огромные доходы с германских земель; князья не платят императору, они лижут зад папе, который закрывает глаза на то, что епископы становятся территориальными князьями. А кто эти князья? Родовитые дворяне, весьма далекие от вопросов религии. Все чаще у императора с папой возникают конфликты; на этом фоне папе удобнее держать сторону Франции, нежели Империи.

— Так какой же выход видится вам в связи с бретонским делом?

— Невеста — лакомый кусочек для Франции. Максимилиан разинул пасть, собираясь проглотить его, но я закрою ему рот и возьму этот кусок себе. Королевские войска захватили Бретань, и она вся теперь наша, кроме Ренна, где заперлась невеста германца. Ему нынче не до нее, не помогут даже испанцы, его союзники, которые готовятся к освобождению Гранады, а вздумает он протянуть руки — я встречу его близ Фужера, Майенна и Лаваля. Но он не успеет. Я ближе его, и я отниму у него Бретань.

— Каким образом?

— Я женю Карла на бретонской принцессе!

Пьер Бурбонский выкатил глаза:

— Вы с ума сошли! Ведь брак с германцем совершился. Его благословил епископ Реннский.

— Это так, но имела ли право девчонка давать согласие на этот брак? В договоре, подписанном герцогом Франциском, ясно сказано: ни одна из его дочерей не имеет права выйти замуж, не имея на то согласия французского короля. Анна такого согласия не имела, следовательно, этот так называемый брак не имеет законной силы. Я созову лигистов, и они докажут это, а потом объявят публично. Этот брак опасен для Франции, Пьер, и я сумею добиться отмены его! Мы немедленно приступим к осаде Ренна, и возглавлять ее будет король. Эй, кто там! — Анна схватила со стола колокольчик и позвонила. — Немедленно приведите сюда короля! — приказала она вошедшему придворному.

— Мадам, его величество только что изъявил желание ехать в Амбуаз к своей невесте.

— Скажите, что я запрещаю ему!

Карл вошел недовольный, тяжелый взгляд был устремлен на Анну.

— Что случилось, сестра? Мне сказали, что ты желаешь меня видеть, а я тем временем собирался в Амбуаз…

— Твоя нареченная от тебя не убежит, и ты поедешь к ней, но твой визит ее не обрадует.

Карл надул губы:

— Не обрадует? Но почему же, ведь мы так любим друг друга. Ей всего десять, но мне кажется, что лучшей жены мне никогда в жизни не найти.

— Ошибаешься, Карл. Маргарита приносит тебе в приданое Франш-Конте, Артуа и пару графств, которые мы все равно отберем; Анна Бретонская отдаст тебе свою руку и в придачу к ней Бретань. Она сделает это, когда подпишет брачный договор.

Вытаращив глаза, Карл в недоумении глядел на сестру. Он даже сделал шаг назад, словно выражая этим протест.

— Брачный договор? По-твоему, я должен жениться на Анне Бретонской? Но почему? Ведь я люблю другую!

— Полюбишь эту.

— То есть как… Я не хочу! Что за фантазия, сестра? Почему ты мне запрещаешь?

Анна подошла ближе, стараясь говорить спокойнее, — так надо было. Карлу не следовало взрываться негодованием, переходя на крик. Он должен понять.

— Пойми, брат, — негромко заговорила она, глядя ему в глаза, — я не запрещаю тебе. Ты можешь сколько угодно любить свою «милую женушку», как ты называешь Маргариту, можешь даже в дальнейшем сделать ее своей любовницей, но женишься ты на другой.

— На другой… — как эхо повторил Карл. — Значит, не на Марго. Но ведь мы с нею повенчаны.

— Венчание будет расторгнуто, я позабочусь об этом. Пусть будущий тесть кусает себе кулаки от злости. Он вознамерился отобрать у нас с тобой Бретань? Так я за это лишу его дочь титула королевы Франции! Он еще не знает, с кем имеет дело. Когда он поймет свою ошибку, будет поздно.

— Сестра, сестра, почему я должен подчиниться? Ведь я король, а выходит, я имею меньше прав на то, чего мне хочется, чем простой парижский водовоз.

— Ты ведь любишь свое королевство, брат? И ты желаешь ему добра, не так ли? А коли так, то тебе давно уже надлежит понять, что короли никогда не женятся по любви; их брак — всего лишь политический расчет, нужный для мира в королевстве, для его блага, для расширения его границ. Наконец, для обретения союзника в борьбе против вражеской коалиции. Вот уже много лет Бретань является нашим врагом, но нынче есть средство не только положить этому конец, но и присоединить это герцогство к нашим владениям. Это — то, чего ждет от нас с тобой Франция; то, что прошу тебя сделать я. Это — то, Карл, чего всегда хотел наш с тобой отец; увидев это с высоты небес, он возрадуется за нас с тобой, за державу, которую он оставил нам двоим. Ты понимаешь меня, Карл? Сознаешь ли, что шаг этот неизбежен?

— А как же Маргарита?.. — потерянно смотрел на сестру молодой король. — Она так хотела… Она не вынесет такого удара! Она будет плакать, моя Марго, а вместе с ней буду плакать и я.

— Слезы высохнут. Все забудется, Карл.

— Но я люблю ее! Ведь это первая моя любовь, а она не забывается. Ты сама говорила…

Скривив губы и отвернувшись, Карл заплакал.

Анна молчала. Слезы сохнут быстрее, чем лужи после дождя. Надо подождать — молча, дав время уйти грозе.

Неожиданно Карл резко обернулся, губы его дрожали:

— Будь проклята политика! Я несчастнее последнего нищего. Я не хочу быть королем! Я хочу быть таким, как все, и любить ту, которая мне дороже жизни.

— Таков удел королей, брат, — вздохнув, промолвила Анна. — А любить… уже не получится: я вынуждена буду отправить Маргариту к отцу.

— К Максимилиану? Да ведь он пойдет на нас войной!

— Это лучше, нежели отдать ему Бретань.

— А он пойдет?..

— Навряд ли. Ни Кастилия, ни Англия не захотят вмешиваться в серьезную войну, не сулящую им выгод, а одному ему с нами не справиться. На помощь нам придут бретонцы: в большинстве своем они не против того, чтобы отдать себя под власть французского монарха.

Карл снова отвернулся и долго глядел в раскрытое окно. Он стоял не шевелясь, порывисто дыша, и смотрел вниз, во двор. Вот по этим дорожкам они ходили вдвоем, взявшись за руки, и, любуясь цветами на клумбах, слушали пение птиц. А вот яблоня и рядом слива; смеясь, радуясь жизни, они с удовольствием лакомились сочными плодами. А там, дальше, пруд, где они на удочку ловили карасей. Но сколько лет прошло с тех пор… Ей было тогда пять или шесть, а ему… около пятнадцати.

— Ты уже взрослый, тебе двадцать, — словно читая его мысли, произнесла сестра. — А она девочка. Тебе надо забыть. Такое легко забывается. Ты должен научиться владеть своими чувствами. В твоем возрасте самое время общаться с фрейлинами, а не с детьми.

— Но я люблю ее! — порывисто обернулся Карл.

— Я слышала. Люби, но спать тебе придется с другой.

— Как я смогу? Ты даешь мне не жену, не женщину, вместо этого — кусок земли, которая называется Бретанью!

— И ее ты обязан уложить в свою постель.

— Обязан?!

— Ты король, а уже потом мужчина. Твои чувства принадлежат не тебе, а твоему королевству.

— Сестра, ты разрываешь мне сердце!

— Будь тверд духом и умен, Карл. Помни о своем высоком предназначении.

— Иногда я думаю… — промолвил брат, внимательно глядя на сестру. Потом ненадолго отвел взгляд. — A-а, твой супруг, оказывается, уже ушел. Тогда я скажу. Иногда я думаю, отчего ты родилась не мужчиной? У тебя железная воля, холодное сердце; тебе бы править, быть королевой!.. А знаешь, придворные за глаза так и называют тебя.

— Знаю, Карл, но я отдаю уже последние свои приказы; мне осталось немного.

— Я слышал твой приказ.

— Но не до конца. Ты возглавишь армию и немедленно отправишься на осаду Ренна. Тебе предстоит завоевать свою будущую жену; это наилучший способ для того, кто собирается просить руки женщины.

— Я? На осаду Ренна?!

— Повторяю, без промедлений. Войско уже ждет.

— Значит, все уже решено… — Карл опустил голову. Помолчав, прибавил: — Я хотел бы проститься… Я поскачу в Амбуаз!

— Стоит ли терять время; это можно сделать, когда ты вернешься из похода. Максимилиан между тем ждать не будет; ты должен его опередить.

— Опять политика. Можешь ты думать о чем-нибудь другом? Смотри, тебе всего двадцать девять, а у тебя уже морщины вокруг глаз.

— Морщины? — встрепенулась Анна, мгновенно помрачнев. Глаза лихорадочно забегали по столу в поисках зеркальца. — В самом деле, Карл? Боже мой, — упавшим голосом произнесла она, придирчиво разглядывая свое отражение, — а ведь и вправду…

— Послушать тебя — я забываю, что я король, а уже потом мужчина. С тобою же все наоборот: ты всегда помнишь о государственных делах, но забываешь, что ты женщина. Давно ты виделась с Этьеном?

Анна сразу же смягчила тон:

— С Этьеном?.. Где он, Карл?

— Он, кажется, единственный, кто видит в тебе женщину. Скоро он вернется; я отослал его инспектировать злачные заведения.

— Но это обязанность де Валле.

— Он где-то умудрился сломать ногу. Так я уеду, Анна? Я мигом соберусь в дорогу. Наше свидание не займет много времени, и как только я вернусь, так немедленно отправлюсь к Ренну.

Сестра устало махнула рукой. Брат, увидев этот знак согласия, быстро вышел.

— Удивительно, — тихо проговорила Анна, оставшись одна, — что за любовь? Ему двадцать, а ей одиннадцать. Ну не глупо ли? В его возрасте ему надлежит каждую ночь менять любовниц, а он… И в кого он только такой.

Они встретились на лужайке, у стен замка Амбуаз. Сев на скамейку и усадив рядом «свою милую женушку», Карл поведал ей о разговоре с сестрой. Широко раскрыв глаза, Маргарита Австрийская не мигая глядела на своего возлюбленного короля.

— Значит, я вам уже больше не нужна? — упавшим голосом произнесла она, едва дождавшись конца рассказа. Опустив голову, она тихо прибавила: — Я думала, что вы любите меня, а вы намерены жениться на другой.

Испокон веков женщины эгоистичны в своей любви; только это их интересует, ни о чем другом они думать не хотят. Не стала исключением и юная Маргарита. Карл упал перед ней на колени, припал губами к ее рукам и стал их горячо целовать.

— Марго, не верьте! Я не покину вас! Ведь поженить нас было желанием моего отца. Как могу я пойти ему наперекор?

Маргарита молчала, недвижно устремив взгляд в землю.

— А ведь вы мне клялись… — пролепетала она.

— Я и сейчас клянусь, что женюсь только на вас!

— Не надо клятв. — Помолчав, она прибавила, удивив Карла своим недетским мышлением: — Не гневите Бога. Вы не сможете поступить вопреки воле сестры и сделаете так, как она хочет, как это нужно для вашего королевства, которое мне никогда уже больше не увидеть.

И, спрятав лицо в ладонях, принцесса Маргарита разрыдалась.

Карл, однако, не пожелал отбыть с войском в поход раньше дня своего совершеннолетия. Анне пришлось уступить.

И именно в тот день, в конце июня 1491 года некий монах привез письмо Карлу из Берри и передал духовнику. Писала Жанна, его сестра, несчастная супруга узника буржского замка:

Дорогой брат! Пишет Вам Ваша сестра, которая надеется на Вашу справедливость и милосердие по отношению к моему несчастному супругу, к герцогу Людовику Орлеанскому. Я потому и пишу Вам, что истекает срок опеки над Вами нашей сестры, и Вы уже сами сможете принять благоразумное и достойное Вас решение. Вот voice три года как мой супруг томится в плену совсем недалеко от меня, а у меня даже нет возможности навестить его. Сестра наша запретила посещения узника, и его стражники, грубые, невежественные люди не позволяют ему свиданий, а кроме того обращаются с ним жестоко, что совсем не подобает особе столь высокого титула.

Прошу Вас, дорогой брат, внять моим мольбам и освободить моего супруга, ибо я скучаю одна; без него мне очень грустно, так что порою даже и жить не хочется на этом свете. А как решитесь, то не ставьте в известность нашу сестру, она давно уже зла на моего мужа, а потому, я опасаюсь, она не преминет воспрепятствовать освобождению Людовика, а то и упрячет его куда-нибудь подальше. Между тем, отбыв столь длительный срок, можно надеяться, что мой супруг признал свои прегрешения против королевской власти и искренне раскаялся в них, в чем, уверена, он даст Вам свои клятвенные заверения.

Буду благодарна Вам за Вашу милость ко мне до скончания моих дней, мой дорогой и любимый брат Карл. Письмо это тайно передаст ваш духовник: никого иного Ваши церберы к Вам не пускают.

Ваша любящая сестра Жанна Валуа.

Прочитав послание сестры, Карл, не поставив в известность Анну, велел немедленно освободить герцога Орлеанского, простив ему все. Каково же было удивление регентши, когда она увидела своего врага во дворце. Они встретились в Большой галерее, обменялись холодными взглядами и, ни слова не сказав друг другу, проследовали каждый своей дорогой.

На упрек Анны в связи с этим Карл ответил:

— Мне уже двадцать один год, сестра, и я вправе объявлять свою волю. Твое регентство кончилось. Я женюсь, как ты того хотела, на бретонской герцогине, но дальше буду все решать сам. Король я или нет, черт возьми! До каких пор мне ходить под тобой?

— Взять с места в карьер — еще не значит первым прийти к финишу, — назидательно молвила Анна. — Не пришлось бы пожалеть, что загнал лошадь.

— Запомни, я выполняю последний твой приказ, — упрямо, исподлобья взглянув на сестру, произнес Карл.

— Торопись, коли так, ты и без того уже непозволительно промедлил. Но запомни и ты: не следует торопиться выбрасывать костыль; как знать, не придет ли время вновь опереться на него.

Несколько дней спустя Карл во главе сорокатысячной армии направился к Ренну, где находилась в то время четырнадцатилетняя правительница Бретани; вся остальная территория герцогства была уже под контролем королевских войск.

На сей раз близилось к завершению дело, которое, без сомнения, одобрил бы покойный король Людовик, расцеловав при этом свою дочь: руки Анны Бретонской просил король Франции Карл VIII.

Глава 9

ГЕРЦОГИНЯ В САБО ПЕРЕД ВЫБОРОМ

Анна Бретонская не хотела, она сопротивлялась, возмущаясь и называя короля Карла дураком и захватчиком. Но французы неумолимы: они и слышать не хотят о фальшивой свадьбе, ссылаясь при этом на «Садовый договор», и требуют разорвать «одноногий» брак.

Осада Ренна продолжалась и скоро принесла плоды: город сдался. 14 000 солдат защищали свою герцогиню от ее заклятого врага, но в конце концов и они сдались на милость победителя, как это уже произошло со всей Бретанью. И они, причем без фальши, заявили, что готовы признать над ними власть французского короля и служить ему. Поговаривают, будто сюда идет германский король? Так они станут на защиту своей госпожи плечом к плечу с французами против Габсбурга, как только что стояли против Валуа. Итого 50 000 солдат встанут под знамена молодого монарха! Пусть-ка сунется римский король!

Максимилиан не сунулся; он попросту опоздал.

Но был единственный человек среди прямых действующих лиц этой истории, которому французская экспансия пришлась не по душе. Мало того, человек этот просто ненавидел Францию и с содроганием думал о том, что ему придется-таки подчиниться. Речь идет о женщине, точнее, девушке; ей всего четырнадцать лет, и она является наследницей Бретани с титулом герцогини.

Она никак не могла поверить в то, что происходит. Все ее существо бурно протестовало против захвата французами Ренна — последнего оплота бретонцев — и ее пленения. Несомненно, она станет пленницей. Зачем тогда они брали Ренн? И уж совсем снегопадом в середине лета прозвучало то, что она услышала от своего дяди Дюнуа, который, исполняя обязанности парламентера, только что прибыл из лагеря французов.

— Девочка, выслушай меня, — сказал он ей, приглашая сесть рядом с собой на жесткий угловой диван. — Наше дело проиграно, нам придется подчиниться. Карл Французский пришел сюда за твоей рукой.

— Как… — Юная герцогиня опешила, часто моргая и не желая верить в то, что ей сказали. — В своем ли вы уме, дядя? Этот потомок Валуа, за которого правит его сестра, возымел намерение взять меня в жены?! Да кто он такой, кто ему позволил?.. Пусть играет в куклы со своей австрийской принцессой.

— Увы, Анна, регентша оказалась сильнее нас. И хитрее. Ума ей, надо признаться, не занимать. Дернул же черт Людовика дать ей власть.

— Но как же так, дядя, я ничего не понимаю… — Принцесса с трудом находила нужные слова, ей мешало возмущение, вот-вот готовое перейти в неприкрытую ярость. — Ведь он обручен! Что скажет на это германский король, его будущий тесть? Что предпримет он, когда его дочка одним прекрасным днем, стыдливо опустив глазки, вернется к своему папочке? Да и возможно ли это — расторгнуть брак, который благословил сам покойный король Людовик!

— Для его дочери нет ничего невозможного. Ватикан пойдет на этот шаг. Папе нужны деньги. A-а, этому толстому похотливому борову они нужны всегда. Зная об этом, регентша издала приказ об отмене «Прагматической санкции». Что это означает, ты понимаешь: теперь золото, которое епископы получали с церковных должностей, потечет в папские сундуки. Как ты думаешь, откажет ли после этого Иннокентий регентше в ее просьбе, тем более что у него с Империей довольно сложные отношения, которые приводят к бесконечным конфликтам?

— Но это нанесет удар казне королевства.

— Во-первых, она и без того не худа; во-вторых, добившись своего, герцогиня Бурбонская вернется к старому, стараясь угодить духовенству, помощь которого очень скоро потребуется ее брату.

— Откуда вы знаете, дядя, обо всем этом? Вам сообщили шпионы?

— Они в неведении. Но не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять политику регентши. О, Карлу она выстилает дорожку к трону золотыми лилиями, ему останется лишь почивать на лаврах.

— По-вашему, выходит, дело решено? Хм, вот так подарок приготовил мой новый жених своей несостоявшейся невесте. Бедняжка! А ведь для всех она уже королева… Однако что же это получается, дядя, мне предлагают занять ее место? Значится стану королевой Франции?

— Титул более чем почетный, ты должна быть рада.

— А взамен я должна буду отдать ему Бретань?

— Они без того уже взял ее. Теперь тебе предлагают выбор: либо ты станешь рабыней Карла, либо его женой.

— Но как это возможно, я ведь даже не видела его.

— Большинство браков среди высокопоставленных лиц совершается именно таким образом. В конце концов, девочка моя, корона стоит того, чтобы лечь в постель даже с одноногим и слепым.

— Я должна буду лечь с ним в постель? Но я не хочу!

— Брак не может считаться полностью совершенным, если супруги лягут в разные постели, да еще и отвернутся друг от друга.

— Брак? Но ведь я уже замужем.

— И кто он? Можно ли считать мужем того, с кем ты не только не провела брачную ночь, но и в глаза его не видела? Ты видела только ногу, да и то чужую. Такую смехотворную сценку впору показывать в балагане на одной из городских площадей; зрелище соберет огромную толпу народа, готового от души посмеяться над актерами. Максимилиана впору назвать шутом; нужен ли тебе такой муж?

— Не время для шуток, дядя. А если серьезно?

— Если серьезно, то твой так называемый «одноногий» брак не имеет законной силы по той причине, что был совершен без согласия короля. Это первое. Во-вторых, регентша созвала собрание легистов и богословов; те и другие публично объявили твой брак с германским королем недействительным.

Юная герцогиня некоторое время молчала, глядя во все глаза на Дюнуа и не зная, что возразить. Наконец спросила, уже догадываясь, каким будет ответ:

— А если я не соглашусь?

— У тебя нет выбора. Либо ты станешь королевой Франции, либо французы разорят Бретань дотла. Войска Ла Тремуя заняли уже все города. Ждут только сигнала к началу погромов и избиений, какие почти три столетия назад произошли в Безье. Не тронут только тех, кто согласен признать над собой власть французского короля. И таких большинство.

— Кто же должен подать сигнал, дядя? Ла Тремуй?

— Да, как только он получит такое приказание от короля, услышавшего твой отказ.

— И король прикажет ему?

— Он мечтает присоединить Бретань к своим владениям. Выйди ты замуж за другого, и его мечты развеются прахом. Но в таком случае тебя станут называть герцогиней пожарищ и горы трупов, ибо от Бретани не останется ничего. В твоей власти сохранить ей жизнь. Сегодня твой народ тебя любит, завтра станет проклинать.

Принцесса выдохлась. Череда протестов иссякла. Приходилось подчиниться неизбежному. Но прежде, ей показалось, надо все взвесить, нельзя так сразу… Шаг все же серьезный.

— Я не могу сейчас же дать ответ, — призналась она.

Незамедлительно последовало возражение:

— Придется это сделать, девочка моя.

— И у меня нет даже одного часа на раздумья?

— Даже пяти минут. Солдаты уже приступили к грабежам.

Анна Бретонская поднялась и гордо вскинула голову. Все еще во власти недовольства, она заявила дяде, причем так, словно он был в чем-то виноват:

— Уж коли мне остается лишь подчиниться своему врагу, так пусть он по крайней мере попросит у меня руку, вместо того чтобы завладеть ею силой.

С этим известием Дюнуа поспешил в стан короля и передал ему слово в слово то, что сказала племянница.

Карла взяла оторопь. Будь у него больше опыта, он бы знал, как поступить в данной ситуации. Но опыта не хватало. Он прибегнул к помощи советников. Те сказали, что негоже, дескать, в наше время врываться к невесте и силой вести ее к алтарю; времена Вильгельма Завоевателя канули в Лету, ныне требуется более деликатный подход к делу. Надлежит найти человека, который с успехом смог бы выполнить эту миссию. Карл задумался: кого же послать? Быть может, Вержи или Рибейрака?.. Взгляд невольно упал на сестру, которая несколько дней назад прибыла к Ренну с целью не дать брату совершить какую-либо ошибку. Упаси бог, рухнет ее план! И она мгновенно нашла выход, подсказанный ей чувством мести, чувством торжества над герцогом Орлеанским, которого она, не прощая ему ничего, желала еще и унизить как в глазах окружающих, так и в его собственных. О, она жестоко отомстит этому фанфарону, посмевшему наносить ей оскорбления. А заодно… Она усмехнулась. Карл освободил узника? Так она обернет это себе на пользу. Извлекать выгоду из ошибок — своих, а еще лучше, чужих — вот высшая степень проявления ума. Так учил отец.

И Анна сказала:

— Миссию эту надлежит поручить особе королевской крови, но в данный момент я не вижу никого, достойного исполнить эту роль, за исключением нашего уважаемого дяди, дорогой брат.

Карл обрадовался: в самом деле, как ему самому не пришло это в голову? И вдруг он наморщил лоб:

— Но удобно ли это, сестра? Ведь он сам, было время, хотел взять в жены герцогиню Бретонскую. И вот теперь придет к ней снова просить ее руки, но уже не для себя, а для своего племянника! Впору со стыда сгореть.

Анна в душе ликовала: именно так она и представляла себе месть. И она от души посмеется, видя, как придворные хихикают за спиной ее троюродного дяди.

— Вот и пусть сгорит, — ответила она брату. — Для него это будет лучше, нежели прозябать в темнице в обществе крыс и мышей. А вздумает заупрямиться, скажи ему, что крысы буржского замка смертельно скучают, поджидая своего дружка, общество которого доставляло им огромное удовольствие. Прикажи, пусть приведут сюда зачинщика бунта против королевской власти.

За герцогом послали. Спустя некоторое время он вошел и сразу же посмотрел на Анну; в глаза бросилась едва заметная насмешливая улыбка, выдававшая скрытое торжество регентши над своим бывшим противником. И он понял, что пробил ее час мщения, о котором она так давно мечтала. Одной тюрьмой дело не обошлось. Что же она предпримет? Какою будет месть?

В недвусмысленных выражениях Карл дал понять своему строптивому дяде, чего он от него хочет. Людовик видел, что Анна внимательно следит за выражением его лица, но, как ни пытался, не смог скрыть подавленного вида. Он молчал, не зная, что возразить, да и не особенно стремясь перечить, ибо понимал бессмысленность этого. Он проиграл. Регентство от него уплыло, корона — тем более. Все теперь играло против него. Он — первый принц крови, им и останется навсегда, ибо у Карла, несомненно, будут дети. Оставалось одно: подчиниться. Мало того, ему надлежало подружиться с королем: все же они родственники, к тому же он вытащил его из тюрьмы. Черт знает сколько времени вздумалось бы победительнице — его племяннице — продержать его там. И неизвестно, какой еще номер она выкинет, памятуя прошлое и твердой рукой указывая дяде его место. А Карл, коли они подружатся, всегда сможет защитить его. Он хочет жениться на бретонской герцогине? Ну и бог с ним! Еще один удар. Наверняка эту мысль подала брату сестра. Двойное унижение. Но надо стерпеть, ослушаться он уже не имеет права, иначе — опала.

И Людовик Орлеанский отправился в замок, чтобы просить для племянника руки той, которую сам хотел взять в жены.

Ему было стыдно. Он не знал, как войти, что сказать, как и куда смотреть при этом. Он чувствовал себя раздавленным, повергнутым в прах; он впервые в жизни узнал, какою может быть месть женщины. И не исключено, что он пожалел о прошлом, раскаиваясь в своих ошибках и грехах.

Тюрьма калечит, но она же и лечит. Входит туда один человек; выходит, за редким исключением, уже другой.

К его удивлению и радости, принцесса, выслушав его, не рассмеялась, чего он так боялся. Чувство такта было ей не чуждо, — хвала ее воспитателям, — это и диктовало ей не смотреть на него пристально и долго. И вообще, все выглядело так, словно не было у них никогда помолвки; во всяком случае, она забыла об этом и не желает вспоминать. Посланнику, вопреки его ожиданиям, она ответила в нескольких словах, которые яснее ясного дали ему понять, что она готова покориться.

— Скажите королю, что я жду его. Пусть приходит. Я хочу его видеть; пусть и он увидит меня.

— Это все, ваша светлость?

— Прощайте, герцог, — бросила она в его сторону колкий взгляд и отвернулась, сомкнув губы.

Эти последние слова, адресованные Людовику Орлеанскому, закрыли все то, что было когда-то между ними, на замок, ключ от которого она швырнула в реку.

Опустив голову, повернувшись, герцог стремительно вышел.

И ни один из них не мог и подумать тогда, что спустя несколько лет ключ этот найдется и откроет замок…

Глава 10

ШЕСТЕРО БУРЖУА ЗА ШТОРАМИ КРОВАТИ С БАЛДАХИНОМ

На следующий день Карл в сопровождении отряда солдат и своих приближенных направился в замок. Пройдя в башню, он поднялся по винтовой лестнице и остановился у покоев герцогини. Сердце его сильно билось. Он никак не решался войти.

— Этьен, — повернулся он к своей свите, — хочешь, идем со мной. Ведь мы с ней никогда не видели друг друга. Что я ей скажу?

— Поздоровайтесь, сир, вот и все, — ответил верный фаворит.

— А дальше?

— А дальше глядите на нее, не отрываясь. Будь я проклят, если после этого она будет и дальше хранить молчание. Даже Валаамова ослица заговорила. Надеюсь, однако, для этого вы не станете избивать будущую супругу.

— Не забудьте оценить ее грудь, сир, — какова она? — напутствовал справа Рибейрак. — Но не слишком-то пожирайте глазами, если она у нее большая; клянусь кисточкой хвоста Вельзевула, смутившись, она, вероятно, не произнесет и двух слов, да и те вам трудно будет разобрать. Помните, она еще девица, в ее постели побывала всего лишь чья-то волосатая нога, но не больше.

— Не вздумай сказать этих слов после бракосочетания, Филипп, — предостерег Этьен. — Король прикажет тебя выпороть.

Вздохнув, Карл вошел.

Предупрежденная о визите, бретонская принцесса стояла у окна и смотрела на гостя.

И сразу же, едва войдя, Карл уперся глазами в грудь юной герцогини, хотя только что совсем не думал об этом. Анна удивилась: ему бы начать разговор, а он пялится на нее не мигая, будто никогда не видел подобных ей девиц.

Карлу будущая супруга, надо сказать, понравилась: средней упитанности, весьма миловидна, розовый цвет лица с маленьким острым носиком, припухлыми губами, тонкими бровями двумя черными дугами и глазами цвета спелого каштана. Одна нога у нее короче другой, Карлу сказали об этом; скрывая врожденную хромоту, «герцогиня в сабо» носила туфли на каблуках разной высоты, испытывая при этом дискомфорт в пятке «неудавшейся» ноги. Карл посмотрел вниз; но разве увидишь что-нибудь при такой длине платья? И подумал: при высокой подошве хромота не должна быть заметна. И рост у нее, как и у него, небольшой.

Теперь надо было что-то сказать: он король и должен начать первым.

— Я рад приветствовать вас, мадемуазель, и я пришел сказать вам, что вы… чтобы вы…

Карл смутился. Черт возьми, это совсем не то. Рибейрак учил его: для того чтобы нагреть комнату, надо сперва затопить камин. Словом, вначале следовало сказать, что ее дивный образ часто представлялся ему в мечтах, что ее глаза подобно двум карбункулам излучают… (забыл, что именно), что ее коралловые губы так и манят к себе, чтобы окунуться… вот черт, куда же окунуться?.. Эх, Рибейрака бы сюда!

Вид же будущего супруга совсем не вселил в Анну расположения к нему, вызвав, напротив, одно лишь разочарование и невольно дав команду губам презрительно скривиться. Перед ней стоял совсем некрасивый молодой человек ниже среднего роста, с пухлыми губами, толстым горбатым носом и черными, навыкате, глазами. Он казался настоящим увальнем, тем не менее был спортивен, прекрасно держался в седле и до безумия любил охоту. Кроме того, он хорошо играл в шахматы, увлекался римской историей, житиями святых, романами, живописью, знал латынь и итальянский язык, словом, был достаточно образованным в отличие от многих французских властителей того времени.

Обо всем этом Анна Бретонская узнает позднее, ныне же она вообразила, что перед ней неотесанный бык в посудной лавке, не более того. Не смог даже как следует изложить цель своего визита. К тому же просто урод. И руки недвижно висят вдоль тела, как ненужные.

— Что ж, пришли, так говорите, — ответила она на его приветствие. — Что вы хотели мне сказать?

— Я мечтаю сделать вас своей женой, — выпалил Карл и замер в ожидании реакции.

Герцогиня неслышно вздохнула, не сумев удержать усмешки, которую постаралась быстро согнать с губ. Что теперь ее несогласие? Кто ее станет слушать? Она вынуждена подчиниться. Но она знала, что, хотя Бретань и войдет в состав французского королевства, она, последняя герцогиня, будет бороться за ее права и свободы.

— Воля ваша, — ответила она и отвела взгляд, устремив его вдаль, в сторону далекой Англии. Потом прибавила: — Мне не оставили выбора.

И подумала, что дядя был прав: откажись она — и королевские войска окончательно разорят герцогство Бретонское, а она сама станет пленницей. И еще она мысленно попросила прощения у отца за то, что не смогла защитить ни себя, ни его землю. Видимо, ее советчиками были где-то допущены роковые ошибки.

По мнению советников короля, обручение следовало держать в тайне во избежание немедленной реакции Максимилиана, который в борьбе за отобранную у него жену не замедлит развязать тотальную войну, взяв в союзники Англию и Испанию.

15 ноября 1491 года в Ренне был заключен мир между Францией и Бретанью, и вечером того же дня в часовне ордена якобинцев состоялась помолвка юной герцогини Анны и короля Карла VIII.

Рибейрак, этот наш неистощимый выдумщик и зубоскал, не преминул поделиться с другом планом дерзкой выходки, которую сей же час вознамерился претворить в жизнь. Он нанес визит маршалу Полхайну, чью ногу совсем недавно имела счастье лицезреть невеста в своей постели.

— Ваша светлость, не соблаговолите ли быть свидетелем некой любопытной церемонии, которая, уверен, доставит вам невыразимое удовольствие?

— А в чем дело? — не без интереса вскинул брови посол германского короля.

— Вы увидите на месте. Процедура совершится втайне от посторонних глаз, но вам, как представителю будущего императора, дозволено будет на это взглянуть.

Весьма заинтригованный, маршал поспешил в часовню вслед за Этьеном и Рибейраком. То, что он там увидел, заставило его побледнеть и застыть с раскрытым в удивлении ртом. Удивление незамедлительно перешло в возмущение, что побудило посла спешно покинуть Ренн и умчаться во Фландрию к своему повелителю с неприятным, если не сказать чудовищным, известием.

Несколько дней спустя Анна Бретонская велела собраться во дворе замка двум сотням своих солдат, бретонцев, верой и правдой служивших ее отцу и ей самой. В сопровождении этой своей маленькой армии (это давало всем понять о том, что она отправляется в путь как государыня, а вовсе не как пленница) Анна поехала в замок Ланже на собственную свадьбу. Опять же, побуждаемая желанием показать, что брак этот насильственный и она не намерена спать с французом, она приказала взять с собой в дорогу две кровати.

Рибейрак и тут не упустил случая подтрунить:

— В одну из них погрузится чья-то волосатая нога, в другую нырнет Карл; любопытно, какую же кровать на этот раз изберет будущая королева Франции?

Вержи со смехом ответил:

— Ты забываешь, Филипп, что посол прихватил ногу с собой. А жаль! Путем сравнения он вывел бы для себя одну нехитрую истину: в постели выигрывает не тот, кто чересчур длинен и толст, тем более для девственницы, а как раз наоборот.

— Не говоря уже о том, — поддержал Рибейрак, — что это огромное и волосатое не способно, в отличие от соперника, зачать дитя.

Хорошо, что этого не слышала юная герцогиня: она пришла бы в ужас, возмущенная фривольными шуточками французских царедворцев.

Датой венчания (церковного обряда бракосочетания) определили начало декабря, так что у будущих супругов было время для того, чтобы привыкнуть друг к другу, ибо им надлежало все же лечь в одну постель, а не в две. И они привыкли, да так, что быстро стали друзьями. Анна уже перестала замечать то, что поначалу показалось ей уродливостью, а Карла забавляла слегка подпрыгивающая походка будущей супруги и пленили ее грация, нежные руки, шея, плечи и… грудь, которую он нашел восхитительной. Ему удалось даже притронуться к ней, когда однажды вечером они очутились вдвоем в одной из ниш полутемного коридора. Как ни странно, у бретонской принцессы это не вызвало взрыва негодования, скорее наоборот: она тихим, нежным голоском попросила будущего супруга повторить такое сладкое прикосновение. Карл сиял от счастья: ему это очень нравилось! А юная герцогиня стояла, улыбаясь и закрыв глаза, и просила, чтобы он оголил ее грудь, которая ждала бешеных ласк.

В таком, состоянии оба еле дождались даты, которую им назначили. Церемония бракосочетания состоялась 6 декабря 1491 года в присутствии епископа Луи Амбуазского. Личный духовник короля — Жан де Рели, епископ Анжерский — отслужил мессу. Молодожены подписали брачный контракт, где в одной из статей значилось, что в случае, если королева Анна останется вдовой, она обязана выйти замуж во второй раз, но только за преемника умершего короля, который не оставил наследника. Иными словами, этот договор делал неизбежным включение Бретани в состав королевского домена. Другой пункт не менее любопытен: если король умрет бездетным, он уступает мадам Анне свои права на данное герцогство. Что и произойдет семь лет спустя.

При бракосочетании возникли вполне естественные и общеизвестные загвоздки. Во-первых, могло помешать родство супругов в четвертом колене; во-вторых, требовалось ждать разрешения из Рима, отменяющего оба ранее совершенных обручения обоих супругов. Эти препятствия решили обойти; Церковь в лице двух епископов взяла это на себя. А ожидание благословения от папы могло затянуться на неопределенный срок.

Так, в декабре, закончились мечты правителей герцогства о независимости от Франции.

Но вот настало наконец время возлечь новоиспеченным супругам на брачное ложе. Оба волновались и трепетали в предвкушении того, что должно было свершиться. Анна, раздевшись, быстро легла и тут вспомнила о пресловутой волосатой ноге.

— У меня была уже одноногая брачная ночь, — улыбаясь, прошептала она на ухо счастливому молодожену. — И я ничего не поняла. Эта ночь, надеюсь, не будет похожа на ту, ибо ног стало две.

— Наконец-то мы одни, — покрывая тело супруги страстными поцелуями, ответил Карл, — и мы сделаем так, чтобы воспоминания о той ночи вызывали у нас обоих только смех.

И они бросились в объятия друг друга.

И не знали оба молодых супруга, что за шторами кровати, которую украшали занавеси и балдахин из золотой ткани с кистями и обивкой фиолетовой и черной шелковой бахромой, — за шторами этими прятались, согласно приказу Анны де Боже, шестеро реннских буржуа. Они должны были подтвердить Максимилиану, дабы тот не вздумал обвинить короля Франции в изнасиловании юной герцогини, что брачная ночь прошла в любви и согласии, а стало быть, их маленькая правительница стала супругой короля Карла добровольно.

Им не велено было покидать свой пост до самого утра, этим шестерым. Они устали, они уже еле держались на ногах, когда пришла пора уходить. И они осторожно вышли из своего укрытия, сверх меры довольные тем, что увидели.

Тотчас же они принялись писать отчет о своих наблюдениях. Должно быть, он получился излишне красочным. Анна Бурбонская, читая, чувствовала, что густо краснеет, а историки не осмелились передать его в том виде, в каком мы можем представить его себе в нашем воображении.

Часть четвертая

ДОМ НА УЛИЦЕ ДЮ РАТЬЕР

Глава 1

ТАИНСТВЕННАЯ ФРЕЙЛИНА ГЕРЦОГИНИ ДЕ БУРБОН

Утро выдалось хмурым, но дождя не ожидалось. Лениво подталкивая друг друга, по небу, как на параде, величаво шествовали молочные, с темными днищами, шеренги важных, задумчивых облаков.

Король Карл в обществе двух своих лучших друзей возвращался с конной прогулки; он совершал такие прогулки каждое утро после богослужения. На сей раз троица избрала необычную дорогу: вместо надоевшего маршрута по Сент-Оноре в сторону Булонского леса им вздумалось поехать левым берегом Сены. Луврская набережная вывела их к Щатле, далее они пересекли Сите, затем, повернув направо, проследовали по набережной Августинцев и, мимо Пре-о-Клер, добрались до излучины Сены, где несколько веков спустя возведут Эйфелеву башню.

Обратно ехали шагом. Слева — река, справа — поля и огороды, на которых трудились крестьяне. Обстановка располагала к беседе: совсем недавно ко двору прибыл имперский посол.

— Сир, не скажете ли, о чем поведал посланник германского короля? — спросил Рибейрак. — Как поживает Максимилиан? Воображаю его удрученный вид: мало того что французский король возвращает ему дочку, он еще увел у него из-под носа жену. Должно быть, он стал плохо спать.

— Ты забыл, Филипп, что ко всему прочему он проворонил Бретань, — вторил ему Этьен. — Беднягу, надо полагать, замучили ночные кошмары.

Карл с укором покачал головой:

— Зубоскалы! Ваше счастье, что вы мои друзья. Так разговаривать с королем! Хорошо, что нас никто не слышит.

Друзья с улыбкой переглянулись.

— Итак, сир, мы слушаем.

— Он вне себя от гнева, этот… да что там — рогоносец! Ну да, ведь я сплю с его женой.

— Сам виноват, — вставил Рибейрак. — Можно ли оставлять без присмотра такой кусок пирога?

— Что же он теперь намерен делать? — спросил Этьен.

— О, посол с грустью поведал о том, как повел себя Максимилиан, когда на него обрушился такой ворох новостей. Он стал всем заявлять, что моя свадьба была незаконной, называл меня узурпатором. Он бегал по дворцу, останавливал каждого встречного и пытался уверить его, что законный муж Анны Бретонской — он и никто более, нога в ее постели — вот тому доказательство. Он мотался по коридорам, размахивал руками, врывался в кабинеты, в группы придворных и кричал, что он женат на герцогине Бретани, но король Франции украл у него жену и изнасиловал ее, а потому он вор и заслуживает самого сурового порицания и отмщения.

— Так может вести себя умственно неполноценный или душевно больной человек, — заметил Этьен, припоминая высказывания Сократа и нынешних медиков. — Наши врачи называют таких людей невропатами.

— Он ведет себя как настоящий дурачок, — поддержал Рибейрак. — Не ошибусь, если скажу, что над ним все смеются. Фигляр какой-то, а не германский король. Нет, какого черта, в самом деле, этому рогачу вздумалось настаивать на своих липовых правах, ссылаясь на пресловутую ногу? Ведь герцогиня уже помазана и коронована в Сен-Дени, и законность брака подтвердил сам папа Иннокентий!

— Он всем порядком надоел своим нытьем, — продолжал Карл. — Ему пытались объяснить, что есть свидетели той брачной ночи, и они клянутся, что никакого насилия не было и принцесса Бретонская по доброй воле согласилась стать моей женой.

— И что же в ответ этот одержимый?

— Утверждает, что реннские буржуа были подкуплены моей сестрой, а потому их уверения ровно, ничего не значат. Он — герцог Бретонский, и он готов доказать это свое право с оружием в руках.

— А вот это уже серьезно, — обронил Этьен.

— Фигляр возымел намерение пойти на нас войной? — усмехнулся Рибейрак. — Хочет отобрать у вас супругу, сир? Так мы обломаем ноги этому похотливому самцу; пусть утоляет свою страсть в борделях с немецкими шлюхами. Ишь, подавай ему Бретань! Клянусь прелестями моей Катрин, надо проучить раз и навсегда этого потерпевшего фиаско женолюба, который вместо своего мужского орудия, боясь осечки, решает воспользоваться волосатой ногой, к тому же не своей.

— Все бы ничего, друзья мои, вздумай он двинуться на Францию один, без союзников, — возразил Карл. — Но они нашлись. Этот фигляр, как ты его называешь, Филипп, не ограничился одними воплями. Ему наскучило сотрясать своды дворца своими жалобами и проклятиями, и он разослал повсюду письма, умоляя адресатов обратить внимание на то, каким подлым образом Франция захватила Бретань и какой мощной державой вследствие этого она стала.

— И что же? — полюбопытствовал Этьен. — Кому он отослал свои письма?

— Тем, у кого надеялся найти искреннее сочувствие своему горю и на чью помощь рассчитывал в борьбе против Франции. Надо признаться, в этом он добился успеха. Кое-кому из европейских монархов совсем не понравилось возросшее могущество нашего королевства; это вызывает у них известные опасения. В первую очередь Максимилиана готова поддержать Англия.

— Как! — возмутился Рибейрак. — Да ведь ваша сестра помогла Тюдору взойти на престол! Мы же воевали за это! Сколько наших солдат полегло на Босвортском поле!

— Я никогда не чувствовал симпатии к этому молчаливому северянину с вечно сощуренными глазами, — прибавил Этьен. — Выходит, ему тоже не по нутру, что Франция вынудила его отказаться от вмешательства в дела наших северных провинций? Бретань отныне перестает быть яблоком раздора между обеими монархиями — вот что движет королем Генрихом в его стремлении помочь Максимилиану, а, стало быть, вернуть то, что утрачено.

— Этот Тюдор просто неблагодарная свинья! — ввернул Рибейрак. — Клянусь копытом Люцифера, довелись мне попасть в Лондон, я собственноручно вспорол бы брюхо этому бастарду, которому помог взобраться на трон.

— А пока он начал действовать, — произнес Карл. — Английский флот уже осадил Булонь.

— Однако этому германскому клоуну не откажешь в широте размаха, — подытожил Рибейрак. — Но, быть может, он согласен получить что-то взамен вожделенной Бретани? Что сможет умерить его аппетиты? Как, черт возьми, заткнуть пасть этому недоноску?

— Этого я не знаю. Сестра говорила что-то о возвращении графств, приданого Маргариты.

— Так надо отдать, пусть подавится! А то ведь этак — не останови его, и он с дружками зажмет Францию в тиски. Да, а кто же еще в этом братстве недовольных, готовых объявить Франции войну?

— Они уже объявили ее.

— Неужели? Недурно, клянусь вратами преисподней! Какое же обвинение предъявляют эти сподручники германского Митридата?

— Они возмущены тем, что король Франции похитил замужнюю женщину.

— И только-то? Столь ничтожен повод для объявления войны? — удивился Этьен.

— Они лижут пятки императору, к тому же ищут в этом выгод для себя. Попробовал бы кто-нибудь возмутиться, когда король Иоанн увел супругу у графа де Ла Марша прямо со свадьбы, увез в Англию и сделал английской королевой.

— Итак, с первыми двумя мы разобрались. Кто еще, сир?

— Король Кастилии и Арагона Фердинанд Второй. Кажется, он давно положил глаз на Руссильон, который вознамерился отобрать у меня, хотя он был отдан моему отцу в качестве залога за военную помощь.

— И что же, сумма залога, как я понимаю, не была выплачена, поскольку Руссильон все еще у нас? — поинтересовался Рибейрак.

— Сестра говорила, что именно так.

— Что ж, недурная троица точит на нас зубки, причем с трех сторон: с севера, с востока и с юга. Готовимся к битве, мой король! Много слетит голов.

Так, за разговорами, они проехали Большой и Малый Пре-о-Клер, повернули на улицу Сены, потом, напротив аббатства Сен-Жермен-де-Пре, влево, на улицу Бюси, которая привела их к воротам того же названия. В это время за их спинами раздался удар монастырского колокола, что близ часовни Богородицы.

— Ого! — повернулся в седле Рибейрак, подняв палец. — Уже девять утра, и в желудке у меня, как в котомке странствующего монаха. Сир, давайте поторопимся. Клянусь дымом преисподней, завтрак уже остыл и ваш повар все глаза проглядел, поджидая к трапезе особу монарха.

Тем временем они миновали ворота Бюси и, понудив коней перейти на рысь, направились по улице Сент-Андре.

— Кстати, мне ужасно не нравится борода главного повара, — сказал Карл. — Я просил его сбрить ее, но он не желает меня слушать, уверяя, что никто не видит его бороды, поскольку блюда на королевский стол приносят поварята, а его, мол, дело — распоряжаться на кухне. Но ведь вы знаете, друзья мои, что мой отец строжайше запретил носить бороды, этот источник заразы. Запрет, разумеется, не коснулся духовенства: с точки зрения Рима, ему так положено. Архиепископ Лионский, мимо особняка которого мы только что проехали, кстати говоря, тоже против ношения бород вторым сословием. Я согласен с отцом и архиепископом, но ума не приложу, что делать с проклятым поваром. Его бы выгнать, но он умеет готовить такие замечательные блюда: суп из каплунов, суп с телятиной в собственном соку, отварная телятина, костный мозг и нижние части куриных ножек, печеные яблоки с сахаром, вафельные трубочки под хорошо выдержанное вино…

— Черт возьми, сир, еще одно ваше слово, и я пущу своего пегого жеребца в карьер! Ей-богу, пощадили бы мои уши. А в самом деле, государь, отчего мы плетемся, точно по дороге на эшафот? Предлагаю перейти на галоп.

— Успокойся, Рибейрак, нам осталось уже немного.

— Хоть и слабое, но все же утешение. Что же касается повара, сир, то могу дать вам неплохой совет. Говорите, он вас не слушает? Обратитесь за помощью к Церкви. Думаю, против такого аргумента ему не устоять. Роль обличителя дурного порока предоставьте архиепископу Лионскому, который очень даже кстати прибыл в свою парижскую резиденцию, по-видимому, имея целью понаблюдать за работой августинцев в своем хозяйстве и дать необходимые указания. Пригласите его однажды к себе на трапезу, а заодно попросите повара, чтобы он сам разливал суп по мискам, без участия стольника, дескать, архиепископ желает видеть того, кто так мастерски умеет готовить. Чтоб мне довелось обнять самого дьявола, если прелат не подаст свой возмущенный глас, увидев треклятую бороду.

— А как быть с придворными, Рибейрак? Хотелось бы проучить некоторых. С архиепископа достаточно будет и одного повара, на большее он не решится. Между тем мне до смерти хочется выставить кое-кого на посмешище; это подействует вернее, нежели желание короля. Я о тех, кто взял моду носить хвосты на затылках.

— Попросите своих шутов, сир, они дополнят эту любопытную сценку. Перед этим они получат указания, кого им надлежит высмеять на потеху двору.

— Браво, Рибейрак, ты король советчиков! Я так и поступлю.

Здесь надобно сказать о том, что Карл, по примеру своих предков, решил завести себе шута. Вышло, однако, что их стало двое; короля это только порадовало, ибо у Карла V, которого он всегда ставил в пример, шутов было целых три.

Одного Карл VIII нашел во время осады Ренна. В одной из деревень местный священник совершал обряд бракосочетания. Король как раз проезжал мимо, когда новобрачные вышли из церкви. Молодой государь не поверил своим глазам: супруг был на добрых полсотни лет старше своей жены. Однако не один король обратил внимание на этакую «диспропорцию». В ту же минуту высказал свое мнение по этому поводу Рибейрак:

— Что этот старый козел будет делать в постели с молодой ланью? Станет читать ей жития святых? Это доставит ей такое же удовольствие, как если вместо супа из телятины в собственном соку ей подали бы блюдо из протухшего мяса, от которого отвернулись бы даже вороны.

В это время из толпы, что полукругом стояла у портала церкви, послышался чей-то насмешливый голос:

— Нет ли у кого-нибудь грелки?

— Зачем тебе, Пуликэн? — спросили зрители.

Растянув рот до ушей, весельчак ответил:

— Да разве сумеет молодая голубица согреть кости этакой реликвии времен короля Дагобера? А без этого такая развалина не протянет и месяца.

Карлу показался забавным этот эпизод. Он дал знак, и к нему мигом подвели небольшого роста, сухопарого человека с тонкими губами, длинным острым носом и озорными зелеными глазами.

— Мне понравилась твоя шутка, — сидя в седле, сказал ему Карл. — Кто ты?

— А ты кто? — мгновенно отпарировал незнакомец. — Но, похоже, ты король. А может, герцог? Ну да не все ли равно? Хочешь знать, кто перед тобой? Несчастный, обманутый Пуликэн, который ушел от собственной жены.

— Неужели? Чем же она тебе досадила, не расскажешь ли нам?

— Охотно. Когда я за ней ухаживал, мне говорили, что она богата. Что же вышло на самом деле? Богатым оказалось только ее прошлое. Я убедился в этом, когда обнаружил, что на руках и ногах у меня не хватает пальцев, чтобы сосчитать, перед кем она задирала подол и продолжает задирать до сих пор. Вдобавок вместо обещанного приданого я получил лишь тещу, которая делала все для того, чтобы моя и без того горькая жизнь стала кислой. С детства я люблю сладкое, а от кислого меня воротит. Что же мне было делать, как не оставить суку ее кобелям, а теще пожелать сдохнуть на щавелевой грядке?

Карл рассмеялся. Ему приглянулся этот человек, и он предложил ему стать королевским шутом, на что тот с восторгом дал согласие, заверив короля, что свою глупость, сопровождаемую насмешками, он уже совершил, так что ныне не прочь посмеяться над другими.

Второго шута по имени Буке доставил королю Рибейрак. Они с Этьеном как-то решили поужинать в кабачке на улице Бертен-Пуаре. Почти вслед за ними туда же вошел неряшливо одетый горожанин с раздвоенным носом и пухлыми губами и попросил господ дворян поднести ему бокал вина.

— Чем же расплатишься, приятель? — спросил Рибейрак, наливая ему из бутылки.

— Скажу хороший тост во здравие некой высокопоставленной особы, — осклабился посетитель. — Желаете послушать? Вот он. Предлагаю выпить за здоровье нашего короля Карла, который наставил рога германскому королю.

— В самом деле? Как же это? — полюбопытствовал Этьен.

Вот какой он получил ответ:

— Германец, за отсутствием мужской силы, не нашел ничего лучшего, как сунуть в постель к своей молодой женушке огромную волосатую ногу. Сей предмет, к его удивлению, не вызвал восторга у новобрачной. Наш король, видя такое дело, вышвырнул эту ногу вон и вместо нее предоставил в распоряжение юной Афродиты то, что более всего подходило для любовных утех. Причем вещица эта так понравилась красотке, что она не раздумывая раскинула ножки, недоумевая в то же время, как это немец таким толстым и длинным предметом рассчитывал доставить ей удовольствие. Отвергнутый таким образом супруг понял свою промашку да было уже поздно: то, чем заменил негодную вещь наш король, столь пришлось по душе юной прелестнице, что она не преминула украсить голову глупого жениха ветвистыми рогами, а вдобавок подарила тому кто ее столь дивным образом ублажил, целое герцогство. А дальше она скоренько вышла за него замуж, оставив германца с носом. Вот потому, ваши милости, я пью за короля, который сумел дать понять своей юной женушке, что нога — неважная замена тому, чему со дня сотворения мира замены не нашел еще никто.

Друзья рассмеялись. Выступление забавного незнакомца пришлось им по душе. Они выпили. Рибейрак снова наполнил бокал их неожиданного собутыльника, затем спросил, продолжая тему:

— Надо полагать, потеря девственности, на которую вознамерилась покуситься германская лапа, явилась для молодой супруги приятным сюрпризом? Скажи об этом еще раз, очень уж складно у тебя получается.

— Настолько приятным, ваша милость, что работа затянулась до утра, — продолжал веселый незнакомец. — И тому есть доказательство: шестеро свидетелей по делу стояли за ширмой и наблюдали процесс превращения девицы в женщину. Воображаю, какую дивную баталию довелось им лицезреть. Должно быть, чего уж греха таить, все шестеро мечтали встать в очередь, причем каждому хотелось быть первым. Их останавливало только то, что над юной амазонкой в поте лица трудился сам король; будь иначе, дамочка от счастья воспарила бы к небесам: еще бы, целых семеро! Будет чем похвастать в кругу подруг.

— Негодяй, ты говоришь о нашей королеве! — нарочито сдвинул брови Этьен. — Знаешь ли, что за это ты заслуживаешь порки?

— На такой поступок способны лишь глупцы, — ответил незнакомец, — а потому я никак не мог подумать, что двое благородных господ, которым я рассказал такую веселую историю, окажутся столь неблагодарными, что вместо бутылки возьмутся за палку.

Друзья со смехом переглянулись. А забавный собутыльник продолжал:

— К тому же я поведал об этом не в присутствии королевы, а тем паче ее супруга, и не в дамском обществе; в последнем случае рассказ мой мигом стал бы достоянием толпы, и мне не миновать бы в лучшем случае плетей, в худшем — веревки.

— Как тебя зовут? — спросил Рибейрак.

— Буке, к услугам ваших милостей.

— К нашим услугам?

— Почему бы и нет? Я слыхал, у короля нет шута. У всех королей есть, а у нашего нет. Мне показалось это несправедливым, вот я и решил позабавить двух сиятельных господ. Вдруг да им понравится мое выступление и они возьмут меня с собой, чтобы я веселил короля? А уж это я смогу, смею вас уверить. Пусть только скажет король Карл, на кого он имеет зуб, и его недругу не поздоровится, уж я сумею пропустить его через такие жернова, после которых он долго не сможет собрать свои косточки.

— А не боишься, что сей господин прикажет расправиться с тобой?

— Но ведь я буду под вашим покровительством, уважаемые сеньоры; разве позволите вы, чтобы вашего подопечного лупили как собаку? К тому же, я слышал, шуты неприкосновенны; Бог строго накажет за посягательство на их тело и саму жизнь, ибо он защищает убогих и слабоумных.

— Неплохая защита, черт побери! — заметил Этьен. — Но поскольку к слабоумным тебя никак не отнесешь, то тумаков тебе все же не избежать.

— Что ж, я буду этому только рад. Почему? Очень просто: это будет означать, что мой удар попал в цель. А кулачные укусы пройдут, мне не впервой, мой язычок не дает мне в этом отношении покоя. Зато я буду жить во дворце, а это все же лучше, чем днем бродить по улицам, прося подаяния, а ночью спать близ конюшни или в сточной канаве. Так что же, ваши милости, по нраву вам мое предложение? Коли так, то я согласен, чтобы мне налили в третий раз.

— С удовольствием, дружище! — воскликнули друзья разом.

— А уж как обрадуется такому подарку король! Уверен, он не преминет отблагодарить двух сеньоров звонкой монетой, часть которой, смею надеяться, попадет и в мой карман. Так оно будет по чести и по совести. Или я не прав?

— Сдается мне, ты отъявленный плут, Буке, чтоб мне довелось водить хоровод в кругу чертей! — похлопал собеседника по плечу Рибейрак. — А потому, я думаю, правильным будет, если мы возьмем тебя с собой. Королю и в самом деле нужен шут: его величество что-то приуныл. Один, правда, уже есть, но два еще лучше, не так ли? А у тебя, как нетрудно понять, нет приюта, да и одет ты, прямо скажем, не по моде. Но гляди, приятель, если одна из твоих шуток придется королю не по душе, то он первым делом отыграется на мне, ну а я, как ты сам понимаешь, постараюсь возместить ущерб, пройдясь хорошенько по твоим ягодицам и бокам.

— А если покажется недостаточно, то я с готовностью прибавлю, — пообещал Этьен.

— И помни, теперь у тебя будут хозяева, причем сразу три, и каждый станет заказывать свой номер. Первый из них — король, за ним…

— За ним — вы двое, чего ж тут непонятного, — дернул плечом Буке. — С одной стороны, конечно, многовато, но с другой — чем больше хозяев, тем богаче обед. Так я понимаю, сеньоры?

Все трое рассмеялись и вскоре покинули кабачок.

…Тем временем всадники подъехали к перекрестку с улицей дю Ратьер. Король указал рукой в конец улицы Лирондель:

— Этьен, друг мой, один дом в этом месте тебе хорошо знаком, не правда ли? Там, в семье булочника, жила когда-то девочка, которую ты спас однажды, когда она упала с моста в реку.

— Верно, сир. Старый булочник, упокой господи его душу, до самого своего смертного часа молил Бога, дабы тот даровал мне долгую жизнь. Он так мечтал, чтобы супруга родила девочку! Он умер, бедняга, шесть лет назад, когда Луизе исполнилось шестнадцать.

— Именно тогда, Этьен, моя сестра взяла ее к себе и сделала своей фрейлиной. Ума не приложу, что это ей взбрело в голову. Очень часто я вижу их вдвоем, они мило беседуют как две старые добрые приятельницы. Заметил ли ты это?

— Да, сир, и я тоже немало удивлен их странной дружбой.

— А обратил ли ты внимание на то, что мадемуазель Луиза, мягко говоря, сохнет по тебе?

— Она? — Этьен пожал плечами. — Мы часто видимся, она расспрашивает меня, я рассказываю ей о друзьях, о битвах…

— Но не мог же ты не видеть при этом, как пунцовеют ее щеки, как затуманивается взор, заплетается язык? А когда ты уходишь, она провожает тебя нежным взглядом до тех пор, пока твоя фигура не скроется из виду. Черт возьми, это заметила даже моя жена! Она, кстати, и посоветовала мне открыть тебе глаза на это.

— На что, сир?

— Да на то, что Луиза влюблена в тебя без памяти! Это известно моей сестре, но она, как ни странно, не выказывает гнева, напротив, их дружба все более крепнет. Дьявол меня забери, если за этим не кроется какая-то тайна. Но когда-нибудь я узнаю, в чем тут дело. А ты что скажешь, Филипп? Клянусь Марией Египетской, ты дашь другу хороший совет! Как поступил бы ты сам, к примеру, в данном случае?

— Положение не из легких, сир, — поскреб подбородок Рибейрак, — если учесть, что мой друг влюблен в вашу сестру и их любовь длится уже бог знает сколько времени. Бедняга Пьер Бурбонский! Похоже, ему нет никакого дела до своей супруги. Конца не видно его пребыванию в своем герцогстве: его беспокоят то волнения жителей, то налоги, то упадок в торговых делах…

— Сейчас не об этом, Рибейрак. Говори по существу.

— Что делал бы я на месте Этьена? Да любил бы обеих, каждый день меняя одну на другую. Судя по вашим словам, сир, это не послужило бы причиной их взаимной вражды.

— Иного ответа, признаюсь, я от тебя и не ожидал. А ведь эта Луиза далеко не так юна, мы с ней одногодки и родились, если верить сестре, с разницей в один день. Ей давно пора выходить замуж, а ты предлагаешь своему другу смотреть на нее всего лишь как на даму для утех.

— По-вашему, сир, ему следует жениться на ней? Но, во-первых, она простолюдинка и не может быть женой дворянина. Во-вторых, Этьен должен влюбиться в нее — в крайнем случае она должна ему очень нравиться, в то время как на самом деле… — Рибейрак повернулся в седле: — Этьен, друг мой, что скажешь ты сам? По нраву ли тебе молодая фрейлина герцогини де Боже?

— Если честно, Филипп, она мне по сердцу: мила, очаровательна и, не будем закрывать на это глаза, весьма хороша лицом и фигурой; у нее особенная стать, а походкой и движениями тела, посадкой головы она очень похожа на вашу сестру, сир.

— В самом деле? Вот черт, я тоже это заметил.

— Может, это и послужило причиной их взаимной симпатии? — предположил Рибейрак.

— Если не сказать больше, — подхватил Этьен. — Филипп, друг мой, и вы, сир, я признаюсь вам в том, в чем не смею признаться себе самому. Порою мне делается страшно. Я не состою в секте еретиков, а потому не верю в переселение душ, но чем дольше я смотрю на Луизу, тем все больше она напоминает мне…

— Ну? Кого же?

— Вы не поверите, сир… Герцогиню Бурбонскую!

Оба собеседника рассмеялись.

— Ты повторяешься, Этьен, — произнес Рибейрак. — Пойми, это вполне очевидно. Помнится, я читал об этом… ну да, у Катулла. Так вот, он пишет, что если у мужчины есть возлюбленная, то вовсе не исключено, что ему может понравиться и другая женщина. Однако, будь она не слишком привлекательна, воображение дорисует ему недостающее, и она в его глазах станет похожей на ту, в которую он уже влюблен. Опираясь на Катулла, друг мой, мы и устанавливаем причину твоих страхов, связанных с переселением душ, с их путешествиями из одного тела в другое.

— К тому же не забывай, Этьен, — прибавил Карл, — что моя сестра — дочь короля Людовика и королевы Шарлотты Савойской, а эта Луиза Лесер всего лишь дочь булочника. Она из простонародья, а потому всякое сходство между этими двумя дамами можно объяснить чистой случайностью или, если хочешь, игрой воображения, но не больше того. И все же, как бы то ни было, прими мой совет: не оставляй без внимания фрейлину моей сестры. Она влюблена в тебя, я в этом уверен, а потому постарайся не разбить ее сердце. Пусть она любит, не запрещай ей этого, что же касается дальнейшего…

— …то пусть Бог рассудит и устроит так, как ему будет угодно, — подытожил Рибейрак. — Ну, а пока он будет расставлять фигуры в нужном порядке, то прими и мой совет: влюбись без памяти в мадемуазель Луизу, тем более что испытываешь к ней симпатию. Далее, друг мой, положись на волю провидения, оно должно подсказать тебе единственный и верный путь.

— Роль провидения, как мне кажется, должна сыграть моя сестра, — молвил Карл. — Будь я проклят, если она и в самом деле не владеет какой-то тайной, в которую, друзья мои, мы с вами когда-нибудь проникнем.

Тем временем они выехали на площадь Сен-Мишель и повернули в сторону моста. Меньше чем через четверть часа они уже въезжали в ворота Лувра.

Глава 2

ПОД СЕНЬЮ РОЗОВОГО КУСТА

Несмотря на советы друга и короля, Этьен так и не решил, как ему поступить. Душа его разрывалась надвое в поисках ответа на вопрос: можно ли, любя одну, полюбить другую? Влюбиться в кого-то кроме Анны означало в его представлении изменить ей, разбить ее сердце, но с другой стороны их любовь, которая давно уже ни для кого не была тайной, не имела будущего. И если Анну, как ему казалось, вполне устраивало существующее положение дел, то он все чаще задавал себе вопрос: что же дальше? Она замужем, у нее двое детей, есть любовник; и у него есть любовница… но и только. Между тем ему уже тридцать лет; возраст немалый, как говорит Рибейрак — критический. И может быть, он мог бы влюбиться в Луизу Лесер… да что там, ему, как он сам себе мысленно признавался, даже хотелось влюбиться в молодую фрейлину, но его пугал неизбежный разрыв с Анной. Как воспримет она такой поворот? Поймет ли, простит ли? В то же время эта новая любовь, как ни крути, не сулила ему видов на будущее, если говорить о семейных узах, о продолжении рода. Она всего лишь дочь булочника, горожанка, третье сословие. А он дворянин, у его отца и у него самого замок, земли, крестьяне. Разумеется, ничто не мешает ему сделать Луизу своей любовницей, тем более что она, как он подумал было, не выразит в этом смысле несогласия. Однако, опять же, что скажет или предпримет Анна? Есть и другое препятствие: взаимоотношения Этьена и Луизы. Поразмыслив, он понял: они не допускали ни занятий любовью, ни даже кокетства. Луиза была для этого слишком чиста. Она жаждала романтической, возвышенной любви. Она мечтала быть возлюбленной, верной подругой, женой — но не дамой для утех, рыскающей глазами в поисках удобной ниши для совокупления с очередным кавалером.

Весь во власти такого рода мыслей, Этьен стал подниматься по лестнице, ведущей на второй этаж, где находились покои короля, иных придворных и особ, принадлежащих к царствующему дому. Поднявшись, он повернул на королевскую половину.

Справа на стене висела огромная картина, изображавшая поединок Ахилла с Гектором; под ней, правее, выглядывал из ниши, почти на высоте человеческого роста, бюст Александра Македонского. Чуть дальше, на одном уровне с первым полотном, второе — «Низвержение титанов в мрачный тар-тар». Напротив него, там, где начиналась противоположная стена, — большая кадка с раскидистым, выше роста человека, розовым кустом. У этого куста Этьен остановился: навстречу шли, обмениваясь короткими фразами, три фрейлины; третья, впрочем, шла немного позади и если принимала участие в болтовне подруг, то делала это нехотя, словно в растерянности, и, ответив что-то, вновь погружалась в какие-то свои потаенные мысли.

Этьен не верил своим глазам: эта, третья, и была Луиза Лесер. Удивительно: он только что думал о ней и даже перебирал в уме варианты их следующей встречи!..

Увидев Этьена, фрейлины остановились, глубокими реверансам отвечая на легкий поклон. Секунду-другую они стояли, ожидая, не заговорит ли с ними капитан личной гвардии короля и его близкий друг и советник сир де Вержи. Не дождавшись и снова присев уже в едва заметном реверансе, фрейлины отправились дальше, но их вновь остановил голос Этьена:

— Мадемуазель Лесер, останьтесь, мне нужно сказать вам несколько слов. Не волнуйтесь, если вы должны выполнить некое поручение: я не задержу вас надолго.

Фрейлины, чуть помедлив, пошли своей дорогой. Поглядев им вслед, Луиза промолвила:

— Вы вольны поступать согласно вашим желаниям, господин де Вержи, тем более что в данное время я не занята.

— Подойди, Луиза, вот сюда, к ветвям этого куста, — попросил Этьен.

Взглянув на него Луиза робко сделала несколько шагов и снова замерла, не решаясь подходить ближе. Этьен двинулся к ней и взял за руку. Она вздрогнула и опустила глаза.

— Посмотри же на меня, Луиза, — сказал он, не выпуская ее руки. — Отчего ты часто отводишь взор, когда нам с тобой случается заговорить? Ведь мы друзья. Дай мне другую руку., Вот так. Но ты вдруг задрожала. Тебе холодно? Быть может, мы найдем другое место?

— Разве мы друзья, господин де Вержи? — подняла она на него свой кристально чистый, нежный взор, и на щеках ее заиграл легкий румянец. — То есть, простите, я хотела сказать совсем не то, — вконец смутилась она и перевела беспомощный взгляд на свои ладони, трепетавшие в руках Этьена. — Вы ведь знаете, что я обязана вам жизнью. Если бы не вы тогда, на мосту…

— Оставь, Луиза, сколько можно об этом, — перебил ее Этьен.

— По-вашему, я вам надоедаю, но я не устану повторять, что я у вас в неоплатном долгу, ведь вы мой спаситель. А уж как полюбил вас за это мой отец, царство ему небесное…

— А ты, Луиза? — улыбнулся Этьен.

— Что… я? — пролепетала она.

— Ты полюбила?.. Да что с тобой? Подними же голову. Давай-ка я сделаю это за тебя. Черт возьми, вот так-так! Клянусь всеми муками ада, как сказал бы Филипп, что розы на этом кусте горят не ярче твоих щек! Отчего ты смущена?

Она высвободила голову, но не отвела глаз.

— А вы не понимаете?

— Нет. Скажи мне.

— Никогда. Я не имею права на это.

— Ты имеешь право на все, что тебе захочется, девочка моя, а если у тебя возникнут затруднения, то ты можешь смело рассчитывать на мою помощь. Ты ведь знаешь, я не оставлю тебя в беде.

— В моей беде мне не может помочь ни один человек, даже вы, сир де Вержи, хоть и имеете такое большое влияние на королевское семейство.

— Неужели это не в моих силах? Мне стоит лишь сказать слово королю. Так о чем же я должен попросить его? A-а, понимаю, уже много лет ты во фрейлинах и теперь не возражаешь против повышения?

— Всей душой я желала бы этого… но у меня ничего не выйдет.

— Не выйдет? Вот смешная! Но почему? Ты, верно, хочешь подняться до старшей фрейлины?

— Нет.

— Тогда до статс-дамы?

— Нет.

— Значит, до гофмейстерины?

— Нет.

— Черт возьми, девочка, уж не метишь ли ты на место обер-гофмейстерины?

— Нет.

— Нет? Но выше только королева или принцесса. Дорога туда, сама понимаешь, не для таких, как ты. Остается спросить напрямую: скажи, куда же ты метишь? До кого именно желаешь подняться?

Смело глядя Этьену в глаза, дрожащим голосом Луиза произнесла:

— До вас, господин де Вержи, если вы еще не поняли…

Слезинка вдруг выкатилась у нее и побежала по щеке, за ней другая. Опустив голову и закрыв лицо ладонями, девушка горько заплакала.

Этьен обнял ее и привлек к себе. Не сопротивляясь, она прильнула к нему и, спрятав лицо у него на груди, еще сильнее затряслась в безудержных рыданиях.

Дав время уняться слезам, Этьен, не находя ответа в своем сердце и в мыслях, негромко спросил:

— До меня? Но что ты хочешь этим сказать? Тебе нужен замок? Ты хотела бы иметь дворянский титул? Говори же! Черт меня возьми, если я что-нибудь понимаю.

Не поднимая головы, сквозь судорожные всхлипывания, сотрясавшие ее хрупкое, нежное тело, Луиза произнесла таким голосом, словно вместе с ним из нее вылетала душа, которую — увы! — ей ни за что не удастся поймать:

— Да ведь я люблю вас, разве вы не видите? Я люблю вас, люблю, а вы… статс-дама… гофмейстерина…

И Луиза вновь залилась слезами.

— Но и я люблю тебя, — простодушно ответил Этьен, недоумевая о причине слез.

Она вдруг решительно отстранилась от него и, не утирая слез платком, глядя на него во все глаза, ответила, да так, что отпала необходимость задавать новые вопросы:

— Вы любите… да… но как друга, как сестру. А я… ведь вы для меня мужчина, рыцарь, возлюбленный, но не брат и не просто друг, а… Боже мой, неужели это так трудно понять? Какие же вы, мужчины, глупые, ну почему вам приходится объяснять… почему вы не видите сами? Да где же у вас глаза?!

И она вновь дала волю слезам, на сей раз закрыв лицо платком и отвернувшись.

Этьен молчал. Не понять было невозможно. Что сказать в ответ, он не знал. А Луиза все плакала, глядя на розовый куст и не отнимая от лица платка.

Очень скоро слезы стали утихать. Луиза в молчании комкала в руках платок, разглядывая его в поисках сухого места. Этьен понимал, что сейчас она снова начнет говорить, и терпеливо ждал. Он хотел было обнять ее за плечи, но, словно почувствовав это, она повернулась к нему.

— Я знаю, вы любите Анну де Боже. Но она замужем, у нее дети… А у меня нет никого, и будет, нет ли — Богу ведомо. А между тем мне уже двадцать два года, и вы — первый, кого я полюбила. Это случилось давно, я была еще девчонкой. Я немного умела плавать, но от страха и от удара о воду я лишилась чувств и пошла ко дну… И тут вы… Потом вы заходили к нам в гости, говорили с отцом обо мне и еще о чем-то, а я смотрела на вас, как на Господа Бога, и не было для меня в целом мире человека лучше, смелее и добрее вас. Я влюбилась, вы стали рыцарем моих грез, и я уже не представляла себе, кто мог бы вытеснить ваш образ из моего сердца. Это была детская любовь и, конечно же, наивная, но она осталась со мной, я пронесла ее через многие годы, мечтая о том, что настанет день, когда я смогу сказать вам, что безумно вас люблю. Я с головой погружалась в грезы об этом дне, но в то же время и боялась его. Кто я и кто вы? Как смогу я сказать вам, дворянину, занимающему столь высокое положение при дворе, о своей любви? Я, простая горожанка, дочь булочника, волею судеб оказавшаяся здесь, среди людей, стоящих выше меня по социальному положению! Но так повелела мадам де Боже, и никто не посмел подать голос против, хотя поначалу меня дразнили «печеной пастушкой». Но герцогиня по-прежнему добра ко мне и не оставляет меня своим вниманием. Видя это, насмешники прикусили злые язычки и теперь со мной здороваются и беседуют, как со знатной дамой, хотя я до сих пор не могу понять, что руководило мадам, когда она взяла меня к себе в услужение. Собственно, господин де Вержи, услужением это назвать нельзя. Она приставила ко мне учителей математики, философии, грамматики и других наук, придворные дамы обучали меня правилам этикета, а сама герцогиня до сих пор чуть ли не каждый вечер рассказывает мне историю французского королевства, уверяя, что очень скоро мне это понадобится. Я и сама не знаю, зачем, но так угодно мадам, и мне остается только повиноваться.

Я очень ей благодарна. Семье нашей приходилось туго, отец перед смертью часто болел, и матушке тяжело было одной печь булки и ватрушки. Ей помогали мальчик-подмастерье и моя кузина Николь, а мои братья, не пожелавшие стать хлебопеками, по приказу мадам были зачислены в армию короля. Пьер стал копейщиком, Жан — лучником, а кузена Симона потянуло к пушкам. Теперь он при них. Его хвалят: говорят, он очень ловко посылает ядра в стан врага. Ну да что я вам рассказываю, господин де Вержи, ведь вы и сами все знаете.

— Черт возьми, Луиза, когда-нибудь ты выведешь меня из терпения, — повысил голос Этьен, нарочито придав ему легкую суровость. — Перестанешь ты, в конце концов, называть меня господином? Разве так следует тебе ко мне обращаться?

— Но… тогда как же? — вся трепеща, с замиранием сердца спросила Луиза.

— Называй меня просто, по имени.

— По имени… Значит, Этьен?.. Просто Этьен?

— Ну да, черт возьми, чего же проще! Тем более что…

— Что же, господин Этьен?

— Ты милая, славная девушка, Луиза, и я к тебе очень привязался. Я не скажу, что испытываю к тебе такое же влечение, как твое, но даже без этого, клянусь мечом святого Георгия, взял бы тебя в жены!

Какое-то время Луиза молчала, не сводя теплого, нежного взгляда с рыцаря своей мечты. Потом тяжело и протяжно вздохнула:

— Видит Бог, я не могу быть вашей женой в силу сословного неравенства, но как хотелось бы мне, сир Этьен, разрушить эту преграду, созданную, как мне кажется, неизвестно кем и для чего.

— Ей-богу, чтоб мне провалиться в преисподнюю, если и у меня это не вызывает удивления и протеста! — к радости Луизы, выразил свое отношение к социальному неравенству Этьен.

И тогда она решилась. У нее не было иного выхода. Она должна была отдать себя во власть этого человека — безоглядно, бесповоротно; так подсказывала ее романтическая любовь, ее чувство благодарности к тому, без кого ей бы уже не жить на свете. Она решила это давно, как только оказалась при дворе, но стыдливость мешала ей, да и случая не выпадало. Ныне он выпал, небеса сжалились над ней. И сознание безысходности, своего бессилия против законов, диктуемых людьми, сознание это, о котором она потом будет долго и с улыбкой вспоминать, вмиг исчезло.

Она подошла ближе, так близко, что не обнять ее при этом мог лишь бюст Александра, с интересом наблюдавший за ними. И, вся задрожав в объятиях Этьена, вспыхнув до корней волос, она произнесла негромко, не поднимая глаз, замирая от звуков собственного голоса:

— Но раз уж так, и нам нельзя сочетаться узами брака, то тогда… мне ни к чему церемониться с собой, ведь я в объятиях мужчины, которого боготворю. Так для чего мне жить, если не отдать себя этому человеку, милее которого нет для меня никого во всем свете? Пусть он делает со мной что хочет, я вся в его власти, и пусть он знает при этом, что так или иначе я останусь ему верна, ибо никогда не смогу и не захочу полюбить никого другого. Да не осудит меня Господь, ибо мне, как и любой женщине, хочется счастья, а его я вижу лишь в объятиях человека, которого люблю.

— Выходит, ты уже счастлива, девочка моя? — спросил Этьен, целуя нежные ручки Луизы.

— Счастье будет полным, когда тела наши сольются воедино, — промолвила она, закрывая глаза и подставляя губы для поцелуя.

Потом уже, вся тая в объятиях того, кого так сильно любила, она прошептала, замирая от восторга и ласково гладя его по щеке:

— Не говорите только герцогине. Узнав, боюсь, она прогонит меня. — Затем, тихо засмеявшись, она прибавила: — Ну и пусть. Ведь мы вместе! Я вернусь домой, и вы будете приходить ко мне… Там, вдали от двора, мы будем любить друг друга.

— Мы будем счастливы с тобой, моя Луиза, — произнес Этьен.

Вновь закрыв глаза, она ответила на эти слова жарким поцелуем.

Глава 3

ПИСЬМО ИЗ АНГЛИИ

Катрин застала подругу в раздумьях. Герцогиню беспокоила вновь образовавшаяся коалиция против Франции, и Анна мучительно искала выход из создавшегося положения. Королевству грозило оказаться в окружении трех сильных европейских держав, и виной тому, как ни пытайся закрыть на это глаза, ее желание женить Карла на бретонской принцессе. Но ход сделан, и он верный, его одобрил бы сам покойный отец. Однако это повлекло за собой ответный ход, который поставил под угрозу державу ее отца. Черт бы побрал этого Максимилиана с его одноногим браком! Сдалась ему эта Бретань! И все же главный недруг не он, с ним справиться можно. Страшнее Англия — извечный, нудный, надоедливый враг! А она-то думала, что Тюдор, помня оказанную ему услугу, не выступит против нее. И что же? Он оказался обыкновенным пройдохой, настоящей свиньей! И его флот уже у Булони! Навстречу ему поторопится, если уже не сделал этого, германский рогач. А вслед за ним, с юга — Фердинанд II.

Об этом (а не о придворных сплетнях) и шел сейчас разговор у подруг. Катрин переживала не меньше, но не знала, как помочь беде. В который уже раз король созывал Совет (на котором неизменно присутствовала и Анна), и все как один были за то, чтобы войску выступить на Пикардию, оттуда — на Булонь, дабы не отдать ее англичанам. Но с востока может ударить Максимилиан. Англия же не ограничится Булонью. Кому ведомы замыслы Генриха Тюдора? Не готовится ли он высадить десант в Пантьевре, Шербуре или Дьеппе? От лазутчиков пока нет вестей, и это настораживало, вызывая страх внезапного нападения.

Король давно уже разослал гонцов во все герцогства и графства, и к Парижу, хоть и не так скоро, как хотелось, стягивались войска. Одновременно были усилены гарнизоны Турени, Блуа, Пуату, Шампани и Орлеана.

Франция готовилась к масштабной войне. Франция ждала. Отберут ли у нее Бретань?..

— Кстати, как там твой англичанин? — неожиданно спросила Анна. — Пишет что-нибудь? Не разлюбил еще?

— Недавно получила от него письмо, — вздохнув, невесело ответила Катрин. — Хотела взять его с собой, да не сочла нужным. Могу передать на словах, о чем там речь. — Неожиданно она оживилась: — Представь, удивительные у них там творятся дела; может быть, это каким-нибудь образом сыграет нам на руку?

— Скорее же рассказывай, Катрин, я слушаю тебя.

— Этот Тюдор проявляет себя не лучшим образом не только по отношению к Франции, но и к своему народу. Дворяне ропщут: он отбирает у них земли, устраивает казни, ущемляет в правах. На него косится и духовенство: он редко посещает церковь. Моему лорду тоже досталось: на него донесли, и теперь король подозревает его в подготовке мятежа. Дело пахнет тюрьмой, если не плахой.

— Мяукал котенком, а оказался рычащим псом, — резюмировала Анна.

— Но вот что дальше. Ты помнишь, конечно же, историю с племянниками покойного короля Ричарда, который приказал предать их смерти. Так вот, вообрази, совсем недавно объявился один из них, который называет себя Ричардом Йоркским, законным королем Англии. По его словам, после смерти брата Эдуарда ему удалось бежать из Тауэра, и теперь он намерен пойти войной на Генриха Тюдора. Его зовут Перкин Уорбек; до поры до времени он вынужден был скрывать свое местопребывание и настоящее имя. Правда это или нет, но ему поверили, во всяком случае, сделали вид, что поверили все те, кто недоволен правлением Тюдора.

— Так, так, — заинтересовалась Анна. — Сколько же ему лет? Позволяет ли возраст усомниться в том, что он и есть тот самый принц Ричард?

— Ему около восемнадцати-девятнадцати лет, столько же, сколько и тому.

— А внешность? Его лицо? Невозможно ввести в заблуждение тех, кто видел сына короля Эдуарда.

— Ты не поверишь! Лицом он — вылитый брат покойного Эдуарда Пятого, которого Ричард приказал удавить.

— Так, так, — повторила Анна и, встав, начала в возбуждении ходить по комнате от стены к стене, играя пальцами рук и напряженно думая о чем-то. — Откуда же он взялся? — сама с собой говорила она, останавливаясь и снова шагая, но уже быстрее. — Впрочем, неудивительно: если это и не сам Ричард Шрусбери, младший сын Эдуарда Четвертого, то, видимо, его бастард… или его брата Ричарда Третьего, быть может даже, их сестры Маргариты. Вот откуда сходство. — Она остановилась напротив подруги, по-прежнему сидевшей на диване. — И сходство это устраивает тех, кто недоволен правлением Генриха. Так, Катрин?

— Столь устраивает, что они готовы признать этого Уорбека законным королем, Йорком, младшим сыном короля Эдуарда.

— Почему же он не объявлялся раньше? Почему скрывался до сих пор?

— Вот что, как пишет Стэнли, рассказала ему об этом деле Маргарита Йоркская, тетка этого претендента на престол. Его старшего брата, как я уже говорила, предали смерти в Тауэре по приказу Ричарда Третьего, а его самого пощадили, дескать, мал и вовсе безобиден. Однако его заставили поклясться, что он будет скрывать от всех, кто он на самом деле. И вот теперь он решил заявить о себе; не исключено, что на этот шаг его подтолкнула тетка.

— Выходит, она признала этого мнимого Ричарда — будем называть его так — своим племянником? Но ведь она никогда его в глаза не видела: она покинула Англию… ну да, двадцать четыре года назад, выйдя замуж за герцога Карла Бургундского. А сыновья у брата Эдуарда родились позже.

— Поэтому она и в самом деле могла поверить, что перед нею воскресший из мертвых ее племянник. С другой стороны, известно, что она не признала Генриха Седьмого и до сих пор мечтает вернуть власть в Англии дому Йорков. И тут такой благоприятный случай! Почему бы и вправду не поверить в то, что этот Перкин — некогда сгинувший Ричард Йоркский, тем более что это вполне отвечает ее стремлениям?

— Словом, на место Тюдора она готова посадить законного короля Англии, то есть своего чудесным образом отыскавшегося племянника! — подхватила Анна. — И этот претендент на трон является ныне серьезной угрозой для Генриха Седьмого. A-а, стало быть, трон под ним зашатался, и он, думается мне, пойдет на что угодно в целях избавления от такого врага.

— Полагаю, что именно так, — согласилась Катрин. — Томас Стэнли потому и спрашивает в письме, не будет ли чем-либо полезен Франции этот непредвиденный инцидент? Со своей стороны, как я поняла, он готов помочь в этом королю Карлу, ибо, как известно, враг моего врага — мой друг.

— О, Катрин, мало того что твой Стэнли благородный и мужественный человек, он еще и превосходный любовник, коли делает через пролив такие щедрые подарки своей возлюбленной. Она же, в свою очередь, делится ими с регентшей Франции! — Анна присела рядом и крепко обняла подругу. — Ах, Катрин, воистину, ты сокровище, которому нет цены! Если бы ты только знала, какую услугу ты оказала… кому же, мне? Королю Карлу? Нет! Ты и твой друг уберегли королевство от неминуемой и тяжелой войны! Вы оба предотвратили вторжение англичан и возможную оккупацию ими Бретани. Теперь лондонский монарх не посмеет сунуть нос в дела наших северных провинций. Теперь он откажется от выступления против Франции на стороне германского короля, ибо собственная жизнь дороже всего на свете, а ей грозит серьезная опасность.

— Анна, ты сошла с ума! Ничего еще не сделано, не решено; ты в плену своих чудовищных фантазий, которые увлекли тебя в радужное будущее. Что вселяет в тебя такую уверенность? Что ты намерена предпринять? Хочешь сделать ставку на этого Уорбека? Да ведь он объявился совсем недавно, а война уже у ворот.

— Ты не понимаешь, Катрин. До меня доходили слухи, что в Англии и на континенте существуют какие-то тайные силы, имеющие намерение сбросить с престола Генриха Седьмого. Эти силы растут, их все больше, я знаю об этом, но до сих пор мне не известно было, кто стоит во главе этих сил, кто имеет право сесть на трон Йорков, где ныне восседает Тюдор. Теперь я знаю это, а потому немедленно же начну действовать. Господи! — Анна подняла молитвенно сложенные руки и устремила взор ввысь. — Ты услышал мои мольбы! Ты всегда стоял на страже интересов Франции, чьи короли испокон веков считались особами, Тобою избранными. Благодарю Тебя, Господь наш милостивый и всемогущий!

Катрин с восхищением смотрела на подругу, все еще не понимая, как и какие выгоды можно извлечь из всего ею сказанного.

— Ты хочешь пригласить этого Уорбека к себе? — начала она догадываться. — Ты пообещаешь ему поддержку в борьбе против Тюдора?

— И я сделаю так, чтобы английский король узнал об этом. Уверена, это выбьет почву у него из-под ног. Нет ничего страшнее, нежели, собираясь в поход, опасаться удара в спину. Именно такой удар нанесет младший сын Эдуарда Четвертого Генриху Седьмому при поддержке партии Йорков и тех, кто недоволен правлением Тюдора, а таких, насколько мне известно, не так уж и мало. Их союзником выступит Бургундия, где верховодит Маргарита Йоркская, Ирландия и Шотландия. До войны ли с Францией будет англичанину, когда он почувствует, как трон уплывает от него, а вместе с ним, возможно, и сама жизнь? Однако, устранив опасность, он все же не оставит попыток ввязаться в новую авантюру, которую ему не преминет предложить один из наших врагов.

— С волка в овечьей шкуре станется.

— А потому, хотим мы этого или нет, но придется задобрить его золотом, а потом уже подписать с ним мирный договор. Главное — не дать ему выступить сейчас. Ах, как же вовремя написал тебе письмо твой воздыхатель! — Анна обняла подругу и поцеловала в щеку. — Какая же ты милая! Ты просто чудо, моя Катрин! Теперь скажи, где этот Уорбек? Пишет об этом что-нибудь твой лорд?

— Томас сообщает, что принц сейчас в Бургундии, у своей тетки.

— Надо немедленно позвать его к себе! Свидетелями этого гостеприимства станут английские послы. Король примет принца как государя, ему будут оказаны королевские почести. Как ты думаешь, что предпримут, увидев это, посланцы Генриха Седьмого?

— Они немедленно отбудут в Англию, чтобы поведать своему государю, какая ему грозит опасность, ведь беседа с Уорбеком произойдет, как я понимаю, в их присутствии.

— Вот именно, Катрин! С гостем мы поведем разговор о том, что на днях он отправится в Англию с целью поднять там восстание против короля. Там все готово, ждут только его, принца Йоркского, законного наследника престола. Вслед за ним на побережье Англии высадятся наши войска. И послы услышат всё, от слова до слова.

— Осталось одно: незамедлительно отправить гонца в Бургундию.

— Здесь не следует действовать бездумно, полагаясь на придворных, всегда готовых предать, а потому к Маргарите Бургундской поедут наши друзья, Вержи и Рибейрак. Их будут сопровождать полсотни всадников.

— Браво, Анна! Кто, кроме них, сумеет должным образом выполнить такое поручение?

— Они привезут нам Перкина Уорбека! И не будь я герцогиней Бурбонской, бывшей регентшей королевства, если Тюдор выступит на Францию, зная, что под ногами у него горит земля.

— Поставь в известность брата, он должен знать об этом.

— Непременно! — Анна поднялась. — Ступай же скорее, Катрин, разыщи друзей — ну и Ласуа, разумеется, — и приведи их в покои короля. Мы с Карлом будем ожидать вас.

И подруги не мешкая приступили к реализации намеченных действий.

Глава 4

О ВРЕДЕ БОРОД

Карл, как и советовала ему сестра, устроил гостю воистину королевский прием. Большой зал второго этажа Луврского дворца освещали сотни свечей желтого и зеленого воска в золоченых канделябрах, окна были занавешены шторами из дамасского шелка цвета морской волны, пол устилали ковры из Арраса и Лилля. Играли музыканты, расположившиеся вдоль одной из стен, завешенной картинами фламандских и итальянских мастеров; чинно стояли у столов, уставленных яствами, придворные. Словом, все дышало помпой, великолепием. Всем было известна причина званого обеда, и все с нетерпением ждали, когда в зал войдет герцог Йоркский, младший сын Эдуарда IV, законный наследник английского престола.

И вот бургундский гость вошел в зал. Это был молодой человек с длинными соломенными волосами, голубыми глазами, маленьким ртом и пухлыми, словно вырезанными ножницами, волнистыми губами. Одет он своеобразно: на нем красный халат с длинными рукавами, на голове белая шляпа с оранжевым пером, на шее затканная золотом перевязь, которая низко спускалась сзади. Кроме того — гордая посадка головы и блуждающая улыбка на губах. При нем свита из нескольких дворян, все одеты подобающе случаю. Его сопровождали король с королевой, Анна Бурбонская с супругом, герцог Орлеанский, его сестра Мария, Луиза Савойская с мужем, Дюнуа и другие. Герцог (или Уорбек, кому как нравится) приехал совсем недавно. Он немного устал и ужасно проголодался, в чем чистосердечно признался королю спустя час после беседы с ним и его сестрой, происходившей прилюдно и в присутствии английских послов.

Он был доволен. Ему весьма импонировал такой прием. Он уже возомнил себя законным английским королем, во всяком случае, эту уверенность всячески поддерживала в нем его царственная тетка, поэтому все происходящее он воспринимал как должное. Кроме того, молодой герцог хорошо говорил по-французски (теткина работа), а потому чувствовал себя вполне уверенно и вел непринужденную беседу. Когда стали рассаживаться за столами, он сел по правую руку от короля — честь, которой удостаивались лишь принцы крови или монархи союзных держав. Остальные расселись согласно отведенным для них местам.

Чуть в стороне от королевских кресел с балдахинами гордо восседал — кто бы мог подумать! — архиепископ Лионский в бордовой мантии, подбитой мехом горностая. Многие недоумевали: откуда он взялся, кто его приглашал и, главное, зачем? Столь высокопоставленная особа появлялась за королевским столом лишь во время больших церковных праздников или по случаю юбилея коронованных особ. А тут…

Человек он был строгого нрава, любил порядок, во всем знал меру. Улыбался он редко, в основном после трапезы, и не имел привычки, сидя за столом, смотреть по сторонам. Нынче же, вместо того чтобы сидеть не двигаясь в ожидании первого блюда, которое вот-вот начнут разносить, прелат, повернув голову и насупив брови, глядел на двух шутов за королевскими креслами, в пестрых одеяниях и в колпаках с бубенчиками. Возражений против их присутствия он не имел, однако как духовное лицо недолюбливал людей такого сорта.

Известно было, что шуты любили посмеяться над церковниками, и им это не возбранялось. Кроме этого они могли не посещать церковь (что, собственно, они и делали), а потому святые отцы всегда с известным предубеждением и опаской относились к фиглярам, считая их безбожниками и чуть ли не еретиками.

Оба шута заметили этот взгляд и, растянув рот до ушей, отвесили в ответ на это неуклюжие поклоны. Архиепископ помрачнел и отвернулся: была охота глядеть на двух паяцев.

Но что-то долго не несут суп — из телятины, со специями и овощами. Любимое блюдо архиепископа. За столами стало наблюдаться легкое волнение. Темы иссякли, глазеть друг на друга надоело, пора бы уже и делом заняться. Ну а потом — снова музыка и бал в честь знатного гостя.

Но вот, наконец, в конце зала показалось, все более удлиняясь, торжественное шествие специалистов по приготовлению пищи, возглавлял которое сам главный повар — мэтр Жиль Пелер. Неторопливо, чинно он подошел к столу, где восседала венценосная чета, и поставил перед ней разрисованную античными сюжетами супницу, которую до этого нёс перед собой на вытянутых руках.

Архиепископ медленно повернул голову, поглядел в сторону шествия. Взгляд упал на повара. В то же мгновение лицо прелата внезапно исказилось, благодушная улыбка сменилась гримасой отвращения и гнева. Он стукнул кулаком по столу. Вмиг кругом воцарилась тишина.

— Это кто? Ваш главный повар?! — грозно сдвинув брови, сверкнул глазами архиепископ, обращаясь к королю и указывая кивком на человека в белом колпаке с усами и огромной бородой.

Король выразил удивление:

— Не понимаю причину недовольства вашего высокопреосвященства, читаемого на вашем лице. Чем оно вызвано?

— Бородой вашего повара, государь! — устрашающе загремел прелат, поднимаясь и указывая рукой на оторопевшего мэтра Пелера.

Все взоры устремились в направлении представителя Церкви и двух высоких королевских кресел. Актеры, только что начавшие разыгрывать интермедию, застыли каждый в своей позе, выжидающе глядя на короля.

— Отчего слуги позволяют себе предстать перед своим повелителем в столь омерзительном виде? — продолжал между тем архиепископ Лионский. — Кто позволил им обрастать подобно обезьянам? Почему ваше величество не прикажет им выбривать подбородки?

— Выбривать подбородки? — с наигранным удивлением переспросил Карл. — Но зачем? Впрочем, помнится, такую моду ввели при дворе мой прадед, а за ним мой отец.

— Клянусь мощами всех святых, мудрые были государи! — стукнул посохом об пол архиепископ. — Ибо что есть борода, как не скопище вредностей и непотребностей для тела человека, для его крепкого духа! Воистину, сборище хлама, всевозможного мусора — вот что есть борода! В нее, как в напольный ковер, набивается дорожная и комнатная пыль; в ней застревают крошки от еды и оседают соус и жир. Все это способствует появлению и размножению заразы и всякой иной дьявольской гадости в виде… в виде чего, мэтр Фюме? — повернулся прелат к медику. — Объясните государю и придворным, какой вред может быть нанесен телу человека из-за его лености, из-за его нежелания регулярно выбривать подбородок.

Мэтр Адам Фюме, всегда выступавший против ношения бород, поглядывая в сторону повара, с жаром заговорил:

— Согласно Гиппократу борода — не что иное, как отхожее место, где из-за пыли, грязи и пищевых отходов живут такие паразиты, как мелкие жучки, личинки насекомых и различные черви. Человек сам не замечает, как вся эта зараза с его бороды сыплется к нему в суп и попадает на куски мяса, с коих капает жир. Как не возникнуть болезням, которые гнездятся в том месте, что называется бородой и что на самом деле является не чем иным, как настоящей помойкой?

Архиепископ вновь выразительно вытянул руку в сторону бледного и перепуганного повара:

— И этот человек намерен разливать по мискам суп, в то время как с бороды его в эти миски падают черви, блохи и другая паразитная нечисть!

Несчастный повар готов был провалиться сквозь землю. Мысленно он уже простился со своей бородой, при этом не без страха думая о том, как бы его борода не утащила с собой за компанию и его голову.

Король бросил на него тяжелый взгляд, покосился на супницу, на блюда, разложенные на столе, и посмотрел на медика, словно спрашивая того, не сорвется ли с его уст еще какой-нибудь весомый аргумент в пользу бритого подбородка. Восприняв это как несомненный знак к продолжению обличительных выпадов против «рассадников заразы», мэтр Фюме продолжал:

— Кроме того, все эти черви, личинки и другие паразиты с легкостью могут перебраться на того человека, который имеет самый прямой контакт с нечесаной, грязной бородой. Я имею в виду дам, с готовностью подставляющих свои губы для поцелуя.

Придворные дамы тотчас всполошились: кое-кто из них с отвращением бросал полный возмущения взгляд в сторону мужчин, другие принялись спешно и дружно обмахиваться надушенными платочками и утирать ими лицо и шею. Небритые мужчины, включая сюда и слуг, нахмурив лбы, опускали головы; иные стали прикрывать ладонями подбородки.

В зале висела гнетущая тишина. Кавалеры не смели поднять глаз; дамы пытливо глядели на лекаря в ожидании новых разоблачительных заявлений. Мэтр Фюме, не видя возражений на свою обличительную речь, зато увидев одобрительный кивок архиепископа, прибавил, опираясь для убедительности на высказывания античных коллег:

— Небезызвестный всем Диоскорид утверждает, что нет ничего страшнее подушки, на которой лежит или лежала голова бородатого человека, ибо на подушке этой поселились мириады микробов, время от времени покидающих эту бороду в поисках нового, подходящего для них жилища. Ночью они пускаются в странствие, переползают на другое тело и могут даже найти себе пристанище в интимных местах человека, в особенности женщин.

Одна из придворных дам вскрикнула, внезапно побледнев; другая упала в обморок, ее вынесли из зала. Архиепископ, проводив взглядом не в меру чувствительную любительницу альковных похождений, с победным видом повернулся к королю:

— Не правда ли, государь, ваш прадед и ваш отец были воистину мудры, коли приказали брить бороды придворным, исключая людей преклонного возраста. Кое-кому из присутствующих мои слова могут показаться ошибочными или оскорбительными. — Тут он орлиным взором окинул зал. — Я говорю о тех, кто, повинуясь лени и идя на поводу у нечистоплотности, не желает бриться. Им надо как-то оправдать собственную глупость в этом отношении, вот они и могут избрать тактику нападения, всегда служащую защитой людям недалекого ума.

С этими словами архиепископ картинно посмотрел в сторону тех, кого незадолго до этого выделил из толпы придворных.

Король тем временем мигнул обоим шутам.

— Что правда, то правда, — вскричал Пуликэн, перевернувшись через стол и оказавшись почти напротив королевских кресел. — Не место старикам в будуарах прекрасных дам!

Его приятель, подбежав с другой стороны, поспешил первым взять слово:

— К черту стариков! Тут хватит места и для других. — Он повернулся туда, где было больше всего женщин. — Ужели, милые дамы, приятно будет вам, когда с грязных, свалявшихся бород на вас поползут маленькие, но такие отвратительные на вид черви, которые найдут себе убежище в ваших великолепных прическах? Но это не их обитель, они не любят запаха духов. Куда милее им другой запах, и они устремятся туда, откуда он обычно исходит. Вскоре они найдут себе еще одно убежище, где и обоснуются надолго, принюхавшись и почуяв родную стихию. Место это довольно далеко от головы, оно находится там, где кончается тело и начинаются ноги, но черви — народ настойчивый в достижении цели; что стоит им преодолеть расстояние от ушей до низа живота?..

— Ax! — подала испуганный голос супруга сеньора Жака де Фьена и густо покраснела при этом.

Буке, насладившись эффектом, продолжал:

— Наряду с этим мудрый король Карл намеревался распознать лентяев, не желающих бриться, и скопидомов, трясущихся над каждым денье, которое пришлось бы отдать брадобрею. Погляди в зал, король! Смотри, тебя окружают полчища мошек, личинок и червей. Не пора ли все это сжечь? Представь, как обрадуется твой цирюльник, ведь в его карманах окажется больше звонких монет, чем в твоих сундуках.

Пуликэн, вздернув нос и склонив голову набок, перегнулся через стол, едва не достав рукой до короля:

— Дозволь, братец, сказать несколько слов твоим придворным. Один из них совсем недавно назвал меня глупым лупоглазым уродом. Тогда я не смог ответить ему, он куда-то торопился; нынче же он никуда не спешит.

Заручившись молчаливым одобрением августейших особ, шут вприпрыжку помчался вдоль столов и остановился напротив сеньора де Гравиля, королевского камергера и адмирала, весьма высокомерного и непослушного; ему шел уже седьмой десяток; его борода уже долгое время была притчей во языцех.

— Монсеньор может не беспокоиться по поводу пустой траты времени и расходов на цирюльника, — выставив одну ногу вперед и отвесив шутовской поклон, обратился Пуликэн к вельможе. — Вряд ли среди дам найдутся охотницы ловить у себя между ног блох, прыгающих туда с вашей бороды.

Луи де Гравиль сжал кулаки, лицо его пошло пятнами. Вначале онемев от дерзкой выходки шута, он обрел наконец дар речи и негромко выдавил из себя:

— Пошел прочь, шут!

— Далеко не уйду, нет надобности, ведь рядом сидит сир де Ла Шапель, которому мне тоже есть что сказать.

Седобородый придворный, до этого потешавшийся над выходками шута, вмиг насторожился, улыбка предательски сползла с лица. Он вспомнил, как однажды, смеясь, назвал шута колченогим кривлякой. Пуликэн тогда только усмехнулся в ответ. Не думает ли теперь этот паяц, что настала пора посмеяться и ему и этим отомстить? Словно угадав его мысли, шут раскланялся перед своим обидчиком и произнес:

— Не заглянут дамы и в вашу спальню, уважаемый сеньор, ибо им куда милее было тогдашнее вороново крыло, нежили нынешние сорочьи бока. Вы, кажется, продали свое поместье за долги, тем не менее снова на мели? В таком случае дюжина против одного, что у брадобрея не вызовет восторга клиент, которому нечем будет заплатить за выбритый подбородок.

Под устремленными на него со всех сторон насмешливыми взглядами лицо у Ла Шапеля стало наливаться кровью. Так же, как и его сосед, он, заскрежетав зубами и наклонившись над столом, в гневе выдохнул в лицо шуту:

— Ты ответишь мне за это, мерзавец! Настанет день, и я прикажу поколотить тебя как следует.

В ответ услышал:

— Почему бы вам не сделать этого сейчас? Разве колченогий сможет далеко убежать?

И, состроив забавную рожицу, Пуликэн, приплясывая, вернулся к Карлу и сел у его ног. К нему подбежал Буке и вытянул палец в сторону Филиппа де Сен-Поля, зятя казненного коннетабля. У того на затылке торчал пук волос, спереди была борода.

— Взгляни, дружище, на это существо, напоминающее мужчину; во всяком случае, оно было им когда-то.

— Что же сейчас? — изобразил недоумение Пуликэн. — Оно превратилось в женщину?

— Хуже! На затылке у этого подобия рыцаря пучок волос, перетянутый не то резинкой от штанов, не то шнурком от туфель, и напоминающий веник для борьбы с пылью. Спереди у этого двуногого животного иссиня-черная борода, пострашнее, чем у Жиля де Рэ, и она указывает на то, что ее хозяин нерадив, ибо ему лень бриться.

— Клянусь своими бубенчиками, ты не все сказал в адрес этого фрукта, кум Буке, — отозвался Пуликэн. — Его борода, в которой полно пыли, хлебных крошек, мошек и червей…

— Стишок, стишок! — подхватил Буке. — Вот он, послушай!

Там уйма пыли, грязи, крошек,

Червей, глистов, клопов и мошек.

— Браво, куманек! Бьюсь об заклад, вскоре я начну брать у тебя уроки стихосложения. Но ты перебил меня, я продолжу. Этот субчик, о котором мы говорим, ко всему прочему еще и дерзок: он не уважает не только себя, но и окружающих, ибо своим дурацким видом весьма напоминает… кого бы ты думал, друг мой?

— Обыкновенного козла.

— Ты угодил в самое яблочко! Ему не хватает только рогов.

— Ну, за этим дело не станет. Его супруга, можно быть уверенным, предпочитает спать с настоящим мужчиной, нежели с козлом.

— Но и козел может обладать мужской силой.

— Увы! О таких полумужчинах-полуженщинах, хвостатых и бородатых, говорят так: «Тут густо, — шут провел ладонью по затылку и подбородку, — а тут пусто». — Он сунул руку между ног.

— Но, может быть, такие субъекты отличаются умом? — попытался узнать что-либо о мыслительных способностях «субъектов» Пеликэн. — Ведь если внизу убыло, то сверху, скорее всего, прибыло?

— Черта с два! Не от большого ума такие типы носят бороды и хвосты. Ну а коли здесь нет, — Буке похлопал себя по голове, — то оттуда не займешь. — И он хлопнул по ягодицам.

— Государь, прикажи фиглярам замолчать, — подал возмущенный голос Филипп де Сен-Поль. — Доколе эти двое слабоумных будут глумиться над родовитыми людьми?

Карл в гневе стукнул ладонью по столу:

— Ты не послушал короля, Сен-Поль, так слушай теперь его шута! А когда он кончит, попроси его поделиться с тобой умом, авось он уступит тебе малую толику.

За столами засмеялись. Лицо Сен-Поля залилось краской.

Оба приятеля, переждав, как ни в чем не бывало продолжали:

— Зачем же тогда эти недоумки носят сзади хвосты, как у лошадей и коров? — спросил Пеликэн. — Ведь этак они выглядят смешнее нас с тобой.

Буке ответил:

— Этим они как бы объявляют во всеуслышание: «Вот какой я дурак! Пусть я ничтожен в постели с женщиной, зато ничем не хуже шута — глядите, какие у меня хвосты! Что там корова — у нее хвост сзади, а что там козел — у того борода спереди. У меня же и спереди и сзади! Видел ли кто такое диво дивное?» Один такой хвостатый вызвал однажды смех даже у моей лошади. Представь, едва она увидела его, как громко заржала, оскалив зубы в усмешке.

— Отчего же это она заржала? — с видимым интересом спросил Пеликэн.

— Сначала она никак не могла понять, что это за двуногое существо с таким же хвостом, как и у нее? Она никогда такого не видела. Потом она долго ломала голову над тем, почему у этого двуногого хвост на сзади, как это принято у всех зверей, а на затылке? А заржала потому, что, так и не разгадав загадку, расхохоталась, глядя на такое чудо.

И Буке бесцеремонно уселся на полу рядом с приятелем, после чего оба с вызывающим видом уставились на зятя коннетабля. Тот, вне себя от негодования, вобрал голову в плечи и одарил шутов тем взглядом, каким в 1095 году, на суде, папа Урбан II удостоил представителя секты катаров, громогласно отрицавшего крест, Богородицу и божественную сущность Христа.

Архиепископ, на сей раз довольно благосклонно поглядев на шутов, снова повернулся к королю:

— Сказанное здесь — отнюдь не пустые слова, государь, ибо Церковь проявляет неустанную заботу не только о чистоте веры Христовой, но и о состоянии здоровья своей паствы. Не могу не прибавить к этому, что негоже придворным французского монарха уподобляться мусульманам, носящим все, как один, черные бороды. Вид человека с такой бородой страшит, вызывает отвращение; священник в ужасе осеняет себя крестным знамением, ибо вместо христианина видит перед собой сплошь заросшего черной растительностью еврея или неверного. Сие, однако же, неприменимо к слугам Господа, ибо Христос сам носил бороду. Все же это не значит, что добрые христиане должны в этом походить на Него, ибо Он мессия, коему уподобляться греховно. К тому же Христос носил короткую бородку и ко всему тому светлую, а не темную, как у сарацин.

Он победно оглядел зал и, заканчивая свое выступление, прибавил, для убедительности вновь стукнув посохом об пол:

— Обязываю нерадивых прихожан — тех, кого упомянули, и других — извлечь урок из сказанного и сделать соответствующие выводы, а буде кто не последует совету и реченное здесь примет всего лишь за игру, то врата церкви захлопнутся для того и не будет ему спасения в мире ином.

Архиепископ сел. Какое-то время над столами все еще висело тягостное молчание. Те, над кем смеялись шуты, не поднимали голов, а вскоре и совсем покинули зал. Говорили, на другой же день их уже видели побритыми.

Но не о них рассказ. Гроза, омочив кое-кого холодным ливнем, умчалась, и вновь за столами зашумели и загалдели, а место выбывшего из строя повара занял, как то ему и полагалось, стольник.

Глава 5

В ПОИСКАХ ЖИЛИЩА ГЕСПЕРИД

В разгар веселья, когда актеры сыграли мистерию и закончились выступления акробатов, гистрионов (упражнения с мечами), бродячих поэтов и танцоров и приступили к бальным танцам, Рибейрак неожиданно взял под руку претендента на английский престол:

— Что думает будущий король бывшей империи Плантагенетов о том, чтобы развлечься в более непринужденной обстановке? Бал скоро закончится. Вы отдохнули душой, осталось отдохнуть телом.

Вскинув брови, мнимый сын Эдуарда IV расцвел в улыбке:

— Рибейрак, вы хотите затащить меня в бордель? О, я слышал, что французские жеманницы… то есть, жрицы любви умеют выделывать такие номера, после которых мужчины попадают в плен единственного желания: уже не расставаться с этой прости… то есть, вернее было бы сказать, чаровницей.

— Ах, ваше величество, — воскликнул Рибейрак, нарочито нарекая гостя столь высоким титулом, — речь идет вовсе не о борделе, а об одном уютном гнездышке, где проживают две прелестные феи; на мой взгляд, они не уступят продажным женщинам в их ремесле!

— И вы намерены повести меня туда?

— Почему бы нет? Париж мечтает оставить в вашей памяти самые сладкие воспоминания.

— И… когда же?

— Да прямо сейчас, чего тянуть.

— А это далеко?

— Не то чтобы очень, государь, но и не близко. Это в Университете.

— Ого! Нам предстоит попасть на прием к ректору?

— О нет, на прием к двум богиням любви и красоты, а ректор здесь ни при чем: просто так называется та часть Парижа, где живут эти две очаровательные амазонки.

— Черт возьми, Рибейрак, вы делаете мне воистину пикантное предложение. Но… ведь я король, наследник трона Йорков! Как же я могу?..

— Особы и познатнее вас выходили на охоту и бродили по городским улицам в поисках пленительных пастушек.

Уорбек огляделся и увидел обращенные на него любопытные взгляды членов королевского семейства. Предложение было и в самом деле заманчивым, но покидать дворец не представлялось возможным, ведь празднества устраивались ради него. Так он и сказал Рибейраку, которого с полным правом, с тех пор как они познакомились в Бургундии, стал считать своим хорошим знакомым.

Застолье к тому времени в известной мере развязало языки всем присутствующим, в том числе и двум новым приятелям, переходившим то на «вы», то на «ты». Один из них без церемоний вновь ухватил другого за руку:

— Идем к королю, принц. Ты скажешь ему, что устал, у тебя кружится голова, и всё, чего тебе очень хотелось бы, это отдохнуть, одним словом, прилечь. Тебе выделят роскошные апартаменты, приставят слуг, и ты сделаешь вид, что надолго скроешься с глаз. Потом я выведу тебя потайным ходом, и мы втроем отправимся на свидание с вечерним Парижем.

— К чему такие предосторожности? Разве нельзя уйти открыто?

— Нельзя, мой герцог. Король Карл, узнав о наших намерениях, велит окружить тебя стражей, которая, как и дураку понятно, скорее помешает, нежели поможет нам в таком мероприятии. Очень уж высока в цене твоя голова, дабы ею рисковать.

— Но ты сказал, мы пойдем втроем. Кто же еще?

— Мой друг Этьен, конечно же, чтоб мне довелось водить хоровод в кругу чертей!

Уорбек, ничего не имея против столь соблазнительной перспективы, которую нарисовал ему Рибейрак, все же не мог не выразить опасения:

— Бродить по вечерним улицам городов вовсе не безопасно, в этом я не раз убеждался на собственном опыте, а уж в Париже… Мне говорили, с наступлением ночи он прямо-таки кишит разбойниками всех мастей.

— Слухи, как всегда, преувеличены. Вот другие кишат — Лондон, к примеру, или Рим, а Париж в этом смысле в сравнении с ними просто младенец. Но ты, конечно, считаешь, что окружить себя стражей в таком деле вовсе не так уж глупо? Знай же, что нас с Этьеном будет вполне достаточно, вздумай кто-нибудь покуситься на твой кошелек.

Но кандидат в английские короли все еще колебался:

— Право, меня обуревают сомнения. Удобно ли это? Что скажет его величество, когда узнает? А его сестра? Ее у вас называют королевой.

— Раз называют, то так оно и есть. И коли желаешь знать, то я выполняю приказ нашей королевы. Вот как она мне сказала: «Филипп…»

— О, она даже называет тебя по имени?

— Видишь, сколь велико ее доверие ко мне? Так вот, «Филипп, — сказала она, — мне бы очень хотелось, чтобы наш друг — это она о тебе! — не чувствовал себя в чем-либо ущемленным, будучи у нас в гостях. Дворец дворцом, но мужчине, тем более такому молодому и красивому, уверена, захочется более ярких впечатлений, которые произведет на него небольшое любовное приключение. Пусть же его приезд к нам оставит в его душе самую добрую память о славном городе Париже и его чарующих обитательницах».

— Она так сказала? Ваша королева, сестра короля Карла?

— Лопни мои глаза, если это не так, мой король.

Сомнения мало-помалу рассеялись. Оставались легкие сопутствующие вопросы.

— Но дам, как ты сказал, Рибейрак, всего лишь две, а мы пойдем втроем…

— Можно бы и вчетвером, да наш друг Ласуа нынче занят. Представь, Катрин положила на него глаз, и теперь эта пара неразлучна. Вырвать старика из цепких лап моей крошки — все равно что лишить монаха возможности обманывать людей.

— Кто такая Катрин?

— Об этом потом. Но ты, кажется, спрашивал меня о чем-то? Ах да, насчет Этьена. Он будет прогуливаться во дворе и охранять наш покой, а убедившись, что нам ничто не угрожает и мы собираемся остаться до утра в обществе двух обворожительных муз, он устроится где-нибудь на ночь, скажем, в каморке у служанки. Есть же у этих двух милых красоток служанка, черт побери!

— Непонятно, зачем тогда брать его с собой, если ему нет пары?

— Повторяю, он мой друг, и пойти куда-нибудь без моего друга — все равно что, идя на свидание с дамой, вместо того, что у тебя между ног, прихватить с собой всего лишь свою задницу.

Уорбек от души рассмеялся:

— Нигде не услышишь острого словца, кроме как во Франции.

— Вы забыли уточнить, ваше величество, — при дворе французского короля! А потом, я уже говорил о роли моего друга, когда услышал вопрос относительно охраны.

— Столь он искусный боец?

— Этьен? — Рибейрак уничтожающим взглядом окинул тщедушную фигуру наследника престола. — Минуты хватило бы ему, чтобы расправиться с полудюжиной таких, как ты.

— Удивительно! А окажись они покрепче?

— Минута уменьшилась бы вдвое.

У принца Йоркского от изумления глаза полезли на лоб:

— Как же это так?..

— Довольно, принц, или, если хочешь, король! Ты задаешь слишком много вопросов. Мне одному сложно ответить на все, а также на те, которые тебе еще вздумается задать. Справиться с этим поможет одна из двух обольстительных волшебниц, к которым мы отправляемся тотчас же.

— Хорошо, коли так, я согласен.

Вскоре все трое уже шагали по вечерним улицам Парижа. Сгущались сумерки. Прохожих становилось все меньше. Племяннику Йорков неожиданно захотелось выяснить подоплеку ньшешнего инцидента. Весь вечер он думал об этом.

— Меня не оставляет мысль о сегодняшнем курьезе за обеденным столом, — проговорил он, когда они шли по улице Святого Варфоломея. — Почему именно сегодня это произошло?

— Король давно хотел высмеять бородачей и расправиться в этом смысле с главным поваром: совсем от рук отбился, — пояснил Рибейрак. — Насмешка и презрение окружающих — лучшее средство заставить непокорных повиноваться, а глас Церкви — мощное оружие короля.

— Отчего же его величество не издаст должный указ?

— Королевский указ — серьезная штука, а борода — ничтожная. Обе эти вещи несовместимы.

— Мне кажется, однако, что для такого представления можно было выбрать другой день. Зачем же это делать при гостях?

— Напротив, при гостях это очень даже удобно. Пусть они знают, что французский король не идет на поводу у двора, а решает все сам.

— Прибегая для этого к помощи шутов?

— Скучновато стало при дворе; отчего бы не дать шутам позубоскалить над теми, кто, по-видимому, никак не может понять, что король давно уже не ребенок, а властный монарх?

— Но ведь с шутами могут расправиться те, над кем они посмеялись.

— Шут — королевская игрушка; попробуй тронь! Но главное, фигляры — фигуры едва ли не священные, обижать их не рекомендуется. Считается, что они посланы с неба ангелами, дабы смехом искоренять человеческие пороки. Их опасаются трогать даже святые отцы. Во времена Людовика Святого некий монах наслал проклятие на голову шута за то, что тот прилюдно высмеял одного купца, жена которого в отсутствие мужа пригласила монаха к себе и, вместо того чтобы раскрыть душу, раскрыла ему свои объятия. И что же? Ангелы, увидев это, наказали монаха: он лишился своей мужской силы, а через год разбился насмерть, свалившись с колокольни. Другого шута — при Филиппе Третьем — побили палками за то, что он высмеял королевского адмирала, из-за бездарности которого был разбит флот в Арагонской экспедиции. Шут стерпел побои, а вот адмирал жестоко поплатился за свою месть: не прошло и трех дней, как его сбросила лошадь, и в кустах его укусила змея. Он не протянул и суток. С тех пор никто не решается поднимать руку на шута. Если возмездие со стороны небес затянется, то человеческий суд не заставит себя долго ждать: обидчика мигом вычислят, ибо лишь обделенный умом станет мстить тому, кто над ним смеялся.

— Но это еще надо доказать, — возразил царственный спутник.

— В камере пыток судьи за считанные минуты получат необходимые доказательства. Вот потому, государь, с шутами следует дружить, и глуп тот, кто этого не понимает и в силу этого однажды становится объектом для насмешки.

Уорбек, слушая, удивлялся, покачивая головой, но вопросов больше не задавал.

Тем временем троица прошла по мосту Сен-Мишель, вышла на площадь и у перекрестка «пяти дорог», как называли его местные жители, повернула вправо на улицу Сент-Андре.

— Рибейрак, известен ли тебе дом, в котором живут эти две дамы? — спросил Уорбек. — Ты часто там бывал? Он вполне благонадежен?

— Скажу по совести, мой король, я никогда там не был, — ответил Филипп, с недавнего времени считавший фамильярность, даже при общении с высокопоставленными особами, в порядке вещей.

— В самом деле? — удивился гость. — Вот так-так! А эти дамы? Хорошо ли вы их знаете? Давно ли с ними знакомы?

— С одной я познакомился не далее как вчера, другую еще в глаза не видел.

— И после этого вы утверждаете, что обе они — прекрасные нимфы из садов Гесперид?

— Одна, во всяком случае, только недавно оттуда, да и то потому лишь, что яблок там уже не осталось. Догадываюсь, что она прихватила с собой сестру.

— И что же, едва познакомившись, она пригласила вас к себе?

— Причем намекнула, что не станет возражать, если я захвачу с собой приятеля. Эту роль я планировал отдать моему другу, но в виду сложившихся обстоятельств актеров пришлось поменять. Ты ведь не в обиде, Этьен?

— Напротив, Филипп, я даже рад. Сердце мое и без того разрывается на части, ты же знаешь. Тройной ноши ему не осилить.

— Согласен. Здесь и я бы спасовал.

— Как же ты познакомился с ней, Рибейрак? — спросил предъявитель прав на английский трон. — И далеко ли нам еще идти?

— Далеко ли идти? Сейчас мы это выясним. Что же до знакомства, то дело было так. Возвращаясь от графа де Роган, к которому меня посылал с поручением король, я увидел красотку, подле которой увивался какой-то бродяга. Она никак не могла от него отделаться, он то и дело преграждал ей дорогу. И тут я поймал ее взгляд. В ее глазах я прочел немую просьбу, означавшую для меня не что иное, как приказ. Я попросил наглеца оставить даму в покое. Он стал мне грубить. Я взял его за шиворот, развернул и дал хорошего пинка. И что бы вы думали, друзья мои? Этот тип выхватил из-за пазухи нож. Но у меня была шпага, и я полоснул его по руке. Тогда он, выронив нож, бросился на меня. Недолго думая, я рассек ему щеку, и он, изрыгая проклятия, убежал, пообещав рассчитаться со мной. Подойдя к даме, я предложил ей свои услуги в качестве провожатого, но она, как оказалось, уже пришла: ее ждали в том доме, откуда я только что вышел. Я счел нужным ей представиться, в ответ она назвала свое имя. Она уже подходила к дверям особняка, и тут я спросил, смогу ли увидеться с ней вновь и, главное, когда и где. Она ответила, что будет ожидать завтра в своем доме на улице, которая называется Камень — Сарацину. Не имея ни малейшего понятия, где эта улица, я пожелал уточнить…

— Какое странное название, — не преминул заметить предполагавшийся монарх. — Нигде я не встречал ничего подобного.

— Но вы и никогда не были в Париже, ваше высочество. Здесь есть улицы с не менее любопытными названиями; одна, например, называется Выверни Карман, другая — Вонючая Дыра, третья — Дерьмовая, еще одна — Шлюхино Логово, а неподалеку — Ложбина Любви.

— Святые небеса! — даже приостановился Перкин Уорбек. — Веселый, однако, город Париж. Но что же дальше, Рибейрак? Что ответила твоя новая знакомая?

— Она сказала мне: «Пойдете вверх по улице Высокого Листа, а дальше — налево; спросите дом пергаментщика Дешане; увидите вывеску». С этими словами она быстро скрылась за дверью, блеснув на прощанье алым каблучком туфельки. Я мог бы подождать ее, чтобы расспросить, как найти эту улицу, но я торопился: меня ждал король.

— Сколь, однако, легки и падки на любовные приключения французские дамы, — покачал головой племянник Маргариты Бургундской. — В Ирландии, к примеру, для того чтобы прийти в гости к даме, да притом еще имея вполне конкретные намерения, потребовалось бы не менее месяца. А в Шотландии осада затянулась бы чуть ли не вдвое дольше.

— В Париже крепости сдаются в тот же день, максимум — на следующий, — авторитетно заявил Рибейрак и неожиданно остановился.

— Значит, улица Высокого Листа, — проговорил гость, с любопытством озираясь вокруг. — Но где же она? Далеко ли еще идти?

— Мы на ней стоим, монсеньор.

— В самом деле? Выходит, мы пришли?

— Вот церковь Святого Андрея, где мы повстречались. — Рибейрак указал на храм. Затем вытянул руку вправо. — А вот и особняк графа де Рогана, за дверьми которого скрылась таинственная Антуанетта Кавалье.

— Прекрасно! Но нам, значит, теперь следует идти по этой улице? Впрочем, думаю, это совсем рядом, ведь ваша новая знакомая сказала: «Потом налево».

— Но она не сказала: «Сразу», — возразил Этьен.

— Так или нет, это мы сейчас выясним, — бодро произнес Рибейрак и направился вверх по улице Отфей (Высокого Листа) в сторону монастыря Кордельеров. Оба его спутника последовали за ним.

— Я слышал, — неожиданно сказал Уорбек, — парижане в разговоре нередко употребляют слово «мельница».

— Что же в этом удивительного? — пожал плечами Рибейрак. — Мельниц хватает в пригородах, да и в самом городе.

— Я имею в виду совсем другое. Слово это, кстати, я не раз слышал от ваших придворных. Так говорят о человеке, которого невозможно победить в схватке. Причем он не один, их целых три! И они бьются обеими руками!

Рибейрак усмехнулся:

— Ты слышал, Этьен? Мельница! Как тебе нравится?

— Хотелось бы мне посмотреть на такую «мельницу», — мечтательно произнес охотник до тронов.

— Может быть, ваше высочество, вам и повезет.

Вскоре они остановились у перекрестка с одной из улиц, которая под прямым углом уходила влево.

— Ну вот, мы и пришли, — облегченно вздохнул Уорбек, — если верить мадам Кавалье.

— Филипп, это и есть та самая улица? — спросил Этьен.

— Мне-то откуда знать? — поскреб затылок Рибейрак, вглядываясь в темноту. — Но спросить не у кого. Вот незадача.

— Где же люди? — удивился гость. — Не так уж и поздно, а вокруг ни одного прохожего.

— С наступлением темноты горожане прячутся по домам, как крысы по норам. Жаль, бал затянулся допоздна, мы могли бы прийти засветло.

В это время мимо них торопливо прошагал какой-то человек в темной накидке и черной квадратной шапочке, по виду, судейский.

— Эй, — окликнул его Этьен, — скажите, как называется улица, на которую вы повернули?

Человек оглянулся, буркнул: «Кукольная» и проследовал дальше.

— А где Камень — Сарацину? Далеко это?

Прохожий махнул правой рукой и исчез.

Все трое возобновили путь. И вот, шагов через пятьдесят или немного больше — новый перекресток.

— Должно быть, это здесь, — жизнеутверждающе объявил Рибейрак. — Надеюсь, черт возьми, что мы пришли.

— И снова не у кого спросить, — промолвил Этьен. — Но, кажется, на самом первом доме есть надпись. Попробуем разобрать.

Он подошел ближе, некоторое время вглядывался в стену, на которую падал неверный свет из окна стоящего напротив дома, наконец негромко произнес:

— Эта улица называется Змеиной.

— Черт бы ее побрал! — проворчал Рибейрак. — Долго нам еще бродить по этому лабиринту Дедала? Но следующий перекресток на этой проклятой улице непременно окажется нашим, чтоб мне вариться в котле у сатаны, если не так!

Им повезло. На третьем перекрестке им попалась на глаза группа студентов, с песнями пересекавшая под углом улицу Отфей. Уверенный в победе над Дедалом, Рибейрак весело крикнул студентам:

— Эй, юноши, где это мы? Ведь это улица Камень — Сарацину, не правда ли? — И он указал рукой влево.

— Нет, мессир, вы ошиблись, — столь же весело ответил один из школяров. — Камней здесь нет; последний полетел в сарацина пару веков назад. Это улица Проходная.

— Будь оно проклято! — выругался Рибейрак. — Богомерзкий квартал! И дома походят один на другой, как семечки подсолнуха. Как аборигены не путаются в них — ума не приложу. А где же эта улица, с камнем для неверных? — крикнул он вдогонку студентам.

Те в ответ махнули руками куда-то в сторону ворот Сен-Мишель.

— Друзья мои, я слышу, как трещат дрова, — поднял для убедительности палец Этьен.

— О, а я вижу, как черти подтаскивают котел, в который они уже готовы бросить нашего проводника, — вторил ему Уорбек.

— И чем скорее мы уйдем с этого места, тем больше вероятность того, что черти, устав, бросят свою ношу! — воскликнул Рибейрак. — Вперед, друзья мои! — И он вытянул руку в направлении длинной, злополучной улицы Отфей. — На этот раз осечки быть не должно.

— Только ты уже не клянись, иначе подопечные Вельзевула с удвоенным усердием возьмутся за работу.

— Хорошо, что в домах горят свечи, — заметил наследный принц Йоркский. — Не будь этого, мы заблудились бы в потемках, как в дремучем лесу.

Вздохнув, они отправились дальше. Рибейрак молчал. Словно одержимый, он упрямо шел вперед, напряженно вглядываясь в темноту, царившую слева. Казалось, ошибись они вновь, и он, в лучшем случае, не двинется с места; в худшем — избавит чертей от их тяжкого труда и сам прыгнет в котел.

Но вот впереди, слева, показалась прогалина между домами. Новый перекресток. Рибейрак остановился и с победным видом оглядел спутников.

— Этьен, — произнес он, — несешь ли ты все еще с собой топор? Да? Тогда смело можешь рубить мне голову, если эта улица, что слева, не выложена из камней для сарацин.

Они постояли, поглазели по сторонам, подождали, но пешеходов не было видно. Не представлялось возможным и разобрать надпись на стене ближайшего к ним дома. Наконец, после тщательного и придирчивого осмотра, возблагодарив небо за то, что дождем не смыло мел, Этьен и Уорбек разобрали-таки корявые буквы. Рибейрак, покусывая губы, с беспокойством смотрел на них.

Прочитав, они отошли и молча воззрились на своего гида. Тот стоял ни жив ни мертв и, словно осужденный на казнь, с трепетом ожидал оглашения приговора.

— Хорошо, что по дороге я где-то обронил топор, — промолвил Этьен. — Я не смог бы… Филипп, я спас тебе жизнь, не забудь же этого.

— Увы, мой друг, — печально и тяжело вздохнул наследный английский принц, — но этой улице впору называться Руби Голову, хотя у нее не менее страшное название: Режь Глотку[26].

Рибейрак разразился проклятиями.

Уорбек многозначительно прибавил:

— А может быть, такой улицы и в помине нет?

И услышал бурное возражение:

— Да ведь тот, в шапочке, махнул рукой в эту сторону!

— Его жест мог означать совсем иное: дело ваше дрянь, ничего вам здесь не найти.

— А студенты? — не сдавался Рибейрак. — С какой стати им вздумалось бы нас обманывать?

— Этот народ вообще веселого нрава. Отчего бы не пошутить над тремя ненормальными, разыскивающими то, чего не может быть?

— Филипп, — резонно произнес Этьен, — а эта дама по имени Антуанетта, случаем, не из балагана странствующих актеров, любителей отпускать шуточки? Не смеется ли она сейчас в обществе подруг, глядя из окна одного из домов, как двое придворных короля Карла Восьмого в компании с английским королем пытаются разобраться в основах градостроения южной части Парижа?

— Однако вам как придворным это простительно, — усмехнулся Уорбек, — но кто скажет, на кой черт будущему королю Англии знать, сколько перекрестков в городе Париже, на улице Высокого Листа?

— И все же у нас еще есть шанс, — с оптимизмом воскликнул Рибейрак, указывая рукой на юг, туда, где кончалась злополучная улица, на что указывали ясно различаемые при лунном свете ограда и высокая колокольня монастыря Кордельеров. — Впереди, если верить своим глазам, еще две улицы: одна — вдоль ограды монастыря, другая — ближе к нам. И эта, что ближе, — клянусь пяткой сатаны! — и есть искомая улица, будь она трижды неладна.

— На чем же основываются эти ваши убеждения, Рибейрак? — полюбопытствовал любитель престолов.

— На том, что впереди, в конце нашего пути, улица носит название этого монастыря, иначе и быть не может, следовательно, наша улица — та, что лежит меж нами и храмом Божьим. Она последняя, но если окажется, что и в этот раз нам не повезло…

— Если последний объект нашего внимания явит абсолютную непричастность к нападению на сарацин, то, — развел руками Этьен, — останется пожалеть, Филипп, что красотку у церкви Святого Андрея ты видел в первый и в последний раз в жизни.

— Клянусь ослиными ушами сатаны, мне было бы чертовски жаль.

Они дошли до предпоследнего перекрестка, повернули налево и в молчании остановились. Картина, представшая их взору, не вселяла никакой уверенности в то, что они достигли желанной цели. Кругом царил таинственный, зловещий полумрак. Темные, местами поистине уродливые дома неприветливо глядели на незваных гостей с обеих сторон улицы, пока что хранившей в тайне свое название. Похоже, она и не торопилась раскрыть ее, если судить по тому, что все вокруг будто вымерло, не слышно было даже шума, доносящегося порою из окна какого-нибудь дома.

На одном из них, первом, начертанная, по-видимому, обломком известняка, по стене шла надпись, возвещавшая либо победу, либо поражение. Не в привычках Рибейрака было гадать, поэтому он решительно подошел и впился глазами в таинственные буквы, которым надлежало положить конец их утомительному, тернистому пути. Его спутники с вполне понятным волнением переглянулись, и в то же мгновение со стороны стены дома послышался торжествующий крик:

— Ну вот, я же говорил! Будь прокляты все улицы на свете, кроме этой! Дело за малым: разыскать жилище феи алого каблучка. За работу, друзья мои! Проклятье: скрылась луна. Однако, надеюсь, мы отыщем желаемый дом по вывеске, коли уж не у кого спросить, где живет пергаментных дел мастер мэтр Дешане.

Они дружно повернули головы вправо. Дома на этой стороне улицы были двухэтажные, узкие, точно их сплющили перед тем как поставить сюда; конические крыши, казалось, с остервенением тянулись ввысь, словно соревнуясь, кто в этом смысле станет удачливее всех.

Окинув их зорким глазом чуть ли не до самой улицы Арфы, Рибейрак не преминул сделать вывод:

— Наши нимфы не могут жить ни в одной из этих коробок, похожих друг на друга, как горошины в стручке. К тому же, сколько видит глаз, я не заметил ни одной вывески. Значит, искать следует на другой стороне.

Они повернулись и некоторое время молча и с видимым интересом созерцали ряд домов по левой стороне улицы.

Первым в ряду стоял, с высокими узкими окнами и зеленой двускатной крышей, большой двухэтажный особняк, за которым виднелась высокая квадратная башня с устремленным ввысь шпилем. За этим особняком — неуклюжий, сиротливый и весь какой-то дрожащий от страха, словно неудачно спрятался от погони, — крошечный домок с одним окном, которое, так и казалось, пугливо озирается по сторонам, не зная, как ему поступить в случае опасности.

Правее этого боязливого зайчонка, вплотную к нему — небольшой двухэтажный дом, напоминающий колокольню, — узкий, будто обрезанный с обеих сторон. Он так далеко от мостовой, что, кажется, его излишне постарались втиснуть сюда, чтобы, дескать, помалкивал себе, не смел и носа совать к линии, по которой гордо высились фасады соседей. Два окна на втором этаже этой «колокольни» глядели на мир с печалью, вызванной недоумением по поводу того, что с домом столь неучтиво обошлись. Сам же он, зажатый с боков массивным особняком и тем самым «зайчонком» с высокой конической крышей, напоминавшей навостренное заячье ухо, казалось, так и рвался раздаться в стороны, вырвавшись из тесноты. Но неколебимые стены соседей не пускали его, и он, оставив отчаянные попытки, отныне обречен был с вожделением и тоской глядеть своими грустными окнами перед собой, мечтая выдвинуться хотя бы футов на пять вперед.

Почти вплотную к этому несчастному дому гордо стоял гигант, подобный первому, — здание из красного кирпича с широкой аркой посередине, мансардой с большим слуховым окном, глядящим прямо на вас, и с высокой конической, покрытой красной черепицей, крышей.

И, глядя на этих двух исполинов, по своим габаритам главенствовавших над всей улицей подобно двум сказочным великанам, создавалось впечатление, будто они со злой усмешкой косятся в сторону тщедушных, неказистых домишек, возмущенные тем, что между ними оказались эти два заморыша. Но именно один из них, к удивлению двух колоссов, привлек внимание путников.

— Смотрите! — вытянул руку Этьен, указывая на вывеску в виде пергаментного свитка, висевшую под дверным навесом. — Кажется, мы у цели.

— Я так и знал, что это здесь, — оживился Рибейрак. — Мне сразу приглянулся этот обиженный дом с двумя окнами наверху. В одном из них горит свет. Будь я проклят, если нас уже не ждут в этой тощей юдоли печали.

— Черт бы побрал твою красотку, Филипп. И вздумалось же ей забраться в такую глухомань.

— Ничего не поделаешь, Этьен. Мы очутились в тартаре, но зато каких харит мы там найдем!

Они подошли к ущемленному в своих правах дому и постучали в дверь. В глубине послышались чьи-то торопливые шаги. У порога они замерли. Того, кто стучал, попросили отрекомендоваться. Рибейрак назвал себя. На минуту-две дом погрузился в мрачное молчание, словно раздумывая, впускать ли к себе незнакомого гостя. Наконец дверь, звякнув щеколдой, открылась, и все трое вошли.

В коридоре горели две свечи: у входа и под лестницей, меж двух дверей, одна из которых вела на кухню, другая, по всей видимости, в кабинет хозяина. На нижней ступени лестницы, положив руку на перила, стояла, хлопая глазами, в переднике поверх простого ситцевого платья, дебелая девица лет восемнадцати — двадцати — служанка.

Рибейрак сразу же догадался, кто перед ними.

— Ты, кажется, удивлена, милая? — обратился он к ней. — Твоя хозяйка разве не предупредила тебя, что сегодня к ней будут гости?

— Это так, сеньор, — проговорила девушка, — но она сказала, что придет один, в крайнем случае двое…

— А пришли трое, велика ли важность, — простодушно ответил Рибейрак. — Хозяйка ведь тоже не одна. Сама посуди, мог ли я оставить ее сестру без внимания? Это было бы, по меньшей мере, неучтиво с моей стороны, ты не находишь?

Служанка кивнула, дав понять, что находит довод убедительным.

Этьен легко взял ее за руку.

— Веди же нас! Вот лестница. Нельзя не прийти к заключению, что она ведет к Парнасу, где нас ожидают две восхитительные музы.

Служанка фыркнула и довольно грубо высвободила свою руку.

— Идите за мной.

И стала подниматься. Друзья переглянулись. Девица эта была далеко не красавицей, и Рибейрак не замедлил поделиться с Этьеном своими наблюдениями в этом смысле. Уорбек прибавил, что она, на его взгляд, не отличается вежливостью и радушием; должно быть, у нее нет любовника. Так же тихо Этьен ответил им, что обделенные красотой женщины всегда сердиты и не очень-то любезны; обладая холодным сердцем, они не способны любить.

Немного погодя они вошли в вытянутую по форме и не отличавшуюся богатым убранством комнату. Деревянный пол с ковровой дорожкой, маленький столик с парой стульев, камин, этажерка, скамья, цветочные горшки по стенам и кровать у окна — такова обстановка помещения. Напротив двери — другая дверь, в соседнюю спальню: вот почему с улицы видны два окна.

Сестры, отложив вязание, во все глаза воззрились на гостей. Одна из них, в чепце и голубом платье, сидела у окна; другая — в платье с розовыми бантами крест-накрест — на кровати.

Глава 6

НЕЗНАКОМКА С УЛИЦЫ ДЮ РАТЬЕР

Не прошло и четверти часа, как Этьен покинул это общество; не то чтобы ему стало скучно, просто он почувствовал себя лишним. Сославшись на то, что в комнате душно, он вышел на улицу, еще не имея понятия, подождать ли ему Уорбека и Рибейрака или они останутся здесь до утра. Так или иначе, зная, что он поблизости, они не преминули бы поставить его в известность о реальном положении дел, и он попросил бы служанку устроить ему где-нибудь постель. Уходить ему нельзя было: все же они вдвоем охраняли особу будущего монарха, во всяком случае, того, кто намеревался им стать.

Этьен сел на скамью, прямо у дверей, и, глядя на высокий шпиль церкви святого Козьмы и Дамиана, что на углу улицы Францисканцев, предался размышлениям. Ему было о чем подумать.

Ему очень нравилась очаровательная, нежная Луиза Лесер. Он ловил себя на том, что все чаще думает о ней. Он мог бы жениться, но непреодолимой преградой вставала разность сословий. Они могли бы стать любовниками, но Анна, узнав об этом, прогнала бы ее. В то же время они не могли оставаться всего лишь друзьями: оба чувствовали, что давняя дружба переросла в нечто большее, и у них уже не получится запросто, безмятежно улыбаясь, поболтать друг с другом о том о сем. Как она сказала тогда: «Вот если бы мне возвыситься до вас…» Этьен горько усмехнулся: чудес не бывает; она всего лишь дочь булочника с улицы дю Ратьер…

Неожиданно он поднял голову и прислушался. Неподалеку, с той стороны, откуда они пришли, ему почудился чей-то крик. Он поднялся. Не ослышался ли? Но крик повторился, потом резко затих. Не вызывало сомнений: кричала женщина. Не раздумывая ни мгновения, Этьен бросился вниз по улице Отфей.

Он подоспел вовремя. Несколько человек пытались справиться с женщиной, которая отчаянно сопротивлялась, то кусаясь, то отвешивая пощечины. Но скоро она выдохлась, силы оставили ее, и она упала на землю[27]. Вновь закричать уже не удалось: ей зажали рот рукой и потащили в подворотню ближайшего дома напротив улицы Купер Госье. Тащили двое, третий пытался сунуть женщине тряпку в рот, но она укусила его за палец и снова закричала. Двое тем временем, поторапливая приятелей и бросая вороватые взгляды по обе стороны улицы Отфей, прикрывали отход.

И вдруг на них со шпагой в руке коршуном налетел Этьен. Было не слишком-то светло, и они увидели его поздно, когда один из них уже упал, захлебываясь кровью: лезвие вошло ему в горло. Второй успел выхватить шпагу, ему на помощь пришли еще двое. Завязалась отчаянная схватка. Четвертый, тот, что держал женщину, желая помочь товарищам поскорее разделаться с нежданным заступником, тоже выдернул из ножен меч.

Драться одному против четверых было нелегко, да еще чуть ли не в кромешной тьме, но и насильникам приходилось не слаще: они порою наугад, к тому же неумело рубили воздух клинками и, случалось, наносили увечья друг другу. Они почти что обступили Этьена кругом, и он с сожалением подумал, что до ближайшего дома не так уж и близко; будь иначе, ему легче было бы отбиваться, ибо спину прикрывал бы надежный щит. И еще он пожалел, что у него нет второй шпаги; ах, как она помогла бы сейчас! И тут он вспомнил о том, кто самый первый упал мертвым. Да ведь он был при шпаге! Просто он не успел вытащить ее из ножен.

И Этьен стал торопливо, даже не мечтая о том, чтобы нанести удар, а лишь отбиваясь, отходить к тому месту, где лежал убитый. Он чуть было не споткнулся об него, и это едва не стоило ему жизни: клинок со свистом разрезал воздух в нескольких дюймах от его лица. Зато ему удалось вырвать шпагу из ножен прямо на глазах у оторопевшей четверки. И, едва он взялся за рукоять, как совсем рядом раздался громкий и звонкий голос:

— A-а, канальи! Вздумали напасть на одного, что вам сгореть в аду! Ну а еще двое вам по зубам?

И Рибейрак с Уорбеком бросились на врагов.

Этьен почувствовал прилив сил. Кроме того, что подоспела помощь, у него были теперь две шпаги! Две вместо одной! Ах, добрый, милый Ласуа, сам Бог послал тебя с небес на землю, чтобы ты преподал своим ученикам уроки ведения боя обеими руками! И Этьен схватился с теми, что оказались ближе к нему.

Рибейрак, увидев это, крикнул Уорбеку:

— Дай-ка мне твою шпагу, заморский принц! Толку от нее в моих руках будет больше, клянусь мантией князя тьмы! Ну, я не шучу, скорее же!

Уорбек, оторопев, протянул ему клинок.

— А теперь отойди подальше; из участника отныне ты становишься лишь зрителем.

И со шпагами в руках Рибейрак смело вступил в схватку с остальными двумя.

Насильники опешили. Такого им видеть еще не доводилось. Четыре шпаги, точно четыре молнии в ночи, со всех сторон наносили удары, резали одежду, руки, ноги, лица. Увернуться от этих смертоносных колес не было никакой возможности, оставалось лишь убегать. Но и это оказалось нелегким делом: квартет шпаг догонял, рубил, вынуждал вместо нападения думать только о защите. Не прошло и минуты, как упал, обливаясь кровью, еще один рыцарь ночи: лезвие наискось разрезало ему лицо, а потом вошло в грудь. И тут один из оставшихся в живых в ужасе вскричал:

— Мельница!!! Клянусь Богом, это она!

— Мельница!.. — в страхе повторил его подельник.

— Будь я проклят, если от этих крыльев кому-либо удавалось спастись! — возопил третий. — А потому я исчезаю, дабы сберечь единственную шкуру, которую подарила мне моя мать.

И тотчас же, не переставая оглядываться на бегу, трое разбойников покинули место схватки, скрывшись в узком проходе между домами, почти напротив улицы Купер Госье.

— Ну, вот и всё. — Рибейрак бросил одну шпагу в ножны, другую протянул наследному принцу Йорков. — Не прошло и пяти минут.

— Господи, воля Твоя!.. — крестясь, пробормотал ошеломленный кандидат на должность короля. — Так вот, оказывается, что это за мельница… Никогда в жизни я не видел ничего подобного. О, теперь я понимаю, почему король дал мне в провожатые всего двух человек. Черт возьми, эти двое стоят двух десятков!

Тем временем Этьен склонился над недвижно лежавшей на земле женщиной. Прежде чем оставить ее одну, насильник ударил ее чем-то тяжелым по голове. Понемногу она пришла в себя. Став на колени, Этьен приподнял ей голову. Ничего не понимая, она поглядела на него, затем перевела взгляд на его спутников. Его она сразу узнала по белому перу на шляпе; появление двух других — явно не его врагов — оставалось для нее загадкой.

Этьен плохо видел ее лицо, заслоненное им от луны. Отойдя в сторону, он посмотрел на женщину и поразился ее миловидности: перед ним была по меньшей мере Цирцея, по большей — сама Афродита!

— Слава богу, вам лучше, мадам, — промолвил он, любуясь ее красивым лицом.

— Это вы, — произнесла она. — Я видела, как вы вступились за меня. Но как вы могли, ведь их было, должно быть, не менее полдюжины!.. Однако я вижу, их и след простыл, а вместо них эти двое… и они идут сюда…

— Успокойтесь, мадам, это мои друзья.

Рибейрак подошел первым. Он припал на колено, собираясь поцеловать незнакомке руку, но так и застыл, не в силах оторвать взгляда от ее лица. Ее выразительные глаза живописно обрамляли две тонкие дуги бровей; сложенные в легкую улыбку губы, казалось, так и звали впиться в них жарким поцелуем, а щеки покрывал румянец. Так, во всяком случае, показалось Рибейраку при лунном свете, падавшем на лицо очаровательной незнакомки.

Одета она была совсем не как знатная дама, напротив, весьма скромно. Розовое платье с небольшим вырезом на груди и укороченными до локтя рукавами с цветной бахромой; поверх него легкий темно-синий плащ с капюшоном; на голове заостренная шапочка, украшенная шитьем и делавшая эту молодую женщину похожей на монахиню; под шапочкой головной платок, прикрывающий плечи, — такою предстала перед взорами друзей эта дама. Она с удивлением, но в то же время с таким восторгом, так нежно и с такой благодарностью посмотрела на Рибейрака, что он совсем потерял голову. Он забыл даже, что хотел припасть губами к пальчикам прекрасной незнакомки. Он держал её маленькую, изящную ладошку в своей грубой мужской руке и не знал, что сказать, что делать дальше. Он, Филипп де Рибейрак, потомок знатного дворянского рода, веселый и разбитной, дамский угодник, не пропустивший ни одной доступной женской спальни во дворце и за его пределами, — он был пленен красотой и обаянием этой женщины, как Парис Еленой. Но, странное дело, и она также не сводила с него глаз, и он казался ей, вероятно, спящим юным пастухом Эндимионом, а сама себя она видела в эту минуту в роли Селены, спустившейся с неба, чтобы полюбоваться его красотой.

Неизвестно, сколько еще времени смотрели бы они друг на Друга, если бы Рибейрак не вспомнил о ладошке, которую все еще держал в руке. По-прежнему не отрывая полного обожания взгляда от лица неизвестной дамы, он припал к ее руке долгим поцелуем.

Этьен, улыбаясь, покачал головой: он и представить себе не мог, чтобы его друг мог однажды влюбиться, это не вязалось с поведением Филиппа, с его образом жизни, — и вот поди ж ты! Но, может быть, он, Этьен, ошибается, и всё это — один из приемов Рибейрака, с помощью которых ему удалось разбить не одно женское сердце? Словно отвечая на этот вопрос, над незнакомкой, протягивая ей руку, склонился предполагаемый король Англии:

— Мадам, позвольте мне помочь вам подняться. Вы еще слабы, чтобы сделать это самой.

Молодая женщина, не без помощи всех троих, наконец поднялась.

— Вот так, хорошо, — продолжал Уорбек, начиная увиваться около новоявленной Марпессы[28] и не сводя с нее пылающего взора. — Теперь ваши страхи позади. Никакие ночные разбойники уже не посягнут на вашу красоту и добродетель, ибо с этой минуты вы находитесь под защитой ваших друзей.

— Моих друзей? — выразила легкое удивление дама.

— И мы только что доказали вам это, таинственная путница, волею судеб оказавшаяся здесь. Мы не дадим вас в обиду, мадам, а потому вы можете смело опереться на мою руку; в таким тесном содружестве я намерен проводить вас… то есть, конечно же, мы все втроем проводим вас до вашего дома. Далеко ли вы живете?

С этими словами Уорбек с самой обольстительной улыбкой собрался завладеть рукой незнакомки, но неожиданно перед ним выросла фигура его недавнего компаньона.

— Вот что, принц заморской державы, — холодно произнес Рибейрак, — я прошу тебя убрать руки и впредь не делать попыток не только приближаться к этой даме, но и заговаривать с ней таким тоном, который мне очень не нравится.

— Не нравится? — выразил удивление наследник престола. — Но в чем дело? Ты намерен перейти мне дорогу?

— Я уже перешел ее и не потерплю соперника, будь он принц, король или сам папа римский. Тебе понятно?

— Но, Рибейрак, ведь мы друзья…

— Как бы там ни было, я не намерен позволять тебе делать комплименты моей даме и искать ее внимания к твоей особе.

— Ты сказал «моей даме». Разве она уже твоя?

— Так я решил и не собираюсь обсуждать это ни с кем. И знай, Йорк, я не привык повторять то, чего мне не хочется повторять.

Наследный принц сделал обиженный вид и отвернулся.

— Не огорчайтесь, ваше высочество, — ободрил его Этьен. — Когда вы станете королем, у вас не будет недостатка в любовных приключениях. Но даже раньше, зная о вашем жгучем желании занять место выбывшего из строя дяди Ричарда, все лондонские красавицы наперебой станут предлагать вам свои услуги. Это должно вас утешить, ведь ждать осталось совсем недолго.

Тем временем луна скрылась за облаками.

— Кто же вы, прекрасная незнакомка? — задал Рибейрак первый вопрос женщине, милее которой, как ему казалось в эту минуту, он не встречал.

— Меня зовут Николь Дюран, — ответила женщина. — Я живу не так уж далеко отсюда, в доме булочника.

— Клянусь, я знаю только одного булочника, который жил у перекрестка улиц Ласточки и Крысоловки.

— Именно там находится дом, где я выросла и о котором сказала вам. А мэтр Ришар мой дядя.

— Как же вы здесь оказались? Место, надо сказать, не самое удачное для прогулок при луне.

— Моя тетя внезапно захворала: у нее начался сильный кашель, ее стали мучить приступы удушья. Такое с ней уже бывало. А здесь, на этой улице, — указала рукой мадам Дюран, — живет знахарка, у которой есть чудодейственный эликсир против этой напасти. Тете бы раньше позаботиться, зная свою слабину, но… Словом, она послала меня к этой женщине, причем очень торопила, опасаясь, что может не протянуть даже до ночи. Знахарка дала мне флакон этого снадобья, он у меня здесь, в кармане. И тут на меня напали грабители. Так что если бы не вы… Ах, сколько времени уже ушло! Мне надо как можно скорее вернуться домой.

— И эта ворожея не придумала ничего умнее, как поселиться на улице, которая называется Режь Глотку! По-видимому, это от недостатка воображения.

— Не исключено, что так. Но объясните, ради бога, откуда же вы взялись? Место это пользуется дурной славой, здесь и днем не так часто можно видеть людей, разве что в дни церковных праздников.

— Мы зашли в гости к одному нашему старому приятелю, он живет в соседнем квартале. В комнате у него было душно, мы открыли окно и услышали ваши крики, а вслед за этим — шум битвы. Вот отчего мы здесь, мадам.

— Теперь я понимаю. Но что же сталось с теми, кто напал на меня? — недоумевала Николь Дюран. — Не похоже, чтобы они могли добровольно уйти.

— О, мадам, мы попросили их, чтобы они поступили именно так.

— И они вас послушались?.. О боже! — вскричала мадам Дюран, только теперь увидев лежащие на земле тела. Она осенила себя крестом. — Значит, вы их убили?..

Рибейрак тяжело вздохнул, разводя руками:

— Они оказались на удивление бестолковыми и никак не хотели понять, что от них требуется. Мы вынуждены были объяснить им, дабы вы, Николь, смогли спокойно продолжать свой путь, но отныне в нашем сопровождении. До троих дошло, а вот двоих, к прискорбию, Бог обделил умом. Вы не сердитесь, что я называю вас по имени?

— Нет, нет, что вы, конечно же! Ах, мессир, как вы добры!

— Вы забываете о моих друзьях, мадам.

— Ах, простите, благородные сеньоры! — И госпожа Дюран одарила полным признательности взглядом Уорбека и Этьена, лица которого по-прежнему не видела. — Я доставила вам столько хлопот.

Этьен сделал изящный поклон:

— Что наша жизнь, мадам, если в ней нет места хлопотам, результатом которых порою бывает невыразимое наслаждение, ибо нет ничего приятнее, нежели оказать помощь попавшей в беду очаровательной даме. Однако вы правы, нам следует поторопиться: как бы вашей тете Ангелике не стало хуже.

Николь Дюран широко раскрыла глаза:

— Да, так зовут мою тетю. Но откуда вы знаете? Я, насколько помнится, не называла ее имени.

— Кроме того, вернувшись во дворец, я передам от вас привет вашей кузине Луизе Лесер.

— Святая пятница! — Николь вскинула руки к груди. — Кто вы? Я не вижу вашего лица. Вот если бы вы повернулись так, чтобы я смогла увидеть… — Этьен повернулся. — Боже мой, да ведь это господин де Вержи! Простите, я не узнала вас сразу;.лунный свет мне помог.

— Вот и хорошо. Идемте же.

— Да, да, поторопимся! Позвольте мне взять вас под руку, месье Этьен, так мне будет спокойнее.

— Полагаю, моему другу это доставит больше удовольствия. Не правда ли, Филипп?

— Мадам, я к вашим услугам, — поклонился Рибейрак. — Как жаль, что я не имел счастья видеть вас раньше, — продолжал он, когда они тронулись в путь.

— Вы и не могли меня видеть, ведь мы с мужем жили совсем в другом месте. Конечно же, я навещала тетю Ангелику, столько сделавшую для нас с братом, но нам с вами так и не довелось повстречаться, хотя я знаю, что и вы со своим другом нередко гостили в доме на улице Крысоловки.

— Стало быть, вы теперь живете здесь? А ваша семья? Ваш муж?

— Увы, ему не суждено было прожить долго. Бог прибрал к себе его душу ранней весной, месяц спустя после того как была коронована в Сен-Дени супруга нашего короля. А наши двое малюток умерли один за другим от ужасной болезни, и никто не смог им помочь. Уж как я молила Господа, дабы он вернул им здоровье и силу… Но все напрасно. Такова, видно, воля небес. Похоронив обоих, я и вернулась на улицу Крысоловки: что мне было делать в чужой семье? Отныне мы живем вдвоем, и я зову свою тетю матушкой, ведь роднее у меня никого нет.

Рибейрак, завладев ладошкой прелестной спутницы, крепко сжал ее пальцы.

— Теперь мы с моим другом будем чаще наведываться в гости к госпоже Ангелике. А знахарку переселим поближе: случись вам вновь обратиться к ней за помощью, рядом может не оказаться того, кто готов пожертвовать жизнью ради одного только счастья быть вашим спутником и держать в своих руках ваши тонкие пальчики, мадам Дюран.

Нежный взгляд и чарующая улыбка послужили Рибейраку благодарностью за эти слова.

Вскоре они, оставив позади церковь Сент-Андре и повернув вправо напротив колледжа д’Отюн, вышли на улицу Крысоловки. Следом за парой, пораженной стрелами Амура, шли Уорбек и Этьен.

Глава 7

ТАЙНА КОРОЛЯ ЛЮДОВИКА

Тетушка Ангелика лежала в кровати и с беспокойством смотрела на дверь: вот-вот должна постучать племянница Николь; сколько уж времени прошло, как она послала ее за снадобьем. Уж не случилось ли чего, упаси бог, ведь темно уже, а ночные улицы во власти грабителей и убийц!.. И зачем только она послала свою девочку к этой старой колдунье?.. А проклятый кашель, как назло, донимал все сильнее, порою она прямо-таки задыхалась, хотя в доме были раскрыты окна. Такое с ней уже не в первый раз.

Лекарь, который заходил к ним, сказал: «Это оттого, что вы всю жизнь провели у печи и надышались дымом за столько-то лет. В результате легкие “износились”, они у вас словно у столетней старухи, потому бьет кашель и тяжело дышать». Сказав так, лекарь ушел, рекомендовав питье из трав и сок из ягод и плодов. Но это не очень-то помогало, выход оставался один: идти к знахарке. Однако о коротком пути пришлось забыть: название улицы Режь Глотку говорило само за себя; особенно опасен был перекресток с улицей Отфей. И тетка посоветовала Николь идти другой дорогой, в обход треклятого места: по Сент-Оноре, потом по Кукольной, далее по улице Арфы до перекрестка с Сенной улицей; не доходя до нее около тридцати шагов, повернуть вправо, а там через три дома жилище ворожеи. Но, собираясь обратно, Николь решила сократить путь, хотя тетя и предупреждала ее: на улице Отфей поджидают рыцари ночи. И все же, желая сэкономить время, а также усердно помолившись Богу, она пошла именно этой дорогой…

Но вот раздался стук в дверь: пять коротких ударов. Господи, наконец-то! Ангелика встала, отодвинула засов и снова легла, не выпуская из рук платка, в который кашляла.

Вошли четверо; впереди ее племянница. Тетя округлила глаза, но сейчас же успокоилась, узнав Вержи и Рибейрака. Николь, бросившись поначалу к ней, в ту же минуту засуетилась у печи, приготовила нужное питье и дала больной. Тетушка Ангелика выпила. Не прошло и двух-трех минут, как чудотворный бальзам оказал свое действие: кашель прекратился, и она легко и ровно задышала.

Николь с волнением стала рассказывать о своем приключении. Выслушав, тетя не замедлила попенять на ее беспечность:

— Ведь я предупреждала тебя, девочка моя.

— Ах, матушка, я так торопилась; да и боялась заблудиться: разыщешь разве Кукольную улицу, тьма-тьмущая этих улиц в том квартале. К тому же в темноте.

— Счастье, что поблизости оказались наши друзья. Видно, сам Господь Бог позаботился направить их туда в то же самое время. А вдруг их не оказалось бы там, что тогда?.. Но что занесло вас обоих, Кастор и Поллукс, в это проклятое место, да еще в такую пору?.. Впрочем, не мое это дело — выведывать чужие секреты. Давно я уже вас не видела, друзья мои. Этьен, ты, по-моему, похудел; а ты, Филипп, все такой же шалопай и некому потаскать тебя за ухо.

— Некому, тетушка Ангелика, ваша правда, — рассмеялся Рибейрак, — если только будущей супруге… — И он, сам не зная отчего, бросил быстрый взгляд на Николь, не оставшийся, однако, незамеченным бдительным оком тети. — Но мероприятие это что-то затянулось: если я нравлюсь женщине, то она не нравится мне, и наоборот. Что поделаешь, мне не везет. Полоса эта тянется все дальше. Однако сегодня я встретил даму, милее которой может быть разве что сладкий сон, и ничего не свете я не желаю, как только всегда быть с нею рядом, но она… — И он снова выразительно посмотрел на Николь.

Молодая женщина смутилась, лицо ее порозовело. Это тоже не ускользнуло от хозяйки.

— Что же она?

Рибейрак всегда предпочитал высказывать все напрямик, не желая попусту тратить время.

— Она ваша племянница, тетушка Ангелика, и смотрит на меня — увы! — всего лишь как на спасителя.

Тонкая улыбка мадам Лесер яснее ясного говорила о том, что она не разделяет мнения собеседника. Недавнее смущение племянницы служило тому причиной.

— Отчего ты так решил, Филипп? — спросила она.

— Да как же может быть иначе, ведь нас разделяет сословная пропасть.

Под его взглядом Николь смутилась еще больше и опустила голову.

Беседа на столь щекотливую тему показалась тетушке Ангелике преждевременной, и она решила не торопить событий.

— А это кто с вами? — указала она глазами на Уорбека.

— Вы не поверите, тетушка, в то, что сейчас услышите, — ответил Этьен. — Перед вами будущий король Англии.

Хозяйку это нисколько не удивило.

— Будущий король Англии? — с оттенком сарказма произнесла она. — Интересный, однако, гость. Помнится, друзья мои, вы говорили как-то, будто там теперь Тюдор вместо Йорка. Что же, этот, — легко кивнула она в сторону «сына короля Эдуарда», — спихнет Тюдора? А потом и его самого — другой любитель тронов? Странные дела творятся в Англии. А она хочет идти на нас войной, ведь так, Этьен?

— Король Генрих пошел на поводу у Империи. Он забыл, скольким обязан французскому королю.

— Так устроен человек: нечасто он платит добром за добро. И все-таки помалкивала бы себе Англия; следила бы лучше за своими королями, чем совать нос в чужие королевства. Однако этот Тюдор прочно сидит на своем местечке, сеньор, — обратилась тетушка Ангелика к «принцу Йоркскому», — и дельце ваше, как мне думается, не выгорит. По губам помажете, только и всего.

— Мы еще поглядим! — запальчиво вскричал мнимый наследник престола. — Я подниму всю Англию на узурпатора! Я отниму у него престол моего дяди!

— И чем скорее вы приступите к действиям, тем лучше, ваше высочество, — не без иронии произнес Рибейрак.

— Хорошо, что он пока об этом не догадывается. Внезапность — вот лучший способ нападения!

Друзья понимающе переглянулись. Уорбек и не подозревал, что в зале, где его чествовали как короля, присутствовали английские послы. Он не знал, что его беседа с королем Карлом и его сестрой о политике, где Анна нарочито громко говорила о том, что королю Англии угрожает смертельная опасность, коли он высадит войска на побережье Франции, — беседа эта не осталась неуслышанной теми, для чьих ушей она и предназначалась. И неведомо ему было, что, едва узнав обо всем, послы немедля покинули Францию, чтобы доложить их повелителю, какое злодеяние готовилось против него в лице наследного принца Йоркского.

Пока же, пребывая в блаженном неведении, Уорбек потирал руки, уже видя на горизонте вожделенный трон.

Разговор продолжался еще некоторое время и вскоре подошел к концу, но тут стало ясно, что уже довольно поздно и возвращаться в Лувр не имеет смысла: ворота запирались в одиннадцать часов.

Тетушка Ангелика была только рада: она относилась к Этьену и Рибейраку как к своим детям и без дальних слов принялась хлопотать о ночлеге. Все трое разместились в комнате, где жили раньше Пьер и Жак. Уорбек, отвернувшись к стене, скоро уснул, а друзья потихоньку вышли и направились к хозяйке. Она ждала их, незадолго до этого сказав обоим, что хочет с ними поговорить.

Войдя, они молча уселись на скамью у окна. Тетушка Ангелика подошла ближе, долго смотрела на них, потом опустилась на стул.

Какое-то время тишину нарушали лишь удары колокола церкви Сент-Андре да громкие голоса подвыпивших студентов, отправлявшихся гулять на набережную после веселой пирушки в кабачке «Зеленый петух», что на улице Лирондель.

— Этьен, мальчик мой, — наконец заговорила хозяйка, ласково глядя на капитана королевской гвардии, — недавно меня навещала Луиза. Она сидела на коленях у старой Ангелики и лила горькие слезы. Бедная девочка, она так убивалась!

— Но отчего же? — с беспокойством спросил Этьен. — Быть может, ее кто-то обидел? Скажите мне, и я накажу обидчика!

— Накажешь? Я знаю. Но как, сынок, сможешь ты наказать самого себя?

— Выходит, это я… Но я никогда не сказал ей грубого слова, не оскорбил, не выказал ни малейшего небрежения к ней. Напротив, мы всегда мило болтаем с вашей дочерью, даже держимся за руки, ведь мы очень хорошие друзья.

— Всего лишь друзья? И это говоришь мне ты? Да ведь она любит тебя, разве ты сам этого не видишь?

Этьен упал на колени перед хозяйкой и крепко сжал ее ладони.

— Я знаю это, тетушка Ангелика! Знаю и страдаю. Ведь я тоже люблю ее!.. Я не хотел вам раньше говорить, боясь, что вы подумаете обо мне дурно: дескать, возмечтал сделать Луизу своей любовницей. Но я не дамский угодник, не охотник до женских сердец, а если даже и так, то как могу я отплатить черной неблагодарностью вам, вырастившей такую прекрасную дочь!

— Значит, ты тоже любишь ее? — обрадовалась вдова булочника Ришара. — Боже мой, моя девочка! Она так боялась, что ее любовь безответна.

— И она приходила, чтобы сказать об этом матери? О своей любви?

— Да, Этьен! Она счастлива, не поверишь, как она счастлива, что любит… и в то же время она клянет свою судьбу. Она хотела бы свою жизнь посвятить тебе, отдать ее тебе, Этьен, став твоей женой… И она горько плакала у меня на груди оттого, что она всего лишь горожанка, а ты знатный дворянин.

— Черт побери, — пробормотал Рибейрак в своем углу, — дело, однако, касается и меня.

Тетушка Ангелика продолжала:

— И мое сердце, сердце матери, разрывается на части, когда я гляжу на вас обоих и вижу, как вы оба страдаете, любя друг друга и не зная, что вам делать.

— Мы и в самом деле оказались в тупике, — промолвил Этьен. — И у нас с вашей дочерью была об этом беседа. Если бы все изменилось и мы смогли бы вступить в брак… О, тетушка, счастливей пары не отыскалось бы в целом свете!.. Но, увы, нам это не суждено, и нет человека во всей вселенной, который смог бы нам помочь.

— Ты так думаешь? Столь уверовал в это? Но что как это случится? Что скажешь ты, коли найдется такой человек?

Этьен опешил, взгляд его выражал недоумение, порожденное сомнением: уж не повредилась ли в уме старая мадам Ангелика?

— Но как же это… — озадаченно проговорил он. — Возможно ли такое? Я не понимаю вас.

— Луиза, бедняжка, сетовала, что она из низшего сословия, а я не могла ей возразить, хотя всей душой порывалась сделать это.

— Возразить? Но что могли бы вы ей сказать? Какими словами утешить?

— Я сказала бы ей… я бы ей сказала…

— Что же?

— А вот что: «Не вышло бы все наоборот, девочка моя. Ты плачешь от безысходности, печалясь о том, что тебе не подняться до него? Но представь, если выйдет так, что он не сможет подняться до тебя?»

Слеза скатилась по щеке старой Ангелики. Она смотрела на Этьена, уже плохо видя его сквозь застлавшую глаза пелену и не замечая, как за первой слезой побежала другая, потом еще…

Этьен произнес в растерянности, безуспешно пытаясь что-либо понять:

— Как же так, ведь она ваша дочь…

— Этьен, Луиза не моя дочь!

И старая Ангелика дала волю слезам. Одна за другой они капали ей на грудь, но она не обращала на это внимания и неотрывно смотрела на человека, который волею судеб, а может быть, и самого неба, ворвался в жизнь ее семьи. В ее жизнь.

— Не ваша дочь?.. — оторопело промолвил Этьен, не сводя глаз с мадам Лесер и снова пытаясь определить, в здравом ли она уме. — Не ваша дочь? — повторил он. — Но чья же тогда?

— Одной высокопоставленной особы, — загадочно ответила хозяйка и, чуть помедлив, продолжала: — Я не должна этого говорить, а потому не скажу больше того, что уже сказала. Прости меня, Этьен, но это тайна, и я не имею права посвятить тебя в нее без позволения на то другого лица, также владеющего этой тайной. А больше об этом не знает никто.

— Но кто же оно, это другое лицо? И почему этот человек молчит? Быть может, а судя по всему, так оно и есть, это связано каким-то образом с вашей семьей?

Старая Ангелика долго молчала, утирая лицо платком и тяжело вздыхая; потом заговорила, и голос ее, словно она была осуждена на казнь и произносила последние в своей жизни слова, мрачно прозвучал в ночи, в тишине этой комнаты, при колеблющемся пламени стоявшей на столе одинокой свечки:

— В тайну эту я была посвящена больше двадцати лет тому назад. И все это время, все двадцать лет, я не имела права раскрыть рта. Я и сейчас его не имею… Но больше я не могу… Когда-нибудь это должно выплыть на свет божий. Значит, время пришло. Дети выросли, и они должны знать правду. Уйду я, и тайна эта умрет вместе со мной. А вдруг, упаси бог, и тот человек следом?.. Что же тогда с моими девочками?..

И Ангелика Лесер в безмолвии застыла, броском сложив руки на груди и широко раскрыв глаза, точно в эту минуту ненароком сделала то, что было ей запрещено силами небесными либо каким-то другим, никому, кроме нее, неведомым лицом.

— Но кто же он? — осторожно спросил Этьен. — Кто этот таинственный человек?

И тетушка Ангелика не выдержала. Она устала бороться с собой. И она снова заговорила, понимая, что этого откровения не избежать; противиться этому — не идти ли наперекор воле небес?

— Так и быть, я скажу, сынок. Нет больше сил моих молчать. Знай и ты, Филипп, второй мой сын и лучший друг. Иди сюда, поближе, сядь рядом. Вот так. Я скажу вам то, друзья мои, чего не должен знать ни один человек на свете. Я доверю это вам, зная, что вы никогда, даже под пыткой или взойдя на эшафот, не расскажете об этом никому. Почему я это делаю, милые мои? — Мадам Лесер ласково обняла обоих, погладила по голове. — Потому что мне скоро уходить… А другая владелица тайны, я полагаю, тоже раскроет ее вам, притом в самое ближайшее время. Она не сможет поступить иначе, и вынудит ее к этому ваша любовь, Этьен, твоя и Луизы. Она не станет противиться тому, что предначертано судьбой, что предписано свыше. Ее признания, дети мои, послужат подтверждением тому, о чем вы сейчас услышите.

— Так это женщина? Но кто она?

— Да, черт возьми, кто же она, эта окутанная тайной незнакомка? — сгорал от любопытства Рибейрак. — Хоть бы одним глазком взглянуть на нее.

— Ты видел ее много раз, сынок, мало того, даже состоишь в числе ее лучших друзей. А ты, Этьен, стал ее любовником. Вас обоих, друзья мои, она чтит и любит больше всех на свете…

— Анна де Боже! — воскликнул Этьен.

— Герцогиня Бурбонская, сестра короля! — с удивлением произнес Рибейрак.

И оба в растерянности переглянулись. Разразись в эту минуту гром над их головами — друзья были бы меньше удивлены этому, нежели тому, что услышали. Но то, о чем они узнали дальше, и вовсе повергло их в крайнее изумление.

— И она знает тайну рождения Луизы? — спросил Этьен. — Ведь об этом вы хотели нам сообщить, тетушка Ангелика? Вы сказали, она не ваша дочь. Но чья же? О какой родовитой особе идет речь?

Старая Ангелика тихо улыбнулась и медленно проговорила:

— Этьен, мальчик мой, знай: твоя возлюбленная — дочь короля.

— Дочь короля… — не сводя с нее глаз, как эхо повторил Этьен.

— Ого! Вот так номер — принцесса! — высоко вскинув брови, протянул Рибейрак.

— Именно так, — кивнула хозяйка. — Я не напрасно сказала недавно, что не вышло бы наоборот. Видишь теперь, как переменились роли в пьесе? Но можно подумать, однако, что Луиза — незаконнорожденная дочь короля Людовика, а потому не имеет таких прав, как, скажем, настоящая принцесса.

— Разумеется, бастарды все такие, — подтвердил Рибейрак.

— Спешу вас обрадовать, а может быть, разочаровать, друзья мои: Луиза Лесер, моя дочь, как все считали до сих пор, на самом деле дочь короля Людовика и Шарлотты Савойской, королевы Франции, а стало быть, она — родная сестра Анны де Боже. И она, герцогиня Бурбонская, знает об этом; я поняла это, когда она пришла однажды, чтобы забрать к себе мою приемную дочь, которой исполнилось к тому времени шестнадцать лет. Я не стала ее ни о чем расспрашивать, я просто смотрела ей в глаза и видела, что ей известна тайна рождения Луизы и Карла, ее посвятил в это перед смертью ее отец, покойный король. Она хотела уже уйти, ничего не объясняя, но посчитала такое поведение, как бы сказать… нечестным, неправильным, что ли, по отношению ко мне, и мы заключили с ней этакий союз молчания. Ах, какая она все же благородная и умная женщина! Она чиста, чисты и помыслы ее, говорящие о величии души. Будь на ее месте другая, скажем, королева Изабелла Баварская, мои кости давно бы уж покоились в оссуарии кладбища Невинных либо лежали бы на дне Сены.

— Черт побери! Вот это называется «убить наповал», — изрек Рибейрак, почесывая за ухом. — Этьен, дружище, кто бы мог подумать, что ты влюбишься во второй раз и опять-таки в дочь короля!

Тетушка Ангелика продолжала:

— Анна де Бурбон могла бы до самой своей кончины хранить эту тайну своего семейства, а на мое заявление она, рассмеявшись, ответила бы, что старуха просто сошла с ума. Но не из того теста слепили эту даму, чтобы она могла так поступить. Только однажды довелось мне общаться с нею, но и этого оказалось достаточно, чтобы в моем представлении сложился ее образ. Ты вправе потребовать у нее объяснений, Этьен, сославшись на мои признания. Если она решит, что я поступила неблагоразумно, раскрыв тайну королевской семьи, то пусть она поймет меня и простит. Мною руководило желание сделать Луизу счастливой. Думаю, и она хочет того же.

— Однако, тетушка, в разговоре вы упомянули о нашем короле. Что же, его рождение тоже окутано тайной? И как случилось, что Луиза, появившись на свет, оказалась в вашем доме?

— Тот же вопрос задала мне и герцогиня, хотя отец обо всем ей рассказал. Должно быть, она хотела получить подтверждение его словам. Мне осталось лишь повторить его рассказ.

— Так как же все произошло? — вновь спросил Этьен. — Почему Луиза, если она законная дочь короля, воспитывалась в доме булочниками какое отношение ко всему этому имеет король Карл, сын королевы Франции?

— Его мать — не королева.

— Кто же?

— Я! Карл Восьмой — мой сын, которого я родила от короля Людовика, моего неожиданного любовника. А теперь слушайте меня оба, я расскажу вам, как все это вышло.

И Ангелика Лесер поведала друзьям историю, которая произошла в 1469 году, когда королевский министр Тристан Лермит одним прекрасным днем повстречал в лесу двух ребятишек. Историю, которая, по всей вероятности, предотвратила развал французского королевства, если бы на трон взошел герцог Орлеанский.

Так открылась тайна, которую двадцать три года хранили две женщины: одна — дочь короля, другая — жена булочника. И открыть ее помогла любовь Луизы Лесер, а ныне принцессы Валуа, к дворянину по имени Этьен, сыну королевского советника Гийома де Вержи.

После рассказа на какое-то время воцарилась тишина. Этьен застыл с отрешенным взглядом, понимая, что попал из огня да в полымя. Ему ли жениться на принцессах? Анна наверняка уже позаботилась о будущем родной сестры, найдя ей выгодную партию. Но Луиза! Ведь она любит его! Может ли Анна пойти наперекор воле сестры и разбить, таким образом, ее сердце? А он, Этьен? Выходит, его мечтам о брачном союзе с той, которую он любит, суждено рассыпаться прахом? А Луиза, бедняжка, горько плакала, сожалея, что не может до него подняться. Теперь, что же, плакать надо ему?.. А может, тетушка Ангелика все напутала? Наплела невесть что по старости, ей ведь теперь уже за шестьдесят?.. Или пошутила? Но разве такими вещами шутят? Надо совсем не иметь сердца. Как бы там ни было, подтвердить сказанное может только один человек: Анна де Боже. И они с Филиппом немедля пойдут к ней, как только утром вернутся в Лувр.

Рибейрака терзали похожие мысли. Если все так, как о том только что сказано, то кто же тогда Николь Дюран? Кем она приходится Анне или королю? Имеет ли она вообще какое-либо отношение к королевскому семейству?

Так он и спросил, не в силах понять этого самому, но втайне надеясь, что найдется какой-нибудь, пусть самый ничтожный, но все же путь Николь к дворянству. Ни красотой, ни манерой поведения она не походила ни на одну из женщин, с которыми ему доводилось встречаться в своей жизни, и он решил, что лучше ему уже не найти: именно такую подругу жизни он долго и безотчетно, но все же искал. И он с тревогой глядел в глаза хозяйке дома, уже начиная подозревать, что родством с королевским семейством тут и не пахнет. Собственно, в этом плане он не ошибался, но все же зацепка отыскалась, и Рибейрак чуть не расцеловал мадам Лесер, когда она сказала ему:

— С Карлом Восьмым, моим сыном от короля, несколько сложнее, и все же я советую тебе не падать духом, сынок. Пусть король узнает — а уж он-то будет держать язык за зубами! — пусть узнает историю своего рождения, а тогда он и сам догадается, что мои сыновья Пьер и Жак приходятся ему сводными братьями по матери, племянник Симон — кузеном, а его сестра Николь — кузиной…

Рибейрак бросился к тетушке Ангелике и стиснул ее в объятиях:

— Я так и знал, матушка Лесер, что вы поможете мне выпутаться из моего нелегкого положения!

— Пусти, вот ненормальный, ведь ты задушишь меня. Повторяю, однако, король должен обо всем узнать, иначе отвернется от тебя удача, сынок. Ну, а когда он узнает, то, поверь, ты будешь счастлив с той, которая так тебе мила.

— Откуда вы знаете, ведь мы видимся с вашей племянницей впервые в жизни?

— Бог не отнял пока у старухи ни ума, ни глаз. Ведь я видела, как вы с моей воспитанницей, которую я называю дочкой, глаз не сводите друг с друга. Нелегко ей пришлось в жизни, много она видела горя, ну да теперь судьба улыбнется ей, ибо ты, Филипп, не ошибусь, будешь ей хорошим мужем, и у вас появятся замечательные детки, во всем похожие на тебя и мою дорогую Николь. Насчет нее же отбрось всякие сомнения: король непременно пожалует дворянством свою двоюродную сестру. Ну, а заупрямится, герцогиня Анна заставит его сделать это.

— Однако, черт побери, — сказал Рибейрак, — коли все так, как тут сказано, то выходит, что Анна де Боже и Карл Восьмой вовсе не родные брат и сестра!

— Не родные, а сводные по отцу, так же, повторяю, как мои сыновья Пьер и Жак приходятся королю Карлу сводными братьями по матери.

— Хорошенькое дело! А ведь они служат в армии короля простыми солдатами!

— Его братья! — со смехом поддержал друга Этьен.

— И Симон!

— По матери — кузен!

И оба посмотрели на хозяйку дома.

— Однако, тетушка Ангелика, сколь странная и завидная родословная у вашего семейства!

— И у короля, который, как оказалось, приходится родственником вашим детям! Будь я проклят, чтоб мне гореть в аду на затухающих угольях, если мне или кому-то еще доводилось слышать что-либо подобное!

— Странным, хитрым, но и дальновидным был наш король Людовик, дети мои. Долго будут люди помнить этого короля, ну а коли узнают обо всем — то и старую булочницу Ангелику Лесер.

Глава 8

ГРАФИНЯ ДЕ ФОНТЕНЕ И СЕНЬОРА ДЕ ФЛОЙРАН

Карл VIII, по совету сестры, не отпускал пока Уорбека, ожидая реакции Генриха Тюдора на сообщение послов. Запросит мира — пусть тогда катится себе «проектируемый» король к своей тетке в Бургундию и готовится там к свержению узурпатора. Может отправляться для этой цели в Англию, Словом, пусть убирается ко всем чертям. Пойдет Тюдор войной на Францию — тогда Карл поддержит гостя в притязаниях на трон: даст денег, войско. Такой союзник окажется совсем не лишним.

Но Анна была уверена, что Генрих VII внемлет голосу здравого разума. Сейчас они вдвоем с братом с нетерпением ждали визита английских послов; в данный момент ничего не могло быть важнее.

***

Карла не оказалось в Лувре, когда друзья пришли во дворец утром следующего дня. Он отправился на охоту в Булонский лес: егеря выследили оленя, за которым и помчались охотники. Когда вернутся — неизвестно. Но можно пока побеседовать и без него: герцогиня Анна во дворце, в своем будуаре. В окружении придворных дам, рассевшихся на резных стульях и пуфах, она слушала «Декамерон» Боккаччо, который читала, то и дело прерываемая фривольными репликами, Леонора де Борнель.

Но Анна не слышала чтицы. Стоя у окна и глядя на Королевские сады у западной оконечности Сите, она была погружена в мысли, которые не могли ее не волновать. Совсем недавно юная королева заявила супругу, что не нуждается в услугах бывшей регентши, которая до сих пор продолжает управлять королевством, по-прежнему давая Карлу вовсе не нужные ему советы. Отныне они будут править вдвоем. Брат, весь во власти любви к супруге, нашел ее требование разумным и поспешил к сестре с этим известием. Анна была готова к «выпаду» невестки, поэтому ее пугало будущее. Бог весть что может прийти в голову ее брату, а тем паче его жене, которая заявила однажды, что будет также, как и отец, бороться за самостоятельность Бретани, ибо является ее властительницей.

Хуже всего то, что Карл подпал под ее влияние, значит, будет угождать ей во всем. На замечание сестры касательно этого он отпарировал неожиданным образом: он очень любит свою женушку, доставляющую ему в постели такие удовольствия, что «с трудом отдышавшись, он засыпает лишь под утро и просыпается днем». Это вызывает недовольство у многих: у двора, его министров, сестры и… у духовенства. Святые отцы морщат лбы всякий раз, когда государь не присутствует на утренней мессе.

Кроме того, молодой король во всеуслышание заявляет, что собирается делать всевозможные подарки «даме его сердца, краше и милее которой нет на свете». Анна усмехнулась: вот на какие чудеса способна постель. Прямо-таки Людовик VII и Алиенора Аквитанская: такое же безумие, за которое королю пришлось дорого расплатиться. Не ожидает ли то же и Карла?

Безграничная признательность хозяйке Бретани за доставляемые ему удовольствия подвигла молодого монарха на первый шаг: он приказал заняться реконструкцией замка Амбуаз, в котором изъявила желание пребывать его юная супруга. И закипела работа в старом замке: разбили новые сады с клумбами, проложили аллеи, возвели две новые башни, внутри все разукрасили коврами, картинами. Устроили даже зверинец (на манер дворца Сен-Поль), где на первых порах стали проживать обезьяны, медведи, павлины… Строительство уже обошлось в кругленькую сумму и грозило затянуться еще как минимум на год.

Анну переполнял гнев: гоже ли столь безрассудно тратить деньги, когда враг стоит у ворот? Нужны люди, пушки, порох, оружие! Но Карл не слушает ни ее, ни своих советников: желания супруги важнее всего.

Все чаще Анна хмурила брови: что еще взбредет на ум потерявшему голову от любви брату? Он обмолвился как-то, что мечтает завоевать Неаполь. «Зачем?» — ужаснулась сестра. И услышала ответ распустившего хвост павлина: «Чтобы быть достойным Дамы моего сердца, самой прекрасной из королев!» Сказал — и ушел восхищаться Прекрасной Дамой, а сестра схватилась за голову: Безумец! Он разорит казну! Вместо славы покроет себя позором. Кто его там ждет, и кому нужен этот Неаполь?

Но он упрям. Постель юной бретонки и королевское величие затмили его разум. А его сестра стала отходить на второй план.

Что ж, самое время заняться дочуркой Сюзанной, которой уже исполнился год. Но первым делом она должна подумать о своих друзьях. Рибейрака пора женить, но он, по всему видно, не стремится войти в такой глубокий вираж: нынешнее положение дел — свободный любовник придворных дам — его вполне устраивает. С Ласуа все проще: у них с Катрин завертелся бурный роман, в самое ближайшее время оба собираются вступить в брак. Сложнее всего с Этьеном…

Анна перевела взгляд на Нельскую башню. Здесь, как о том идет молва, невестки Филиппа Красивого ублажали своих любовников. Здесь же, несколько раньше, тешила ночами свою плоть со студентами королева Наваррская Жанна. Поговаривали, что их преемницей на этом поприще стала Изабелла Баварская, прабабка брата Карла…

Но не об этом сейчас. Она теряла не только власть, но и Этьена. Она знала, что они с Луизой очень дружны, чему побуждением стал случай на мосту, но она не предполагала, что их дружба перерастет в любовь. Она испугалась последних слов, едва они вспыхнули перед ней, но с огорчением поняла, что и тут, как и в ситуации с Карлом, ей придется уступить. Она подумала о себе и печально улыбнулась. Ее время ушло. Когда-нибудь это должно было произойти. Ей на смену пришла другая. Дочь булочника. Ее появление на свет окутано тайной, владеют которой двое: дочь короля Людовика и мадам Ангелика. Тайне этой пришел конец. Настало время. И Анна ни о чем не жалела и не станет жалеть, ибо в ее власти сделать счастливым человека, который когда-то, семь лет назад, осчастливил ее саму. Но не только его, — еще и ту, которую однажды, не без надежды удачно выдать замуж, она сделала своей фрейлиной.

И вот теперь ее протеже полюбила… На иной союз рассчитывала Анна, но коли уж так случилось, она не станет ничего менять. Она не может не одарить человека, подарившего ей свою любовь. Осталось найти время, место, подходящий случай для раскрытия тайны, которую уже больше двадцати лет она хранила в своей душе.

Анна перевела взгляд на громаду собора Богоматери и радостно заулыбалась. Поймав себя на этом, не удивилась, подумав о том, какое это счастье — доставлять радость другому человеку!..

Но что-то их не видно, всех троих. Вероятно, Рибейрак затащил своих спутников в какой-то притон. Однако пора бы уже и выбраться оттуда. А может, они вместе с новоиспеченным принцем отсыпаются сейчас после бессонной ночи?..

В это время доложили, что в приемной ожидают сир де Вержи и шевалье де Рибейрак. Анна оживилась: сейчас друг Этьена станет рассказывать о том, как они провели ночь. Любопытно, остался ли гость доволен приемом, оказанным ему при дворе и у парижских дам, которые, надо надеяться, с должным усердием ублажали охотника до заморского трона?

— Довольно! — махнула она рукой чтице, и та захлопнула книгу. — Час для такого времяпрепровождения выбран, надо признаться, неудачно; вечером, уверена, сие увлекательное чтение произведет на всех нас совсем иное впечатление. — Она бросила взгляд на слугу. — Пусть войдут посетители. Покиньте будуар, — приказала она дамам, и они поспешно удалились, оставив Анну одну.

В ту же минуту вошли Этьен и Рибейрак. Анна подошла к ним, оглядела того и другого. Странно: никаких следов ночной пирушки и в связи с этим проведенной без сна ночи; но и веселыми лица никак не назовешь: на обоих читался вопрос, вызванный каким-то недоумением, недопониманием чего-то. Строя догадки, Анна произнесла:

— Вот и вы, друзья мои. Как прошла ночь? Смею надеяться, вы не скучали? А где же наш гость? Вы оставили его у одной из нимф или, притащив сюда полуживого, уложили в постель?

— Ни то, ни другое, — ответил Этьен. — Он отлично выспался и теперь, вероятно, попал в окружение придворных дам.

— А вы оба? Не похоже, что этой ночью вам было не до сна. В чем дело, Рибейрак? Вашей Цирцеи, о которой вы мне говорили, не оказалось дома? Быть может, вместо надлежащего приема со второго этажа на ваши головы полетели горшки с цветами и вы вернулись во дворец?

— Мадам, — поклонился Рибейрак, — горшков на подоконнике дома, который мы с трудом нашли, не оказалось, и все же нам пришлось покинуть его, к нашей радости, но к неудовольствию дам, о которых вчера я имел честь сообщить вашей светлости. Но во дворец мы не вернулись, тем не менее отлично выспались совсем в другом доме, о котором вы сейчас услышите.

— Филипп, перестаньте кривляться и разукрашивать фразы. Говорите коротко и ясно. Что произошло этой ночью? Я вижу это по вашим лицам, а потому не смейте ничего утаивать от меня. Отчего вы считаете, что покинули тот дом с радостью? И что заставило вас покинуть его?

— Оттого, — ответил Этьен, — что, не сделай мы этого, мой друг Филипп не встретил бы ту, в которую, едва увидев ее, без памяти влюбился.

— Рибейрак? Влюбился? — рассмеялась Анна. — Святой Бог, возможно ли это?

— Увы, мадам, — нарочито тяжело вздохнул Этьен, разводя руками, — когда-нибудь это должно было случиться. Однако вы, без сомнения, с нетерпением ждете нашего рассказа? Филипп сделает это лучше меня, дадим ему слово.

И Рибейрак рассказал обо всем, что произошло с ними ночью, точнее, поздним вечером. Герцогиня, не перебивая, внимательно слушала.

Наконец рассказ кончился. Друзья с волнением ждали ответа, который должна была дать Анна. Все ли правда в словах мадам Лесер? Не напутала ли она? Не стала ли жертвой бредовых видений?

Какое-то время Анна молчала, подолгу глядя то на одного, то на другого. Пришло время для раскрытия тайны, и тетушка Ангелика это поняла. Теперь они оба ждут подтверждения ее слов, и Анна, чуть улыбнувшись, несколько раз легко кивнула, словно давая этим понять, что не опровергнет рассказа хозяйки дома на улице дю Ратьер, а стало быть, скажет всю правду. Не сделать этого она не могла, и Этьен увидел, как грустью подернулся ее взгляд, устремленный на него. И уже лишними показались бы слова, ибо взгляд этот был прощальный. Яснее ясного глаза ее сказали ему: «Прощай, моя любовь! До смертного часа я не забуду того, что было между нами. Я отдала тебе все, что могла, и я благодарна тебе за твою любовь. Ты подарил мне то, чего я была лишена и, догадываюсь, чего у меня не будет уже никогда. Прости же и прощай!»

— Ангелика Лесер сказала вам правду, — промолвила она, и по ее щеке поползла слеза.

Это удивило друзей. Никто и никогда не видел, как эта женщина плачет. Ее слезы каждый объяснил по-своему, не понимая истинной причины, побудившей эту сильную духом, волевую, мудрую правительницу и государственного деятеля со столь незаурядным умом, заплакать. А причина крылась не в печали, ибо слезы вызывает, помимо нее, еще и радость. Именно радость! Анна ликовала оттого, что раскрытая тайна помогла ей осчастливить ее друзей, чего она всегда безумно хотела, ибо ради искренней дружбы эта женщина готова была на все: печалиться, награждать, самой претерпеть любые муки или отказаться от тех или иных земных благ.

Случай представился, и она улыбнулась им обоим, глядя на них глазами матери, сделавшей все для того, чтобы ее дети были счастливы, и увидевшей в конце пути плоды своих трудов. И еще она была рада, что ей не пришлось вести долгий рассказ о том, что произошло в доме булочника Ришара Лесера больше двадцати лет назад.

А слезы не унимались. Она утирала их платком, но на их место набегали новые, и сквозь них она уже смутно различала лица обоих друзей.

— Мне ни к чему лгать вам, моим преданным друзьям, столько сделавшим для меня, для Франции… Я теряю тебя, Этьен, и я поняла это, видя полный любви взгляд, которым всегда смотрела на тебя моя сестра Луиза Лесер; ныне она принцесса Валуа, графиня де Фонтене, владелица замков и земель в Пуату. Она не говорила мне о своей любви, зная о наших с тобой отношениях, но я и сама видела и знала со слов фрейлин, от бдительных глаз которых не укроется ничто. Она еще ничего не знает о своем высоком титуле; сейчас ее приведут сюда, и я скажу ей об этом.

Анна позвонила в колокольчик и велела разыскать Луизу.

— Боже мой, — потрясенный, пробормотал Этьен, — она и в самом деле принцесса… Луиза де Фонтене!..

Рибейрак выразил по этому поводу бурную радость:

— Дочь короля! Клянусь ягодицами сатаны, это не так уж плохо, а, Этьен? Везет тебе на королевских дочерей: одна — возлюбленная, другая — скоро жена. Черт возьми, вот бы и мне так! Но когда я появился на свет, клянусь мантией князя тьмы, небесные светила либо потухли, либо повернулись ко мне не тем боком. Говорили, мне благоприятствовал бы Сатурн, если бы к тому времени он успел на свидание к Луне. Но он, к несчастью, по дороге где-то застрял. Там есть еще Венера; не с ней ли остановился поболтать мой благодетель?

— Не считай, Этьен, будто я была столь эгоистична в своей любви, что совсем не думала о тебе, — продолжала между тем Анна. — Это было бы непорядочно с моей стороны. Ты, наверное, замечал, что я не слишком докучала тебе своей любовью, понимая, что тебе пора устраивать личную жизнь. Но ни одна женщина не запала тебе в душу; я видела это и со страхом ожидала, что ты влюбишься в другую, ту, с которой захочешь связать свою жизнь. Что мне тогда останется делать? Лишь уйти с дороги. Еще не видя свою соперницу, я уже ревновала и ненавидела ее, потому что ей суждено нас разлучить. В то же время я понимала, что не вправе буду осуждать твой выбор. Но ныне, когда выбор сделан, я не ревную и не питаю ненависти к твоей избраннице, ибо она моя родная сестра, и я люблю ее всей душой. К этому прибавлю, что и она, моя дорогая Луиза — теперь я с полным правом и во всеуслышание могу сказать это — не могла бы найти более достойной пары.

— Но ведь коли так, то роли переменились, — проговорил Этьен, не зная, радоваться ему или впасть в отчаяние. — Ныне я оказался ниже, а Луиза вознеслась так высоко, что мне до нее не достать. Захочет ли король выдать за меня свою сводную сестру?

— Он сделает это для своего фаворита. Он сделает это по просьбе самой Луизы. Наконец он не сможет, да и не захочет пойти наперекор воле родной сестры, герцогини Бурбонской, которой к тому же известна тайна его рождения.

В это время доложили о приходе Луизы. Ни о чем не подозревая, жизнерадостная, она вошла… и, оторопев, замерла у порога, никак не ожидая, что увидит здесь своего возлюбленного. Что все это значит? Зачем ее позвали? Какой предстоит разговор? И вдруг она задрожала от ужасной мысли, пришедшей ей в голову: сейчас герцогиня скажет ей, чтобы она и думать не смела о своей любви к Этьену — он ей не пара. В доказательство этого она, конечно же, сделала его графом или виконтом, одарив землями и замком, может быть даже, двумя. Теперь он еще выше…

И Луиза, чувствуя, как кровь отливает с лица, несмело подошла и остановилась в нескольких шагах, присев в глубоком реверансе и опустив глаза.

— Подойди ближе, — попросила Анна. — Еще ближе. Вот так. А теперь садись рядом со мной, на этот диван. Ну, что же ты? Смелее! Негоже моей родной сестре стоять передо мной, точно она моя фрейлина или камеристка.

Луизе показалось, что она ослышалась. Она подошла, но садиться рядом с герцогиней не решилась, хотя у нее и подкашивались нога.

— Прошу прощения, мадам, но вы обмолвились, — пролепетала она, не понимая, отчего на лицах у всех присутствующих играют улыбки. Наверное, они хотят посмеяться над ней, бедной дочерью булочника с улицы дю Ратьер. Им можно. Им все можно, ведь она для них всего лишь игрушка. Да, но Этьен?..

— Нет, я не обмолвилась, — проговорила герцогиня де Бурбон.

Луиза широко раскрыла глаза, захлопав ресницами.

— Но ведь вы сказали, что я ваша сестра, а ведь я… я же… О, мадам, зачем вы смеетесь надо мной? Я всего лишь простая горожанка.

— И ты дочь булочника мэтра Ришара и его супруги Ангелики Лесер, не так ли? — молвила Анна, вставая и беря девушку за руки. — И, конечно же, ты не раз задавалась вопросом: «отчего это регентше вздумалось приблизить меня к себе, сделав фрейлиной?»

— Да, мадам, и я до сих пор теряюсь в догадках.

— Я потому и позвала тебя, чтобы отныне ты в них не терялась. А теперь я скажу тебе то, что давно уже хотела сказать. Дело касается тайны твоего рождения.

— Тайны?..

— Твой отец — не мэтр Ришар, а твоя мать — не его супруга Ангелика. Ты дочь других родителей. Видишь, я встала и держу тебя за руки. Знаешь, зачем я это сделала? Дабы ты не свалилась на пол, услышав то, что я тебе сейчас скажу. Знай же, Луиза, твой отец, твой настоящий отец — король Франции Людовик Одиннадцатый, а мать — королева Шарлотта Савойская. Ты моя родная сестра, и ты наследная принцесса царствующего дома Валуа… Боже мой! Этьен, Филипп, да помогите же мне удержать ее на ногах! Давайте усадим ее на диван. Говорила ведь ей… И принесите воды.

Немного погодя, уже сидя на диване со спинкой, Луиза пришла в чувство. Рибейрак, увидев, как она открыла глаза, тотчас встал на колени и припал долгим поцелуем к ее руке:

— Слава богу, вашему высочеству стало лучше. Шевалье де Рибейрак всегда к вашим услугам, графиня де Фонтене, знайте это. Клянусь всеми котлами преисподней, милее принцессы мне встречать не доводилось, исключая, впрочем, вашу родную сестру. Этьен, друг мой, мадам Луиза де Фонтене, должно быть, теперь и глядеть не соизволит в твою сторону, ведь ее руки станут домогаться сиятельные герцоги и графы…

Он не договорил. Луиза кинулась в объятия к возлюбленному и с криком: «Этьен!» забилась в рыданиях у него на груди.

— Вот видишь, — сказал он ей, — ты всегда боялась, что тебе не подняться до меня, а теперь, выходит, не подняться мне. Станет ли сиятельная графиня де Фонтене с этого дня называть бедного дворянина из Клермона своим возлюбленным?

— Нет! Нет! — вся в слезах, закричала Луиза, обнимая Этьена за шею. — Я люблю тебя, и не надо мне никаких титулов, если они помешают мне любить тебя и стать твоей женой!

— Они не помешают, сестра моя, — молвила Анна. — Ты вольна выйти замуж за своего избранника, ведь он сэр Этьен в Англии, владелец замка, а во Франции — барон де Донзак. Помилуй, бывало, и короли женились на простых дворянках, а порою брали в жены служанок.

Рибейрак глубокомысленно изрек, поглаживая подбородок и ни к кому, в частности, не обращаясь:

— Нынче различие сословий является препятствием для брака, но как знать, не подует ли ветер в другую сторону?

Луиза внезапно отстранилась; глаза ее выражали недоумение, переходящее в решимость:

— Святой Боже! Но как же это?.. А вы, мадам? Мой титул дает мне право, но ведь вы любите Этьена, я знаю. Выходит, я становлюсь вам поперек дороги? Если так, я уйду.

Анна рассмеялась:

— Но ведь я не собираюсь замуж. И далее: сестры, а тем более родные, обращаются друг к другу запросто, на «ты», а не на «вы». Запомни это, Луиза. Понимаю, вначале тебе будет трудно, но очень скоро ты привыкнешь.

— И все же я в полном недоумении… сестра. Кто и почему дал мне эти титулы? Откуда наше родство? Где доказательства тому, что я, как меня пытаются в этом убедить, стала такой знатной дамой?

— Справедливое недоумение. Я расскажу тебе об этом, но поклянись, что тайна эта умрет в твоей душе. Я хорошо тебя знаю, а потому вполне доверюсь твоему слову.

Анна взяла со стола Библию и протянула Луизе. Положив руку на Священное Писание, с замиранием сердца графиня де Фонтене произнесла:

— Клянусь всеми святыми, прахом моего отца и моей матери, что ни словом, покуда жива буду, не обмолвлюсь о том, что сейчас услышу. И да поразит меня Господь карой своей, коли нарушу я клятву мою!

— Хорошо. А теперь ты узнаешь то, о чем сказал мне наш отец король Людовик перед самой своей кончиной.

И Анна повела недолгий рассказ. Закончив его, она прибавила:

— Вот ты и узнала, как все обстояло на самом деле. Но вот еще что. Документа, удостоверяющего, что ты дочь короля, не было, а члены парламента не поверят на слово тому, что им скажут. И этот документ, понимая, как он важен, изготовила я сама уже после смерти отца. В нем значится, что за год до рождения Карла королева Шарлотта Савойская родила девочку, которая, ввиду того что, по свидетельству врачей, со дня на день должна умереть, была тайно отдана в другую семью. Вопреки всему, ребенок выжил. Этот документ узаконивает тебя в твоих правах, ибо в нем указаны имена хозяев этого дома. Внизу подпись короля и дата.

Выслушав эту историю, Луиза долго не могла прийти в себя от изумления, окидывая блестевшими от возбуждения глазами всех, кто находился рядом.

Рибейрак добродушно улыбался и готовился задать Анне мучавший его вопрос, призвав на помощь, надо полагать, всех чертей преисподней вместе с их повелителем. Этьен глаз не сводил со своей возлюбленной, чувствуя себя при этом, надо признаться, неловко, ибо на них смотрела герцогиня. А Анна… Нельзя не повторить, — она испытывала удовлетворение. Ее друзья были с ней, каждому она подарила радость; что же до нее самой, то отныне она посвятит себя своим детям и уедет в сеньорию Боже или графство Форе. Может быть, в герцогство Бурбон…

— Мадам, — неожиданно услышала она знакомый голос, — сдается мне, вы забыли о своем старом друге. Да и вы, графиня, тоже. — Рибейрак поглядел на Луизу. — Кажется, здесь только один я помню, что у третьей принцессы Валуа есть сводный брат по отцу — это наш король Карл, — и он приходится сводным двоюродным братом по матери одной даме, которую зовут Николь Дюран. Это та самая дама, мадам герцогиня, которую нам с сиром де Вержи посчастливилось вырвать из рук насильников, и та, с кем вы, графиня де Фонтене, вместе воспитывались и росли на улице Крысоловки под бдительным оком тетушки Ангелики. И поскольку госпожа Николь, уважаемые дамы, сразила меня наповал своей нежностью и красотой, то вы, герцогиня, могли бы, как мне кажется… и вы, графиня, кстати, тоже… Ну да что долго говорить! Прошу вас обеих замолвить за меня, а точнее, за Николь словечко перед королем, чтобы я… чтобы он… чтобы она… Черт возьми мою душу, я хочу жениться на ней, потому что влюблен, вот и все!

— Ах, Филипп, вы все так же неисправимы, — рассмеялась Анна. — Достаточно было последних нескольких слов вместо вашей тирады, содержащей в себе путаную родословную и признание в любви. Но вы ошибаетесь, я не забыла о вас. Как только вернется король, я немедля посвящу его во все детали этой истории. Мне, конечно, не следует этого делать, но выхода у меня нет. Благополучие моих друзей движет мною, и я счастлива, что могу одарить их по-королевски, ибо это в моих силах. Не перебивайте меня, Рибейрак, я знаю, что вы хотите сказать. Король сделает так, как я захочу, а я намерена пожаловать мадам Николь Дюран дворянством. Карл и сам безумно влюблен в свою супругу, ему ли не понять, что такое любовь? И если при этом дело касается одного из его друзей, который к тому же сделал неизмеримо больше для короны, нежели любой из придворных… Словом, у Карла есть замок Флойран, близ Бомона, его подарил ему наш покойный отец. Там давно уже нет хозяина, и мадам Николь де Флойран вместе со своим супругом Филиппом де Рибейраком станут владельцами этого замка. Так я сказала, Филипп, и знайте, обратно своих слов я не возьму.

Рибейрак упал к ногам герцогини.

Вечером вернулся Карл. Анна все рассказала ему. Он долго не мог прийти в себя, потрясенный услышанной новостью, — всё ходил из угла в угол, точно зверь в клетке. Сестра дала ему время свыкнуться с мыслью о том, что они оба — всего лишь сводные брат и сестра по отцу, и что у него нежданно-негаданно появилась еще одна сестра, и тоже сводная.

Внезапно он загрустил. Потом неожиданно рассмеялся и, подойдя к Анне, обнял ее.

— Но, черт возьми, — воскликнул он, — как бы то ни было, а в моих жилах течет все же королевская кровь, кровь нашего отца Людовика, а все остальное пусть летит ко всем чертям, не правда ли, сестричка? Важно, чтобы тайна эта не вылетела за стены этих покоев, что может вызвать волнения в моем королевстве.

— Успокойся, брат, тайной владеют лишь те люди, которых она касается, а они, смею уверить тебя, не из болтливых. Я ручаюсь за них, а также за то, что никакая сила не сможет помешать тебе править королевством и дальше и благополучно выступить в поход, который ты совершишь в честь своей возлюбленной королевы.

— О да, Анна! Да, сестра! — И Карл в возбуждении забегал по комнате. — Он будет совершен мною в честь моей горячо любимой супруги! Я войду в Неаполь и брошу его к ее ногам!

— Это будет великолепный подарок, брат. Ты видишь теперь, я пошла на уступку, хотя поначалу и отговаривала тебя от этого шага. Уверена, и ты пойдешь навстречу моему желанию, сделав еще один подарок Рибейраку и его Прекрасной Даме, которую он хочет взять в жены.

— Филипп? Я сделаю для него все, что в моей власти. Говори, сестра, чего он хочет?

— Подари своей кузине Николь замок Флойран, который давно уже пустует. Твоя сестра, таким образом, сможет выйти замуж за Рибейрака.

— И только-то? — развеселился Карл. — Да будет так! И в самом деле, замок запустел, там обитают лишь бродячие собаки и парят в его сводах летучие мыши. Завтра же распоряжусь, чтобы там приступили к восстановительным работам.

— Благодарю тебя, Карл! Ты лучший брат, какого можно себе представить. Но у меня для тебя еще одна новость. Моя родная сестра стала владелицей графства Фонтене, а Этьен де Вержи — ее будущий супруг.

— Луиза? — Карл покачал головой. — Вот черт, кто бы мог подумать! Но ты права, Анна, одарив ее таким титулом. Она — дочь короля! Принцесса Валуа! И ты сделала ей воистину королевский подарок! А Этьен, стало быть, теперь граф? Вот и слава богу! Я всегда любил и буду любить этого смелого и прекрасного человека, моего фаворита с давних пор, лучше которого у меня нет и не будет. Его и Рибейрака. Эти двое, сестра, — да, и еще их старый учитель Ласуа, — наши друзья, вернее их нам с тобой не найти. И я рад за твою подругу Катрин. Давно уж ей пора выйти замуж. Должно быть, она дожидалась Ласуа.

— И они будут счастливы, брат!

— Так же, как Этьен и Филипп!

***

Такова повесть о людях, ставших действующими лицами истории, которая началась ничем не примечательным летним днем 1469 года.

Опустим же занавес над нашими героями, с которыми нам выпал случай прошествовать бок-о-бок на протяжении почти десяти лет, если не брать в расчет даты их рождения. Надеемся, что читатель, узнав обо всем, не выдаст тайну рождения Карла VIII, сохранив ее в своем сердце.

Впрочем, о короле Карле еще не все сказано. Из заключительной главы мы узнаем о том, что произошло за несколько лет, оставшихся до его кончины.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Английские послы, вернувшись домой, доложили своему повелителю обо всем, что видели и слышали. Генрих VII задумался. Нежданный враг готовил ему западню; стоило ли при таком положении дел выступать в поход против Франции, угождая римскому королю? Убрать свою голову из-под топора — не важнее ли? И Тюдор, отозвав войска, стоявшие у Булони, в ноябре 1492 года подписал в Этапле мирный договор с Францией о невмешательстве в дела ее северных провинций. Договор предусматривал выплату Англии крупной военной контрибуции. Кроме того, Тюдор получил обещание Карла VIII больше не поддерживать Перкина Уорбека и вообще не принимать при дворе бунтовщиков, замышлявших заговоры против него. После этого Карл выслал Уорбека из страны: он сыграл свою роль и теперь стал не нужен. Не нужен он и нам, а потому говорить о нем больше не будем. Впрочем, коротко: он продолжал свою деятельность на посту кандидата в английские монархи, но был схвачен, заключен в Тауэр и в 1499 году повешен.

Итак, был устранен самый опасный для Франции, северный враг. Отныне Бретань перестает быть яблоком раздора между обеими монархиями.

Удалось успокоить и Максимилиана: дабы он утих, ему отослали обратно его дочь, вернув и ее приданое: Франш-Конте, Артуа, Макон, Осер. Так были убраны пограничные столбы, которые Людовик XI установил в этих графствах.

Подошла очередь Испании. Желая «расправиться» с беспокойным южным соседом, Франция отдала ему Русильон — те же столбы покойного короля. Графство было передано ему как залог за финансовую и военную помощь в деле подавления восстания в Барселоне. За Хуаном II, таким образом, оставался долг — сумма, в которую была оценена военная помощь. Но король Арагона не вернул долг, а Русильон отобрал силой. Однако пару лет спустя, в 1475 году, он вернул графство: вновь понадобилась помощь северного соседа.

Такие уступки Франции на восточных и южных рубежах тронули Максимилиана: он отказался от претензий на Бретань, которые мог бы выдвинуть, ссылаясь на «одноногий» брак.

Однако Франция немного потеряла; с тем, чем не владеешь в полной мере, расстаться можно безболезненно. Именно так, руководствуясь указаниями сестры, и поступал Карл.

Далее — итальянские прогулки молодого короля. Обстоятельный рассказ об этом — тема нового романа, а поскольку в мои планы это не входит, я расскажу об экспедиции французов в Италию кратко, что называется в двух словах.

Согласно завещанию Карла VII, его сын Людовик наследовал владения Анжуйского дома, включавшие Неаполитанское королевство и Сицилию. В январе 1493 года умер король Ферран I Арагонский, владетель этих земель, чем не долго думая решил воспользоваться Карл VIII, объявивший себя наследником анжуйских государей. В связи с этим он объявил поход на Неаполь, мотивируя это ко всему прочему желанием иметь отправной пункт для нового крестового похода против османов.

Анна, как мы помним, была против такого вояжа, однако понимала, что ее возражения, мягко говоря, ошибочны: растет роскошь двора, численность его увеличилась, он обходится все дороже. Возможны волнения. Так пусть воюют. Война отвлекает придворных и вельмож от междоусобиц, сводит на нет заговоры. Кроме того французы скучали, сыновья знатных семей не прочь были пуститься в авантюры в погоне за славой, за богатством. А тут еще герцог Орлеанский изъявил желание выступить в поход: он вздумал заявить свои права на миланское герцогство, которым владела его бабка Валентина Висконти.

Словом, налицо избыток энергии, которому надо найти выход, причем там, где сопротивление сведется к минимуму — не то что в Англии, Испании или Империи. Возражать — все равно что стать грудью поперек стремительного потока в надежде устоять.

Но была и еще причина неаполитанской кампании. Она, как уже говорилось, давала Карлу прекрасный повод завоевать сердце своей супруги. Постель сближала их, но не настолько, чтобы Анна Бретонская призналась ему в безмерном обожании. А ему этого очень хотелось. И он положит Неаполь к ногам своей возлюбленной королевы в надежде услышать от нее долгожданные уверения в любви!

Но не глупо ли рассчитывать на это, ежедневно изменяя супруге? Так обстояло дело в Амбуазе, в походе же развернулось с невиданным размахом. Карл обнаружил в себе неистощимое влечение к любовным подвигам, половое безумие доводило его прямо-таки до исступления. Он имел… кто скажет точно, сколько он имел любовниц, на дню меняя их одну за другой? Он взял с собой в путешествие около полусотни на все готовых и хорошо знавших свое дело молодых женщин легкого поведения. Они все были его любимицами, и он, не удовлетворяясь супругой, занимался с ними любовью под любым кустом и чуть ли не у нее на глазах. Она тяжело вздыхала, наблюдая такие зрелища, и часто плакала. О каких же признаниях в любви мечтал ее супруг, тем более что ей самой он уделял в плане полового сношения совсем мало внимания? Возможно, он попросту притворялся, потому что был в известной степени разочарован ею: их второй ребенок умер год назад, не прожив и недели; третий, так и не увидевший свет, последовал за ним в этом году. Их первенцу, Карлу-Орланду, было уже два года, но он часто болел, и это вызывало серьезные опасения за его жизнь.

В сентябре 1494 года Карл, вновь поручив регентство Анне (что вызвало недовольство другой Анны), с сорокатысячным войском покинул Амбуаз и направился к Лиону. В этом городе ткачей он, в плену своего неуемного любовного пыла, задержался на целых полгода, не в силах вырваться из объятий лионских дам.

Пройдя через всю Италию и практически нигде не встретив сопротивления, 22 февраля 1495 года Карл вошел в Неаполь. Там он принял титул короля Неаполитанского и императора Востока. Два месяца в связи с этим длились торжества, а в это время над головой новоявленного южного короля собирались тучи. Все возраставшая мощь французского государства давно уже вызывала беспокойство в Европе, и на сей раз против Карла образовалась новая коалиция: герцогство Миланское, Венеция, Папская область, Испания и Империя.

Карл ужаснулся, узнав новость: миланские и венецианские войска должны были задержать французов в районе Мантуи и Пармы, а старый триумвират (Тюдор нарушил договор, вновь снюхавшись с Максимилианом и Фердинандом) в это время планировал начать нападение на Францию. Карл, назначив герцога Монпансье вице-королем Неаполя и оставив с ним значительную часть войска, спешно двинулся в обратный путь, но тут навстречу ему выступила итальянская армия. 6 июля 1495 года произошла битва при Форново. Удивительное это было сражение: 9000 королевских солдат с одной стороны; 30 000 венецианцев и миланцев — с другой. И все же, благодаря умелым маневрам, производимым своим командованием, в частности Ла Тремуем, маршалами де Лоеаком и де Кордом, французам удалось одержать победу.

Поздней осенью 1495 года Карл VIII вернулся во Францию. Встретившись с сестрой, он стыдливо отвел взгляд.

Таким образом, безумный итальянский поход не принес ничего. Впрочем, это не совсем точно. Французские солдаты в память о своем пребывании в Неаполе привезли к себе на родину букет венерических болезней, которые итальянские и испанские покорители туземцев завезли из Америки.

Этьен и Филипп также приняли участие в «прогулке», но зараза из солнечной Италии обошла их стороной. Впоследствии Рибейрак возносил хвалы Господу (а может быть, предводителю нечистых сил), что избегнул такой напасти: вместо неаполитанских борделей Рибейрак облюбовал дом одной зажиточной и легкой на любовь горожанки.

Ко всему сказанному нелишним будет прибавить следующее: словно смеясь над глупостью Карла, король Фердинанд, едва ушли французы, снова овладел Неаполем, а богатая, процветающая Италия с этих пор превратилась в объект борьбы между иностранными державами.

Так нелепо закончился итальянский вояж.

Опасения Карла и его супруги за здоровье сына оправдались: трехлетний Карл-Орланд умер в декабре 1495 года, спустя месяц после четвертого ребенка, которого королева родила мертвым. Чтобы хоть как-то отвлечь супругу от печали, король приказал дать бал, где присутствовал и Людовик Орлеанский, которого она когда-то любила. Глядя на него, она была удивлена и оскорблена: герцог развлекался от души, словно ничего не произошло, а может быть, выполняя приказ короля, желавшего немного развеселить супругу. Та немедленно отреагировала на веселье бывшего жениха: приказала ему удалиться с бала и не появляться при дворе, во всяком случае, пока что. Так Орлеан попал в опалу, а королева всей душой возненавидела его, решив, что герцог веселился оттого, что он по-прежнему оставался первым претендентом на престол. Ненависть все больше обуревала ее, да так, что она вознамерилась лишить веселого родственника звания первого принца крови. Но Карл воспротивился, вспомнив, видимо, как они оба с его дядей развлекались в обществе лионских и неаполитанских дам.

— Пусть захлопнет пасть, которую он разинул на трон, — резко ответила Анна Бретонская супругу. — Я скоро рожу еще одного наследника.

И родила. Но младенец, не прожив и месяца, умер. Уже пятый.

Герцог Орлеанский вновь воспрянул духом. Однако Анна вновь забеременела.

Дядя приуныл.

Шестой младенец, которого, как и второго, нарекли Франциском, родился в августе 1497 года, но через неделю отправился в мир иной на свидание с мертвыми братьями и сестрами.

Людовик Орлеанский снова победно поднял голову. С тех пор он не опускал ее, ибо в следующем году королева родила девочку, которая, едва появившись на свет, решила, что ей здесь делать нечего, он не для нее; тот свет милее.

Герцог Орлеанский злорадно усмехался, все чаще вспоминая беседу со своим кузеном Карлом Ангулемским около десяти лет назад. Он воспользовался услугами знахарки с улицы Купер Госье, и королеве после свадьбы ежедневно подмешивали в питье какой-то настой. Может быть, то же пил и Карл, не подозревая, что пьет. Было бы неверно, однако, утверждать, что именно это явилось причиной его смерти, когда он однажды ударился головой о косяк одной из дверей в коридоре замка Амбуаз.

Кстати, как-то, перед самым походом в Италию, когда Карл собирался на конную прогулку, к стремени его коня подошел какой-то нищий и сказал:

— Король, ты поднес в дар супруге Амбуаз, но сам не живи в нем. Уезжай в Париж. Амбуаз сулит тебе несчастье.

Король только усмехнулся и поехал дальше, сию же минуту забыв о нищем.

Предсказание сбылось. Похоже, здесь не обошлось без дяди, от которого уже столько раз ускользал вожделенный престол. Скорее всего, король был отравлен не без помощи все той же знахарки. Что он там съел — апельсин, яблоко, бог его знает? — но явно, что у него закружилась голова или свет померк перед глазами, и он больно стукнулся лбом о дверной косяк. К тому же нельзя не учесть, что Карл был чрезвычайно истощен, нескончаемые любовные оргии довели его до крайнего изнеможения. Он и без того еле передвигал ноги, так что стоило ему перед роковой встречей с косяком выпить или съесть чего-нибудь дурманящего или того, что вызывает головокружение… И опять же, если учесть при этом, что после Карла трон переходит к троюродному дяде…

Он и перешел. В 1498 году герцог Орлеанский стал королем Людовиком XII, ибо Карл VIII не оставил наследника. Медленно, беспрерывно, год за годом пила королева зелье, несущее смерть плоду; но вот Людовик женился на ней, и отпала надобность в отраве, о которой новый король немедленно забыл, рассчитывая на здоровое потомство. Но не забыл об этом его кузен Карл Ангулемский. Однако за два года до кончины Карла VIII он внезапно умер, иначе Анна Бретонская, по всей видимости, и новому супругу рожала бы одних мертвецов.

Не повезло ей с бывшим супругом еще и потому, что он с детства был слаб здоровьем, да тут еще бесконечные пиры и любовные похождения. О каком же жизнеспособном потомстве может идти речь, если будущего отца семейства еще перед походом донимали головокружение и учащенное сердцебиение[29], а после возвращения его и вовсе ветром шатало?

Итак, новый король! Бедный Людовик XI, надо полагать, перевернулся бы в гробу, узнав, что его троюродный брат, которого он не желал допустить к власти, все же воссел на престол, испросив прежде у папы разрешение на расторжение брака с Жанной, которая умерла семь лет спустя, бездетная, никому не нужная.

Каким был королем Людовик XII? Надо сказать, совсем не таким, каким он представляется в моем и, возможно, в твоем, читатель, воображении. Он простил всех своих врагов, реформировал правовую систему, снизил налоги, улучшил управление на местах, сократил пенсии для знати… словом, оказался добрым королем. Его можно было бы даже назвать Любезным, если бы это прозвище, непонятно по каким причинам, не прилипло уже к его предшественнику. Рассказывать о нем дальше — значит писать новый роман, работа над которым мною не планируется.

А Карла мне, честно признаться, немного жаль. Бедняга, он еще девять часов после того удара головой лежал на соломенном тюфяке без движения, потеряв речь, тяжело дыша и ожидая смерти, которая и пришла к нему в одиннадцать часов ночи. Трудно представить себе, как это он так сильно ударился о косяк, что едва не вышиб себе мозги? С разбегу он, что ли? А косяк тот, похоже, был не из дерева, а из камня?

После того как богато убрали тело короля, началась служба. Восемь дней лежал Карл в Амбуазе, его любимом замке, где он провел свое детство. Целый месяц, пока добирались до Парижа, продолжались службы и процессии, и 2 мая 1498 года король был погребен в Сен-Дени, традиционной усыпальнице французских королей.

А Любезным, на мой взгляд, короля Карла прозвали потому, что, согласно хронисту, разговаривал он со всеми «мягко и любезно, как не делал до него ни один из королей, и никому не сказал он грубого или неприятного слова».

Такова история царствования этого монарха, и я со спокойной душой закрываю последнюю страницу моего труда об этом немного ветреном из-за его любвеобильности, но в целом добром, справедливом, хотя и немного взбалмошном, но по-своему симпатичном его народу короле.

Что же до его преемника, то и он не оставил после себя наследников мужского пола. Две дочери — вот и весь его «багаж», остальные дети умерли в младенчестве. В 1515 году трон перешел к сыну Карла Ангулемского, Франциску I, женатому на принцессе Клод, своей троюродной сестре, первой дочери покойного короля Людовика XII.

Так оборвались две старшие ветви царствующего дома Валуа. К власти пришла младшая, последняя.

Еще несколько слов о моих (о наших!) друзьях, которых я чуть было не потерял.

Анна Бурбонская (графиня де Боже, Форе и де Клермон), которую современники называли истинной королевой даже при королеве законной, в возрасте тридцати семи лет (сразу после смерти брата) покинула двор и стала заниматься воспитанием дочери Сюзанны. Затем вернулась ко двору и вдобавок к тому, что была когда-то наставницей будущей королевы-матери Луизы Савойской и Маргариты Австрийской и следила за их образованием, стала воспитательницей небезызвестной всем Дианы де Пуатье. Сыну Анны было уже двадцать два года, когда он внезапно умер от воспаления легких. Анна облачилась в черные одежды, которые стали траурными после того, как в них впервые увидели королеву Франции. До этого цвет траура был белым. Ее дочь Сюзанна вышла замуж за графа де Монпансье, коннетабля.

У Этьена и Луизы родилась дочь, Маргарита де Вержи, дама де Они и сеньора де Партене. В 1509 году она вышла замуж за графа де Монтгомери, сына Франсуа де Лонгвиля, губернатора Нормандии и Дофине, великого камергера и пэра Франции. Этьен служил верой и правдой Людовику XII и его преемнику Франциску I, принимая участие во всех итальянских войнах того периода. Умер он в чине маршала в 1544 году, когда Карл V вторгся во Францию. Убеленный сединами, он стоял в первых рядах королевского войска, и его поразила в грудь стрела вражеского лучника. Рибейрак был радом и, обливаясь слезами, крушил врагов своей шпагой что было сил. Но их не хватило… Франциск I велел с почестями похоронить обоих друзей рядом, в Париже, на кладбище Сент-Андре, совсем недалеко от улицы дю Ратьер, где в доме булочника мэтра Ришара жили теперь его внуки.

Рибейрак, очень скоро ставший графом де Комменжем, как ни странно, прожил всю жизнь с одной женой, его горячо любимой Николь, которая родила ему двоих сьшовей и дочь. Девочка умерла от болезни восьми лет от роду, а сыновья женились на знатных дамах и, по примеру отца, сражались за Францию в рядах королевских войск вначале лейтенантами, затем капитанами.

Катрин и Ласуа перебрались в Прованс, где неподалеку от поместья родственников купили себе замок Сен-Дидье. Их дочь вышла замуж за знатного дворянина, родственника герцогов Савойских, а сын стал знаменитым учителем фехтования, последователем Мароццо, и написал книгу «Секреты рапиры», которая содержала в себе правила боя на шпагах и рапирах и впервые вышла во Франции в первой половине XVI века. Вдвоем с коллегой ди Грасси[30] они жили при дворе Франциска I, где за приличное вознаграждение обучали всех желающих своему искусству.

Умер Ласуа через несколько дней после смерти Луизы Савойской, в 1531 году, в своем доме. Надо полагать, в этот последний день он вместе с женой вспоминал двух своих первых учеников.

Спустя два года, в возрасте семидесяти трех лет, уносясь мыслями в прошлое и оплакивая тех, кого уж нет в живых, рано утром умерла Катрин дю Бушаж, лучшая подруга той, которая была самой умной и могущественной женщиной своего времени, получившей прозвище «Великая Мадам».

КОНЕЦ

Февраль — сентябрь 2023 г.

Литературно-художественное издание

Выпускающий редактор С.С. Лыжина

Художник П.Л. Парамонов

Корректор Л.В. Суркова

Верстка И.В. Резникова

Художественное оформление и дизайн обложки Е.А. Забелина

ООО «Издательство «Вече»

Адрес фактического местонахождения: 127566, г. Москва, Алтуфьевское шоссе, дом 48, корпус 1. Тел.: (499) 940-48-70 (факс: доп. 2213), (499) 940-48-71.

Почтовый адрес: 127566, г. Москва, а/я 63.

Юридический адрес: 129110, г. Москва, пер. Банный, дом 6, помещение 3, комната 1/1.

E-mail: veche@veche.ru http://www.veche.ru

Подписано в печать 12.02.2024. Формат 84 * 108^1/32. Гарнитура «Times». Печать офсетная. Бумага типографская.

Печ. л. 13. Тираж 1200 экз. Заказ № 2438.

Отпечатано в Обществе с ограниченной ответственностью «Рыбинский Дом печати»

152901, г, Рыбинск, ул. Чкалова, 8. e-mail: printing@r-d-p.ru р-д-п. рф

Примечания

1

Граф Жан де Дюнуа и де Лонгвиль (1402–1468), внебрачный сын герцога Людовика Орлеанского (1372–1407), прославленный военачальник времен Столетней войны. (Здесь и далее примечания автора.)

2

Две враждующие группировки. Арманьяки — партия графа Арманьяка, выступающего вместе с герцогом Орлеанским против правления бургундской партии в Париже во'главе с герцогом Жаном Бесстрашным (бургиньоны).

3

Буржский король — то есть дофин Карл VII, бежавший из Парижа, захваченного бургиньонами, в Бурж.

4

Феникс и Европа — дети финикийского царя Агенора. Когда Зевс похитил Европу, Агенор послал сыновей (Кадма, Килика и Феникса) на поиски сестры, не увенчавшиеся успехом.

5

Атропа (Атропос) — одна из трех Парок (Мойр), богинь судьбы. Перерезала ножницами нить человеческой жизни.

6

Мом — бог шутов, олицетворение злословия и насмешки.

7

Танатовы Керы — мрачные и злые демоны, дети богини ночи Никты, сестры бога смерти Таната; пили кровь из раненых воинов.

8

Обе стали жертвами своих ревнивых мужей: первая, уличенная в измене, выбросилась из окна; другую заколол супруг (ХШ в., XV в.).

9

Мир праху его (лат.).

10

Всех ожидает одна и та же ночь (лат.).

11

После ненастья проглядывает солнце (лат.).

12

Восстание в 1357–1358 гг. под предводительством купеческого старшины Этьена Марселя, вызванное возмущением народа военными поражениями французских войск и неспособностью правительства защитить страну от врага.

13

Восстание парижских ремесленников в 1382 г. Недовольные непомерными налогами и вооружившись свинцовыми молотами, горожане принялись убивать сборщиков налогов и дворян.

14

Восстание парижан в 1413 г. под предводительством старшины цеха живодеров Симона Кабоша. Мотив тот же: грабеж со стороны дворян и духовенства, чрезмерные налоги.

15

Дидона — основательница Карфагена. Бежала от Пигмалиона в Северную Африку. Берберийский царь Ярб дал ей воловью шкуру, сказав при этом, что она получит именно такой надел. Дидона разрезала шкуру на полосы и, отмерив ими участок земли, основала на этом месте Карфаген.

16

Бадены (шутники), тюрлепены (злые шутники) и «беззаботные ребята» — корпорации парижских шутов. Они носили невообразимые маски, и у них был свой «аббат» в митре, который, разъезжая повсюду на повозке, сыпал загадками, насмешками и сатирой на духовенство, на придворных — на кого угодно, включая сюда и горожан. Разрешение на такого рода маскарады давали магистраты. Такие корпорации шутов были и в других крупных городах: в Пуатье, Дижоне, Руане и других.

17

Оссуарий (костница) — склеп для погребения костей; находился в восточной части кладбища Невинных.

18

До XIV столетия эта улица имела название Отриш, в буквальном переводе — улица Раздевателя, или Снимателыцика одежды; затем — Австрийская; в XV и XVI вв. — улица Страуса; позднее — Молельни.

19

Мароццо — глава ассоциации фехтовальщиков в Болонье (начало XVI в.). Автор трактата «Новое искусство поединка» (1536 г.).

20

Мароццо — глава ассоциации фехтовальщиков в Болонье (начало XVI в.). Автор трактата «Новое искусство поединка» (1536 г.).

21

Будучи весьма проницательным, троянский жрец Лаокоон предвидел таящуюся в деревянном коне опасность. Не послушав его, троянцы втащили в город коня.

22

Копьё — отряд из шести конников, один из которых вооружен копьем.

23

Имеется в виду кентавр Хирон, воспитатель и наставник Ахилла, Ясона, Асклепия, Геракла и другая.

24

Девкалион — единственный из людей (не считая его жены Пирры), спасшийся после потопа, устроенного Зевсом с целью погубить греховный род человеческий.

25

Диоскуры — близнецы Кастор и Полидевк, почитавшиеся как защитники государства, спасители терпящих бедствие мореходов. Их сестру Елену, дочь Зевса и Леды, в юности похитил Тесей; братья отправились в Аттику и освободили Елену.

26

В XVI веке эта улица (Купер Госье) получит название L’Escureal.

27

Не все улицы Парижа к тому времени были вымощены булыжником. Улица Отфей удостоилась этой чести при Франциске I.

28

Марпесса — нимфа, дочь лесного бога Эвена, в которую были влюблены великан Идас и юный Аполлон.

29

Остается удивляться, как это Карл VIII, если верить историкам, будучи таким доходягой, обладал столь неуемным любовным пылом, что не пропускал ни одной мало-мальски привлекательной юбки?

30

Ди Грасси — итальянец, автор трактата о фехтовании на мечах и рапирах (первая половина XVI в.).

Content

Москалев Владимир Васильевич Карл Любезный

ОБ АВТОРЕ

ПРОЛОГ 1469 г

Глава 1 ВСТРЕЧА НА ЛЕСНОЙ ТРОПЕ

Глава 2 СГОВОР

Глава 3 КОРОЛЬ И ЕГО «БЕШЕНЫЙ КАРАТЕЛЬ»

Часть первая ХОЗЯЙКА КОРОЛЕВСТВА, ИЛИ ВЕЛИКАЯ МАДАМ

Глава 1 НЕПОСЛУШНАЯ КОРОНА

Глава 2 КАК ВЛЮБИТЬ В СЕБЯ ДОЧЬ КОРОЛЯ

Глава 3 ПОДРУГИ

Глава 4 МУЖЧИНЫ ИСКЛЮЧАЮТСЯ, ОСТАЕТСЯ ЖЕНЩИНА

Глава 5 КОРОЛЬ УМЕР! ДА ЗДРАВСТВУЕТ КОРОЛЬ!

Глава б В АМБУАЗ!

Глава 7 ЛЕСТНИЦА КОРОЛЯ ЛЮДОВИКА МОЛОДОГО

Глава 8 ПРОТИВОСТОЯНИЕ

Глава 9 ТРЕТЬЯ ПОБЕДА МЭТРА ЖАКА КУАТЬЕ

Глава 10 ЗАГАДОЧНАЯ ВЫХОДКА БЛУДЛИВОГО КОТА

Глава 11 ДВА ВАЛУА

Глава 12 КАК С ПОМОЩЬЮ РИМА ОБЪЯВИТЬ МАТ КОРОЛЮ

Глава 13 ТЮДОРА МНЕ, ТЮДОРА!

Глава 14 ЭТУ ПАРОЧКУ НЕОБХОДИМО РАЗЛУЧИТЬ

Глава 15 УЛЫБАЙТЕСЬ ЧАЩЕ, МАДАМ!

Глава 16 КЛИН КЛИНОМ

Глава 17 ПАРИЖ И СЕМЬ ЦВЕТОВ РАДУГИ

Глава 18 ОТ ВОРОТ СЕНТ-ОНОРЕ ДО ВОРОТ СЕН-ДЕНИ

Часть вторая ОТ ПЛАНТАГЕНЕТОВ — К ТЮДОРАМ

Глава 1 СТАВКИ ПРОТИВ «ЛЯГУШКИ»

Глава 2 ПЛОДЫ ХИТРОГО ХОДА КОРОЛЯ-ПАУКА, ИЛИ КАК ЖЕНЩИНЫ ПОРОЮ ДЕЛАЮТ ИСТОРИЮ

Глава 3 ВИЗИТ К «ТЯЖЕЛОМУ ЧЕЛОВЕКУ»

Глава 4 ПОСЛЕДНЯЯ БИТВА ПЛАНТАГЕНЕТА

Глава 5 СЛАДКИЙ ВЗГЛЯД

Часть третья ЗАМУЖЕМ ЗА КОРОЛЕВСТВОМ

Глава 1 КАК ИЗБАВИТЬСЯ ОТ ПРИНЦЕССЫ

Глава 2 ДОСТОЙНАЯ ПРЕЕМНИЦА ЛЮДОВИКА XI

Глава 3 НАКАНУНЕ СРАЖЕНИЯ, ИЛИ ГЕРЦОГИНЯ БУРБОНСКАЯ

Глава 4 ВОТ И ВЫ, МАДАМ!

Глава 5 ЛАСУА

Глава 6 ВОТ Я И ОТПРАВЛЯЮСЬ НА БАЛ К САТАНЕ…

Глава 7 «САДОВЫЙ ДОГОВОР», ГЕРЦОГИНЯ В САБО И РУКА В ОБМЕН НА НОГУ

Глава 8 КУСОК ЗЕМЛИ В ПОСТЕЛИ КОРОЛЯ

Глава 9 ГЕРЦОГИНЯ В САБО ПЕРЕД ВЫБОРОМ

Глава 10 ШЕСТЕРО БУРЖУА ЗА ШТОРАМИ КРОВАТИ С БАЛДАХИНОМ

Часть четвертая ДОМ НА УЛИЦЕ ДЮ РАТЬЕР

Глава 1 ТАИНСТВЕННАЯ ФРЕЙЛИНА ГЕРЦОГИНИ ДЕ БУРБОН

Глава 2 ПОД СЕНЬЮ РОЗОВОГО КУСТА

Глава 3 ПИСЬМО ИЗ АНГЛИИ

Глава 4 О ВРЕДЕ БОРОД

Глава 5 В ПОИСКАХ ЖИЛИЩА ГЕСПЕРИД

Глава 6 НЕЗНАКОМКА С УЛИЦЫ ДЮ РАТЬЕР

Глава 7 ТАЙНА КОРОЛЯ ЛЮДОВИКА

Глава 8 ГРАФИНЯ ДЕ ФОНТЕНЕ И СЕНЬОРА ДЕ ФЛОЙРАН

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Примечания