ИСКАТЕЛЬ 1998

№ 1 (229)

*

© «Издательский дом «ИСКАТЕЛЬ»

Содержание:

Юрий МАСЛОВ

ТРОЙКА, СЕМЕРКА, ТУЗ

Роман

Павел МОЛИТВИН

ЗАМЕТКИ О СОЛЯРИСЕ

Рассказ

МИР КУРЬЕЗОВ

В первом выпуске «Мир «Искателя» читайте:

Историческое расследование писателя Бориса Воробьева «Княжна Тараканова. Легенда и действительность». Автор рассматривает основные исторические версии, связанные с феноменом личности княжны Таракановой. Являлась ли эта загадочная женщина на самом деле дочерью императрицы Елизаветы Петровны, или все-таки она была самозванкой?

«Деньгам не больно» — новый захватывающий детективный роман Игоря Христофорова, автора многих бестселлеров.

И, как всегда, интересные публикации под рубриками «Новинки», «По страницам «Искателя» и «Непознанное».

Подписаться на «Мир «Искателя» можно с любого номера и на любой срок. Периодичность выхода — 3 раза в полугодие.

Цена одного номера 8 500 руб. (8 руб. 50 коп.). Подписные индексы 40920 «Мир «Искателя» и 40940 комплект «Искатель» плюс «Мир «Искателя». Смотрите Объединенный каталог «Почта России».

Редакция

Юрий МАСЛОВ

ТРОЙКА, СЕМЕРКА, ТУЗ

Все персонажи этого романа вымышлены и не имеют никакого отношения к подлинным лицам. Всякое совпадение случайно. Однако события, изображенные в этой книге, в той или иной степени происходили в действительности.

Кто убьет тирана или вождя олигархии или тот, кто ниспровергнет олигархию, получит от города талант серебра в тот же день или на следующий, а народ должен поставить ему бронзовую статую…

Закон против тирании. Илион, 270 г. до н. э.

Каждый тиран имеет свой день расплаты.

Арабская пословица

ПРОЛОГ

Он прилетел в столицу рейсовым самолетом Якутск — Красноярск — Москва, получил багаж — видавший виды желтой кожи чемодан, — скользнул веселым взглядом по толпе встречающих и направился к выходу. В тот же момент его вычислили.

— Лох! — радостно, словно Америку открыл, воскликнул парень, похожий на таксиста, отклеился от пластиковой стены и, позвякивая связкой ключей, бросился наперерез потенциальному пассажиру.

— Такси не желаете? Отвезу подешевле.

— Тебе что, мой пиджак понравился? — обнажил в широкой улыбке зубы лох.

Таксист сначала удивился: пиджак ничем не отличался от своих собратьев, которых раз в месяц сотнями выбрасывают в московские магазины — обыкновенное букле в клетку, — но присмотревшись, понял, что вопрос правомерен, пиджак был явно с чужого плеча — размера на два-три больше, поэтому его владелец выглядел довольно комично — ну просто вылитый Олег Попов на арене цирка! А так как Олег Попов с арены давно убрался и занялся бизнесом, о чем прекрасно знали все его сограждане, то невольно напрашивалось второе, вышеуказанное определение — лох!

— У меня двое есть, — пояснил таксист, — так что, если тебе с нами по дороге, мы договоримся…

— Мне к трем вокзалам, — сказал лох.

— А им на Курский, это рядом, — мгновенно повеселел таксист. — Поехали!

Эх, если бы знал профессиональный катала Леша Тюбиков по кличке Таксист, чем закончится его затея — обуть между делом лоха, — то три раза перекрестился бы и объехал родное Внуково стороной, самой дальней-предальней дорогой, но… как говорят, чему быть, того не миновать.

Таксист подвел лоха к пожилому мужику с огромным, раздутым, как футбольный мяч, рюкзаком, удочками, подсачником, сказал: «Знакомьтесь» и ушел брать третьего.

— Откуда будем? — вежливо поинтересовался лох.

— Красноярские мы, — бодро отозвался рыболов-любитель. — В Рязань еду, сестру навестить… А заодно и порыбачу — на Оке подлещик на мормышку хорошо клюет. А вам далеко?

— Я — дома, — весело проговорил лох. — А вот прибыл издалека — Якутск.

— На заработки ездил?

— В Мирный.

— Удачно?

— Квартиру освоил, — сказал лох и, видя, что ему не верят, засветил толстую пачку денег.

«Лох, он и в Африке лох». Рыболов-любитель, он же — Илья Петрович Уланов по кличке Пророк, главная задача которого в картежной бригаде гонщиков сводилась к тому, чтобы пробить лоха, выяснить, сколько у него в кармане денег (отсюда и кличка — Пророк), проводил задумчивым взглядом взлетевший самолет, глубоко, всей грудью, вздохнул и застегнул пиджак на две пуговицы. Это маяк, условный сигнал коллегам: лох с воздухом, то есть с деньгами: «гоним вдвоем».

Из толпы вынырнул озабоченный таксист.

— Заждались? Не волнуйтесь. Довезу с ветерком. Прошу! — Он услужливо распахнул дверь, и на переднее сиденье впорхнул третий пассажир, Вениамин Григорьевич Шмаков по кличке Воробей — темно-зеленый, с иголочки, костюм, золоченое пенсне, дипломат, одним словом — интеллигент самого крутого засола.

Лох и Илья Петрович разместились сзади, но опять-таки согласно инструкции хозяина: Илья Петрович — справа, лох — слева, чтобы, значит, не было желания сбежать.

— Поехали? — спросил Таксист.

— Поехали, — кивнул Пророк. — У тебя музыка работает?

— У меня все работает. — Таксист нажал кнопку воспроизведения магнитофона, и салон огласил хрипловатый голос восходящей звезды российской эстрады Маши Ракитиной:

Гусарская рулетка, опасная игра,

Гусарская рулетка — дожить бы до утра,

Так выпьем без остатка…

— Сделайте ее чуть потише. — Воробей-интеллигент указал оттопыренным мизинцем на магнитофон. — На дворе весна, природа просыпается…

— Бабочки летают, — мгновенно поддержал его Пророк, — капустницы…

И они начали разводить — мастерски разыгрывать десятки, а, может быть, сотни раз отрепетированный спектакль, цель которого — склонить лоха к игре. Разговор пошел по хорошо накатанной колее — бабочки, девочки, проститутки, казино, рулетка, карты…

Лох слушал их, казалось бы, вполуха, но когда речь зашла о женщинах, которые за возможность отыграться ставили на кон свою честь, заметно оживился, сказал:

— В Якутске одна баба на сорок квадратных километров…

— А в Москве наоборот — сорок девок на квадрат, — хмыкнул Таксист. — И все как молодые елочки — зеленые и пушистые. Желаешь?

Лох задумался.

— А сколько это удовольствие стоит? — робко спросил Воробей-интеллигент.

— Сто баксов. Ну и мне маленько отстегнуть придется… Как посреднику.

Интеллигент достал бумажник, пересчитал деньги, выругался.

— Не хватает? — поинтересовался Таксист.

— Домой пустой приеду.

Пророк вытащил из кармана пять сотенных бумажек, повертел их между пальцами, что-то соображая, и неожиданно предложил:

— Давай на счастье?

— Это как?

— Или ты с телками кувыркаешься, или я. Идет?

— А я что, по-вашему, голубой? — обиделся лох, заметив в руках Пророка колоду карт. — Раскидывай!

Здесь бы Пророку и насторожиться: лох вторично лез на рожон. Первый раз он как бы случайно засветил деньги, а теперь в открытую ломился играть. Есть о чем подумать! Но Пророк пребывал в благодушном настроении — принял после бессонной ночи, проведенной за картами, двести грамм коньяка, расслабился и, утратив бдительность, посчитал дерзость за обыкновенную дурость, которая во все времена требовала наказания. С этим желанием он и раскинул карты.

Первые две партии Пророк умышленно проиграл, а лох, схватив пропуль — наживку, обрадовался и предложил увеличить ставку. Воробей снова пересчитал деньги, огорченно вздохнул и согласился.

До кольцевой дороги игра шла с переменным успехом. При въезде в Москву лох опять выиграл — Воробей вручил ему очередной пропуль.

— Кажется, сегодня ваш день, — сказал он, отпуская галстук. — Продолжим?

Лох посмотрел на Пророка. Тот ободряюще подмигнул — не дрейфь, мол, еще не вечер, — устроил трещотку и протянул ему колоду, в которой уже не было четырех королей.

— Сдавай.

Лох быстро перетасовал карты и бросил колоду на поверхность чемодана.

— Прошу!

«Пора мальчика потрошить!»

— Пожалуйста. — Пророк снял и во время съема совершенно незаметным для постороннего глаза движением сделал заклад. Короли легли сверху: два — Воробью, два — в прикуп, который он же и возьмет. Все, дело сделано. На следующей сдаче фокус повторится, и деньги, отложенные лохом на квартиру, перекочуют в карман Воробья. Он остановит машину, раскланяется и, прежде чем лох заорет: «Караул!» — испарится, улетит — на то он и Воробей, Воздушник, как называют его друзья-коллеги.

Пророк посмотрел на лоха, и, наверное, впервые за свою долгую картежную жизнь в его душе шевельнулось что-то вроде сочувствия — «Ну как же ты, бедолага, ухитрился квартиру проиграть? Ведь за такие бабки надо, небось, года три в шахте вкалывать». И пока сочувствовал, его, как говорят жокеи, обошли на повороте: лох артистическим взмахом руки сделал заклад на заклад и издевательски улыбнулся.

— Так что вы мне хотели сказать о бабочках?

Пророк поднял карты, и лицо его стало похоже на посмертную маску чем-то очень удивленного человека: вместо четырех королей — разномастная мелочь…

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

БРОСОК НА ЮГ

ГЛАВА I

Последние три года Климов периодически, примерно раз в месяц, впадал в состояние, которое врачи определяют словом фрустрация. Фрустрация — это чувство разочарования, крушения надежд, безысходности, в общем, психологическое расстройство, возникающее, как правило, из-за несоответствия нравственных требований, которыми определяет свою жизнь человек, и действиями, на которые его толкает Система.

Проявляется фрустрация у всех по-разному. У одних она вызывает гнетущее напряжение, у других — агрессивность в поведении, у третьих… третьи уходят в мир грез и фантазий, употребляя алкоголь. Последняя группа — самая распространенная, и когда такое с кем-то случается, в народе говорят: запой. Слово «запой» резало Климову слух (оно почему-то ассоциировалось у него со словом биндюжник), поэтому когда кто-нибудь из коллег, глядя на его помятую физиономию (внешний вид подозрений не вызывал — костюм-тройка, белоснежная рубашка, галстук), справлялся о самочувствии, он обычно отвечал: «У меня, брат, фрустрация». И при этом так грустно и скорбно улыбался, что «брат», думая, что у начальника 2-го отделения 3-го отдела МУРа поехала крыша, спешил поскорее убраться.

…Около часа дня в кабинет Климова ворвался его заместитель майор Смородкин.

— Костя, — сказал он с порога, — Ракитина объявила голодовку — это во-первых… во-вторых, сегодня в шесть вечера кончается срок ее задержания, и мы вынуждены… или шить ей мокрое дело, или отпустить на все четыре стороны! А в-третьих, до тебя добирается ее адвокат…

— Чего он хочет?

— Чтобы мы ее под залог выпустили. В противном случае обещает с помощью газетчиков провести самостоятельное расследование, кричит: «Пусть меня мама больше не увидит, но я докажу, что Ракитина не виновна!»

Климов раскрыл левую тумбу стола, достал из нижнего ящика плоскую, но довольно вместительную фляжку, сделал добрый, с полстакана глоток и, поморщившись, спросил:

— Витя, а ты уверен, что Ракитина в этом деле действительно сбоку-припека?

— Уверен.

— И на чем зиждется твоя уверенность?

— Она — эгоистка. Она любит только себя и деньги, которые к ней плывут, — подумав, сказал Смородкин. — В общем, мотива преступления я не вижу. А раз нет мотива, то нет и преступления. — Он растер всей пятерней лоб и мрачно добавил: — Ее кто-то очень ловко подставил.

— Я тоже так думаю, — согласился Климов. — А следователь как настроен?

— Татьяна Васильевна в панике, — улыбнулся Смородкин. — Она — поклонница таланта Ракитиной, ходила на ее концерты, покупала пластинки и вдруг — убийца!

— В таком случае, почему она дала согласие на ее задержание?

— Пошла на поводу у дежурного опера… — Смородкин взглядом ощупал стены, потолок, придвинул к себе чистый лист бумаги и написал: «Можейко посоветовал».

«Что за чертовщина, — подумал Климов, — как только мы начинаем потрошить сильных мира сего, так на сцене мгновенно появляется следователь по особо важным делам Можейко. Так было в деле Пшеничного — Кариновского, так было в деле Глазова — Добровольского… Случайность это или закономерность? Если закономерность, то дело Маши Ракитиной — лакмусовая бумажка, на которой мы можем проверить лояльность Можейко».

Климов сделал из фляжки еще один глоток, сунул ее в задний карман брюк, указал рукой на дверь, — следуй, мол, за мной, — и вышел в коридор.

— Как фамилия адвоката Ракитиной?

— Спицын.

— Молодой?

— Молодой да ранний.

— Найди его, побеседуй и постарайся очень ненавязчиво убедить в том, что дело это архисложное, запутанное и что ему в одиночку с ним не справиться.

— Он и сам об этом догадывается.

— А чего тогда стращает? На чью помощь рассчитывает? Журналистов?

— Наверное.

— Так объясни ему, что нельзя на правах любителя заниматься вещами, которые требуют высокого профессионализма. Когда он это поймет, втолкуй, что и мы в данный момент не в состоянии раскрутить это дело, ибо со временем туго и людей не хватает.

— Это он уже усек, — кивнул Смородкин. — Он пришел в ужас, когда узнал, что следствие поручено девчонке с четвертого курса юрфака.

— Отлично! — Климов щелкнул пальцами. — Если он такой умный, то бери его за хобот и тащи в агентство «Лучник», внуши, что только Скоков может вычислить и поймать убийцу.

Смородкин оторопел. Скоков — это частное сыскное агентство. Его люди занимались розыском всевозможной сволочи — квартирных аферистов, рыночных мошенников, учредителей банков, обобравших своих клиентов, а затем давших деру в неизвестном направлении, искали канувших, как в воду, бизнесменов, их жен, любовниц, но за убийства, как правило, не брались: статус не позволял.

— Он за это дело не возьмется, — сказал Смородкин. — У него своих забот полон рот.

Климов зашел в туалет, осмотрел кабины и, убедившись, что они свободны, сказал:

— Витя, дело Ракитиной тем хорошо, что его запросто можно расчленить на два. Рассмотрим первое… Восходящая звезда российской эстрады Маша Ракитина звонит в милицию и сообщает, что в ее квартире — убийство. Милиция приезжает, находит труп Володи Слепнева, убитого с близкого расстояния из пистолета с глушителем, а в прихожей, на тумбочке — этот самый пистолет с пальчиками Маши Ракитиной. Дежурный опер молод, горяч, желая отличиться, проводит допрос на месте, с пристрастием и, выяснив, что Ракитина — любовница Слепнева, ставит точку — убийство на почве ревности. Я правильно рассуждаю?

— Небольшой натяг есть, но допустить можно.

— Что тебе не нравится?

Смородкин вытащил из кармана сигареты и задумчиво проговорил:

— Я верю Ракитиной, верю, что она впервые в жизни видела этот пистолет.

— А пальчики?

— Естественная реакция… Человек входит в квартиру, видит на тумбочке пистолет и… побеждает природное любопытство: он берет его в руки и рассматривает. — Смородкин прикурил и, хмыкнув, добавил: — Она же не знала, что в спальне лежит покойник.

— Логично, — кивнул Климов. — А теперь рассмотрим второе дело… Ракитина утверждает, что ее муж Григорий Блонский накануне по делам фирмы уехал в Питер. И по дороге пропал, исчез. Его не видели ни у Смирновых, у которых он обычно останавливается, ни в типографии номер шесть, где он должен был разместить заказ на конверт-обложку нового диска Ракитиной. Так вот, Скоков по заявлению Ракитиной будет заниматься поисками ее пропавшего мужа. — Климов вскинул вверх указательный палец и хитровато прищурился. — А так как все дороги ведут в Рим, то в результате этого поиска обязательно столкнется с тем, кто шлепнул Слепнева. Понял?

Смородкин поморщился.

— Нехорошо как-то получается… Они, значит, будут жилы рвать, а мы… мух ловить?

— А ты за них не огорчайся, — сказал Климов. — Жилы они будут рвать не бесплатно: Маша, чтобы выкрутиться из этой истории, им любые бабки отвалит, а мы… Мы, Витенька, получим прекрасную возможность выяснить, что из себя представляет Можейко… Почему он все время путается под ногами и ставит нам палки в колеса.

— Одним выстрелом — трех зайцев! — восхищенно пробормотал Смородкин. — Это ты в состоянии фрустрации придумал?

— Это я придумал здесь, в туалете! — Климов достал из заднего кармана фляжку, сделал глоток и протянул ее Смородкину. — Вернешь, когда у меня появится возможность думать в кабинете. — Он направился к выходу. В дверях на мгновение задержался и погрозил своему подчиненному указательным пальцем: — Только полную!

Скоков встретил своего ученика с распростертыми объятиями, вышел из-за стола, что уже само по себе было подвигом, похлопал по плечам, помял шею, с улыбкой спросил:

— Говорят, тебе полковника дали, врут иль правда?

— Правда.

— А чего не весел?

— Дело больно запутанное подкинули.

— И ты желаешь посоветоваться?

— Хочу сделать вам предложение.

— Я весь внимание.

Скоков слушал Климова не перебивая, иногда делал в блокноте короткие — из двух-трех слов — записи и украшал их восклицательными или вопросительными знаками. Выслушав, спросил:

— У тебя есть версия?

— Я думаю, что Слепнева, по каким причинам, не знаю, может быть, из ревности, грохнул муж Ракитиной. И смылся, — сказал Климов и, поймав на себе насмешливый взгляд Скокова, добавил: — А что ему еще оставалось делать?

— Если это допустить, то выходит, врет Ракитина, сообщив, что ее муж накануне отбыл в Питер. Когда он ушел из дома?

— По ее словам, в шесть вечера восьмого.

— А Слепнев превратился в труп девятого, примерно за час до прихода Ракитиной. Так?

— Так.

— А пистолет? Зачем он его оставил на месте преступления? Решил подставить свою жену?

— В это мне поверить трудно, — признался Климов.

— В таком случае поехали дальше, — сказал Скоков, сделав очередную пометку в своем блокноте.

— Поехали… — Климов несколько секунд смотрел отрешенным взглядом в какую-то только ему одному видимую точку, затем пригладил ладонью короткий ежик своих волос и сказал: — Ракитина «Вальтер» от «Макарова» отличить не может, а выстрел был профессиональный: пуля влетела Слепневу точно между глаз.

— О чем это говорит?

— Слепнева шлепнул кто-то третий, — сделал вывод Климов.

Скоков улыбнулся и взял трубку совершенно некстати зазвонившего телефона.

— Агентство «Лучник»… Я вас слушаю… Очень приятно… Подъезжайте, буду ждать.

Положив трубку, Скоков откинулся на спинку кресла и, придав голосу вежливые, до предела доверительные нотки — так он обычно разговаривал только с особо опасными преступниками, — сказал:

— Звонил Спицын, адвокат Ракитиной. Желает встретиться… Что ему от меня нужно?

— Чтобы вы нашли мужа Ракитиной.

— Так он подъедет вместе с ней?

— Да.

— Твоя работа?

Климов, словно защищаясь от удара, вскинул руку.

— Семен Тимофеевич, я только выполнил вашу просьбу… Вы сами говорили: «Ребята, ищите мне клиентов!» Вот я и нашел… Богатую, как английская королева, талантливую, как Алла Пугачева. А надобно ей совсем немного: мужа!

— Ты хочешь, чтобы мы работали в паре?

— Я вам помогу, но только с одним условием: я к вам не приходил и ничего не предлагал.

— Значит, ты будешь вести расследование независимо от меня, а когда я выйду на убийцу…

— Семен Тимофеевич, вы опять меня неправильно поняли… — На лице Климова мгновенно отразилась мука человека, загремевшего в ад и воочию увидевшего сковородку, на которой ему предстояло жариться. — Я — пристяжная, был ей и остался.

Полководец сказал: «Плох тот солдат, который не мечтает стать генералом», но генерал, возомнивший себя Наполеоном… Такое представить страшно. Это — гибель армии, позор и бесчестье для народа, поэтому признание Климова Скоков мог смело расценить как поступок величайшего мужества, но он слишком хорошо знал своего бывшего подчиненного и на провокацию не поддался. Сказал:

— Костя, когда мне льстят, я всегда задаю себе один и тот же вопрос: чего льстецу от меня надобно? Так что, не темни, выкладывай!

— Семен Тимофеевич, я, можно сказать, под колпаком — телефоны слушают, за каждым моим шагом следят. Поэтому я на некоторое время, а именно на время расследования, хочу создать себе имидж человека, которого можно купить — пьющего, гулящего, вечно безденежного…

— То есть впасть, по-твоему выражению, в состояние фрустрации.

— Именно.

— Зачем тебе это нужно?

— На меня могут клюнуть.

— Кто?

— Да хотя бы Можейко! Ему почему-то очень хочется, чтобы мы это дело закрыли и передали в суд.

— Ты думаешь…

— А здесь и думать нечего, — загорячился Климов. — Можейко — следователь со стажем и должен прекрасно понимать, что выводы дежурного опера — это выводы зарвавшегося жеребенка, которые нельзя принимать всерьез.

— Ты прав, — сказал Скоков. — Значит, за этим делом стоят две силы… Первая желает остановить колесо следственной машины, вторая, которую представляет адвокат Ракитиной, — раскрутить. Это уже кое-что… — Он задумался, и Климов, воспользовавшись возникшей паузой, быстро проговорил:

— Теперь вы понимаете, почему я желаю, чтобы никто не знал, что мы работаем с вами в контакте?

— Понимаю. — Скоков долго молчал, барабаня пальцами по столешнице, затем закурил, что позволял себе в последнее время крайне редко — барахлило сердце, — и, выпустив колечко дыма, спросил: — Смородкин в курсе твоего эксперимента?

— Нет. Все должно быть чисто.

Скоков понимал, на что идет Климов, понимал, что его ожидают сплетни, пересуды за углом, плевки в спину и откровенное презрение товарищей по работе, понимал также, что выдержать такое сможет далеко не каждый, поэтому на какое-то мгновение испытал чувство отцовской гордости за своего ученика и пожелал ему в душе мужества и удачи.

— Хорошо, я принимаю твои условия. — Он медленно встал и пожал Климову руку. — А сейчас сматывайся: я не хочу, чтобы Ракитина и ее адвокат застали нас за чашкой чая.

Маша Ракитина довольно часто выступала на телевидении — пела сольно и в составе своей группы, снималась в клипах, давала интервью, покупая зрителей детской непосредственностью и откровенностью. «Хочу быть богатой, знаменитой, любимой!» Так что имидж, как сейчас говорят, у нее был, публика ее боготворила и многое прощала. Все это Скокову было известно, и он, войдя в кабинет, думал увидеть эдакое длинноногое создание с осиной талией и с грудью Мэрилин Монро, но его глазам предстало совершенно другое существо — обиженная девчонка, готовая вот-вот сорваться в крик и слезы.

«Да, милая, следственный изолятор — не сахар», — посочувствовал ей Скоков. Он кивнул Спицыну — тридцатилетнему франту в светло-сером костюме и темных очках, сел в кресло, неторопливо закурил, испытывая терпение посетителей, и, наконец, остановил взгляд на Ракитиной.

— Я вас слушаю.

— Меня обвиняют в убийстве, — проглотив застрявший в горле ком, хрипло проговорила Ракитина.

Скоков молчал, продолжая пристально рассматривать звезду российской эстрады, и Ракитина, нервно покусывая тонкие, твердо очерченные губы, поведала ему в конце концов историю, которую он уже знал со слов Климова.

— Вот и все, — сказала она, достала из сумочки кружевной платочек, вытерла ладони и посмотрела на Спицына, который, успокаивая ее, многозначительно кивнул — все, мол, правильно, не волнуйся.

— У вас собственное дело? — спросил Скоков.

— Концертная деятельность.

— Группа большая?

— Вадим Решетов — исполнительный директор, пять музыкантов — ударник, труба, саксафон, гитара, аккордеон, мой муж и еще два мальчика, которые занимаются организацией концертов.

— Адвоката нет?

— Мы пользуемся услугами адвокатской конторы Спицына «Горное эхо».

Скоков перевел взгляд на Спицына.

— Вы учредитель этой конторы?

— Мой отец, Станислав Евгеньевич Спицын. — Спицын-младший кончиками пальцев достал из верхнего кармана пиджака визитку, протянул Скокову.

— Спасибо. Когда Ракитина обратилась к вам за помощью?

— Девятого числа, в день убийства.

— И что вы ей посоветовали?

— Вызвать немедленно милицию.

— Вы предпринимали какие-нибудь попытки найти ее мужа?

— Звонили в Петербург, куда он уехал по делам фирмы, но, увы, он там не появлялся.

— А зачем вы его разыскивали? Вы подозреваете…

Спицын, как бы отталкиваясь от невидимой стены, выкинул вперед ладони.

— Не мы — милиция! В голос орет: если не она, значит, он!

— А вы против такой постановки вопроса?

— Естественно.

— Почему?

— Это сделал кто-то третий. Это — заказное убийство. И ментам оно — поперек горла: не умеют они «заказы» раскрывать.

— Это не их вина, это их беда, — вздохнул Скоков, поймал взгляд Ракитиной и, призывая ее к откровенности, как можно мягче улыбнулся. — Маша, вы давно замужем?

— Лет пять-шесть.

— По любви вышли?

— Да.

— А когда пришло разочарование?

Ракитина с вызовом вскинула голову.

— Я его до сих пор люблю.

— Ну, а зачем же тогда…

— Изменять? — помогла Ракитина Скокову. — Я вас правильно поняла?

— Правильно.

— Тогда слушайте… На прошлой неделе я его поймала с девками и сказала: «Отомщу той же монетой!» А он, сволочь, не поверил — рассмеялся. Ну я и отплатила… С его другом. Он на меня давно поглядывал…

— Как зовут друга?

Ракитина на секунду растерялась, метнула короткий, тоскливый взгляд на Спицына, но тут же опомнилась, взяла себя в руки, сжала пальцы в кулачки и уверенно проговорила:

— Володя Слепнев.

— Чем он занимался?

— Понятия не имею.

— Где вы познакомились?

— В казино «Максим».

— Как вы там оказались?

— С мужем.

— Это я понимаю. Меня интересует другое — зачем? Поужинать, потанцевать, сыграть в рулетку?

— Меня попросили спеть.

— В казино?!

Наступило неловкое молчание. Первым нарушил его Скоков. Он резко качнулся вперед, упер кулак в щеку, и в его голосе послышались отцовские нотки.

— Дочка, если хочешь, чтобы я тебе помог, говори правду. Поверь, это в твоих интересах.

Ракитина, словно пловец, собравшийся уйти на глубину, глубоко, всей грудью, вздохнула, резким движением откинула со лба волосы.

— Я привезла ему деньги. Он проигрался, позвонил мне по телефону, и я привезла ему деньги, — повторила она, видя, что ей не верят.

— Неправда! — тихо и очень спокойно проговорил Скоков. — Игроки такого класса, как твой муж и Володя Слепнев, верят друг другу на слово. Так что, никто тебе не звонил и…

Ракитина вознесла руки к небу, хотела было перекреститься, но Скоков остановил ее.

— Бог грешников прощает, я — нет! — Он решительно встал. Поднялась и Ракитина.

— Хорошо. Я скажу: он проиграл меня в карты.

— Вот это другой разговор… — Скоков медленно опустился в кресло. — Садись! И расскажи, как выпуталась из этой истории.

Ракитина неожиданно успокоилась, достала из сумочки пачку «Мальборо» и закурила.

— Когда он мне об этом сказал, я онемела, слова не могла вытолкнуть, как будто током ударило или молнией… Затем спросила: «Навсегда?» А он: «На неделю».

— А в этот раз?

— Тоже на неделю.

— Он действительно уехал в Петербург?

— А вот это я и впрямь не знаю. Может, пьет где-нибудь, а может… играет.

— Где?

Вопрос прозвучал так грозно и резко, что Ракитина чуть не выронила сигарету.

— Скорее всего, у Решетова.

— Это ваш исполнительный директор?

— Да.

— Они что, друзья?

— В школе вместе учились.

Скоков удовлетворенно кивнул, открыл дверцу левой тумбочки шикарного — из красного дерева — стола, выдвинул верхний ящик, достал типовой договор и в графе «клиент обязан выплатить»… вывел цифру с семью нулями.

— Это наш гонорар. Устраивает? — Он протянул бумаги Ракитиной, но она даже не встала.

— Устраивает.

— Тогда распишитесь.

Ракитина подошла к столу, поставила подпись и ледяным голосом спросила:

— Все?

— Нет. — Скоков придвинул к ней телефон. — Позвоните мужу и скажите, что к нему подъедет ваш друг — побеседовать, задать несколько вопросов… Только спокойно, без взаимных оскорблений.

Ракитина кивнула и набрала номер.

— Дарья, ты?.. Здравствуй… Ладно, потом расскажешь… Гриша у вас?.. Спасибо. Я перезвоню чуть позже. — Она разъединилась и набрала следующий номер. — Вадим?.. Позови мне, пожалуйста, Гришу… Тогда передай, что к нему сейчас подъедет мой друг. Зовут его Семен Тимофеевич. Он желает с ним поговорить. Все понял?.. Будь здоров!

Ракитина бросила трубку и, глядя в пространство, проговорила:

— Они на даче. Адрес: Пушкино, Оранжерейный проезд, дом одиннадцать. Я могу быть свободна?

— Если потребуешься, где тебя искать?

— Дома, Семен Тимофеевич. Это по личным вопросам, в случае, так сказать, безысходной тоски, а по всем остальным… — Ракитина указала большим пальцем в сторону безмолвствующего, но с огромным любопытством наблюдающего за всем происходящим Спицына, — обращайтесь вот к этому господину: он обожает решать кроссворды! Всего доброго! — Она подхватила сумочку, стремительно развернулась и выскочила из кабинета.

ГЛАВА II

— Мы поехали за город, а за городом — дожди, а за городом заборы, за заборами вожди, — продекламировал Яша, окинув веселым взглядом высокий, двухметровый, глухой забор с дубовой калиткой, украшенной замысловатыми медными вензелями.

— Это точно! — Скоков с трудом отыскал небольшую кнопку звонка, несколько раз нажал и почти тотчас услышал басовитый лай собаки, торопливые шаги и резкий окрик:

— Барс, на место!

— Ждали, — сказал Скоков, оборачиваясь к Яше. — И ты меня жди. Сиди в машине и жди.

— Я могу быть спокоен?

— Ты что, пистолет прихватил?

Яша ответил неопределенно.

— Когда везешь на дело начальника, должен быть ко всему готов.

Щелкнул замок, калитка распахнулась, и перед Скоковым предстал среднего роста, крепко скроенный тридцатилетний мужчина в джинсовом костюме. Лицо помятое, взгляд озабоченный.

— Вы Скоков? — спросил он глухим от напряжения голосом. — Да.

— Заходите. Моя фамилия Решетов. Маша предупредила…

— Очень приятно, — сказал Скоков, шагая вслед за хозяином, осматриваясь и поражаясь запущенности участка. Все росло само по себе — произвольно, как в лесу.

Около резного крыльца с навесом они остановились, и Решетов, взмахнув рукой, указал в глубину сада.

— Гриша там, в баньке. — Усмехнулся и добавил: — Развлекается.

— Пьет?

— Четвертый день.

— Один?

— С девочками.

— Ваши знакомые?

— Шлюхи телефонные… Работают по вызову.

— А вы, значит, отдыхаете… — не то вопросительно, не то утвердительно проговорил Скоков, помолчав.

— А я, значит, отдыхаю.

— Поссорились?

— Нет. Я элементарно брезглив: девки спят с кем попало, так что… Можно и наварить что попало.

— Понятно, — сказал Скоков. — Вы в курсе событий?

— Со слов Маши.

— И что вы по этому поводу думаете?

— Думаю, что это недоразумение. В момент убийства Гриша был у меня — это могут и девочки подтвердить, Маша — на работе. Она мне звонила.

— А покойного вы хорошо знали?

— Слышал много, но ни разу не видел.

— А с Машей давно знакомы?

— Давно.

— Расскажите, где, когда и при каких обстоятельствах вы с ней встретились.

— В Омске. На гастролях. Я тогда работал у Быка.

— У кого?!

— Извините. У Скалона. Бык — это кличка. Так мы его прозвали за характер: что задумает, расшибется, но сделает.

— Скалон играл в карты?

Не ожидавший подвоха Решетов ответил утвердительно. Затем подумал и, усмехнувшись, добавил:

— Но никогда не зарывался.

— По маленькой играл?

— Да, в свое удовольствие.

— Понятно, — сказал Скоков. — А теперь, Вадим, постарайся вспомнить фамилии людей, с которыми Скалон играл в карты.

— Меня к столу не приглашали — в людской обедал, на кухне. — Решетов нервно покрутил державшуюся на одной нитке пуговицу и, подумав, оторвал ее и спрятал в карман. — А вот как помочь вам — знаю.

— Ты не мне поможешь — своим друзьям.

— Но у меня условие, — сказал Решетов, не обратив на реплику Скокова абсолютно никакого внимания.

— Выкладывай.

— Я назову вам фамилию человека, который довольно часто играл с Быком и который прекрасно знает круг его знакомых, если вы дадите мне слово…

— Даю, — прервал его Скоков, мгновенно сообразивший, чего желает Решетов. — Я тебя не видел и ничего не слышал.

— Я верю вам, — сказал Решетов и, помолчав, коротко выбросил: — Илья Григорьевич Блонский.

— Это… отец Гриши?!

— Да.

— Ну и семейка! — Скоков достал сигарету и долго мял ее, не скрывая, что услышанное явилось для него полной неожиданностью — выстрелом над ухом, который моментально вызвал массу вопросов, требующих незамедлительных ответов.

Решетов угадал его состояние и, явно любуясь произведенным эффектом, спросил:

— Удивлены?

— Есть немного. — Скоков выбросил измочаленную сигарету, достал новую и, прикурив, сказал: — Вадим, одну карту я уже знаю — тройка, но чтобы выиграть — помочь твоим друзьям, я должен знать и остальные…

Решетов расхохотался.

— Семерка, туз… Об этом еще Александр Сергеевич на весь мир растрезвонил!

— Германн схватил даму и проиграл. Я проиграть не имею права. Не имею! — повторил Скоков. — В моей игре ставка — жизнь!

— Вас интересует старик Блонский?

— Да.

— История эта длинная, так что пройдемте в дом. — Решетов поднялся на крыльцо и распахнул дверь. — Прошу!

Скоков двинулся было вслед за хозяином, но вдруг, словно что-то вспомнив, остановился и задумчиво посмотрел в сторону баньки, контуры которой едва пробивались сквозь зелень листвы.

— Ты его предупредил о моем приезде?

— Конечно.

— И несмотря на это он продолжает пить… Почему?

— Час назад этот же вопрос задал ему я…

— И что он тебе ответил?

— При общении с ментами надо быть естественным, как животное, иначе они тебя заподозрят в том, что ты и сроду не вытворял.

«Фраза, — подумал Скоков. — Красивая фраза. А что за ней? Наверное, этот сукин сын сотворил такое, что ему и трезветь не хочется».

Журналисты частенько пишут: потомственный сталевар, потомственный рыбак, хирург… отдавая таким образом дань уважения человеку, который, с детства впитав и постигнув все премудрости отцовской науки, достойно и профессионально занимается своим делом, но они сразу же начинают чесать затылок, когда речь заходит о сыне… допустим, артиста. Здесь им на ум приходит только одно: по блату устроили. Ну, а уж если услышат: потомственный игрок… В этом случае они издают звук, похожий на мычание, или вообще немеют, не зная, каким образом прокомментировать данное словосочетание.

Гриша Блонский был потомственный игрок — шесть поколений играли до деда, играл дед, отец. Играли азартно, презрев царские запретные указы, невзирая на чины и занимаемые должности. По воспоминаниям, дед Ильи Григорьевича Блонского помог Коле Некрасову (да-да, уважаемый читатель, тому самому, который писал: «Вчера, в воскресный день, зашел я на Сенную, там били женщину кнутом, крестьянку молодую…») проиграть в карты «Современник», и последний пустился в бега — смотался за границу, долго бедствовал (на стихи и поэмы не проживешь), но к сорока годам отыгрался и стал одним из богатейших людей России — купил имение с померанцевыми рощами, выписал из Англии собак и ружья, увел чужую красавицу-жену, посадил «на вексель» самого министра финансов господина Абаза.

Григорий Ильич Блонский проиграл родовое поместье в Саратовской области и конюшню с дюжиной знаменитых орловских рысаков.

Дед Григория, полковник Добровольческой армии Деникина, при бегстве из Новороссийска проиграл свое место на покидающем порт пароходе и остался в России, о чем впоследствии, правда, никогда не жалел.

Отец, кандидат физико-математических наук, дружил с Игорем Кио, Александровым, Ворониным, Николаем Гутаровым по кличке Бабай, Мариком Рабиновичем и другими известными российскими каталами. По вечерам, после трудов праведных, они собирались у кого-нибудь на квартире и предавались любимому занятию — играли. До рассвета. Однажды Воронин раздел Кио, а потом прошел слух, что сам просадил миллион (зарплата в те времена колебалась от ста двадцати до ста восьмидесяти рублей в месяц) Александрову. Через неделю Блонский по кличке Горе (проигрывая, он всегда причитал: «О горе мне!») обул Александрова и попал под Марика Рабиновича. Последний взял солидный куш, купил машину и поехал кутить в Сочи. По дороге разбился. Поговаривали, что его догнал кто-то из проигравших…

Продолжил славные традиции своего рода и Гриша — не подвел, так сказать, поддержал честь фамилии. Причем слово «не подвел» в данном случае можно с полным на то основанием взять в кавычки, ибо Гриша всегда помнил: главное в жизни — образование и работа, поэтому он пошел по стопам отца — с отличием окончил Автомеханический институт, аспирантуру, а вот применить на практике свои познания, к сожалению, не успел: началась перестройка, и жизнь потекла по совершенно другому руслу. Примерно треть друзей Гриши Блонского умотала за границу — в Германию, Штаты, продав мозги тем, кто знал их истинную стоимость, вторая треть, попав под колеса рыночной экономики, занялась бизнесом и вскоре прогорела, остальные… Остальные просто остались не у дел, ибо делать деньги из тех же денег было тошно и противно.

Остался у разбитого корыта и Гриша — ни друзей, ни работы и ни малейшей перспективы получить в ближайшем будущем какую-либо работу. В груди, как заноза, сидела боль за похороненную государством фундаментальную науку, щеки горели от стыда за правительство, которое с ловкостью шулера сдало карты таким образом, что весь народ, поверив в приватизацию, остался в дураках, а в голове скворчонком стучала единственная мысль: как в таком положении выжить? Стучалась, стучалась и достучалась: «А не сыграть ли в подкидного?» Зря что ли папочка обучил его всевозможным фокусам? Он ведь умеет метить колоду и на свист, и на щуп, и на глаз, умеет заряжать, трещать, передергивать — любая карта ляжет в нужный момент в прикуп. Да и голова у него варит: считает варианты не хуже бездушного компьютера. А обыгрывать есть кого! Нынче скороспелых миллионеров развелось больше, чем поганок в лесу в грибной год. «Так что, дайте в руки мне гармонь…»

— И он взял? — спросил Скоков.

— Взял, — ответил Решетов.

— Чем вы сейчас занимаетесь?

— Лично я веду переговоры с клиентами — умасливаю: ведь если концерт не состоится по нашей вине, то мы обязаны будем выплатить неустойку. А это довольно кругленькая сумма.

— Услугами какого банка пользуетесь?

— «Лира».

— Бухгалтер?

— Маковеева Нина Ивановна.

— Моим сотрудникам, возможно, захочется с ней поговорить, так что предупредите ее…

— Документация у нас в полном порядке. — Решетов пожал плечами. — Но если вы желаете…

— Желаю. — Скоков еще раз внимательно осмотрел «горницу», в которой они сидели, — стены, обитые вагонкой, отливают мягким желтоватым цветом, батареи, работающие от газового отопителя, забраны деревянной решеткой, пол застелен теплым линолеумом «под паркет», окна большие, светлые, а за ними — яблоневый сад… — и подумал, что именно в таком, деревенском доме на свежем воздухе, ему хотелось бы дожить свой век. — А сейчас я хочу побеседовать с Гришей. Проводите меня к нему.

Картинка, которую увидел Скоков, войдя в предбанник, могла бы, пожалуй, поразить воображение любого советского человека: вдребезги пьяный ковбой играет в карты с красивой полуголой девицей — рыжие волосы, зеленые глаза, римский носик, усыпанный замечательными веснушками и большие, налившиеся золотистой спелостью дыни груди. Поразился и Скоков. Но не потому, что никогда ничего подобного не видел, а потому, что его приход проигнорировали — ковбой и полуголая девица, лишь на миг вскинувшая свои зеленые глаза, продолжали самозабвенно резаться в карты.

— Здравствуйте! — сказал Скоков, кашлянув в кулак.

Ковбой — он был в одних джинсах, державшихся на подтяжках, и черной фетровой шляпе — вскинул голову, на удивление легко поднялся и по-гусарски щелкнул босыми пятками.

— Григорий Блонский. А вы, если не ошибаюсь, Семен Тимофеевич Скоков. Верно?

— Верно.

— Присаживайтесь, Семен Тимофеевич. Вот самовар, вот чай… Через пару минут я к вашим услугам.

Скоков отпустил Решетова, прошел к столу и сел на табуретку.

Осторожно сел, ибо всего в каких-нибудь двадцати-тридцати сантиметрах от него пружинисто покачивались груди-дыни.

Девица резким движением головы откинула свалившиеся на лоб волосы, посмотрела на Скокова. Заинтересованно посмотрела, изучающе, как доктор на впервые появившегося в его кабинете пациента.

— Екатерина Матвеевна.

— Бывшая учительница литературы, а ныне — девушка по вызову, — бесстрастно добавил Гриша.

— Почему бывшая? — возразила Екатерина Матвеевна. — Я и сегодня преподаю.

— Простите, что?

— Сексологию.

— А с литературой завязали?

— Маленькая забастовочка: зарплату четвертый месяц не выдают.

— Пика, — сказал Гриша. Они играли в преферанс с болваном.

— Трефа.

— Здесь.

— Бубна.

— Знаете, на что мы играем? — спросил Гриша Скокова.

— Понятия не имею.

— Я хочу, чтобы она преподавала не сексологию, а литературу.

— Врет он все, — улыбнулась Екатерина Матвеевна. — Просто ему понравилось спать со мной. Семь пик!

— Здесь.

— Играй.

Гриша открыл прикуп… Семерка и туз. Масть — пиковая.

— Девять пик.

— Деньги к деньгам идут, — вздохнула Екатерина Матвеевна. — Закрылся?

— И тебя, дочка, закрыл. — Гриша взял ручку, быстро произвел подсчет и торжественно объявил: — Катенька, ты проиграла мне тысячу и одну ночь! А тысяча и одна ночь — это почти три года. Так что, три года ты не имеешь права мне изменять.

— В таком случае все эти три года ты должен меня содержать.

— Кто ж откажется содержать учительницу литературы! — Гриша хлопнул себя ладонью по широкой груди. — А пока… как договорились: раздевайся и — в парилку. Чтобы была чистой, как девственница!

— За это надо выпить!

— Выпьем. — Гриша разлил по стаканам коньяк. — За литературу, подруга!

— За любовь! — Екатерина Матвеевна лукаво подмигнула Скокову, медленными глоточками осушила свой стаканчик, затихла и… Сидела она в джинсах, а встала — голая, прошлась вдоль стола, слегка покачивая бедрами и, распахнув дверь в парную, скрылась, растаяла. Звенел где-то под потолком лишь ее бархатный голосочек:

— Девки, любите меня! Все! Хором!

Гриша хотел было подняться, но Скоков удержал его.

— Не надо. Она специально тебя заводит.

— Вы что, думаете, она мне нравится? — опешил Гриша.

— Думаю, что да.

— Ошибаетесь. Я таким образом искореняю проституцию.

— Блажен, кто верует, — усмехнулся Скоков.

— Я верю.

— А как быть с теми проститутками, которые в шахматы играют?

— Ими пусть Каспаров занимается.

Скоков улыбнулся. Ему нравился этот занозистый парень, и он не скрывал этого.

— Гриша, у тебя, наверное, было очень трудное детство?

— Очень! Я с утра пел: «Взвейтесь кострами синие ночи, мы, пионеры, дети рабочих…» А я — дворянин!

— Несмотря на это я задам тебе несколько вопросов… Слепнев… Что он из себя представляет?

— Я его биографию не изучал.

— Гриша, я повторю то, что уже говорил твоей жене и твоему другу Решетову: если я это дело не раскручу, то на Петровке подставят вас — тебя или твою жену. Устраивает такой вариант?

— Нет.

— Тогда давай без выкрутасов.

— Хорошо. Только я не так уж много знаю, как вы думаете.

— Что я думаю, я скажу тебе в конце разговора.

Гриша скептически хмыкнул и уставился в пол.

— Слепнев — профессиональный катала. Появился он на горизонте около года назад и начал стабильно и планомерно обувать всех подряд — кто под руку попадется. Дошла очередь и до меня. Мы столкнулись с ним в одном грязном катране, куда авторитеты обычно не заглядывают. Меня это насторожило. Впрочем, не только меня — многих, ведь у нас как, авторитеты катают с авторитетами, гусары — гонщики, майданщики работают в ресторанах, поездах дальнего следования, на вокзалах, скверах… А этот — с кем попало и где попало.

Ну ладно, сели мы с ним за стол. Сперва тянули поровну, но потом он стал постепенно перетягивать. В чем дело, думаю, ведь играем-то честно…

— Извини, — перебил Скоков. — Честно… Это как?

Гриша взял колоду, перетасовал, сделал трещотку.

— В очко играете?

— Умею.

Скоков набрал двадцать и остановился. Сказал:

— Хватит.

Гриша добрал две карты, вскрыл их, и Скоков увидел то, что и ожидал увидеть — дама, семерка, туз.

— Очко, — сказал Гриша. — И так будет всегда, если я играю с дилетантом.

— То есть со мной, — озадаченно проговорил Скоков.

Гриша кивнул и вытащил из ящика, который стоял под лавкой, бутылку коньяка.

— Если я играю с дилетантом, то да, я — мошенник. Это даже не игра — честный отъем денег у населения, как говорил небезызвестный вам Остап Бендер. А вот когда за стол садятся два профессионала… Здесь уже ловкость рук и всякие там примочки не помогут. В ход идут другие козыри — умная голова, память, выдержка. — Гриша разлил по стаканам коньяк и задумчиво произнес: — Вот этой самой выдержки мне иногда очень и очень не хватает. — Он сделал глоток, закурил и продолжал: — Так вот, я решил Слепня проверить… Взрезал новую колоду и уже на второй сдаче сделал заклад — положил ему в прикуп семерку и туза. С этими картами он выигрывал, с любыми другими — летел. Он взял прикуп, и я понял, что у него феноменальная память: все пятьдесят четыре рубашки он запоминал с первой раздачи.

Здесь бы мне дураку и остановиться, сказать: «Стоп, Гриша, приехали», но я уже завелся, и он обобрал меня до нитки… Тошно, конечно, но что поделаешь, такова спортивная жизнь: сегодня — пусто, завтра — густо. Собрался я было домой, но… Подкатывает ко мне Машка и спрашивает: «Отыграться хочешь?» «Естественно». «Тогда на меня поставь». Можете такое представить?

— Нет.

— И я не смог. Что к чему я сообразил ровно через неделю, когда она домой притопала… Оказывается, ей этот фрайер очень понравился!

Гриша выпил, закусил колбасой, и Скоков поразился произошедшей в нем перемене: только что еле на ногах держался и вдруг — трезв, как стеклышко. Лишь наркотически блестят глаза да мелко подрагивают кончики длинных, музыкальных пальцев.

«Переживает», — подумал Скоков и, чтобы вернуть разговор в прежнее русло, спросил:

— Она поняла, что ты ее раскусил?

— Не знаю. Скорее всего нет: я дураком притворился.

— Ты ее любишь?

— Она меня устраивает. И я ее. — Гриша махнул рукой. — В общем, с тех пор мы стали друзьями, решив, что глупо разбегаться, когда вопрос стоит о выживании. Вдвоем выжить легче.

— Это верно, — вздохнул Скоков и подумал, что разобраться в чужих семейных отношениях гораздо труднее, чем переплыть в половодье речку — захлебнешься. — В этот раз ситуация повторилась?

— Да. С той лишь разницей, что мы играли у меня дома.

— А где ты его встретил?

— В казино «Максим». Встретил и пригласил домой, надеясь отыграться.

— На что ты рассчитывал? На фарт?

— Фарт — это для идиотов. Просто желание вспыхнуло, азарт захлестнул. — Гриша задумался. — Я недавно перечитывал письма Достоевского, в одном из них автор «Игрока» признался, что он, спустив все до копейки, «буквально испытывал острое чувство оргазма». Наверное, и я был близок к этому…

— Проиграв, ты уехал на дачу к Решетову?

— Да.

— Что дальше?

— Вечером следующего дня меня разыскал Спицын и сообщил, что приключилось у меня дома…

Скоков подлил себе из самовара чайку, задумчиво потер ладонью щеку.

— Почему киллер решил убрать Слепнева именно в твоей квартире? Он что, лучше места не нашел?

— Я сам ломаю голову над этим вопросом — засыпаю и просыпаюсь с ним, а ответить не могу.

— Может, ты насолил кому и тебя решили подставить?

— Нет, я — чистый. Не дрался, не ссорился, даже никого по матушке не посылал.

Скоков качнулся вперед и доверительно прошептал:

— Гриша, ты ведь немножко актер, немножко психолог, поэтому должен знать, что неприязнь бывает и скрытая, тайная, например… как у тебя к Быку.

— А я не общаюсь с ним, и потом моя неприязнь к нему сложилась из-за его отношения к Машке.

— А какие между ними отношения? Расскажи…

Гриша вдруг грязно выругался, хлопнул ладонью по столешнице.

— Так вы думаете, что подставили не меня, а Машку? И что это работа Быка?

— Я просто высказал вслух одну из своих рабочих версий, — пожал плечами Скоков. — А вот насколько она обоснована… это, пожалуй, тебе лучше знать.

— Обоснована, — помолчав, сказал Гриша. — Не буду отрицать: Машка в долгу у Быка. Он помог ей перебраться в Москву: помог с концертами, телевидением, сделал рекламу, имя, но он сделал на ней и бабки. Хорошие бабки! И делает до сих пор.

— Маша платит ему?

— Двадцать процентов с каждого концерта. Он превратил ее в дойную корову!

— Маша не пыталась бунтовать?

— Однажды взбрыкнула, — я ее на это подбил, — но… Удар пришелся в пустоту. Она же не Алла Борисовна, которая может послать Быка за Можай и дальше, она — обыкновенная, а раз обыкновенная — плати! И платит. До сих пор платит!

— Вы документально это можете подтвердить?

Гриша показал кукиш.

— Платежка оформляется как услуги за… организацию концерта, переговоры с телевидением, аренду помещения для репетиций и так далее и тому подобное — не подкопаешься.

— А можно подкопаться?

— При желании все можно.

— Каким образом?

— Когда какая-нибудь певичка отправляется на гастроли…

— Почему «какая-нибудь»? — перебил Скоков.

— А вы думаете он одну Машку доит? У него таких телок — стадо? Он весь шоу-бизнес контролирует!

— Ты не преувеличиваешь?

— Я по математике в школе пятерку имел, — хмыкнул Гриша и, загибая пальцы, принялся перечислять фамилии эстрадных певиц, чье молоко Скалон пил уже многие годы. Закончив перечисление, он сжал пальцы правой руки в кулак и убежденно проговорил: — Эти телки принесли ему целое состояние. Зеленью!

— Допустим, — кивнул Скоков, и лицо его приняло равнодушное, почти скучное выражение — слышал, мол, я эти сказки.

— Вы мне не верите? — купился Гриша.

— Верю. Продолжай.

— Так вот, когда одна из этих телок отправляется на гастроли, то впереди нее летят два качка, которые от имени Быка сообщают директору… ну, допустим, Иркутского концертного объединения условия контракта с этой самой телкой. Условия чудовищны, но бедный директор, как правило, соглашается, ибо в противном случае останется вообще без копейки.

— Ловко! — щелкнул пальцами Скоков.

— А по-моему, примитивно. Это же обыкновенный рэкет.

— А зачем колесо изобретать, коли оно давным-давно существует?

— Это верно. — Гриша печально вздохнул и сделал совершенно неожиданный для Скокова вывод: — Ни хрена у вас не выйдет!

— Это почему же?

— Директор будет молчать — у самого рыло в пуху. А если заговорит, то его «снимут с пробега». Теперь я это понимаю.

— Ни хрена ты не понимаешь. — Скоков положил руки на колени и рывком встал. — Мой тебе наказ: до особого распоряжения на московской квартире не появляйся!

— Здесь сидеть?

— А чем плохо? Телефон есть, банька шикарная, учительница литературы — еще лучше!

— Но у меня дела…

— По делам смотайся. Разрешаю. Как только вернешься — позвони. Договорились?

— Договорились.

ГЛАВА III

Корпорация — это система, часовой механизм, выверенный до секунды, работающий круглосуточно и безостановочно, но он сразу же даст сбой, если одну из шестеренок заклинит. И тогда — головная боль, бессонница, кошмары…

В среду вечером Лев Борисович Скалон почувствовал легкое недомогание, связанное с каким-то совершенно непонятным внутренним беспокойством, а затем — острое покалывание в висках. «Может, простудился?» — подумал он и на всякий случай принял таблетку американского аспирина. Не помогло. Лев Борисович чертыхнулся, прошел на половину жены (по разрешению районного архитектора он объединил две смежные квартиры — двухкомнатную и трехкомнатную — в одну) и сообщил жене, что умирает, — артист, он и дома артист!

— И что тебе от меня надо? — спросила Марина, красивая сорокалетняя женщина, которую в Стамбуле могли запросто принять за турчанку, в Риме — за итальянку, а в Москве… По паспорту она считалась русской, отец — чистокровный русак, — но это ее почему-то не устраивало, и она всем говорила, что в ее жилах течет греческая кровь, хотя на самом деле вылетела вместе со своим местечковым акцентом из самого теплого еврейского гнезда — Бобруйска.

— Чаю. С малиной.

— Лева вчера перебрал? — спросила Марина, закончив примерку нового платья.

— Лева вчера думал.

— У кого есть мозги, у того они есть! — Марина приложила ладонь ко лбу мужа. — Температура нормальная. Я думаю, Лева хочет водочки.

— У тебя мозги есть, — мрачно проговорил Лев Борисович. Он выпил стакан «Смирновской», закусил маринованной селедочкой, хватанул чайку и удалился в свой кабинет — шевелить извилинами.

Заслуженный артист Советского Союза Лев Борисович Скалон был вовсе не тем, кем его знала публика. За его осанистой спиной маячили неясные тени — то ли бывших кэгэбистов, то ли воровских авторитетов, то ли проворовавшихся высших армейских чинов, то ли элитных катал, то ли их всех вместе, оптом и в розницу… Но сам он в этом ни за что бы не признался, ибо считал себя самым честнейшим и милейшим человеком на свете, человеком, который несет людям в своих песнях тепло и добро. Ну а что касается маленького бизнеса, который он делал в промежутках между концертами, то здесь жена права: у кого есть мозги, у того они есть!

Первым делом Лев Борисович проверил верхний этаж своего акционерного здания — банк, адвокатскую контору, сеть магазинов. И сразу же нарвался на неприятность. Генеральный директор банка Георгий Степанович Гаврилов, который достался ему в наследство от безвременно погибшего друга Жени Крайникова, крупного предпринимателя и финансиста, сообщил, что его американские партнеры, Воловик и Макашевич, исчезли с горизонта вместе с предоставленным кредитом.

— Ты звонил им? — спросил Лев Борисович.

— В контору. Секретарша ответила, что вернувшись из отпуска, они в тот же день отбыли по делам в Париж. Я в это не верю.

— Почему?

— Лев Борисович, я предупреждал вас: большие деньги через вторые руки крутить опасно.

— Советчиков у меня много…

— Я — генеральный директор! — взорвался Гаврилов. — И мне отвечать, если…

— Успокойся, — резко прервал его Лев Борисович. — Это дело я возьму на личный контроль.

«Пришла беда — отворяй ворота». Лев Борисович набрал номер адвокатской конторы. Спицын, узнав его голос, многозначительно кашлянул и сообщил, что все идет по заранее разработанному плану: очередная партия товара из Парижа благополучно миновала таможню и поступила в магазины.

— Так что, любимый город может спать спокойно, — бодрым голосом закончил он свой доклад, пожелал хозяину спокойной ночи, но трубку не положил — ждал, по-видимому, вопроса и недоумевал, почему этот вопрос ему не задают.

— Ну что у тебя еще? — не выдержал Лев Борисович. — Мерзость какую-нибудь приготовил?

— В квартире Маши Ракитиной произошло убийство.

Наступила пауза. Спицын ждал реакции хозяина: взорвется — стрела попала в цель, нет — ушла в молоко.

— Стас, — помолчав, сказал Лев Борисович, — стрелок из тебя, как из меня балерина, — хреновый? Я к этому делу отношения не имею. Кого шлепнули?

— Володю Слепнева.

— Что за личность?

— Предположительно — карточный игрок.

— Когда это случилось?

— Девятого. Около шести часов вечера.

— Девятого вечером у меня был концерт…

— Я знаю.

— Тогда какого черта ты мне мозги пудришь?

— Лева, ментов интересует не исполнитель — заказчик…

И только тут до Льва Борисовича дошло, что вся эта история — чемодан с двойным дном: кто-то очень умный, узнав о его ссоре с Ракитиной, решил проявить благородство и отомстить за него — знай, мол, сука, свое место!

— Ты думаешь, меня подставили?

— И очень грамотно.

— А сперва, значит, подумал, что это дельце я провернул, так?

Спицын предпочел не отвечать — умел сукин сын держать паузу. Но и Лев Борисович был не лыком шит — умел молчать, думать… вспоминать, пока другие думают…

Они познакомились лет пятнадцать назад, когда Скалон влип с левыми концертами. Порекомендовал Спицына кто-то из знакомых, сказал: «Лева, позвони вечерком этому парню, пригласи в Дом композиторов и… ты забудешь о своих проблемах». Лев Борисович так и сделал, но когда они встретились и он увидел перед собой средних лет мужчину с простецким лицом и бравыми — а-ля Чапаев — усами, то искренне пожалел о содеянном, подумал: «С таким дураком быстрее сядешь, чем выйдешь». Незнакомец, словно угадав его мысли, безмятежно улыбнулся.

— Не волнуйтесь, мил-человек, адвокат — это актер, но работает он не на публику, а на власть. Вы меня поняли?

— Понял, — озадачился Лев Борисович.

— Прекрасно. А теперь поведайте мне, каким образом вы зарабатываете деньги. Только искренне, ничего не утаивая. Таким образом мне будет легче посадить в калошу тех, кто желает посадить вас. — И рассмеялся: ему, видно, понравился собственный каламбур.

Через два дня Льва Борисовича вызвали на Петровку, и он, сработав под Иванушку-дурачка, поведал следователю о своих злоключениях: «Да, выступал, ибо без общения с людьми, без песен жить не могу. Деньги? Иногда платили, но чаще всего пел за «спасибо». Вот вчера, например, был День учителя, я выступал в родной школе… вечер кончился застольной песней — «Подмосковные вечера»… Нет, петь для народа и от имени народа — это большое счастье!»

До суда дело не дошло. Лев Борисович пригласил Спицына на очередной — внеплановый — концерт и после его окончания, когда они возвращались на машине домой, передал ему конверт.

— Это мой гонорар за этот вечер, — сказал он, улыбаясь своей доброй, широкой улыбкой.

— Хороший гонорар! — Спицын спрятал деньги в карман, глубоко вздохнул и удивительно чистым и нежным голосом пропел: «Широка страна моя родная…»

— «Много в ней полей, лесов и рек»… — подхватил Лев Бо-рисович, разделяя радость новоявленного друга.

— Вы меня неправильно поняли, — рассмеялся Спицын. — Периферию надо загружать, мил-человек, а Москву… Москву оставьте для новогодних огоньков и прочих больших праздников. Тогда и вы будете спать спокойно, и милиция: у нее отпадут вопросы к вам. Вы меня поняли?

Лев Борисович переварил мысль, по достоинству оценил и стал планомерно и настойчиво проводить ее в жизнь.

Через полтора-два года вспаханная почва дала урожай. Теперь начальники периферийных концертных организаций, желая с помпой отметить очередной праздник, звонили не в Гос — концерт, а Скалону, и он относился к таким просьбам, как правило, с отеческой заботой и пониманием — присылал восходящих молодых звезд, открытие которых, конечно же, принадлежало ему, и которые в благодарность за это открытие работали на своего учителя, как говорится, не за страх, а за совесть.

Перестройку Лев Борисович встретил во всеоружии — духовно стойким, прилично упакованным, готовым к схватке с любым врагом. Но чтобы сражаться с открытым забралом, необходимо иметь крепкие тылы — защиту, которую мог организовать только опытный юрист. Лев Борисович мгновенно вспомнил Спицына, позвонил ему, пригласил на обед в Дом композиторов, и, когда они встретились, был приятно удивлен: от простецкого вида и бравых — а-ля Чапаев — усов не осталось и следа. Перед ним стоял седеющий, гладко выбритый господин с умным, насмешливым взглядом и крепкой осанистой фигурой.

— Станислав Евгеньевич, я вас не узнаю! — воскликнул Скалон. — Вы ли это?

— Лев Борисович, — сказал Спицын, — я вам уже говорил, но могу повторить еще раз: адвокат — это актер, который работает на… власть. Власть переменилась, переменился и я.

Лев Борисович развел руками и произнес свою коронную фразу:

— У кого есть мозги, у того они есть!

Когда Спицын обстоятельно, со всеми подробностями изложил историю, которая произошла в доме Ракитиной, Лев Борисович сказал:

— Слушай, Стас, а может, мы зря костер раздуваем? Может, вся эта история — чистой воды случайность?

— Нет, Лева, случайностей в таких делах не бывает. — Голос Спицына был настолько категоричен и тверд, что улыбка, на какой-то миг озарившая лицо Льва Борисовича, пригасла, и он вновь крепко задумался.

«Допустим, меня подставили… Что дальше? Менты прискачут к Грише Блонскому — доказывай, мол, свое алиби. Гришка докажет… Но Гришка им и на хер не нужен, им важно выяснить мотив убийства… И здесь этот проклятый Скоков может докопаться до моей ссоры с Машкой… Ну и что? Могу даже приврать, скажу: у нас роман!..»

— Лева, — прервал его размышления Спицын, — а ты не находишь странным, что вы все — игроки…

— Не понял, — сказал Лев Борисович. Но мысль, подхлеснутая словом, уже побежала по кругу — покойник, Гриша Блонский… С Гришей он никогда не играл, а вот с его папочкой, Ильей Григорьевичем, приходилось — не одну ночь за картами просидели…

— … нет ли в этом какой-либо связи?

Лев Борисович услышал лишь конец фразы, но этого было достаточно, чтобы связать воедино обрывки мыслей и установить факт, который, став достоянием общественности, мог бы негативно повлиять на карьеру его друзей. Влиятельных друзей, занимающих ответственные посты в управлении государством. Этого Лев Борисович допустить не мог, ибо превыше всего ценил в жизни преданность и дружбу. Обыкновенную человеческую дружбу.

— Спасибо, Стас. Ты дал мне хорошую пищу для размышлений. До завтра.

— До завтра.

Лев Борисович дал отбой и тут же набрал номер своего старшего сторожевого пса Александра Ивановича Рогова, в задачу которого входила охрана верхнего этажа акционерного здания.

— Что поделываешь? — спросил Лев Борисович.

— Чай пью.

— С малиной?

— С медом.

— Голова болит?

— А с чего это она у меня должна болеть? — спросил Рогов, посчитав вопрос за чистейшей воды провокацию. — Я абсолютно здоров. И вам того желаю!

— Спасибо, Александр Иванович! У меня к тебе просьба… Завтра на несколько дней в Сочи вылетает моя жена, отдохнуть… Выдели ей, пожалуйста, охранника, только не того, что с ней в прошлый раз летал, — другого.

— А чем ее Потапов не устроил?

— Он слишком рьяно относился к своим обязанностям — чуть ли не в туалет за ней ходил.

— Сделаем. Еще что-нибудь?

— Мне нужен Вячеслав Иванович.

— Лев Борисович, он мне о своих передвижениях не докладывает.

— И правильно делает. А ты обязан знать, где он пребывает!

— В Москве его нет…

— Найди мне его хоть на том свете и передай, что я жду его звонка.

— Слушаюсь! — по-военному отчеканил Рогов.

Лев Борисович осторожно положил трубку и потер виски — боль не отпускала. «Странно, — подумал он, — у меня есть все, что нужно человеку для полного счастья, а голова трещит… От чего же она, подлая, трещит?»

И здесь Льва Борисовича осенило: да, у него есть все и одновременно — ничего, ибо это все лишило его элементарных человеческих радостей. Взять, например, завтрашний день… Жена катит на юг — море, солнце, шикарные апартаменты в лучшей гостинице, небольшая любовная интрижка… А что ей остается делать, когда он вечно занят? Вчера дела, сегодня дела, завтра дела! Вместо него полетит идиот-охранник, который будет пожирать Марину глазами и который с удовольствием выполнит свои мужские обязанности, когда она, притворившись спящей, сонно пробормочет: «Дорогой, возьми меня!» Может такое быть? Вполне. Он ее приколы знает. Не один раз, запоздав домой на ужин, находил на столе записку: «Левушка, захочешь есть — не греми (тарелками), захочешь меня — не буди!»

И он порой так и делал. А поутру, готовя завтрак, Марина кокетливо вопрошала: «Дорогой, мне вчера снилось, что ты напал на меня, как безумный, и так рычал… Это действительно был ты?» Если Лев Борисович брал грех на душу, Марина восклицала: «Бог мой, какой замечательной игрушкой одарила тебя природа!» Если отрицал, реагировала несколько по-другому: «Какой ужас! Правду говорят: кого любишь, тому и во сне не откажешь!» Но дальнейшее и в том, и в другом случае происходило по одному и тому же сценарию: Марина скидывала халат и тащила мужа в койку — воодушевить на подвиг она могла бы даже покойника.

Представив себе весь этот спектакль в картинках, Лев Борисович сладострастно застонал, а затем зарычал, но уже не от страсти — от несправедливости Всевышнего к своей персоне: почему кто-то отдыхает и блаженствует, а он, всемогущий правитель целой империи, торчит в этой грязной, пыльной и вонючей Москве, решая то и дело возникающие проблемы и выколачивая деньги? Когда это кончится? Ведь он устал. Ему не тридцать и даже не сорок пять — почти шестьдесят, а он все бежит и бежит — безостановочно, круг за кругом, и нет этому проклятому кругу ни конца, ни края…

МАГНИТОФОННАЯ ЗАПИСЬ

ТЕЛЕФОННОГО РАЗГОВОРА

БЛОНСКОГО Г. И. И РАКИТИНОЙ М. В.

Блонский: Здравствуй, курочка!

Ракитина: Привет!

Блонский: Ты, говорят, золотое яичко снесла?

Ракитина: Чтобы его снести, надо сперва забеременеть… А у тебя на это времени не хватает!

Блонский: Ловко! Впрочем, ты всегда наступаешь, когда неправа.

Ракитина: Ты недоволен, что я к тебе ментов направила?

Блонский: Почему? Скоков мне даже очень понравился. Он один из тех, кто до сих пор защищает честь мундира. Знаешь, что это такое?

Ракитина: Знаю. Мой дедушка за Родину погиб.

Блонский: Дура! Твой дедушка с винтовкой на танк попер, потому и погиб. Ясно? А теперь ответь: за каким чертом тебе потребовалось меня с говном мешать?

Ракитина: Не понимаю.

Блонский: Не понимаешь, значит… Кто тебя в карты проиграл, я?

Ракитина: Гриша, ну ты же умный человек… Для вас, картежников, проиграть бабу — явление нормальное… А как бы выглядела я? Тебе что, моя честь не дорога?

Блонский: Женская? Или какая другая?

Ракитина: Гриша, не юродствуй! На себя лучше посмотри… Ты, сволочь, всех моих подруг перетрахал!

Блонский: Это кто ж тебе такую ерунду сморозил?

Ракитина: Подруги — улыбками, глазками, жестами! Я же не кукла, все понимаю, все чувствую! А ты… Ты сейчас… Чем ты все эти дни занимался?

Блонский: Дорогая, ты опять блядство с политикой перепутала.

Ракитина: Во как! Значит, если ты с блядями кувыркаешься, то это политика, а если я…

Блонский: Верно! Ты способна во время полового акта влюбиться. Я — никогда! Для меня это — секс. И все!

Ракитина. Дурак! Я тебя до сих пор люблю. Любила, люблю и буду любить!

Блонский: Ладно, успокойся. Мы оба в говне, пора выбираться.

Ракитина. Как, Гришенька?

Блонский: Я рассказал Скокову, что ты — дойная корова…

Ракитина: И кто доит сообщил?

Блонский: Да.

Ракитина: Ты плохо подумал, Гриша…

Блонский: Я хорошо подумал. Возьми себя в руки! У тебя дед с винтовкой на танк ходил, а ты… Размазня сибирская!

Ракитина: Не ори. Что я должна делать?

Блонский: Позвонить Скокову, встретиться и сказать, что ты согласна на операцию.

Ракитина: А во сколько мне эта операция обойдется?

Блонский: Неважно. Я тебе помогу.

Ракитина: Хорошо. Когда ты появишься?

Блонский: Сегодня не могу — двенадцатичасовым поездом уезжаю в Питер. Вернусь завтра.

Блонский: Как только вернешься, позвони.

Блонский: У тебя какие-нибудь проблемы?

Ракитина: Скалон организовал мне два концерта…

Блонский: Скажи ему, что у тебя подписка о невыезде.

Ракитина: Концерты в Москве. Один в Доме железнодорожников, а второй… Забыла. В общем, это один из кандидатов в Президенты… Он день рождения своей жены отмечает. Ты не против?

Блонский: Сходи, может, он на радостях подбросит ту сумму, которая потребуется на операцию. Только не пей.

Ракитина: Почему?

Блонский: После шампанского ты можешь опять политику с блядством перепутать.

Ракитина: Гриша!..

Блонский: Целую?

ГЛАВА IV

Свою роль — разочарованного в жизни мента — Климов играл с блеском. Он преобразился до неузнаваемости. Как внешне — костюм-тройку сменил на видавшую виды замшевую куртку и джинсы, — так и внутренне — пригас и потускнел взгляд, лицо приобрело выражение глубокой задумчивости, исчезла порывистость и резкость в движениях, стал до безобразия рассеян — не замечал и забывал здороваться даже с начальством, встречаясь с ним в коридорах. Да и спиртным от него постоянно пахло…

Смородкин, приняв игру Климова за чистую монету, пришел в ярость: дел по горло, а этот сукин сын, понимаешь ли, занимается фрустрацией. И он решил поговорить с Климовым. Серьезно поговорить. Как мужчина с мужчиной.

— Костя, ты скоро прекратишь обмывать свои полковничьи погоны?

— Завтра, — решил отшутиться Климов.

— Я серьезно.

— А если серьезно, то… Витя, они мне их нацепили, чтобы я заткнулся, чтобы не болтал лишнего, чтобы не высовывался! Вот я и не высовываюсь.

— Дурак ты, Костя! — выругался Смородкин. — Ты знаешь как меня за глаза в конторе зовут?

— Вечный зам.

— А почему? Потому что еще пятнадцать лет назад мне предложили вступить в партию и занять кресло, р котором ты сейчас сидишь. Но я отказался: знал, что актер из меня никудышный, что роль великого немого я не потяну!

Климов медленно поднялся — разговор происходил у него в кабинете, — побледневшее, сразу ожесточившееся лицо было холодно и непроницаемо, еле сдерживая себя, старательно, как все подвыпившие люди, выговаривая слова, произнес:

— А я, значит, потяну. Ты это хотел сказать?

Смородкин удивленно заморгал и попятился: перед ним стоял прежний Климов — яростный и безудержный в гневе мужик, готовый влепить затрещину любому, кто встанет у него на пути.

— Тебя проверяют, Костя.

— А я иду им навстречу.

— И что из этого получится?

— Увидишь. — Климов сел, потер двумя пальцами переносицу и подумал, что перед Смородкиным ему темнить все-таки не стоит — свой мужик. — Мне кто звонил?

— Полковник Денисов.

Климов и Денисов недолюбливали друг друга. Виноват в этом был бывший заместитель министра внутренних дел Редькин, который несколько лет назад на одном из совещаний уверенно, как будто речь шла о сексе, заявил: «В России шулеров нет! Спросите: почему? Отвечу: статья 147 уже лет десять как фикция! Нет ни одного уголовного дела. А раз нет дела — нет и шулеров!»

Такая постановка вопроса очень устроила подполковника Денисова, который, занимаясь карточными шулерами, наперсточниками и прочими дельцами игорного бизнеса, получал две зарплаты: одну — в МУРе, вторую — из общака катал, и совершенно не устроила Климова, который получал деньги только в МУРе, ибо киллеры почему-то не желали делиться с ним своими гонорарами. Вслух он, конечно, эту мысль не высказал, но взгляд его был красноречивее всяких слов. Поэтому Денисов, которому этот взгляд предназначался, не выдержал и сказал:

— Константин Иванович, пойми меня правильно… Мы занимаемся мошенничеством в масштабах государства, когда ущерб на десятки миллионов долларов! А карты дело добровольное: не хочешь — не играй! — И, прищурив глаз, ехидно добавил: — Вот если во время игры кого-нибудь изнасилуют или убьют, тогда другое дело…

— Раскрытием убийств занимается мой отдел! — отчеканил Климов, круто развернулся и зашагал по своим делам.

После этого разговора между начальниками двух отделов, словно кошка пробежала. Они перешли на «вы», затем перестали здороваться, а потом и замечать друг друга.

— По какому вопросу? — спросил Климов.

— Срочному, — сказал Смородкин. — Он к делу Ракитиной свой интерес имеет.

Климов после некоторого колебания позвонил Денисову, и, когда тот снял трубку, как ни в чем не бывало продолжил разговор трехлетней давности.

— Михаил Борисович, я занимаюсь расследованием убийства…

— Я в курсе, — перебил Денисов. — Ты обедал?

— Нет.

— Тогда спускайся в столовую.

Они заняли угловой столик, заставили его тарелками, чтобы никто не подсел, и понимающе улыбнулись друг другу.

— Что тебя интересует? — спросил Денисов.

— Слепнев. За что его могли шлепнуть?

— А почему ты меня об этом спрашиваешь? Я что, ясновидящий?

— У тебя хорошая картотека…

— В моей картотеке в основном игроки старого разлива, а этот — новенький, в больших картах — второй год, так что, извини…

— А что он все-таки мог натворить? — спросил Климов, пропустив извинение мимо ушей.

— Ему про Фому, а он про Ерему… — Денисов доел селедку и принялся за борщ. — Повторяю: меня бросили в большую политику, я «Валентину» раскручиваю.

— По сто сорок седьмой?

— Представь себе.

— Не могу.

— И я не могу. Моя бы воля… я бы эту суку сегодня же освободил, но извести я об этом вкладчиков, и все — к утру ее на куски бы разорвали!

Полковник Денисов был искренен в своем возмущении. Еще бы! Какая-то каракатица, которую и женщиной-то назвать трудно, выступая посредником по продаже автомобилей, да еще в кредит, делает за несколько месяцев такие бабки, что перед ней танцуют самые высокопоставленные чиновники МВД! А он, полковник МУРа Денисов, не в состоянии даже семью прокормить! Ну разве это не чушь?!

Денисов посмотрел на своего собеседника, в глубокой задумчивости сидевшего по другую сторону стола, и неожиданно ему в голову пришла шальная мысль: а не подключить ли к делу Климова? Ведь неважно, кто будет сражаться с противником — он или Климов, важно выиграть это сражение. Выиграть любой ценой!

— Константин Иванович, не хочешь съездить в командировку? — пустил пробный шар Денисов. — Море, солнце, девочки…

— В Турцию? — спросил Климов, думая, что его разыгрывают.

— В Дагомыс. Там состоится деловая встреча российских катал. Повестка дня довольно интересная: организация соревнований по карточным играм.

— Первенство России? Чей клуб лучше? — позволил себе усомниться Климов.

— Абсолютно верно, — кивнул Денисов. — Сегодняшняя Москва — огромный денежный мешок. Поэтому бригады картежников — москвичи, пермяки, екатеринбуржцы, туляки, магаданцы, дальневосточники — поделили ее, родимую, на подконтрольные зоны и бомбят с утра до вечера. Это, так сказать, официальная часть, а неофициальная — передел территории Москвы и борьба гонщиков и прочей картежной шушеры за независимость.

— Кто ж на них посмел наехать? — изумился Климов. — Они ж под вашей крышей работают.

Денисов устало улыбнулся.

— Костя, ты, к сожалению, до сих пор не можешь понять, что наши преступники, впрочем, не только они — правительственные чиновники тоже — народ уникальный. Вместо того чтобы объединиться, помогать друг другу, терпеть сегодня, чтобы обогатиться завтра, они стремятся лишь сию секунду урвать кусок пожирнее. Результат — буйство, стихия, хаос… Воры воруют у воров, авторитеты приговаривают к смерти авторитетов, убийцы убивают убийц. Не избежали драки и картежники. На гонщиков наехали акулы покрупнее — делитесь, мол, но им показали кукиш. И начались разборки… Возможно, Слепнев — жертва одной из этих разборок.

— Это уже горячее, — сказал Климов. — А что я там должен буду делать?

— Ничего. Главное — чтобы ты там был, чтобы тебя заметили и намотали на ус, что мы, — Денисов ткнул себя большим пальцем в грудь, — в курсе событий и без боя своих позиций не сдадим.

— Эффект присутствия…

— Абсолютно верно. Авторитеты должны раз и навсегда понять: чем ближе к закону — тем безопаснее.

— А ты не так прост, Михаил Борисович, — улыбнулся Климов.

— Не проще паровоза. Едешь?

— А кто мне командировку выпишет?

— Ты поедешь неофициально. Завтра и следующий день — выходные. А деньги… Пару лимонов хватит?

«Из общака?» — хотел спросить Климов, но в последний момент, пожалев самолюбие коллеги, передумал, смеясь, ответил:

— Спасибо. Деньги у меня есть.

— Извини, я забыл, что ты вторую зарплату у Скокова получаешь, — поддел Денисов. — А теперь запомни: Ягунин. Глеб Иванович Ягунин. Это фамилия человека, который тебя будет встречать.

Таня сидела за крайним столиком, запрокинув голову, смежив веки, выставив напоказ стройные загорелые ножки, тихая, разомлевшая от солнца и ожидания. Когда подошел Климов, она, не открывая глаз, спросила:

— Вы?

— Я, — ответил Климов. Он сел напротив Тани, окинул взглядом соседние столики — нет ли знакомых оперативников — и сказал: — У меня такое ощущение, что я пришел на свидание с любимой девушкой.

— В таком случае берите шампанское и мороженое! — Таня приоткрыла глаза и улыбнулась откровенно дразнящей, веселой улыбкой — слабо, мол, тебе, полковник, при всем честном народе закрутить служебный роман.

«А почему бы нет? — подумал Климов. — До полного морального падения, которое я нынче изображаю, мне только этого и не хватает». Он встал, подошел к стойке, заказал шампанское и два сливочных пломбира. Наполнив бокалы, спросил:

— Значит, ты согласна быть моей любимой девушкой?

— Климов, я согласилась быть вашей любимой девушкой еще восемь месяцев назад, когда мы впервые встретились, но вы…

— Называй меня, пожалуйста, на «ты».

— Мне это трудно, Климов, но я попробую.

Они выпили. Климов обошел столик и голосом тихим, но исполненным силы и власти, таким голосом обычно отдают приказы, сказал:

— Встань!

Таня медленно поднялась. Он взял ее за плечи, быстро притянул и поцеловал. В губы. При этом ему показалось, что на него смотрит весь мир. Но когда перевел дух, осмотрелся и увидел сосредоточенно жующих и торопливо вышагивающих людей, погруженных в собственные заботы и думы, и убедился, что на него обращают ровно столько же внимания, сколько на прыгающих между столиками воробышков, то ощутил что-то среднее между разочарованием и обидой: как так, он, можно сказать, только что объяснился в любви, а ему даже никто не позавидовал!

— Ты способна на поступок? — спросил Климов.

— Думаю, да.

— Тогда иди домой и собирайся… Я заеду за тобой часа через два, и мы махнем на пару дней в Сочи.

— Это нужно для дела?

— Для моего полного морального разложения, — улыбнулся Климов.

ГЛАВА V

Красин считал, что из всех опасностей самая неприятная, которую заранее ожидаешь. Кажется, чего бы лучше, обстоятельства дают тебе возможность взвесить все «за» и «против», но если при этом взвешивании оказывается, что почти все «против» и почти ничего «за», а вместе с тем назад пути нет, вот тут ждать становится трудно. Однако и к этому человек может себя приучить.

Красин смотался в налоговую инспекцию Красногвардейского района и выяснил, что господин Спицын пользуется услугами банка «Лира». Услугами этого же банка пользовалась и концертная группа «Каскад», в которой пела Маша Ракитина, обязанности директора исполнял Решетов и работал в должности «генератора идей» муж Ракитиной Григорий Блонский. Он сопоставил эти факты, подумал и пришел к выводу, что хозяин банка «Лира» и есть тот человек, на которого работает Спицын и которому отстегивает проценты от своей концертной деятельности Маша Ракитина, и фамилия этого человека — Скалон. Но Скалон, по всей вероятности, за ширмой, а на сцене — директор, наемный господин во фраке и с приличным окладом, который отмывает и крутит деньги хозяина, рискуя при этом ежемесячно свернуть себе шею, ибо только один и в полной мере несет ответственность за все денежные банковские операции. И Красин решил с этим господином поговорить. Но для солидного, не вызывающего подозрений разговора нужен предлог… Поразмыслив, он нашел и предлог: что будет с его деньгами, если… Ну, и так далее и тому подобное.

Красин решительно толкнул дверь, вежливо поздоровался с охранником и направился к окошечку с надписью «контроль».

— Здравствуйте!

— Добрый день! — Девушка вскинула голову, и Красин увидел рыжую копну волос и большие, зеленые, как у кошки, глаза. Но если у кошки глаза, вернее взгляд, настороженный, внимательно изучающий — кроме своего хозяина, с которым она проживает в одной квартире, она не признает и не почитает ни одну живую душу на свете, — то взгляд этой девицы полыхал, как костер, излучая радостное и одновременно озорное удивление, он, казалось, говорил: «Ну, заходи, не бойся, я расскажу тебе, что такое любовь…»

«Вот так мотыльки и погибают, — усмехнулся Красин, — летят на огонь и…» Додумать он не успел, ибо вторая мысль, которая пришла на смену первой, мысль, что он уже где-то видел эту девицу, знаком с ней, причем достаточно близко, просто ошарашила его.

— Сударыня, я хотел бы открыть срочный вклад с ежемесячной выплатой дохода…

— Я к вашим услугам, — улыбнулась девица. — Вот вам договор, заполните его и… возвращайтесь ко мне…

У Красина был абсолютный слух. Он мог забыть лицо человека, но услышав однажды голос, запоминал навсегда. А здесь случилось невероятное: лицо помнит, а голос слышит впервые.

— Благодарю. Можно узнать ваше имя?

— Хотите познакомиться ближе?

— Это естественно… когда кладешь такие деньги.

— Елена.

— Очень приятно. Виктор.

— Заполняйте договор, Виктор. — Девица уже откровенно смеялась. — И не забудьте, что сумму, которую вы хотите вложить, надо написать прописью.

— Не забуду. А вам не кажется, что мы с вами где-то встречались?

— Во сне? Или наяву?

— Я не шучу. Мне очень знакомо ваше лицо.

— Ваш стиль знакомства — прошлый век, — тряхнула рыжей копной Елена. — А я живу сегодня, когда отдыхают на Гавайских островах, а за удовольствие расплачиваются долларами.

Пощечина была хоть и не физического плана, но повергла Красина в замешательство: не ожидал столь откровенного признания.

— Сколько? — спросил он, успокаивая себя тем, что идет на этот шаг не ради удовольствия, как высказалась Елена, а ради дела, работы, которую ему необходимо выполнить.

— Вы хотите пригласить меня… на ночь?

Красин знал, что девушки по вызову или телефонные шлюхи, как называл их Яша Колберг, берут сто баксов за два часа. Но они — дилетантки, они до сих пор трахаются под одеялом и кричат не от страсти — от боли и унижения, проклиная себя, клиента и тот день, когда жизнь выкинула их, бывших педагогов, врачей, медицинских сестер и различного ранга администраторов, на улицу, оставив без копейки денег и всяких перспектив на будущее. А это — профессионалка, она знает себе цену и заломит столько, сколько он, Красин, пожалуй, и за месяц не заработает. Но отступать было поздно.

— Да, — сказал Красин.

— Пятьсот баксов.

Это было по-божески (Скоков платил своим сотрудникам по две тысячи), и Красин облегченно вздохнул.

— Аванс требуется?

— Если хотите, чтобы я приехала по адресу и в точно назначенное время.

Красин выложил двести пятьдесят долларов, вырвал из блокнота лист бумаги, написал свой телефон, адрес и спросил:

— А если бы я пожелал, чтобы вы приехали навсегда… Это стоило бы дороже?

Елена, прикрыв рот ладошкой, расхохоталась.

— Такие путешествия, сударь, совершаются бесплатно. Так что, если хотите исправить свою ошибку, забирайте деньги и поехали… в ЗАГС. Устраивает?

— Сегодня понедельник, — сказал Красин. — А по понедельникам только покойников регистрируют.

— Значит, вам не повезло. А может быть, наоборот — повезло?

— Трудный вопрос.

— И для меня не легкий.

Красин вышел на улицу и из ближайшего автомата позвонил Скокову.

— Семен Тимофеевич, меня сегодня не ждите.

— Глубоко копнул?

— Пока только зацепился. Но правда ваша: Бык поле пахал.

— Удачи тебе!

Красин зашел в магазин, купил все необходимое для ужина с «прекрасной дамой» и отправился домой. Но и по дороге домой, и дома, пока жарил цыплят и готовил чесночный соус, его не покидала одна и та же мысль, застрявшая в голове, как заноза в пальце: где и при каких обстоятельствах он видел эту рыжую колдунью?

Колдунья приехала к восьми часам, как они и договорились, прошла в комнату, осмотрела стол — коньяк, шампанское, красная икра, осетрина, — подумала и очень серьезно, даже как-то озабоченно проговорила:

— Теперь я верю, что ты меня где-то раньше видел. И запомнил. Для первой встречной стол так не накрывают — слишком дорого. — Она подошла к хозяину и положила руки ему на плечи. — Откуда ты меня знаешь?

— Я сам себе целый день задаю этот вопрос… и не могу ответить.

— Может, ты меня с кем-то перепутал?

— Это невозможно.

— Ты женат?

— Разошелся. Семь лет назад.

— Жену любил?

— Любил.

— Я на нее похожа?

— Ты хочешь сказать… Нет, внешне вы совершенно разные люди. — Красин печально улыбнулся. — Ты очень умна для своей профессии. У тебя какое образование?

— Здесь, — Елена положила руку на лобок, — высшее, а здесь, — она постучала пальцами по лбу, — экономическое.

— Почему же ты в таком случае зарабатываешь деньги не головой, а…

— Сам сообразить не можешь?

— Нет.

— Объясню. Экономист в государственном учреждении — это копейки, а в коммерческом — обязательно вляпаешься в какую-нибудь грязь.

— Махинации?

— Комбинируют, к сожалению, и те, и другие, но ты прав: в коммерческих структурах грязи больше. Там, можно сказать, уже воняет.

— Несмотря на это, ты все-таки предпочла частный банк.

— Ну и что? У меня работа — не бей лежачего. А потом… Разве такого мужика, как ты, на улице прихватишь?

Красин озадаченно почесал затылок.

— А ты уверена, что именно ты меня выбрала?

— Конечно. Как только ты вошел к нам, я на тебя глаз и положила. И ты не вывернулся — клюнул! Ну, а остальное — дело техники.

— Забавно, — сказал Красин. — Впервые меня вокруг пальца обвели.

— Не занимайся высшей математикой, — хмыкнула Елена. — Все гораздо проще: ты понравился мне, а я — тебе. Верно?

— Верно.

— Тогда, как говорила одна моя подруга, давай-ка ближе к телу… Я могу принять душ?

Красин распахнул дверь в ванную комнату.

— Пожалуйста.

Елена шагнула вслед за ним, осмотрелась и сделала вывод, которого Красин совершенно не ожидал.

— Милый, в этот бассейн мы вдвоем не влезем. А жаль! — Она вернулась в гостиную и принялась раздеваться. В ее движениях не наблюдалось ни малейшего намека на стеснительность, более того, было достоинство и величие королевы, привыкшей не обращать внимания на своих слуг, и Красин это оценил — он уважал людей с остро развитым чувством независимости.

Сбросив последние, самые интимные принадлежности своего туалета, Елена повязала голову полотенцем и прошла в ванную. Послышался шум воды, а затем и ее хозяйственный голосок:

— Милый, а не хочешь поработать мочалкой?

«Нет, с этой телкой не соскучишься», — подумал Красин, скидывая пиджак и закатывая рукава рубашки.

— Иду.

— Иди, иди! Заодно узнаешь, почему существовало рабство.

…У Елены было сильное змеистое тело и небольшие, но упругие, как теннисные мячики, груди. И огонь в крови. Неистовость. Как только Красин затихал и откидывался в изнеможении на подушки, желая отдохнуть, она припадала губами к его младшему брату, восстанавливала его силы и снова посылала в бой…

— Ты меня измучила, — сказал Красин после третьего или четвертого «броска на юг» — так Елена называла весь процесс любовного соития. — У тебя что, бешенство матки?

— Дурак ты, Витя, у меня мужика лет сто не было.

— Не понял, — удивленно проговорил Красин.

— А чего ж здесь не понять… Иногда такой осел попадется, что и желания-то нет… Так, поиграешь с ним немного, ублажишь, а сама, как говорится, не солоно хлебавши. Усек?

— Усек. Дай мне попить.

Елена взяла с журнального столика бокал с шампанским, наполнила рот и, склонившись над Красиным, напоила его, как говорят в таких случаях, из уст в уста. И в этот момент Красина озарило. Он вспомнил, где видел рыжую колдунью, и понял, почему никогда не слышал и не мог слышать ее голос. И молча выругался. «Идиот, как я мог забыть про эти фотографии?» И стал вспоминать, при каких обстоятельствах эти фотографии попали к нему в руки…

Они раскручивали тогда дело Пшеничного — Кариновского, двух крупных банкиров, повязанных мафией. Дело было довольно сложное, и они в конце концов зашли в тупик. Выручил Яша Колберг. Он однажды притащил и бросил перед Скоковым на стол пачку фотографий. Сказал:

— Вот вам компромат на двух деятелей из этой организации.

Красин придвинул к себе одну из фотографий — ту, что была к нему ближе всех — и удивленно вытаращил глаза: две пары занимались любовью. Но в каких позициях! Одна из девиц, оседлав задом наперед крупного мужика — блондина с хорошо развитой мускулатурой, — приводила одновременно в боевую готовность «оружие» его напарника — жгучего брюнета с закрытыми от наслаждения глазами. Состояние брюнета можно было понять. Кроме чисто физического удовольствия, он получал еще и алкогольное — вторая девица по системе из уст в уста поила его шампанским.

Не менее увлекательными оказались и другие фотографии. Внимательно изучив их, Скоков округлил свои кошачьи, неопределенного цвета глаза и посмотрел на Яшу так, что тот мгновенно почувствовал себя беззащитным мышонком.

— Я слушаю тебя.

— Блондин — это Гаврилов, директор банка «Эдельвейс», брюнет — Иванчук.

— Кто их зафиксировал?

— Пшеничный.

— А как они попали к тебе?

— Мне передала их одна из этих девиц: Елена Басманова, — сказал Яша, щелкнув пальцем по фотографии. — Пшеничный напился в стельку, и она у него их сперла, желая при случае отомстить Гаврилову, который, как она мне сообщила, иногда забывал с ней расплачиваться.

— О чем думаешь, милый?

Красин открыл глаза, поймал на себе взгляд Елены, пытливый, настороженный, и подумал: «У нее не только глаза кошачьи, но и натура — за версту опасность чует».

— О тебе… Басманова.

— Вспомнил, где мы познакомились?

— Вспомнил.

— Расскажи.

— Могу только показать.

— Покажи.

— Там, — махнул рукой Красин. — В среднем ящике письменного стола.

Несколько минут в комнате стояла тишина. Басманова просматривала бумаги Красина, пытаясь отыскать документ, проливающий свет на ее прошлое, а Красин, наблюдая за ней, ждал реакции — как воспримет Басманова сей документ?

«Документ», как и ожидал Красин, особо гневных эмоций не вызвал, а вот его старое удостоверение, в котором черным по белому было писано, что он, Красин, является следователем по особо важным делам при Генеральном прокуроре СССР, повергло Басманову в шок.

— Бог мой! — воскликнула она. — Под важняка закатилась! Сама. Как яблочко… — Швырнула удостоверение обратно в ящик, захлопнула его и повернулась лицом к Красину. — Ну и что? Теперь пытать будешь?

— Задам несколько вопросов.

— Задавай!

— Тебе было хорошо со мной?

— О-очень!

— А с Гавриловым?

Басманова налила себе рюмку коньяка.

— Ты что, ревнуешь?

— В каких вы сейчас отношениях?

— Друзья.

— Кто тебе помог устроиться в банк?

— Гаврилов.

— Он что, знаком с директором банка «Лира»?

— Он и есть директор, — удивилась Басманова.

«Вот это удача»! — подумал Красин и, чтобы скрыть улыбку, расползавшуюся по лицу, как кусок масла на горячей сковородке, быстро приподнялся и закурил, окутав себя облаком дыма.

— Почему вы расстались с Гавриловым?

— Мы не расстались — прекратили отношения. А причины… У него семья — двое детей, жена, которую он любит… но дело не только в этом… После убийства Крайникова, Пшеничного, Кариновского он стал совершенно другим человеком — злым, раздражительным… Однажды даже на меня наорал… Ты, говорит, Басманова — ведьма! С кем не переспишь — покойник, на тот свет товарищ отправляется!

— Не беспокойся, — улыбнулся Красин. — Я на тот свет не собираюсь. — Он погасил сигарету. — На столе бумага, ручка… Нарисуй мне телефон Гаврилова… Теперь — свой… А теперь иди ко мне… Мы совершим с тобой еще один «бросок на юг»…

Красин проснулся в двенадцатом часу. Повернулся на бок — Елены рядом нет, все чисто, прибрано. Он набросил халат и прошел к столу. Прочитал:

«Я подумала и решила: наша встреча — случайность. Счастливая случайность! Что же касается тебя… Впрочем, за тебя я решать ничего не собираюсь… Аванс возвращаю — сидит во мне маленькая надежда, что мы с тобой еще не раз совершим «бросок на юг»…

Е. Басманова.

P. S. Впереди выходные… Может, и впрямь на пару дней махнем на юг? Представь: на юге — «бросок на юг»… Милый, да мы с тобой в Турцию вылетим!»

ГЛАВА VI

Скоков вернулся к столу, за которым полукругом расположились Красин, Родин, Волынский и Яша Колберг, медленно опустился в кресло, взял чистый лист бумаги и поставил цифру один. — Спицын Станислав Евгеньевич… Так что он из себя представляет, Виктор Андреевич?

— Юрист, — погасив сигарету ответил Красин. — С именем. До перестройки входил в коллегию адвокатов, имел допуск, позволяющий участвовать в судебных делах по обвинению в политических преступлениях. Допуск этот выдавало не Министерство юстиции, а совсем другое ведомство — КГБ. Скорее всего, именно это обстоятельство и позволило ему открыть в девяносто первом году собственное хозяйство — адвокатскую контору «Горное эхо».

— Где ты все это накопал? — с удивлением перебил Скоков, который прекрасно знал не только истинную ценность данной информации, но и сколь трудно ее достать, ибо гэбэшники хранили и до сих пор хранят свои тайны свято, а если и продают, то за очень большие деньги.

— Информация надежная, — ушел от прямого ответа Красин. — И связка великолепная: Скалон — Спицын. Спицын — мозг Скалона, его рабочая лошадка, поэтому не грех всобачить ему в одно место микрофончик.

— Что скажешь? — спросил Скоков, обращаясь к Волынскому.

— Подумаем.

Скоков удовлетворенно кивнул. Слово «подумаем» на языке Волынского означало: «сделаем», причем, надежно и аккуратно.

— Саша, ты проработал список Гаврилова?

— Смородкин помог, — ответил Родин, вытаскивая из кармана вчетверо сложенный лист бумаги. — Перетасовали мы с ним почти всю картотеку МУРа и выяснили, что шесть человек из списка Гаврилова, а именно: Гущин, Марьямов, Калещук, Сапожников, Дмитриев и Киселев оставили в уголовном розыске свои пальчики. Двое из них — Гущин по кличке Гудрон и Магнер по кличке Спрут — воры в законе. Остальные — тоже довольно авторитетные воры, но рангом ниже. И вот что интересно… Все эти господа давным-давно завязали, хорошо законспирировались — «сели в ямы», поэтому вывод можно сделать только один: Красин раскопал общак. Воровской общак, — повторил Родин и, прихлопнув бумагу ладонью, добавил: — А эти ребята — «сообщаковая братва». Любой из них имеет право выносить смертный приговор…

— Кому? — спросил Яша.

— Нарушителям финансовой дисциплины. — Родин перевел взгляд на Красина. — Ну, а тех, кто к ним в яму забрался, они в этой яме и закапывают. Живьем!

— А деньги кто кладет?

— Обычно лица, имеющие легальные формы дохода. У каждого человека «сообщаковой братвы» на связи несколько таких лиц, они-то и кладут определенные суммы на предъявителя.

— А Скалон чего с этого имеет?

— Крышу, — ответил Красин. — А крыша — это целая группировка, организация со своей разведкой, охраной, службой безопасности. И нам необходимо вычислить хозяина этой группировки, ибо только он один имеет выход на Скал она.

— А стоит ли его вычислять? — неожиданно спросил Родин. — У нас задача иная и совершенно конкретная: найти Блонского, что мы уже сделали, доказать его невиновность и невиновность его жены — Ракитиной.

— Это мы уже тоже сделали, — сказал Красин. — У Блонского и Ракитиной — стопроцентное алиби: он во время убийства с девками в бане кувыркался, а она в студии распевала. Свидетелей — хоть отбавляй.

— Тем более! Зачем нам голову под топор подставлять? — Родин передал бумагу Скокову и посмотрел на Волынского, взглядом требуя подтверждения своей правоты.

— По-моему, мы слишком глубоко забрались, чтобы отступать, — помолчав, сухо проговорил Волынский. — Красин хорошо сделал свою работу, он, можно сказать, под юбку к девке уже забрался, а мы — задний ход. Обидно.

— Я с ним согласен, — поддержал Волынского Яша. — Мне очень любопытно: кто же все-таки приказал убрать Слепнева — Скалон или…

— Скалон отпадает, — нахмурился Красин. — Ракитина хоть и покатила на него бочку, но… Это не повод для убийства, ему проще с ней договориться, умаслить.

— Кого же вы в таком случае подозреваете?

— Кто-то танцует Скалона, желает выбить у него почву из-под ног, а вот кто — это вопрос. Поэтому этот вопрос я предлагаю оставить открытым. Подождать.

Скоков осторожно, двумя пальчиками, взял бумагу с именами «сообщаковой братвы», чиркнул зажигалкой и поджег. Когда она догорела до половины, бросил в пепельницу и долго смотрел на мерцающий синими огоньками пепел.

— Фамилии этих «героев» прошу забыть и не вспоминать даже в самом страшном сне: если кто-то из них узнает, что мы их знаем, то уже на следующий день наш офис превратится… — И он показал, во что он превратится, ткнув карандашом в пепельницу.

В кабинет Скокова Смородкин влетел, как метеорит в плотные слои атмосферы, но не сгорел, и довольный этим обстоятельством и тем впечатлением, которое он произвел на присутствующих — с неба свалился, — решил это впечатление подогреть.

— Банкуете? — спросил он, улыбаясь своей обычной дурашливо-издевательской улыбкой. — А зря. Я вам принес пренеприятнейшее известие: сегодня утром в своей квартире убит отец Гриши Блонского, кандидат физико-математических наук, заведующий кафедрой Московского Автомеханического института, элитный катала Илья Григорьевич Блонский. — И, выдержав паузу, добавил: — Убийство заказное. Работал профессионал. Позвонил в дверь, сказал: «Телеграмма» и, когда ему открыли, всадил Блонскому между глаз две пули. Затем бросил пистолет и смылся.

— Вот вам и ответный ход, — мрачно процедил Красин.

«Нет, это не ответный ход, — горько усмехнулся Скоков. — Это реакция на мою глупость. Спицын, конечно же, сообщил Скалону, что я беседовал с Гришей Блонским, и Скалон, сволочь, сообразив, кто будет моим следующим собеседником, приказал его убрать. Но чего он испугался? Что я узнаю имена людей, которые проводили с ним время за карточным столом? Если это так, то эти люди — важняк Можейко, прокурор Москвы Красавин, член Госдумы Солодухин — тоже крепко замазаны, и они нужны ему, и на их помощь он рассчитывает».

— Кроме Блонского в квартире во время убийства кто-нибудь был? — спросил Скоков.

— Нет, — сказал Смородкин. — Но когда я позвонил вам, примчался его сын, Гриша Блонский, надавил на меня… В общем, он здесь и желает с вами немедленно поговорить.

— Зови!

В глазах Григория Блонского не было ни злости, ни ненависти, ничего, что могло бы выразить его состояние. Это были глаза сумасшедшего — неподвижные, с расширенными, сухо блестевшими зрачками.

— Садись! — строго сказал Скоков и, когда Блонский выполнил его команду, спросил: — Зачем в Питер мотался?

Глаза Блонского приобрели осмысленное выражение.

— По делам.

— Каким именно?

— Заказал в типографии двадцать пять тысяч колод игральных карт.

— Зачем?

— Как зачем? Бизнес! Их сейчас ни в одном магазине днем с огнем не сыщешь.

— А сбыт наладил?

— Через Роспечать. Конкретно — киоски.

— Навар приличный?

— Мне хватит.

— Ладно, сделаю вид, что поверил, — усмехнулся Скоков. — О чем со мной поговорить хотел?

— Я хочу вам предложить… Я хочу, чтобы вы нашли убийцу моего отца. Естественно, за хорошее вознаграждение.

— Его уже ищут.

— Кто?

— Официальные власти. — Скоков кивком головы указал на Смородкина, беспокойно расхаживающего по кабинету.

— Виктор Андреевич сказал, чтобы я насчет их возможностей не обольщался — ноль целых две десятых.

— И посоветовал обратиться к нам?

— Да.

— Гриша, он оказал тебе медвежью услугу: ты потратишь свое время и деньги, а результат получишь тот же — нуль.

— Я не могу в это поверить!

— Придется. Заказное убийство — это цепочка посредников… Мы бессильны, Гриша.

— Тогда найдите мне заказчика.

— Заказчика сыскать не сложно. Но что тебе это даст? — Скоков, испытывая душевную неловкость, полез в карман за сигаретами.

— Значит, отказываетесь? — спросил Блонский.

— Отказываюсь, Гриша. Отказываюсь потому, что тебе добра желаю.

— Добра? Вечной бессонницы вы мне желаете! Я психом стану, если не отомщу!

— Вот этого я и боюсь.

Блонский замер и неожиданно тихо рассмеялся.

— Ты чего? — спросил Скоков.

— Поговорку вспомнил, китайскую: «В стране орлов не щелкай клювом». По-китайски она звучит гордо, а вот по-русски ее вообще лучше не произносить. Знаете почему? Потому что в стране дураков орлы не живут. — Блонский резко встал. — Прощайте, Семен Тимофеевич!

— До свидания.

— А я говорю: прощайте!

— Ты хочешь сказать, что мы больше не увидимся?

— Я хочу сказать, что я и без вашей помощи Быку яйца вырежу.

— А при чем здесь Бык?

— Семен Тимофеевич, не валяйте дурака… В прошлую нашу встречу вы сами сказали: «Это работа Быка».

— Я сказал, что это одна из моих рабочих версий.

— Я принял ее.

— Сядь! — рявкнул Скоков, сообразив, что ситуация вышла из-под контроля.

Блонский закурил, демонстративно бросил пачку «Мальборо» на стол и сел, нет, не сел, а развалился в кресле, закинув ногу на ногу.

— Слушаю.

— Ты, Гриша, действительно трудный ребенок.

— Я давно уже не ребенок, — сказал Блонский. — И давайте без этого… — Он покрутил у виска пальцем. — Я вас понимаю даже тогда, когда вы молчите.

— Хорошо, — сказал Скоков. — Дай мне слово, что ты не будешь щелкать клювом, и я возьмусь за это дело.

Блонский мгновенно принял позу, достойную дворянского звания.

— Даю.

Скоков подозвал Яшу Колберга и велел оформить договор.

— В трех экземплярах, — подумав, добавил он. — Денежное вознаграждение… Сколько мы с Ракитиной содрали?

— Много, — хмыкнул Яша.

— Вот и с него столько же сдери, они друг друга стоят. Плюс текущие расходы и… накинь, пожалуй, миллиончиков пять за шантаж, то бишь моральный ущерб. Вы не возражаете, господин Блонский?

— Я дал слово клювом не щелкать, господин полковник, — не остался в долгу Блонский, встал, щелкнул каблуками и отправился вслед за Колбертом в соседнюю комнату.

— Орлята учатся летать, — вынес резюме Скоков. Он вышел из-за стола и принялся мерить кабинет неторопливыми, располагающими к размышлению шагами. Наконец, остановился напротив Смородкина, внимательно изучил его лицо, и Родин понял, что вечный зам где-то прокололся и сейчас за этот прокол будет расплачиваться. Но Смородкин был хитрый мужик — упредил удар.

ТЕЛЕФОНОГРАММА

Москва.

Начальнику 2-го отделения 3-го отдела МУРа полковнику Климову К. И.

На ваш запрос сообщаем… Слепнев Владимир Николаевич 1960 года рождения, русский, уроженец г. Ярославля, прописанный по адресу: г. Харьков, ул. Интернациональная, д. 9, кв. 56, погиб в автомобильной катастрофе 12.6.1996 года.

Ст. инспектор уголовного розыска УВД г. Харькова майор милиции

Котин С. И.

— Телефонограмма пришла только сегодня утром, — сказал Смородкин. — А паспорт был чистый… Нам даже в голову не могло прийти, что наш Слепнев, убитый в квартире Ракитиной, и погибший в автомобильной катастрофе — совершенно разные люди.

— Моя хата с краю, я ничего не знаю, — чертыхнулся Скоков. — А кто знает? Вы с Климовым освободили Ракитину под залог, даже не установив личность убитого? Кто он?

— НЛО.

— Энлэошники тоже где-то живут.

— Может, он в Москве квартиру приобрел? — высказал предположение Родин.

— Может, и приобрел, — процедил Смородкин. — И не одну, а две. И дачу в придачу. Вот только как ее найти?

— Французы в таких случаях говорят: ищите женщину!

— Будем искать.

В кошачьих глазах Скокова вспыхнули гневные огоньки.

— Витенька, мы ее давно нашли — Маша Ракитина!

— Верно, — обескураженно пробормотал Смородкин.

— А теперь ответь на последний вопрос… Ответишь — угощаю французским коньяком, нет — флаг тебе в руки, барабан на шею и, как говорит начальник Бутырки, вали отсюда с чистой совестью и голой жопой!

— На свободу?

— Нет, дорогой мой, на пенсию тебе еще рано, — рассмеялся Скоков. — А вопрос такой: у кого Ракитина неделю жила на даче, когда Гриша Блонский ее в карты проиграл?

Климов спустился по трапу, увидел, как из толпы встречающих отделился плотный, широкоплечий, с гордо посаженной головой мужчина, сильно смахивающий на французского киноактера Жана Габена, и по его походке, уверенной, хозяйской, почему-то сразу решил, что перед ним заместитель начальника милиции города Сочи Ягунин Глеб Иванович. И не ошибся.

— Климов? — спросил мужчина.

Климов кивнул.

— Ягунин. — Мужчина пожал ему руку и жестом велел следовать за ним.

Они пробуравили толпу и вышли на площадь. Ягунин открыл багажник серенького «жигуленка», бросил в него сумки гостей и, усевшись за руль, полез в бардачок за сигаретами — ему, видимо, хотелось, чтобы Климов заговорил первым. Климов не стал испытывать терпение хозяина. Он представил по всей форме Татьяну, сказал, что работает с ней по одному и тому же делу и что его крайне интересует личность Можейко — когда и при каких обстоятельствах последний покинул эти благословенные края.

— Вопрос ясен. — Ягунин развернул машину, выехал на автостраду и дал полный газ. — Что из себя представляет наш городишко в летний сезон, я думаю, вам понятно. Это скопище проституток и картежников. Всех мастей! Ну, с первыми все ясно: закона нет, а бороться надо. Поэтому мы их отлавливали, как бродячих собак, и тихой скоростью отправляли по месту жительства. А игрочишки процветали. Против них хоть и действовала сто сорок седьмая, но доказать, что они — мошенники, редко кому удавалось… А гора заявлений от потерпевших между тем росла и росла, и однажды Павлов, это наш бывший начальник, не выдержал и приказал вакханалию прекратить…

— Простите, Глеб Иванович, а вы кем тогда работали? — перебил Климов.

— Да я всю жизнь оперативник, а Можейко — следователь. Мы с ним в паре работали.

— Понятно. Продолжайте.

— Среди задержанных оказался некий Миша Магнер по кличке Спрут…

— Вы принимали участие в его задержании?

Ягунин, вскинув голову, весело хмыкнул.

— Константин Иванович, это у вас — задержание, когда вы берете особо важного преступника, а у нас… Я просто подошел к нему на пляже, когда они резались в карты, похлопал по плечу и пригласил побеседовать.

— И он последовал за вами?

— С большим достоинством! И не уронил своего достоинства даже тогда, когда у него при обыске нашли двадцать тысяч. По тем временам — бо-ольшие деньги!

Можейко, он это дело вел, спрашивает: «Откуда дровишки?» А Миша смеется: «Из леса, вестимо». «А потерпевший Солодухин Евгений Евстигнеевич утверждает, что это его деньги». Миша еще пуще заливается: «Если его, то пусть расскажет, в каком лесу он их напилил». «Меня не он интересует — ты! И сидеть тебе при любом раскладе». Миша закинул ногу на ногу и уже серьезно: «Солодухина такой вариант не устроит». «Почему?» «По кочану».

Вот так они препирались недели две. А затем наш начальник вызвал Можейко к себе в кабинет и посоветовал дело прекратить. Сказал: «Евгений Евстигнеевич Солодухин — секретарь Ленинского райкома партии города Москвы, и трепать на суде его имя мы не имеем права».

Можейко было заупрямился, но его быстренько поставили на место, приказав этот случай из жизни вычеркнуть и никогда не вспоминать. Вот и вся история. — Ягунин выкинул в окошко сигарету и печально вздохнул. — Вопросы будут?

— Кому деньги вернули? — спросил Климов. — Потерпевшему или…

— Мишке, мать его за ногу! — выругался Ягунин.

«А он поделился с вами — с тобой, уважаемый Глеб Иванович, с Можейко и вашим начальником. Но ты, Глеб Иванович, если верить теории Денисова, остался честным ментом, а твой начальник и Можейко скурвились. И зацепил их Спрут. Но они ему и на хер не нужны. У него свои проблемы. Значит, он продал их, как продавали раньше рабов. Кому?»

— И с тех пор Спрут ни разу не попадался?

И снова губы Ягунина тронула снисходительная усмешечка.

— Константин Иванович, он теперь может вляпаться только в каком-нибудь Монте-Карло или Лас-Вегасе, а у нас… Вы знаете, сколько в нашем крае гостиниц, домов отдыха и всяких там прочих санаториев?

— Понятия не имею.

— Сотни за две — точно! И почти в каждом третьем — казино или что-то вроде этого. Так что играй не хочу. Лишь бы деньги в кармане шелестели.

Климов понимающе кивнул и задал давно вертевшийся на языке вопрос:

— Глеб Иванович, фамилия Слепнев вам ни о чем не говорит?

— Первый раз слышу. Кто он?

— Катала. — Климов вынул из кармана пиджака фотографию. — Приглядитесь, может быть, вспомните…

Прошло, наверное, больше минуты, прежде чем Ягунин, цокнув языком, проговорил:

— Впечатление такое, что я где-то это рожу видел, но гарантировать не могу: больно он у вас в непрезентабельном виде. Его что, шлепнули?

— Заказное убийство.

— Теперь я понимаю, почему вы каталами заинтересовались, — кивнул Ягунин. — Я могу себе фотографию оставить?

— Есть соображения? — спросил Климов.

— Покажу ребятам. Может, кто-нибудь что-нибудь вспомнит. — Ягунин обогнал еле тащившийся в гору грузовичок. — Что вас еще интересует?

— Кто, — поправил Климов. — Тойота здесь?

— С неделю как прибыл — плавает, загорает, по вечерам в картишки режется… А вы его знаете?

— Участвовал в операции по его задержанию.

— Значит, вы, так сказать, друзья?

— Старые знакомые.

— Хотите продолжить знакомство?

«А почему бы нет? — подумал Климов. — Я для этого сюда и приехал».

— Если это будет выглядеть не очень навязчиво.

— Вы будете жить на одном этаже, а питаться за одним столом — шведским. Устраивает?

— Вполне.

— Ну и отлично. — Из верхнего кармана пиджака Ягунин выудил визитную карточку. — Это мои координаты… Нет на работе, звоните домой. В любое время.

Шведский стол — это бери, чего хочешь и сколько хочешь. Климов взял салат из свежих огурцов и помидоров, яичницу и два стакана компота из свежих фруктов, Таня — геркулесовую кашу и молоко — то, к чему привыкла и ела на завтрак всю жизнь.

Они заняли угловой столик, и Климов сел так, чтобы держать под контролем вход и одновременно зал: ему хотелось первым увидеть Тойоту, увидеть и выразить недоумение по поводу встречи — мол, надо же, гора с горой не сходится, а человек…

— Кто такой Тойота? — неожиданно спросила Таня. — Я знаю, что он вор в законе и что сидел. — Мне было бы интересно узнать, что он представляет собой сегодня.

Климов задумчиво посмотрел на свою собеседницу, расположившуюся по другую сторону стола. Взгляд отметил вызывающие положительные эмоции бюст, нос с горбинкой, очаровательную родинку на левой, как у всех лермонтовских героинь, щеке и притягивающие кошачьей настороженностью желто-карие глаза.

— Тойота — это целая империя. Он держит под контролем кооператоров, автосервис, лоточников, владельцев частных магазинов и многие другие злачные места в Москве: рестораны, кафе, гостиницы, бани. Прибрал он к рукам и Внуково, которое раньше контролировал вор в законе Глеб Поздняков по кличке Балалайка. Но Балалайка проштрафился — наехал на склад Тойоты, когда последний отдыхал в зоне, и поплатился за это: его убрали.

— Тойота?

— Его люди.

— И много у него людей?

— Много. Сейчас у него под рукой около двух десятков бригад, численность которых определяется их назначением. Так, например, бригада мгновенного реагирования, призванная защищать его группировку от внешних врагов, насчитывает до трехсот стволов, а бригада киллеров — десять-двенадцать. Причем пять из них, как правило, «сидят в ямах» и вылезают на свет божий только в случае крайней необходимости, когда требуется ювелирная работа, остальные несут вахту бессменно — выполняют «заказы», которые поступают к Тойоте три-четыре раза в месяц. Если киллер засветился, его немедленно убирают и на вахту заступает новый «кочегар», соблазненный хорошей зарплатой и не подозревающий, что место в раю ему уже обеспечено. Понятно?

Таня доела кашу и принялась за молоко.

— С кем непосредственно контактирует Тойота?

— Его знают только руководители бригад и два-три человека, которые работают с ним в связке — какой-нибудь аналитик, опер и руководитель службы безопасности. Для всех остальных он — призрак. Но с именем. — Климов допил компот и выразительно щелкнул пальцами. — Это имя он сделал сам, и этим именем он зарабатывает деньги.

— Как мне себя вести, когда мы с ним встретимся? — спросила Таня.

— Естественно.

— Естественно, как следователь, или естественно, как твоя любовница?

— Якобы любовница, — поправил Климов и добавил, помолчав: — Я думаю, что данные на тебя у него уже есть.

— Откуда?

— Можейко. Твой друг Виктор Панкратович Можейко.

— Перестань хамить, Климов! — Щеки Тани вспыхнули краской негодования. — Что он мой друг, виноват прежде всего ты.

— Я?!

— Да, ты. Ты должен был первый протянуть мне руку помощи, ты должен был первым объяснить мне ситуацию и обстановку, но ты этого не сделал, за тебя эту работу проделал Можейко, и я вляпалась в кучу дерьма!

— Ловко! — Климов собрал на поднос посуду — в зале было полное самообслуживание. — Очень ловко! Может, тебе на режиссерские курсы устроиться? Будешь ставить спектакли, устраивать сцены ревности, петь, играть офицерских жен. Как?

Таня пожала плечами.

— В роли жены офицера я себя представить не могу.

— Там всего два параграфа, — сказал Климов. — Параграф первый: муж всегда прав. Параграф второй: если не прав, читай параграф первый.

— Грубо, но зримо. — Таня вдруг побледнела и, достав из сумочки губную помаду и зеркальце, принялась поправлять губы. — Твой друг пришел. И не один, а с дамой.

Климов вскинул голову и столкнулся взглядом с Тойотой, который пристально, даже как-то завороженно смотрел на него, так обычно смотрят на человека, выпавшего из памяти — где я его видел? При каких обстоятельствах?

Рядом с Тойотой стояла смуглая, высокая, лет сорока женщина. У нее была короткая стрижка, блестевшие, как антрацит, глаза и тонкие подкрашенные губы. Коварные губы. Климов ее моментально узнал — они вместе летели в самолете — и легким наклоном головы поприветствовал. Женщина улыбнулась в ответ, что-то шепнула своему спутнику на ухо. С лица Тойоты исчезла напряженность. Да и весь он как-то расслабился — приложил руку к сердцу, галантно поклонился. Климов легко встал и, приказав Тане взглядом следовать за собой, пошел навстречу.

— Здравствуйте, Вячеслав Иванович! Рад видеть вас в добром здравии и хорошем настроении!

— Взаимно! — Тойота пожал Климову руку. Ладонь у него была маленькая, женственная, но крепкая — стискивала пальцы, как пассатижи.

— Так вы знакомы? — удивилась женщина.

— Со студенческих лет, — принялся лепить легенду Климов. — Я кончал в МГУ юридический, а Вячеслав Иванович, если мне не изменяет память, учился на историческом.

— Как славно! — Женщина протянула Климову для поцелуя руку. — Марина.

— Очень приятно. Константин. А это… — Климов представил Таню и предложил всей компанией поплавать после завтрака в бассейне.

— Погода хорошая, — сказал Тойота. — Давайте махнем на море — катер, водные лыжи, в общем, обещаю: время проведем не хуже, чем на Канарах. Согласны?

— Согласны, — за всех ответила Таня. — Где вас ждать?

— В нижнем холле. Мы спустимся через полчаса.

— Ждем. Приятного аппетита! — Таня подхватила Климова под руку и увлекла за собой, изобразив на лице радость и крайнее нетерпение одновременно.

«Она хорошая актриса, — подумал Климов. — И если не будет задавать глупых вопросов, то спектакль пройдет на должном уровне».

Он проводил Таню до лифта, вернулся в холл, нашел телефон-автомат и позвонил. Трубку снял Ягунин.

— Здравствуй, Глеб Иванович!

— Доброе утро! Почему не загораешь? Сегодня море чудесное!

— Я звоню из автомата…

— Молодец! Я даже знаю, по какому вопросу…

— Ну…

— Ее зовут Марина Иосифовна Скалон. Угадал?

— Спасибо, подполковник, — сказал Климов, в знак благодарности умышленно повысив Ягунина в звании.

— Это еще не все. Ты говоришь из нижнего холла?

— Да.

— Выйди из отеля, сверни налево и топай до угла. На стоянке машин увидишь темно-синий «мерс»… Все понял?

— И кто меня там будет ждать?

— Подполковник Ягунин.

— Но ты же на работе!

— По сотовому телефону, полковник, я могу говорить с тобой даже из туалета.

МАГНИТОФОННАЯ ЗАПИСЬ

РАЗГОВОРА СИДОРОВА В. И. и МАРИНЫ СКАЛОН

Сидоров: Выпьешь коньячку?

Марина: Пожалуй, да… Хватит… Ой, какой крепкий!

Сидоров: Сигарету?

Марина. Нет, ты мою закуску знаешь… Иди ко мне, иди мой ласковый!

В эфире зазвучали звуки поцелуев, легкий скрип дивана, все учащающееся дыхание.

— Порнография начинается, — сказал Ягунин, пряча в голосе смешливые нотки. — Потерпишь?

— Придется, — хмыкнул Климов. — Это чей номер, ее или Тойоты?

— Ее.

— Как вам это удалось?

— Японская аппаратура, — уклонился от прямого ответа Ягунин.

— А Тойота, думаешь, советской пользуется?

— Мы предохраняемся. — Ягунин достал из кармана сканер — устройство, определяющее наличие следящей и подслушивающей электроники. — Без этой штучки я в машину не залезу и в кабинет не войду.

Марина. Славочка, сними с меня все… Вот так! Вот так! Подожди, не сразу… Я хочу его поцеловать… Какой он большой, нежный… Боже, как я люблю его!

— Давно у них роман? — спросил Климов.

— С весны. Если за точку отсчета взять их первую встречу. Она тогда с мужем прилетала.

— Скалон и Тойота знакомы?

— Более чем знакомы — дружат, в картишки поигрывают.

— С какого времени их отношения можно назвать близкими?

— С девяносто первого.

«Странно. Тойота освободился в девяносто первом… Значит, их встречу кто-то подготовил. Кто? А главное — что их связывает?»

— У Скал она большое дело? — спросил Ягунин, словно прочитав мысли Климова.

— В его руках весь шоу-бизнес.

— Я так и думал. Он каждый год к нам на фестиваль новых девочек привозит. Приезжают они сюда сопливыми и никому не известными куклами, а уезжают — задрав нос: второе или третье место или поощрительная премия на конкурсе песни плюс реклама по телевидению дают имя. И Тойота в это время всегда здесь… — Ягунин достал сигареты, предложил Климову и закурил сам. — Скалон работает под его крышей?

«Вот что их связывает — крыша! — мгновенно повеселел Климов. — Моя бы воля, я бы этому майору завтра же звание подполковника присвоил».

— Мы так думаем, Глеб Иванович. И нам очень интересны дальнейшие шаги Тойоты, а именно: как складываются его отношения со Скал оном.

— Сейчас узнаешь, — усмехнулся Ягунин, заслышав стоны Марины Иосифовны. — Дело к развязке идет.

Марина. Еще, Славочка! Еще! Ой, как хорошо! Ой, как хорошо! О-о-ой!

Сидоров: Довольна?

Марина. Я счастлива, но мне кажется, что это был не ты.

Сидоров: А кто? Лева?

Марина: Ой, не говори за Левушку, он ужасно травмирован — не ест, не пьет, стал похож на драного кота.

Сидоров: Что с ним случилось?

Марина. Славочка, его сделали! И кто? Ты даже не можешь себе представить! Его обвели вокруг пальца эти американские фраера — Воловик и Макашевич, чтоб им пусто было? Чтоб они с голоду подохли, а их дети побирались по вагонам?

Сидоров: Да прекрати ты стонать? Расскажи, в чем дело?

Марина: Славочка, Лева им дал в кредит большие деньги…

Сидоров: И они его кинули?

Марина: Да.

Сидоров: На сколько?

Марина: Славочка, я боюсь даже сказать…

Сидоров: Если не скажешь, я не смогу помочь.

Марина: На сорок миллионов.

Сидоров: Зелеными?

Марина: Да.

Сидоров: Как же он так лопухнулся?

Марина: Славочка, они вместе в школе учились.

Сидоров: Ну и что?

Марина: Славочка, они — евреи! А где это видано, чтоб еврей на еврея наехал?

Сидоров: А почему мне об этом Лева не сказал?

Марина: Ему стыдно. Славочка, помоги ему, я его люблю так же, как и тебя. Я за вас на плаху пойду!

Сидоров: На плаху успеешь, а сейчас вспомни адреса этих ребят.

Марина: Здесь или в Америке?

Сидоров: А где они сейчас?

Марина: В Америке.

Сидоров: Значит, в Америке.

Марина: Уол-стрит, дом номер один. Это их офис.

Сидоров: А здесь?

Марина: Воловик в Малаховке жил… Улица Зеленая, дом пять. Макашевич — в Москве, Гагарина, восемь, квартира двадцать один. Славочка, поможешь?

Сидоров: Помогу. Но было бы лучше, если бы Лева забыл про стыд и обратился ко мне за помощью лично.

Марина: Я его уговорю.

Сидоров: Уговори. Хочешь еще коньяку?

Марина: Налей. А то я уже остыла.

Сидоров: Слава Богу, что не растаяла.

— Очень милый разговорчик, — сказал Климов, дослушав новый виток порнографии. — Переписать дашь?

— Я тебе оригинал подарю. — Ягунин перемотал кассету, спрятал в карман, сказал с улыбкой: — Держать такой документ в номере опасно. На аэродроме отдам, перед твоим вылетом в Москву. Хоп?

— Хоп! — Климов покинул машину и подумал, что Денисов и Ягунин вполне оправдывают свою вторую зарплату.

Тойота сдержал слово: все было, как на Канарах — тихий, уединенный уголок, водные лыжи, подводная охота, шашлык, жареная кефаль, сухое вино, холодное пиво, веселые гости, красивые девушки, которые купались и загорали без лифчиков, демонстрируя мужчинам свои изумительные груди и одновременно доказывая старую, как мир, истину: ничего прекраснее, чем человеческое тело, Бог еще не создал.

Марина и Таня моментально последовали их примеру, и Климов, как ни странно, воспринял это совершенно спокойно, не испытывая никаких сексуальных влечений, более того, ему даже было приятно, что женщины доверяют ему и надеются на его защиту, в общем, он чувствовал себя морским львом, охраняющим свое стадо.

Вдоволь наплававшись, подстрелив с десяток кефалий, Климов вышел на берег, стянул ласты и со стоном блаженства рухнул на горячую от полуденного солнца гальку.

— Хорошо? — спросил Тойота. Он сидел в шезлонге под тентом и пил пиво.

— Не то слово, Вячеслав Иванович, — рай! А мы… — Климов сплюнул, повернулся на бок и посмотрел на море, туда, где в бело-голубом мареве мчалась вслед за катером на водных лыжах Татьяна.

— А мы охотимся друг на друга, как в первобытные времена, воюем, убиваем, сажаем в тюрьмы… Ты это хотел сказать? — Двадцать минут назад Тойота предложил Климову перейти на «ты», и они выпили по этому поводу по стакану «Киндзмараулли».

Слова Тойоты мгновенно вырвали Климова из подводного, изумрудно-кораллового, с желтыми цветами и серебристыми рыбами мира, в котором он еще пребывал, и вернули к пакостной действительности. Он вторично сплюнул и закурил.

— Вредный ты мужик, Вячеслав Иванович, в момент можешь настроение испортить.

— Я не вредный — простой.

— Ну да, как сибирский валенок с программным управлением и вертикальным взлетом. И откуда ты только такой взялся? Может, тебя мама в Америке родила?

— Если б я родился в Америке, то, уверяю тебя, вырос бы нормальным человеком — окончил бы школу, университет, работал бы в каком-нибудь археологическом центре и разъезжал бы по белу свету в поисках… ну, допустим, золота Шлимана. — Тойота хлебнул из бутылки пива. — Но я родился здесь, в поселке Дагомыс, бегал в рваных штанишках, ловил рыбу, гонял на пляже мяч… Это и определило мое будущее.

— Бытие определяет сознание?

— Да, сознание мое сформировалось здесь, на пляже. На пляже летом многое можно увидеть: дорогих девочек, с которыми обращаются, как с куклами, крутых мужиков, играющих по-крупному в картишки…

— И ты решил на них походить? — с издевкой спросил Климов. — Не поверю. Ты, Вячеслав Иванович, мужик умный и умеешь смотреть за горизонт.

— Умею, — согласился Тойота. — Но что за горизонтом, увидеть нельзя, можно только понять.

— И что же ты понял?

— Что земля круглая и что вождь мирового пролетариата прав: чтобы хорошо жить, надо учиться, учиться и учиться…

— Почему тебя выгнали из университета? — перебил Климов. — За что?

— За дело, — поразмышляв, признался Тойота. — За то, что недостаточно хорошо изучил характер одного человека…

— Имя можешь назвать?

Тойота подумал и неожиданно расхохотался.

— А ты нахал, Константин Иванович, крепкий нахал!

— Это почему же?

— Я на отдыхе, разговариваю с тобой по душам, а ты… вообразил, что находишься у себя в кабинете и устроил мне натуральный допрос. Невежливо с твоей стороны или, как выражается твой шеф Скоков, непрофессионально. Что он сейчас, между прочим, поделывает?

— Открыл частное сыскное агентство. — Климов достал из ведра со льдом бутылку пива. — Закон бутерброда помнишь?

— Маслом вниз?

— Правильно, — кивнул Климов, повел взглядом — нет ли кого поблизости, и тихо проговорил: — Дело, которое раскручивает Скоков, связано с именем Скал она, причем, связующая ниточка очень крепка, а ты… с его бабой кувыркаешься!

— Он на серьезном засыпался?

— Шоу-бизнес. Взятки, вымогательство.

— И что ты мне посоветуешь?

— Баба с возу — кобыле легче. Это не я так думаю — народ.

Тойота поморщился.

— Народ — быдло! Хитрое, ленивое, жестокое. И любить русский народ — любить сказку о нем. А его фольклор, который ты сейчас помянул и использовал, — примитивен, как топор.

— Насчет народа — согласен, а фольклор… Даже ленивый иногда мудро мыслит, — сказал Климов, вспомнив Яшу Колберта и его любимую поговорку. — Пока умный раздевался, дурак реку переплыл.

— И кто ж из нас дурак? — помолчав, серьезно спросил Тойота.

— Время покажет. — Климов залпом опустошил полбутылки пива и, отдышавшись, спросил: — Расскажи все-таки, как ты впервые влип?

— Ладно, слушай, — устав сопротивляться, сказал Тойота. — Фамилия человека, характер которого я недостаточно хорошо изучил, — Клыков, он заведовал столовой и буфетом Цэка. Усек?

— Усек.

— А я учился и дружил с его сыном Колькой. Коля увлекался лошадками — любил в манеже поскакать. А манеж посещали иностранцы: для них верховая езда, что для нас по утрам гимнастика — хороший тренинг. Дальше события развивались так… Колька влюбился в сотрудницу посольства ФРГ Барбару Крегер. Серьезно влюбился — в жизни с мужчинами такое бывает. И решил жениться. Как хороший сын, поставил об этом в известность папочку. А папочка вместо благословения отнял у сына шмотки и посадил под домашний арест. Сказал: «Выпущу, когда одумаешься». Но Коля характером пошел в отца. Заявил: «Я уеду в Берлин даже голым». При слове «Берлин» папу чуть инфаркт не хватил: «Как тебе не стыдно, у тебя дед под Сталинградом погиб!»

«И у нее под Сталинградом, — парировал Коля. — Но дело не в этом… Меня оклад учителя истории не устраивает: на сто двадцать рублей в месяц я жену не прокормлю». «Чужую — нет, свою прокормишь». «А чем наши от немок отличаются? У них что, рот шире?» «Но я-то вас кормлю, — затопал ногами папочка. — Четверых, на сто восемьдесят!» «Ты воруешь», — ответил Коля, получил по шее и уже из-за двери услышал: «Я буду жить на даче, а ты… В общем, вспомнишь, где твоя родина — выпущу, нет — сгною». — И ушел, закрыв сына на три замка.

Вечером Колька позвонил мне в общежитие, сказал, что арестован, и изложил план, который освобождал его из плена. Самая незавидная роль в этом плане, роль шантажиста, отводилась мне. Я должен был встретиться с его отцом, предъявить ему бумаги, из которых явствовало, сколько он наворовал, используя свое служебное положение, и сказать: «Дорогой Игорь Вячеславович, или вы отпускаете своего сына на свободу и подписываете документы, разрешающие ему выехать в Германию, или эти бумаги лягут на стол прокурора». Я так и сделал. Но… Игорь Вячеславович оказался честным коммунистом…

— Ты хочешь сказать, что он не воровал? — спросил Климов.

— Его использовали втемную — «замазали». А если человек замазан, то ему уже деваться некуда. Он должен поддерживать власть, его породившую, или… его отправят на кладбище. Старик, царство ему небесное, выбрал кладбище. Всех его клиентов из Цэка отмазали — кому охота мусор из избы выносить? Колька женился и уехал на Запад, а я, студент пятого курса исторического факультета МГУ, оказался на Лубянке, в лапах современных опричников, и на собственной шкуре испытал то, что хотел понять умом — по учебникам и художественной литературе…

— Клыков, Клыков… Фамилия знакомая, на слуху, как говорится, а вспомнить не могу, — сказал Климов, выслушав исповедь Тойоты.

— Депутат Госдумы, работает в комиссии по правам человека.

«Ну и дела! Мы в МУРе, можно сказать, мозги свихнули, гадая, каким образом наш друг Тойота на свободу раньше срока вылетел, а ларчик… Действительно, не имей сто рублей, а имей сто друзей…»

— Вы с ним до сих пор дружите?

— Переписываемся.

— И все?!

— А разве этого мало? — усмехнулся Тойота. — В письмах человек, как на ладони: признается в любви, проклинает, объясняет свои поступки… Ты когда последний раз писал? И кому?

— Начальству! Объяснительные записки! — чертыхнулся Климов. — На письма времени нет.

— А у меня его было предостаточно…

— В этом и беда. Тебе в первый раз сколько влупили?

— Дело не в том, сколько мне влупили, — отмахнулся Тойота. — Дело в том, что я преступил грань дозволенного, а однажды преступивший уже не вернется в лоно Богово — запретный плод сладок.

— И ты решил этот плод сорвать?

— Хороший ты мужик, Константин Иванович, но мыслишь, извини меня, как совдеповский чиновник — ты решил, ты выбрал, ты не понял… Все я понял! А решать… На зоне не вы решаете, как человеку дальше жить, а воры. Шестерить я по своей натуре не мог, поэтому из мужиков стал выбиваться в люди. И выбился. Теперь я командую!

— Тщеславен ты, однако.

— Тщеславен ваш Президент, — зло проговорил Тойота. — Уцепился за власть, как мартышка за банан… Знаешь, как их ловят?

— Кого?

— Обезьян.

Климов развел руками.

— Обезьян мне ловить еще не приходилось.

— Придется, когда из МУРа выгонят, так что слушай, наматывай на ус… В землю вбивают бамбуковые палки, расстояние между ними — два пальца, ладонь проходит свободно, кулак — увы, а в пространство, которое окольцовывают палки, закидывают бананы. Мартышка тут как тут, хвать банан и… попалась. Верещит, как подстреленный заяц — кулак не вытащит, а пальцы разжать не догадается. Так и ваш Президент… Как ты думаешь, он честный человек?

— В каком смысле?

— Ну, ты — честный мент. А он?

— Он — политик.

— Так отвечают, когда не знают, что сказать, — вздохнул Тойота. — Пропадешь ты, Константин Иванович.

— Разговор у нас с тобой получился хороший, а вывод ты сделал более чем странный.

— Понимаешь, есть каторжный труд, а есть бессмысленный, так вот, бессмысленный во сто крат страшнее каторжного, — проговорил Тойота после длительного молчания. — Мой дядя, брат отца, во время войны был в гетто. Так он рассказывал, что когда немцам требовалось кого-то убрать, то они этого кого-то посылали на спецработы. А спецработы заключались в следующем: подыми вдвоем бревно… — Он показал руками какой толщины, — и оттащи его на станцию, метров за пятьсот, а потом обратно. И так — целый день… Больше трех дней никто не выдерживал — вешались. Вешались не потому, что тяжело, а потому, что бессмысленно. Примерно, такую же работу делаете и вы, муровцы.

— Мы честно делаем свою работу, — сжал зубы Климов.

— Ты — да, согласен. И что ты за это имеешь? Кукиш с постным маслом! За чей счет ты сюда прилетел? Уверен, что за свой. Разве это не издевательство со стороны твоего начальства?

— Прекрати, Вячеслав Иванович, не то я утоплюсь! — Климов натянул рубашку и, заметив приближающийся катер, помахал Тане рукой. Катер сбавил ход, Таня отпустила ручку соединительного троса и в двух метрах от берега «затонула».

— Помогите, — сказала она, пряча в уголках рта счастливую улыбку. — Меня ноги уже не держат — устала.

— Одну секундочку! — Тойота остановил проходившего мимо фотографа. — Дорогой, зафиксируй наше счастье.

— С удовольствием. С кого начнем?

— С русалки. — Тойота указал на Таню. — А затем… — Он обнял Климова за плечи, подмигнул. — Улыбнись, ты же не виноват, что тебя используют, как презерватив.

Когда фотограф отщелкался, Климов взял одну из фотографий, перевернул и попросил Тойоту расписаться.

— Начальству покажу, может, и впрямь командировку оплатят.

— Я твой должник, — сказал Тойота, поставил число и с хрустом расписался.

Вечером следующего дня Ягунин подъехал к отелю, загнал машину на стоянку и по сотовому телефону позвонил Климову в номер.

— Я на месте, — сказал он коротко, отключил связь и, закурив, принялся наблюдать за фланирующими перед входом в отель залетными проститутками, которые пытались проникнуть в бар с помощью старых гостевых карточек. Но швейцар не дремал — находился на содержании своих, так сказать, официальных проституток, поэтому приказ: «Гнать чужих в три шеи!» — выполнял строго и неукоснительно.

Климов и Таня появились минут через десять. Ягунин быстренько загрузил их сумки в багажник, и они помчались в аэропорт.

— Извини, Глеб Иванович, — сказал Климов. — Тойота задержал.

— Вы поладили?

— Они поладили, — ответила Таня. — Они вчера вечером так напились, что господин Климов еле до номера добрался.

— Ничего не поделаешь — служба! — Ягунин подмигнул сидевшему рядом с ним Климову. — Хочешь похмелиться?

— Неплохо бы.

— В бардачке.

Климов достал плоскую бутылочку коньяка, сделал два глотка, задумался.

— Можешь с собой взять, — сказал Ягунин. — И кассеты забери.

— Спасибо, — поблагодарил Климов. — Насчет убиенного ничего не выяснил?

— Выяснил. Слепнев настолько всем осточертел, что братва решила убрать его с пробега.

— За что?

— Он в течение года регулярно их в картишки наказывал. Крупно.

«Сами они на убийство не пошли — себе дороже, — подумал Климов. — Поэтому сделали заказ, и если заказ попал к Тойоте… Тогда все сходится».

— Стоящая информация? — спросил Ягунин.

— Мне кажется, что твой информатор чего-то недоговаривает, — помолчав, сказал Климов. — Ты его хорошо знаешь?

— Я завербовал его здесь, в Сочи, лет десять назад, потом он перебрался в Москву, и наша с ним связь прервалась, но мы иногда встречаемся…

— Что его на сей раз привело в Сочи?

— Он всегда в это время отдыхает.

Ответ прозвучал неубедительно, и Климов понял, что Ягунин не желает продолжать разговор при свидетелях, поэтому, сделав еще один глоток коньяка, откинулся на спинку сиденья и задремал.

Аэропорт напоминал потревоженный муравейник. Улетали и прилетали самолеты, суетились пассажиры, взад-вперед сновали носильщики. Климов попросил Таню зарегистрировать билеты и, когда она отошла, тихо сказал:

— Я слушаю, Глеб Иванович.

— Неделю назад мой информатор и еще двое гонщиков взяли во Внукове лоха: он был с воздухом, и они решили его обуть. Но все вышло наоборот: лох их обул.

— Крепко?

— На сорок шесть лимонов.

— Прилично! А лох свалил?

— Ребята хотели его придержать, но тот сунул им под ребра ствол и смылся.

— Найти пытались?

— До сих пор ищут. — Ягунин вытащил из кармана сложенный вчетверо лист бумаги, развернул и протянул Климову. — Взгляни.

Портрет был выполнен в карандаше и на первый взгляд впечатления не производил: простое, открытое лицо молодого парня с едва уловимой надменной усмешечкой в слегка раскосых монгольских глазах. Но чем дольше Климов всматривался в эти раскосые глаза, тем больше они его притягивали. Это был взгляд человека, пораженного каким-то странным недугом…

— Это и есть лох? — спросил Климов, не скрывая своей заинтересованности.

— Собственной персоной.

— А кто его срисовал?

— Информатор. Он художественное училище закончил… имени девятьсот пятого года. Так что за точность воспроизведения не волнуйся — один к одному.

— Мне почему-то кажется, что я его где-то видел…

— И мне так показалось, — кивнул Ягунин. — А знаешь, почему? Он похож на Слепнева.

— Верно! — Климов удивленно вскинул брови. — Мистика какая-то! Чертовщина!

— Ты в этой чертовщине обязан разобраться.

— Каким образом?

— Тебе виднее.

— Я подумаю, — сказал Климов, пряча рисунок во внутренний карман пиджака. — Торг уместен?

— Уместен.

— Пусть «птаха» мне позвонит. — Климов протянул Ягунину визитку. — После десяти вечера я, как правило, всегда дома.

— Он позвонит, — заверил Ягунин. — Я скажу, что это в его интересах.

— Тогда вспомни, как его зовут.

— Алексей Васильевич Тюбиков. Кличка — Таксист.

В это время щелкнул динамик, и приятный женский голос, — таким голосом обычно вещают об интимной стороне жизни великих мира сего, — известил пассажиров, что начинается посадка на рейс номер триста четыре, следующий по маршруту Адлер — Москва.

— Наговорились? — спросила подошедшая Таня.

— Даже успели по сто грамм выпить, — пошутил Ягунин. — Всех благ вам и… легкого воздуха!

— Спасибо. — Климов крепко пожал ему руку. — Будешь в Москве — заходи! — И зашагал к выходу на перрон, мгновенно переместившись в иное пространство — московское, думая о Смородкине — что он там без него натворил, и как начать завтрашний день — с визита к начальству или Скокову.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЛОХ

ГЛАВА I

Следствие — это локомотив, который стоит на запасных путях до тех пор, пока преступник в тени — затаился, просчитывает варианты, ждет благоприятного момента для решающего прыжка…

Скоков был опытным машинистом, со стажем, поэтому трогать локомотив на желтый свет воздержался. «Ситуация прояснилась, — думал он. — Тойота занял исходную для прыжка позицию. Цель — Скалон. Это ясно. Теперь надо определить его аппетит — проглотит ли он своего компаньона целиком, как удав кролика, или ограничится тем, что войдет с ним в дело на равных паях? Впрочем, на этот вопрос может ответить, пожалуй, только сам Скалон: оценит ситуацию правильно — выживет, зарвется, пожадничает — поминай как звали…»

— Так? — спросил Скоков, окинув взглядом свою команду, разбавленную сегодня прикатившим с юга Климовым и его заместителем Смородкиным. Оба муровца находились явно не в форме, ибо по случаю понедельника, а может быть, из-за собственной нерадивости получили с утра пораньше хорошенькую взбучку от начальства, которое вдруг прознало, что личность убитого в квартире Ракитиной до сих пор не установлена. А раз не установлена, то какого черта они вообще в МУРе делают?.. От такой постановки вопроса Климов и Смородкин впали в состояние оцепенелости, которое свойственно домашним животным, в частности, собакам, когда их ни за что ни про что лупят палкой по голове. Обоих в данный момент мучил до похмельной рвоты всего-навсего один вопрос: какая сука их заложила? Кто? Ведь докладная записка из Харькова, в которой сообщалось, что Слепнев погиб в автомобильной катастрофе, легла на стол Климову нераспечатанной и знали о ней лишь двое — хозяин кабинета и его заместитель. Не считая, конечно, людей Скокова, которым Смородкин об этой записке, естественно, доложил.

— Не слышу привычного оживления. — Скоков постучал карандашом по столешнице. — Что скажешь, Виктор Андреевич?

— А что здесь сказать, — пожал плечами Красин. — У меня ощущение, что мы попали в тупик. Более того, мне кажется, что в этот тупик нас кто-то загнал. Умно загнал. Судите сами… — Он загнул мизинец на левой руке. — Первое. У Слепнева имеется загородный дом. Ракитина жила в нем неделю. Но мы этот дом найти не можем. Два наших лучших сыщика… — Он взглянул на Родина и Колберта, сидевших в торце стола, и улыбнулся. — Надеюсь, вы добросовестно искали?

— Мы с Александром Григорьевичем, можно сказать, все Подмосковье прочесали, — вспыхнул Яша. — Рязанку, Ярославку, Каширку — бесполезно! Эта стерва даже район не может вспомнить, где ночевала. Говорит: «Меня ночью привезли и ночью отвезли, так что, извините… В темноте только кошки видят. А я — женщина, и причем, поющая!» — Он почесал затылок и, наконец, выразил то, что думал: — Я Скалона полностью поддерживаю: таких телок можно только доить!

— А не валяет ли она дурака? — спросил Волынский. Он сидел за отдельным, круглым, столиком, предназначенным для чаепития, курил и молча переваривал поступающую в мозг информацию.

— Нет, она не врет, — сказал Родин. — Дело в том, что они выехали на кольцевую, а по кольцевой — хоть к черту на рога катись, а нужный поворот все равно не запомнишь.

— А кто был за рулем, Слепнев?

— Его приятель. Кто — мы так и не выяснили.

— Обслугу в казино пытали?

— Я охраннику у дверей десять долларов сунул, а узнал всего лишь, что тот парень — гусь залетный. И мои денежки плакали. — Яша выразительно посмотрел на Скокова, и тот, не выдержав его страдающего взгляда, пообещал в получку баксы вернуть.

— Что Ракитина в своих показаниях правдива, говорит и то, что она нам довольно обстоятельно и подробно описала убранство дачи Слепнева, — продолжал Родин. — Ее поразило количество фотографий, которые были развешаны на стенах во всех трех комнатах: на кухне, в гостиной, в спальне. На фотографиях, естественно, — хозяин. То в одежде арестанта, то в форме немецкого офицера, то в халате помещика и так далее и тому подобное. Исходя из этого, мы с Яшей решили, что Слепнев — актер.

— Ну и чего вы остановились на полпути? — спросил Красин. — Чего не проехались с Ракитиной по театрам?

— Витя, какое у нас было задание? Найти дачу. И мы два дня добросовестно ее искали. А спросить: «Маша, что вас больше всего поразило на даче?» — я догадался только вчера вечером, когда уже плюнуть хотел… и на Слепнева, и на эту дачу.

— Дело поправимое, — успокоил всех Скоков. — Завтра Яша заедет с утра за Ракитиной, и к вечеру мы узнаем, что на самом деле представлял из себя господин Слепнев.

— Ну, допустим, он петух голландский, — неожиданно подал голос до сих пор молчавший Климов. — Что мы с этого будем иметь? Ровным счетом — ничего. Поймите, нас интересует не сам Слепнев, а игра, которая развернулась вокруг него. И игра очень интересная. Смотрите… Слепнева приговорили к смерти на сходняке, и я думаю, решающим словом было слово Тойоты. Далее. Тойота знал о ссоре между Скал оном и Ракитиной, знал и о связи Ракитиной со Слепневым и обставил дело так, что убитого повесили на Скалона — его, мол, заказ. Убедившись, что мы в эту версию поверили, Тойота решил добить нас — доказать самому себе, что мы — полные идиоты. И подбрасывает нам труп старика Блонского — опять, мол, работа Скалона. И мы снова купились… Я правильно рассуждаю, Семен Тимофеевич?

Скоков поежился под пристальным взглядом своего ученика, но, как это ни горько ему было, пилюлю проглотил. Сказал:

— Грешен, ребята, я действительно подозревал Скалона — думал, свидетелей убирает.

— Мы все так думали, — мрачно процедил Смородкин. — А виноват в этом Гришка Блонский. Это он заявил: «Я и без вас Быку яйца вырежу!»

— Я его, между прочим, в Дагомысе встретил, — сказал Климов.

— Он тебя не узнал? — спросил Скоков.

— Как он меня мог узнать, если мы с ним не знакомы? А вот я его, по фотографиям из дела, моментально опознал. Нахальный парень!

— Чем он там занимался?

— Бизнесом. Интересовался в киосках Роспечати, не поступили ли в продажу игральные карты, которые он заказал специально для города Сочи.

— Странно. — Скоков придвинул к себе перекидной настольный календарь, перевернул несколько листков, и лицо его приняло крайне озадаченное выражение. — Ты не мог ошибиться? Это действительно был он?

— А почему вы сомневаетесь? — в свою очередь озадачился Климов.

— А потому, что сегодня похороны его отца, и по моим сведениям он… Он просто не мог там быть, Костя. Ты ошибся.

— Извините, Семен Тимофеевич, у меня есть доказательства… Мы встретились у киоска Роспечати, а рядом с киоском работал фотограф… «Я Татьяне возьми да в шутку скажи»: Сфотографируйся с этим парнем. А она… — Климов на секунду замялся. — В общем, у меня с ней произошел небольшой скандальчик, я ей сделал строгое внушение, и она после этого внушения восприняла мою просьбу, как правительственный приказ.

— А она-то его узнала?

— В первый момент — нет: не привыкла еще рассматривать людей как объект для наблюдения, поэтому сыграла превосходно. Можно, говорит, с вами фото сделать? А он: «Зачем?» А чтобы, отвечает, мой дурак знал, что я не такая уж дура. А Гриша, значит, сразу клеиться начал: «А твой дурак мне рожу не набьет?» В общем, фото вышло на славу: петух да цесароч-ка — прекрасная парочка!

Климов, забыв про утренний нагоняй, рассказывал весело, в лицах, поэтому рассмешил всех до слез. Расхохотался даже Смородкин, решивший было после разговора с начальством окончательно и бесповоротно покинуть ряды доблестной милиции. Но все сразу притихли, когда Климов поставил дипломат на колени, раскрыл и выбросил на стол пачку фотографий — Татьяна под руку с Гришей Блонским и он, Климов, с Тойотой. Да в таких позах! И в обнимку, и пиво пьют, и закусывают, и друг друга по плечам хлопают, будто сто лет не виделись! А на последней фотографии еще и надпись, коротенькая, незатейливая, но если вдуматься… «Косте Климову на память о нашей встрече в Дагомысе. 2.9.1997 г.» И размашистая подпись — «Тойота».

— Костя, да ты ж, блядь, в люди выбился! — выкатив от восторга глаза, заорал Смородкин. — Да мы ж теперь им кузькину мать покажем!

— Кому «им»? — спросил Родин.

— Всем! — Смородкин вдруг посерьезнел. — Костя, я парочку возьму… Вот эту, где ты с ним пиво пьешь, и с надписью… Хорошо?

— А что ты с ними будешь делать?

— Вот эту, с надписью, я покажу старому пердуну генералу Панкратову, который нам сегодня лекцию читал о долге и бдительности, и при этом скажу так: «Дорогой Василий Федорович, мы фамилию Слепнева специально в конспирации держали и держим, а вы всю нашу с Климовым работу — псу под хвост! Да разве так можно? Кто на нас стукнул?» Вот здесь он, старая калоша, и расколется! — Смородкин, торжествуя скорую победу, огладил себя ладонью по груди. — А вот этот снимочек, где Костя, значит, пиво со своим другом пьет, я покажу Можейко, при этом выпью с ним грамм по сто пятьдесят и на всю прокуратуру начну рыдать: «Витенька, како-ого друга мы с тобой потеряли?.. Витенька, а нас не посадют, ведь мы с ним дружили?»

Здесь уже не выдержал и Скоков. Задыхаясь, прошамкал:

— Смородкин, прекрати! Меня сейчас инфаркт треснет!

— Сто грамм, и я молчу.

— Саша, налей ему, он все равно сегодня напьется.

Родин встал, но Смородкин жестом остановил его.

— Я сам знаю, где что лежит. — Он обогнул стол и направился в соседнюю комнату. Но вдруг притормозил и, указав пальцем на портрет лоха, который презентовал Климову Ягунин, резко спросил: — А это что за тип?

— А это тот самый лох, который обул трех гонщиков в аэропорту Внуково, — спокойно ответил Климов, пытаясь спрятать за этим спокойствием охватившее его волнение — найдут ли ребята сходство человека, изображенного на листе ватманской бумаги с убиенным Слепневым?

Зорче всех глаз оказался у Яши Колберга. Он молча взял из-под руки Скокова ключи, открыл сейф, вытащил дело Ракитиной и, найдя фотографию убитого Слепнева, поставил ее рядом с портретом лоха — решайте, мол, думайте.

— Два сапога — пара! — Смородкин медленно развернулся, и его ошалевший взгляд встретился со взглядом Красина. — Виктор Андреевич, а ты прав: кто-то очень умный решил познакомить нас с нечистой силой… Ведь что мы теперь имеем? Если у меня мозги еще на месте, а я думаю, что они у меня на месте, то мы имеем два покойника в одном лице… Один — неизвестный актер, а второй, значит, — лох. И кого мы будем ловить?

— Обоих, — улыбнулся Красин. — Костя, какого числа убили Слепнева?

— Девятого.

— А гонщиков когда обули? Во Внукове?

— Я понял. — Губы Климова расползлись в извинительной улыбке. — Запамятовал. А может, мне Ягунин об этом и не говорил.

— Если лох раздел гонщиков до девятого, то можно предположить, что он и убитый в квартире Ракитиной — одно и то же лицо. За это говорит и мотив убийства, вернее, формулировка твоего информатора: парень в течение года обувал всех подряд, и его решили убрать с пробега. — Красин задумчиво пожевал губами. — Но если спектакль во Внукове свершился после девятого… тогда извините… гоголевщиной пахнет!

— Хватит гадать на кофейной гуще. — Скоков посмотрел на часы и, резко отодвинув кресло, встал, прошелся по кабинету. В его движениях появилась мягкая кошачья резкость. — Через час похороны Блонского-старшего. Там соберутся почти все интересующие нас лица — Гриша Блонский, его жена Маша Ракитина, заслуженный артист Советского Союза Скалон, адвокат Спицын и, может быть, сам Тойота… Я постараюсь там кое-что раскопать… — С этими словами он взял из рук Смород-кина портрет лоха и спрятал в свой дипломат. — Яша поедет со мной, отпевание, похороны и поминки в Пушкино, такова воля покойного, поэтому машину заправь под завязку.

— Есть! — Яша мгновенно вылетел из кабинета.

Скоков повернулся к Смородкину.

— Ты выпил?

— Забыл, Семен Тимофеевич. Лох карты спутал.

— Выпей и дуй к своему Панкратову. И сделай ему клизму из каустика. Когда он усрется, скажи, что вы с Климовым на днях будете брать очень крутого парня, киллера, который угрохал Слепнева и старика Блонского, и что тебе для этого дела нужны шесть толковых омоновцев. Понял?

— Семен Тимофеевич, ваша воля — Божья воля!

— Пей и сматывайся! — Скоков ткнул указательным пальцем в грудь Волынского. — Борис, езжай на стрельбище МВД, пали до одурения, но форму восстанови — тебе придется брать этого киллера… А так как он мне нужен живой, то стрелять придется по-македонски, качая маятник. Понял?

— Так точно!

— Свободен.

Проводив взглядом Волынского, Скоков присел рядом с Красиным, положил ему на плечо руку и с плотоядной улыбочкой проворковал:

— А тебе, Виктор Андреевич, придется еще раз встретиться с госпожой Басмановой. Не против?

— Что я должен выяснить?

— А вот что… Завтра или послезавтра в их банк должна поступить крупная сумма денег… Костя, какую цифру тебе назвал информатор? — Скоков повел взглядом и, не обнаружив в кабинете Климова, несказанно удивился. — Где этот паршивец? — спросил он Родина.

— По вашему распоряжению приканчивают на кухне со Смо-родкиным бутылку Смирновской.

— Сволочи! — выругался Скоков. — Климов!

— Я слышу, — ответил из-за перегородки Климов. — Сорок шесть лимонов.

— Деньги нужно пометить, а товарища, который их принесет, «сфотографировать». Я правильно вас понял? — спросил Красин.

— Ты умница, Виктор Андреевич!

— А мне что прикажете делать? — спросил Родин, когда за Красиным захлопнулась дверь.

— Тебе, друг мой, придется командовать парадом — сидеть в офисе, отвечать на звонки, кого надо привечать или… посылать к чертовой матери.

— Я к этому не привык.

— Привыкнешь. Обязан привыкнуть — ты мой первый заместитель. — Скоков тепло улыбнулся. — А сейчас выстави за дверь Смо-родкина. А Климова — ко мне. Разговор у меня к нему имеется.

Шесть лет прошло с тех пор, как Скоков покинул стены московского уголовного розыска. За это время некоторые из сослуживцев уже успели забыть сердитого, похожего на напыженного сибирского кота начальника отдела по раскрытию убийств, другие, помня его зловредный характер, просто вычеркнули из памяти, а третьи — новички — вообще не знали, что это за человек, но зато все как один до сих пор употребляли выражение «заскоки Скокова», которое пошло гулять по коридорам МУРа с легкой руки Смородкина и которое шло в ход, когда кто-то чего-то не поняв в действиях начальства, требовал разъяснений. Здесь бедняге и выдавалось: «У тебя что, заскоки Скокова? Приказ есть приказ. Выполняй!»

Климов и Смородкин прекрасно это выражение помнили, поэтому спросить открыто, из какой навозной кучи Скоков выкопал киллера, которого им предстояло брать, не осмелились. Но так как оба понимали, что знать, из какого все-таки яйца вылупился этот чертов маньяк-убийца, они просто обязаны — начальству ведь не скажешь, что он с неба свалился, — то стали мыслить вслух, проще — обмениваться мнениями. Они всегда так поступали, когда заходили в тупик.

— Своих источников у него не было, — убежденно проговорил Смородкин. — На чужом огороде копался.

— В саду у дяди Вани? — поддел Климов.

— Может быть.

— А где был дядя Ваня?

— В Сочи.

Климов задумался, не забыв при этом выпить полстакана водки.

— Я тебе крутил пленку с записью полового акта Марины Скалон?

— Я думаю, она стонала не от страсти.

— А говорила искренне.

— Кошка всегда поступает по-своему.

— Но это не значит, что у нее нет цели.

— Цель была, — согласился Смородкин, закусывая маринованным огурчиком. — Она наизусть выучила адрес Макашеви-ча и… Как там второго зовут?

— Воловик.

— Правильно. Разливай!

— Ты интересно мыслишь, Смородкин!

— Высшее образование. Из точки «А» в пункт «Б».

— Без пересадки?

— На станции «Марксистская» в медвытрезвитель попал. Будь здоров!

— Поехали, — сказал Климов. — Какая следующая остановка?

— Макашевич.

— А отправились с какой?

— Слепневка.

— Молодец! Завтра же доложу генералу, что твоя основная работа — кроссворды.

Смородкин на глаз прикинул, сколько осталось в бутылке и сказал:

— На закуску не наваливайся.

Климов не услышал — погрузился в размышления.

— Значит, начали мы со Слепнева, по дороге заехали к Блонскому, следующий — Воловик или Макашевич… Интересная поездка! Ты мужественный человек, Смородкин?

— Не знаю. Раньше мог литр выпить, а теперь вот с бутылки косею.

В дверях, как тень отца Гамлета, возник Родин. Торжественно объявил:

— В России пьют на троих. — Он вылил остатки водки в стакан Смородкина, выпил и указал ему на дверь: — Приказано выгнать!

Смородкин проглотил обиду добродушно. Он уступил место Родину и, когда тот сел, постучал костяшками пальцев по лбу.

— Костя, держу пари, что он не знает, до какой остановки мы доехали.

— Конечной! — Родин сунул в рот кусок колбасы и жестами объяснил Климову, что его вызывает Скоков и что ему будет, если он немедленно этот приказ не выполнит.

На столе Скокова лежала книга Вальтера Шелленберга «Лабиринт», в которой бывший шеф германской службы внешней разведки с неприкрытой гордостью и явным сладострастием поведал читателю о своей деятельности на поприще закулисных интриг фашистской Германии. Климов скользнул по ней рассеянным взглядом, взял в руки, полистал и сразу же наткнулся на место, где Шелленберг описывает свой кабинет: «Микрофоны были повсюду: в стенах, под столом, даже в одной из ламп, так что всякий разговор и всякий звук автомата — чески регистрировались… Мой стол являлся своего рода маленькой крепостью. В него были вделаны два пулемета, которые могли засыпать пулями весь кабинет. Все, что мне было нужно сделать в экстренном случае, — это нажать кнопку, и они тут же начинали стрелять. Одновременно я мог нажать другую кнопку, и вой сирены поднял бы на ноги охрану, чтобы окружить здание и блокировать все входы и выходы…»

Климов удовлетворенно хмыкнул и посмотрел на Скокова.

— Хотите свой офис превратить в нечто подобное?

— Я бы на твоем месте не иронизировал, — сухо ответил Скоков. — И вот почему… Мы, Костя, живем в такое гнилое время, что для того, чтобы выжить, нам, сыскарям, влезающим порой в тайное тайных и знающим иногда то, за что расстреливают на месте, требуется точно такая же осторожность, внимательность и осмотрительность, какой обладал этот парень. А мы по собственной дури до сих пор живем по-русски — душа нараспашку! Вот поэтому и летят наши головы одна за другой… Меня и Родина из МУРа выперли, Красина — из Прокуратуры, Волынского и Градова — из КГБ. — Он горько усмехнулся. — Так что возьми книжечку, почитай, подумай и сделай выводы.

— Что-то я вас не пойму, Семен Тимофеевич. — Климов осторожно присел на краешек стула. — Я где-нибудь наследил?

— Пока нет. Пока, как ни странно, тебя спасает «душа нараспашку», которая на этажах, где сидят начальники, называется несколько иначе — «что с дурака взять»? Но когда начальники сообразят, что ты — угорь, что ты — скользкий, то в тот же день тебе голову и оторвут. Все понял?

— Ни хрена не понял, — честно признался Климов. — Но очень хочу.

— Тогда слушай. — Скоков прижал руку к сердцу. — Костя, ты мне в МУРе нужен. Если тебя выпрут, конец и нам. И нам, и всей нашей деятельности.

— Незаменимых людей нет.

— Это ты из скромности?

— Да.

— Тогда перейдем от теории к практике… Информация о твоем «броске на юг» ушла из кабинета Можейко.

— Денисов?

— Денисов лицо заинтересованное и продавать тебя не стал бы.

Климов посмотрел в окно и надолго задумался.

— О моем путешествии знали только двое — Денисов и Смородкин.

— И Татьяна Васильевна Благонравова.

— Она со мной ездила, — возмутился Климов.

— Я этого не отрицаю.

— Нет, я не могу в это поверить, — покачал головой Климов. — Дура она — это верно, но чтобы… Нет, не могу…

— Костя, тебе за что сегодня утром Панкратов шею намылил?

— За то, что личность Слепнева не установлена.

— Так вот, этого и Денисов не знал. А за Смородкина я ручаюсь.

— Значит, все-таки…

— Не знаю, Костя, — отмахнулся Скоков. — Я тебя сейчас осторожности минера учил, осмотрительности, науке войти незамеченным в ресторан, а думать… Думать ты уже сам научился. Так что флаг тебе в руки, барабан на шею и — вперед!

Климов вышел от Скокова злым и раздраженным, сгоряча подумал: «Пуганая ворона куста боится». Но пока добирался до управления, поостыл, взял себя в руки и стал спокойно, размеренно, шаг за шагом прокручивать в голове разговор с Татьяной «в саду у тети Клавы» Он вспомнил, что сперва Татьяна долго сетовала на судьбу, рассказывала, как торговала пирожками, как встретилась с Можейко и как обрадовалась, когда он пригласил ее на работу. Затем — как ревностно набросилась на эту работу и как охладела, узнав и осознав, что ни один закон, принятый Госдумой не действует. И почувствовала себя… ну, даже не винтиком в механизме, а бабочкой, попавшей в ураган. Говорила: «Я допросила только Машу Ракитину. Она созналась, что была любовницей Слепнева, сказала, что он живет где-то за городом, а где — не помнит, так как ехала к нему ночью… На этом их отношения прекратились, ибо Ракитина пригрозила голодовкой». Далее. Татьяна чуть не расплакалась, и он, Климов, стал ее успокаивать. Сказал: «Да плюнь ты на этого Слепнева, мы сегодня ответ на запрос получили, из Харькова, и выяснилось…» Да, выходит, он проболтался, и девочка этим воспользовалась… Климов выругался, затем обложил матом Скокова: за то, что всегда прав, придвинул к себе телефонный аппарат, позвонил в соответствующую службу и распорядился, чтобы телефон Благонравовой поставили на прослушивание.

Тойота ждал этого звонка, поэтому, когда его сотовый разразился заливистой трелью соловья и Лев Борисович в своей обычной еврейской манере сообщил, что имеет к нему разговор, то он уже был готов к этому разговору — быстренько собрался и прибыл в адвокатскую контору Спицына «Горное эхо» в точно назначенное время, как и подобает мужику, когда его кличет барин.

— Здравствуйте, Лев Борисович! — сказал он с порога, подобострастно улыбаясь. — Как ваш драгоценный голос?

Скалон посчитал вопрос дерзким, поэтому и ответил дерзко:

— Есть голос — поешь, нет — подпеваешь.

— Вы заговорили афоризмами, — усмехнулся Тойота, усаживаясь в кресло напротив хозяина. — Видно, хорошо продумали предстоящий разговор.

— У кого мозги есть, у того они есть.

— Это верно. Курить можно?

Лев Борисович толчком отправил гостю массивную бронзовую пепельницу.

— Чай? Кофе?

— Чай.

— Правильно. — Лев Борисович включил в сеть электрический самовар, скрестил на груди руки и без всяких предисловий кратко, но с юмором рассказал Вячеславу Ивановичу историю, рассказывать которую ему было стыдно и больно, ибо мало того, что эта история привела его к финансовым затруднениям, но он еще и выглядел в ней последним идиотом — влип, как старый Мендель, который, женившись на молоденькой девчонке, в первую же брачную ночь узнал, что она — далеко не девственница.

— Да, это большой обман, — посочувствовал Тойота. — Но это не трагедия. — Он опустил в стакан пакетик с чаем «Липтон», залил кипятком. — Салтыкова помните? Михаила Евграфовича?.. «Злодейства крупные и серьезные нередко именуются блестящими и в качестве таковых заносятся на скрижали Истории. Злодейства же малые и шуточные именуются срамными и не только Историю в заблуждение не вводят, но и от современников не получают похвалы». Хорошо сказано. В масть! Вы не находите?

Лев Борисович пошел красными пятнами, но сдержал себя, ответил шутливо:

— «Любите ль вы сыр? — спросили раз ханжу. — Люблю, ответил он, я вкус в нем нахожу». Это для рифмы. А по существу… Я нахожу, что тюрьма пошла вам на пользу: вы читали книги и тренировали память, вы научились мыслить… А если человек мыслит, то он существует. Я рад за вас.

— Жить и существовать — суть две большие разницы, Лев Борисович, и, чтобы это понять, надо, как минимум, отсидеть пару лет в камере-одиночке.

— Вы хотите сказать, что я существую?

— Я хочу сказать, что вы сморозили большую глупость, дав братьям-евреям обвести себя вокруг пальца. А за глупость, дорогой мой, надо платить…

Лев Борисович глянул в окно, за которым в солнечных лучах пылали золотые кресты далекой церкви, мелко перекрестился и выдохнул:

— Сорок процентов.

Тойоту сумма устраивала, но для проформы он решил поторговаться.

— Лев Борисович, в наше время с соседа долг не выбьешь, а здесь — через океан, мотайся туда-сюда…

— Я потому и предлагаю сорок, а не двадцать, — твердо проговорил Скалон. — Срок исполнения — две недели.

— Нереально. Они, небось, бабки в недвижимость вложили, в квартиры, в земельные участки, так что хлопот будет полон рот.

— А вы построже с ними.

— Можно, конечно, и припугнуть, — согласился Тойота. — Да толку что? Думаете, они от страха долларами срать начнут? Ошибаетесь. — Он сделал глоток чая, неторопливо закурил. — У вас на них компры нет?

— Не знаю, можно ли ей воспользоваться… — Скалон задумчиво прошелся по кабинету. — Они вызывали из России одного-двух своих старых приятелей, открывали им личный банковский счет, такой счет иностранцу в Штатах можно открыть по предъявлению действительного паспорта и формы 1-94, подтверждающей законность его пребывания, а затем отправляли в магазин за покупками.

— Имена ребят знаете?

— Вы собираетесь с ними говорить?

— Слушайте, у кого голова болит? — обозлился Тойота. — У меня или у вас?

— Борис Кудрин и Сергей Солодовников. Им принадлежит магазинчик радиотоваров на улице Заморенова, дом два, — сдался Лев Борисович. — Так вот, Боря и Сережа приобретали внушительное количество дорогостоящих товаров — компьютеров, лазерных принтеров, факс-машин и прочей электроники, предъявляли хозяину магазина свои персональные чеки, если последний сомневался, они просили позвонить в банк и убедиться в их кредитоспособности, а после звонка, который убеждал продавца, что все в полном порядке, хлопали друг друга по плечам и смывались.

После десятка таких операций, Боря и Сережа получали свою долю и улетали в Россию. А Воловик и Макашевич осторожно и неторопливо сбывали купленное.

— А счет?

— А счет вечером того же дня ликвидировался. Поэтому чек, который приходил в банк через несколько дней, оплачивать уже было некому. Просто?

— Проще пареной репы.

— Американцев от этой репы до сих пор тошнит! — хлопнул себя по ляжкам Скалон. — Сгодится вам такая информация?

— На черный день и сухарь пригодится. — Тойота допил чай, задумался, и Скалон, воспользовавшись паузой, спросил:

— На какое число вам заказать билет?

— Какой билет? Куда?

— В Америку.

— Зачем?

— Но вы ведь должны с ними поговорить!

— Я здесь с ними поговорю. — Тойота стукнул кулаком по столу. — В вашем кабинете!

— Если можете такое устроить, пожалуйста. Но каким образом? Вы что, умеете перемещать предметы, не прикасаясь к ним?

— Предметы — нет, людей — да.

— Кио! — восхищенно воскликнул Скалон. — Маг! Волшебник?

— Не иронизируйте, Лев Борисович, — охладил его пыл Тойота. — Деньги я вам верну, но…

— Я вас слушаю.

— Вы помните телефон Макашевича? Московский?

— Естественно. Я недавно говорил с его отцом.

— Вы хотели, чтобы он воздействовал на своего сына?

— Да. Но из этого, к сожалению, ничего не вышло. Старый хрен ответил мне, что дети в СССР за своих родителей не отвечают. И наоборот — папы умирают на родине, а дети бегут в Америку и живут своей, самостоятельной, жизнью. В общем, он посоветовал мне разобраться с Францем за круглым столом.

— Понятно, — сказал Тойота, подумал и кивнул на телефон. — Позвоните ему, я хочу слышать его голос.

— Пожалуйста. — Скалон набрал номер, и Тойота мгновенно зафиксировал его в своей памяти.

— Я вас слушаю, — раздался в трубке густой, бодрый бас.

— Здравствуйте, Густав Илларионович! Это я, Лева.

— Здравствуй, Левушка!

— Вы звонили Францу?

— Он сам вчера позвонил… Твои претензии я ему выложил, но он послал меня куда подальше.

— Это вас. А меня?

— Еще дальше. Так что, извини, не слушается он меня больше…

— А по какому поводу он звонил?

— Интересовался здоровьем сына.

— А разве Густав здесь?

— Приезжал на пару дней по делам, в первый же вечер, как водится, выпил с друзьями и попал в автомобильную катастрофу.

— Сильно разбился?

— Ногу сломал.

— Он в больнице?

— Дома лежит.

— Передайте ему привет и… скорейшего выздоровления.

— Спасибо, Левушка!

Скалон положил трубку, усмехнулся.

— Убедились, Вячеслав Иванович?

— Вы меня неправильно поняли, Лев Борисович, — поморщился Тойота. — Я вам сразу поверил, но…

— Наш договор в силе?

— Я вам дал слово, и я его выполню. Всего доброго!

— Желаю удачи!

— К черту! — Тойота махнул рукой и вышел.

Домой Лев Борисович вернулся в приподнятом настроении — большое дело провернул, — но оно у него моментально испортилось после звонка Спицына, который сообщил, что похороны Блонского в четыре и ему, Скалону, желательно было бы там появиться.

— Ты так считаешь? — помолчав, спросил Лев Борисович.

— Я так считаю, — раздраженно повторил Спицын. — Надумаешь поехать — позвони.

Лев Борисович чертыхнулся, принял сто грамм водочки и принялся размышлять: ехать ему на кладбище или воздержаться? Этот, казалось бы, простенький, не стоивший и выеденного яйца вопрос совершенно выбил его из колеи. С одной стороны, он просто обязан проводить своего старого друга, партнера по картам Илюшу Блонского в последний путь, бросить на гроб горсть земли, помянуть рюмкой водки, а с другой… Он ведь действительно пожелал приятелю смерти, когда узнал, что до него может добраться Скоков, но сделал это в сердцах, сгоряча, как частенько бывает с человеком в приступе гнева или бессильной ярости. И на тебе, пожелание сбылось, пригрела Илюшу мать сыра-земля! Ну разве это не чудо? Лев Борисович до того удивился, что почувствовал легкие укоры совести, которые чуть позже — и это второе чудо — переросли прямо-таки в убеждение: он вогнал приятеля в гроб, его заказ! А затем свершилось третье чудо: Льву Борисовичу стало казаться, что и другие так думают — родственники, соседи, знакомые… И он решил переждать этот момент, обойти стороной, в частности, не ездить на кладбище, ибо боялся, что в ответ на чей-нибудь укоризненный, подозрительный взгляд, вспылит, сорвется, наговорит лишнего — как смеете, мол, так думать? Да, он игрок, бизнесмен, банкир, да, он знает, кому и когда дать взятку, умеет привлекать к работе людей из правительственных кругов, да, у него криминальная крыша — Тойота! Ну и что? Тойота гарантирует ему безопасность, а менты… Эти сволочи свою жизнь не могут защитить, а уж чужую — тем более! И после этого вы, козлы драные, имеете право подозревать меня, заслуженного артиста СССР, в убийстве? Вот хрен вам с маслом! Лев Борисович хлопнул левой рукой по согнутой в локте правой и показал невидимым оппонентам, что за хрен он имеет в виду.

Лев Борисович чуть не задохнулся от душившего его праведного гнева и принял — именно во гневе — положительное решение — ехать! Он мгновенно повеселел, позвонил Спицыну.

— Мы едем! — объявил торжественно. — Ты составишь мне компанию?

— Естественно.

— Жду. — Лев Борисович подошел к зеркалу, пригладил волосы и на всю квартиру разнеслось: «Умру ли я, но над могилою гори-сияй мо-оя звезда-а!»

ГЛАВА II

Поминки хороши тем, что снимают напряжение.

После второй рюмки гости заметно расслабились, стали перемещаться — рассаживаться по интересам, и за столом потекли неторопливые разговоры-воспоминания — каким прекрасным, добрым и отзывчивым человеком был Илья Григорьевич Блонский (дань традиции: о покойниках — только хорошо или ничего), как любил жизнь — природу, охоту, рыбалку, как любил шутить и разыгрывать знакомых.

— Вы знаете, он однажды пригласил меня в баньку, — рассказывал один толстячок, весело поигрывая огромными совиными глазами. — Я приезжаю, мы расцеловались, и он говорит: «Феденька, я гостей встречаю, так что, извини, раздевайся и ныряй, а я потом подгребу. Не возражаешь?» Какие могут быть возражения… Я хлопнул кружечку пивка, чтобы, значит, пропотеть получше, быстренько разделся, влетел в парную и… Мать моя родная! Застолье! Дамы — в вечерних платьях, мужчины — в смокингах! И все вопят: «Браво!» и аплодируют, как будто я на сцену вылетел. Вы представляете?

Скоков улыбнулся и пошел в баньку, вернее, в предбанник, где, если читатель помнит, места было достаточно и где Гриша Блонский накрыл второй стол для гостей, так сказать, рангом поменьше. По дороге кивнул Маше Ракитиной — следуй, мол, за мной, что последняя, к его удивлению, с большой охотой и сделала.

В предбаннике в гордом одиночестве пировали Вадим Решетов и Яша Колберг. Скоков предупредил их о своем возможном приходе, и они, прекрасно понимая его замысел, заранее выпроводили всех гостей в сад, в беседку — там, мол, и пьется лучше, и воздух чище.

Скоков сел в кресло хозяина, стоявшее в торце стола, жестом предложил Ракитиной занять место рядом и, раскрыв дипломат, вытащил портрет Слепнева.

— Вам не знаком этот господин?

— Да, это он, — после продолжительного молчания сказала Ракитина. — А как вам удалось отыскать его дачу?

— Искали, — неопределенно ответил Скоков. — Кто ищет, тот всегда найдет. — Он улыбнулся. — Вы помирились с Гришей?

— Похороны нас примирили.

«Ну что за девка, врет на каждом слове!»

— В воскресенье он был дома?

— Маша, этому человеку врать нельзя.

Скоков обернулся, заметил в дверях Гришу, приветливо кивнул.

— Заходи, коль пришел, присаживайся.

— Спасибо. — Гриша сел напротив Скокова. — Очная ставка?

— Дружеская беседа.

— В таком случае я хотел бы поговорить с вами с глазу на глаз.

Колберг и Решетов мгновенно смылись. Ракитина налила себе рюмку водки.

— Мы будем беседовать втроем.

— Ты так решила? — спросил Гриша.

— Я так решила, потому что ты так любишь.

— Как?

— Втроем, — с вызовом ответила Ракитина. — Начинайте, Семен Тимофеевич.

— Только без сцен! — предупредил Скоков. — Гриша, зачем ты летал в Сочи?

Гриша стал похож на мальчика, из-под которого выбили стул.

— Чтобы подтвердить свое участие в первенстве СНГ по картам.

— И когда начнется это первенство?

— Через две недели.

— Первенство командное или личное?

— По желанию.

— У меня вопросов больше нет, — сказал Скоков. — Если не трудно, пригласите ко мне Скалона.

— Нет проблем. — Гриша легко поднялся. — Как продвигаются ваши дела в отношении… Вы меня понимаете?

— Успешно, — кивнул Скоков.

— Когда будут результаты?

— Через две недели.

— О-очень интересно! — протянул Гриша, подтолкнув жену к выходу.

Лев Борисович вошел так, как выходил на сцену: с дружеской ослепительной улыбкой и вытянутыми вперед руками, готовыми обнять весь мир.

— Здравствуйте, Семен Тимофеевич! Вы, конечно, не поверите, но… Я был почему-то уверен, что встречу вас здесь.

— Присаживайтесь, Лев Борисович. Очень рад вас видеть!

— Взаимно! Чем могу быть полезен?

Скоков простодушно, бесхитростно улыбнулся.

— Хочу учинить вам маленький допрос. Вы не против?

— Смотря с чем ваш допрос связан.

— С Блонским. Вы давно с ним знакомы?

— Лет тридцать. Если не больше.

— Встречались часто?

— От случая к случаю.

— Когда виделись последний раз?

— В мае. Мы отмечали его день рожденья.

— Торжественно?

— Традиционно — расписали пульку.

— Кто вам составил компанию?

«Вляпался по собственной дурости, — расстроился Скалон. — А врать бессмысленно — проверит».

— Можейко и Красавин.

— Хорошая команда. — Скоков удовлетворенно кивнул и задумался. — Лев Борисович, Блонский не занимал у вас деньги?

— Вы думаете, что он крупно проигрался и кто-то свел с ним счеты? — спросил Скалон. — Это исключено. Илья был крайне осторожный человек. За свою жизнь он выиграл гораздо больше, чем проиграл. Это редкость. Это не каждому удается.

— А каков ваш баланс?

— Пока в минусах. — Скалон вздохнул и налил себе и Скокову водки. — Семен Тимофеевич, откровенность за откровенность… Почему вас это интересует?

— Потому что я занимаюсь этим делом.

— А наша доблестная милиция…

— Гриша в ней разочаровался и обратился за помощью ко мне.

— Значит, у вас теперь два дела — Ракитиной и…

— Дело Ракитиной, считайте, закрыто.

— Вы нашли…

— Я доказал, что ни Блонский, ни его жена к этому делу не причастны.

— А преступник?

— Преступник в скором времени будет арестован.

— У вас не хватает фактов?

— Лев Борисович, есть вопросы, которые задавать не следует. Не потому, что на них трудно ответить, а потому, что задавая их, вы ставите самого себя в неловкое положение. Например: не изменяет ли вам ваша жена?

— Это вы верно заметили, — согласился Скалон и подумал, что если Скоков действительно сыскал человека, виновного в смерти Слепнева и подозреваемого в убийстве Блонского, то он, Скалон, можно сказать, вышел из воды сухим и должен поставить Скокову памятник. При жизни. Ведь он сберег ему имя, оградил от неприятностей и… возможно, оградит в дальнейшем. Вот кого бы в союзники заиметь! За таким мужиком будешь чувствовать себя надежно и прочно, как за каменной стеной.

— За ваше здоровье, Семен Тимофеевич!

— Спасибо.

Они выпили. Скоков взглянул на часы.

— Я, пожалуй, по-английски удеру, не попрощавшись, так что, если хозяин будет спрашивать…

— Не беспокойтесь, я знаю, что сказать…

— Не сомневаюсь, — улыбнулся Скоков, тепло простился и очень довольный собой и проделанной работой зашагал к выходу.

Звонок раздался в десять часов вечера, когда Климов смотрел вечернюю программу новостей «Сегодня». Он с раздражением покосился на трещавший телефон, дождался второго звонка и снял трубку.

— Я вас слушаю.

— Константин Иваныч?

— Я вас слушаю, — повторил Климов.

— Алексей Васильевич Тюбиков беспокоит. Такси заказывали?

— Заказывал. Вы в каком районе?

— Таганка.

Климов продиктовал свой адрес и сказал:

— Переулок короткий, когда будешь номер дома искать, осматривайся. — Ему ответили саркастическим смешком.

— Не волнуйся, начальник. У меня даже теща на хвосте не сидела!

Тюбикову было за пятьдесят — голова засеребрилась, но выглядел он моложе: худое, резко очерченное лицо, шалые южные глаза, тонкие нервные губы…

— Садись, — сказал Климов, наливая гостю крепкий душистый чай. — Как ты влетел, я знаю… Расскажи, зачем на юг мотался и про разговор с Ягуниным — кто начал.

— На юг мотался — бабки занимать. В Москве поостерегся: глаз много, ушей много, и языки у всех длинные… Ягунина навестил по старой дружбе — чайку попили, за жизнь поговорили… Здесь он мне фотку и засветил…

— За что вы Слепнева приговорили?

— Он нахал, Константин Иванович. Крепкий нахал! Чужих раздевал — ладно, но он и своих не жалел, потрошил, как ку-рей! Ему шептали: остановись, братва осерчает — худо будет! А он свое: я их играть не заставляю, они сами в петлю лезут… В общем, блатные в конце концов не выдержали — снять с пробега! И баста.

— Ваши убили?

— Мы этим не занимаемся, Константин Иванович — за падло. Мы просто бабки отстегнули — и все, с концами.

— Ладно, замнем, — сказал Климов, прекрасно понимая, что лишнего Таксист не сболтнет. Будет говорить только то, что ему выгодно и что не противоречит кодексу чести, который он сам же для себя и выработал. Например, он мог сообщить о факте убийства, но назвать имя убийцы отказался бы наотрез — предательство! Ну где здесь логика?

Тюбиков допил чай, закурил с разрешения хозяина и неожиданно выпалил:

— Сегодня лох объявился, только в другом обличье — моряк торгового флота.

— Где он тебя сыскал?

— Опять во Внукове.

— Играли?

— Нет. Он мне сделку предложил… Я, значит, сдаю ментов, которых мы подкармливаем, а он возвращает мне бабки.

— И ты подписался?

Тюбиков вздохнул и посмотрел на Климова с такой тоской, что последнему все стало ясно — сдал.

— Кого из ментов ты назвал?

— Начальника Внуковского отделения милиции Щупакова.

В памяти Климова мгновенно всплыла крепенькая, ладно скроенная фигурка бывшего чемпиона Советского Союза по самбо в полусреднем весе Анатолия Щупакова. Звание Мастера спорта он получил еще в студенческие годы, поэтому топал по служебной лестнице со скоростью курьерского поезда: в тридцать лет — майор, в тридцать три — подполковник. Ему все прочили блестящее будущее, ибо работник он был неплохой — выдержанный, дисциплинированный, приятный в общении и в меру пьющий, но… Толя сам приостановил свою карьеру — отказался от перевода в главк, заявив, что он — опер и в кабинете ему сидеть тошно и противно. Начальство расценило его заявление как акт скромности и преданности делу, повысило в должности и оставило в покое. А Щупакову только того и надо было. Он давно спелся с внуковскими авторитетами, кормился из их общака, имел машину, квартиру, дачу и считал свое нынешнее положение гораздо более прочным и надежным, чем то, которое занимал бы, бегая в шестерках у министра.

— Деньги он тебе вернул? — спросил Климов.

— Вернул. Но выставил условие… Спросил, каким образом я передаю деньги Щупакову — лично или кладу на счет в банке. Я сказал, что кладу на счет. А он… — Тюбиков витиевато выругался, — значит, мне и говорит: «Ну, тогда рули в банк. Положим вместе. А то ты опять их по дороге проиграешь».

В глазах Климова вспыхнули недоверчивые огоньки.

— И вы поехали?

— Поехали, — кивнул Тюбиков. — И положили.

— На предъявителя?

— Да.

— В какой банк?

— «Лира».

«Что-то здесь не сходится, — подумал Климов. — Толя Щу-паков хоть и мудрый змей, но на сорок шесть лимонов не тянет. Красная цена ему в базарный день — три, ну от силы четыре лимона в месяц, значит, значит… Значит, Тюбиков проиграл общаковские бабки — был вор в законе, а теперь мудак в загоне!»

— Ну и чего ты от меня хочешь?

— Константин Иванович, я подумал, что лох — ваш человек. — Тюбиков тяжело вздохнул. — Ваш?

«Во где собака зарыта! От братвы Тюбиков отмазался — вернул деньги в общак, а вот как отмазаться от лоха, не знает, поэтому и приплелся ко мне. А у меня выбор небольшой… Если я скажу, что лох — наш человек, то эта гнида упадет на колени, признается во всех грехах смертных, но… общак не выдаст. Скажет: «Начальник, я такого слова даже не знаю». Значит, этот вариант исключается…»

— Ошибся ты, Алексей Васильевич. Мастера сыска у нас есть, а вот игроков, которые могли бы с внуковскими гонщиками поспорить, еще не водилось. И не водится.

— Значит, он залетный…

— Залетный, — подтвердил Климов. — А ты его на общак навел! У тебя голова на плечах или кочан капусты? Чем ты думал? Ведь ты же себе смертный приговор подписал!

— До приговора далеко, — зло выдохнул сигаретный дым Тюбиков. — Что у нас общак, знают все: и блатные, и менты, а вот взять его… — Он сложил пальцы в кулак и показал кукиш. — Никому не удастся!

— Зачем же тогда лох с тобой до банка мотался?

Тюбиков пожал плечами.

— Если он из другой группировки и если они что-то задумали, то это война — отстрел авторитетов начнется. И чем все это кончится, одному Богу известно.

Климов встал из-за стола, прошелся по комнате.

— Ты женат?

— Трое детей.

— А какого черта в эту свару полез? Ты же битый пес, а карты раскинул…

Тюбиков погасил сигарету, достал новую.

— Не за то отец сына бил, что в карты играл, а за то, что отыгрывался. Вот и отыгрался…

— А что он тебе напоследок сказал?

— Лох-то?

— Да.

— Пообещал геенну огненную, сказал: не можете жить по-человечески, будете в аду на сковородке жариться — голодные и раздетые.

— Так и сказал?

— Так и сказал.

«Непохоже, что этот парень человек Денисова, — подумал Климов. — Так менты не выражаются».

— Алексей Васильевич, ты же художник, можешь по жестам, говору определить профессию человека. Вспомни его еще разок — любимые словечки, манеру поведения…

— Я его уже и так крутил и эдак, только на попа не ставил, — признался Тюбиков. — На мента он не тянет — жаргон не тот, подход к человеку другой…

— Как это понять?

— Вы, менты, народ подозрительный, норовите сразу за хобот взять, за яблочко пощупать, а этот… Язычок у него бойкий, но к человеку подход имеет, с уважением относится… На интеллигента тоже не тянет — слишком манерный, фальшь проскальзывает… Игрок? Может быть. Но игрок-то ведь не профессия — хобби. — Тюбиков неожиданно улыбнулся. — Для себя я его, правда, определил — устрица! Но мы же ведь не французы, такую гадость не перевариваем.

— Не перевариваем, — согласился Климов. — И какой же выход?

— Выход один, — твердо проговорил Тюбиков. — Расколоть эту сволочь, иначе ни сна, ни покоя!

«Ишь ты какой бойкий!»

— Чтобы расколоть, надо найти. А найти его мы можем только через тебя. Верно?

— Верно.

— Тогда тебе и карты в руки. У тебя есть напарник с машиной?

— Найду.

— Так посади его на хвост этому лоху, пусть вызнает адресок.

— А вы думаете, он еще объявится?

— А куда ему деваться? Ты — его единственная зацепка, он к тебе еще не раз подкатит. — Климов придвинул к Тюбикову лист бумаги и ручку. — Черкани мне на всякий случай свой телефончик.

Тюбиков с удовольствием выполнил просьбу, ибо подумал, что заставят писать нечто более существенное — соглашение о сотрудничестве.

— Звоните рано утром или поздно вечером.

— Договорились.

Климов выпроводил гостя, погасил свет и подошел к окну. Осторожно распахнул одну из створок. Переулок был тих и безлюден. Но вот где-то хлопнула дверь, и со стороны двора в свете уличных фонарей мелькнула тень — вышел Тюбиков. Он привычно осмотрелся, пересек проезжую часть дороги и мышью юркнул в темно-коричневую «Волгу». Климов проводил ее взглядом, пытаясь рассмотреть номер, но, увы, безуспешно — он был заляпан грязью.

В конце переулка «Волга» свернула налево. Климов хотел уже было захлопнуть окно, как вдруг услышал шум заработавшего на малых оборотах двигателя и увидел лихо сорвавшийся с места «жигуленок». Он домчался до конца переулка и тоже свернул налево. «Его ведут. Свои». Климов метнулся к телефону, схватил трубку, подумал и с грохотом бросил на рычаги — понял, что время упущено и помочь Тюбикову в данной ситуации не сможет даже сам господь Бог. Он сел в кресло, закурил и постарался представить, где, когда и каким образом прокололся сексот Ягунина. «Скорее всего, дело происходило так… Кто-то из ментов, а именно тот, кто кормится из общака, допустим, Щупаков, не обнаружив на своем счету оговоренной суммы, связался с человеком, который его в свое время завербовал, допустим, с Тойотой, и последний принял меры: вызвал Тюбикова на ковер, выслушал, дал неделю на возвращение денег и на всякий случай пустил за ним «глаз» — не ссучился ли парень? Сегодня он получит этому подтверждение. Каким образом? Где я живу, Щупаков прекрасно знает, так что, если Тойота ему позвонит и спросит, кто из ментов проживает по данному адресу, то мышеловка захлопнется. И завтра же будет отдан приказ: Тюбикова ликвидировать! Нет, — подумав, опроверг сам же себя Климов. — Сначала они заставят его сыскать лоха — им очень любопытно, что это за птица, как, впрочем, и мне, и, когда он его найдет… Очень интересная ситуация!» — Климов хмыкнул и набрал номер телефона Скокова.

— Семен Тимофеевич, деньги вернули, — сказал он, когда тот снял трубку.

— Прекрасно.

— Ракитина опознала Слепнева? Якобы Слепнева?

— Признала.

— Его надо найти и взять под свое крыло. Иначе… В общем, за ним началась охота.

— Родин завтра этим займется. Людей мне выбил?

— Со скрипом. В десять утра к вам подъедут.

— Спокойной ночи!

— Спокойной ночи!

Климов уже заснул, вернее провалился в сон, не успев дочитать свежий номер газеты, как в дверь позвонили — и раз, и другой, и третий…

«Кажись, по мою душу, — остро кольнула мысль. — Не рано ли? Мне еще и сорока нет». Он мгновенно натянул спортивные штаны, вытащил из кобуры пистолет, прошел в коридор и, прижавшись спиной к стене, бодро спросил:

— Кто там?

— Климов, открой! — раздался истерический женский вопль.

Климов распахнул дверь и увидел перекошенное от боли, будто ее только что ударили, лицо Татьяны Благонравовой.

— Что с тобой?

— Климов!.. — не договорив, Татьяна бросилась ему на шею и разрыдалась. — Прости меня! Прости…

— За что?

— Я испугалась, думала: беда!

— С кем?

— С тобой!

— Успокойся. Живой я и невредимый, — сказал Климов, начиная догадываться, что произошло. Он захлопнул дверь, спрятал пистолет в тумбочку и помог Татьяне раздеться — снять плащ, и… замер, с изумлением взирая на представившуюся картину: девочка была, можно сказать, голая, в одной комбинации, сквозь которую явственно просвечивались женские прелести — крепкие упругие груди с коричневыми сосками и черный треугольник лобка.

— Ты что, с верхней полки свалилась? — Климов от удивления попятился. — Или тебя изнасиловали?

— Вроде того. — Татьяна с неменьшим удивлением посмотрела на себя в зеркало, ахнула и, прикрыв ладонями груди, скрылась в ванной.

Климов бросил на стул плащ и прошел на кухню. Когда появилась Татьяна, аккуратно причесанная, в его халате, который ей был немножечко велик, но все еще трогательно застенчивая и смущенная, он пил водку, закусывая маринованными огурцами.

— Садись, — сказал Климов, указывая на стул. — Выпей и расскажи, что с тобой приключилось.

— Хорошо, — кивнула Татьяна. — Только ты постарайся меня понять.

— Постараюсь.

Татьяна маленькими глоточками выпила полстакана водки, — рюмок в доме не было, — сделала себе бутерброд с колбасой и, прикончив его, сказала:

— Климов, иногда, чтобы понять, что ты вляпалась в дерьмо, нужно сперва на это дерьмо наступить.

— А обойти его нельзя?

— А оно под снегом, его не видно.

— Замаскировано, значит.

— Да.

— Ну и когда ты в это дерьмо вляпалась?

— Сегодня. Час назад мне позвонил Можейко. Мы с ним поболтали о том, о сем, а потом, в конце разговора, он неожиданно спросил: не была ли я у тебя в гостях… Я сказала, что была, что мы однажды заезжали к тебе и пили чай…

— И тогда он поинтересовался моим адресом, так?

— Так, — кивнула Татьяна. — И мне стало плохо, я испугалась за тебя, подумала…

— А подумав, бросилась меня спасать, — закончил за собеседницу Климов. — Так?

— Не иронизируй. Если бы ты знал, что такое любовь…

— Эмоции оставь на закуску, — повысил голос Климов. Он закурил и уставился в темноту окна. — Хорошо. Допустим, ты меня любишь. Я говорю: «допустим», потому что не понимаю, как можно одновременно любить человека и делать ему гадости, то есть убивать его ответное чувство. Как?

— Я тебе уже однажды пыталась это объяснить, — сухо проговорила Татьяна, — но…

— Ты закатила мне истерику, — возразил Климов. — Почему?

— Потому что уже было поздно, Климов. Мне уже и без тебя все объяснили.

— Кто?

— Можейко.

— И что он тебе наговорил?

— Что ты и твой зам Смородкин давно мышей не ловите, вам бы только выпить и пожрать, а чтобы этой выпивки и жратвы было вдоволь, связались со Скоковым — на него работаете, а на МУР и прокуратуру наплевали, растерли и давно забыли.

Климов сжал кулаки, задыхаясь от злости и негодования, чуть не гаркнул во все горло: «И ты, сука, могла в такое поверить?» — но сдержал себя, выпил водки и подумал, что трижды прав Скоков, когда говорил ему, дураку: «Прежде чем с врагом бороться, надо изучить его сильные и слабые стороны, недооценить противника — значит, проиграть».

Климов растерянно посмотрел на Татьяну, увидел в ее мученически блестевших расширенных зрачках почти физическое страдание и боль, и ему стало неловко и стыдно: ведь он мог протянуть ей руку, когда она споткнулась и грохнулась о камни, но не протянул, ибо думал только о себе и своих делах — о полковничьих погонах, которые, как оказалось, ему и на хрен не нужны, и совершенно забыл об окружавших его людях — о Смородкине, незаметно и безропотно тянувшем свою трудную лямку, вот об этой женщине, вляпавшейся в дерьмо…

«За все надо платить». Климов молча выругался и раздраженно спросил:

— Ты с ним спала?

— Да.

— Где вы встречались?

— У него есть конспиративная квартира в районе Маросейки. Он как-то затащил меня туда, ну я и не смогла отказать — человек все-таки на работу устроил, консультировал, советовал…

— Вы до сих пор встречаетесь?

Татьяна утвердительно кивнула.

— Я теперь, Климов, выражаясь твоим языком, шлюха на компромате.

— На чем же он тебя держит?

— А он, сволочь, наши упражнения на видео записал. У него в спальне трехрожковая люстра…

— Понятно, — сказал Климов. — И долго это будет продолжаться?

— Пока я его не посажу.

— Здесь наши с тобой желания совпадают. — Климов поставил на газ чайник. — А каким образом ты хочешь это осуществить? Есть план?

— Квартира служит ему не только для любовных утех, но и для деловых встреч. Я научилась пользоваться аппаратурой — записываю. Когда материал потянет лет на десять-пятнадцать, я запущу его в производство.

Климов изумленно вскинул брови и посмотрел на Татьяну так, как обычно смотрят на редкого, доселе невиданного зверька.

— Кто тебя научил пользоваться аппаратурой?

— Яша Колберг.

Такой оплеухи Климов не выдержал — налил себе еще полстакана водки.

— Где вы познакомились?

— Мы занимаемся с ним в одной группе на юридическом факультете МГУ. — Татьяна мстительно улыбнулась. — После трагической гибели его жены мы с девчонками частенько забегали к нему домой — помогали по хозяйству… Дружили. Делились планами на будущее… Когда Можейко устроил меня в прокуратуру и стал домогаться, я рассказала об этом Яшке, предварительно взяв с него слово, что он будет держать язык за зубами.

Климов вспомнил, как лихо Яша расправился со своим братом — заставил повеситься, узнав, что тот, связавшись с ворьем, ограбил банк, а затем предпринял еще и покушение на его, Яшкину, жизнь, и, вспомнив, подумал, что нечто подобное Яков может запросто устроить и с Можейко. И не потому, что кровожаден, не потому, что не верит в Божью кару или там в наше демократическое правосудие, нет, он просто считает, что за кровь человек должен расплачиваться кровью. Как в Сицилии. И Климов, который частенько вызволял Яшку из мелких и крупных передряг, зачастую так к нему и обращался: «Сицилиец, как дела?» На что Яша неизменно отвечал: «Дела в Кремле, у нас делишки». И улыбался, таинственно и мудро — знаем, мол, мы их дела.

— И что тебе Яшка посоветовал? — спросил Климов.

— Сказал, что он — твой должник, сказал, что Можейко насолил тебе выше крыши, поэтому мы должны, даже не должны, а просто обязаны упрятать эту сволочь за решетку. — Татьяна положила на стол руки и, наверное, с минуту рассматривала тонкое золотое колечко с бирюзой, украшавшее ее безымянный палец. Затем подняла глаза и дерзко, с вызовом, усмехнулась. — Яша сказал: «Старуха, я не посылаю тебя на костер во имя государства Российского, но от тебя не убудет, если ты с этой тварью переспишь и войдешь к нему в доверие… Тогда мы с ним разделаемся. Он будет умирать долго и мучительно!»

— Сволочь! — На сей раз Климов не выдержал и грохнул-таки кулаком по столу. — Сам бы ему свое очко подставил!

— Если бы Можейко был голубой, он бы подставил, — тихо произнесла Татьяна. — Яша ради возмездия на все готов.

— Вы — два сапога! Замечательная пара? — скрипнул зубами Климов. — Ну его я еще могу понять, он — афганец, он кровь видел, у него жену взорвали, а ты… Как ты могла? Ведь говорила — любишь!

— Климов, мое отношение к тебе зависит от твоего отношения ко мне. А ты относился ко мне довольно скверно. А может, вообще не замечал.

— А теперь заметил?

— Заметил — сидим, разговариваем.

— Ты этого добивалась?

— Этого.

— Счастлива?

— Очень.

Климов снова потянулся за бутылкой, но Татьяна жестом остановила его.

— Хватит! Уже два, а тебе в семь на работу.

— А закурить можно?

— Кури. — Татьяна чиркнула зажигалкой и, глядя на подрагивающий огонек, спросила: — Зачем Можейко потребовался твой адрес? Отвечай! Это вопрос следователя.

— Хороший вопрос. — Климов заварил чай с мятой и принялся рассказывать. С подробностями, подчеркивая те детали, которые обычно интересовали Скокова.

ГЛАВА III

Утром Скоков получил подкрепление — шесть молодых крепких парней в защитной армейской форме. Он бегло познакомился с ними, провел во внутренний дворик и представил Волынскому. Сказал:

— Надеюсь, вы сработаетесь. Он… — короткий наклон головы в сторону Волынского, — майор бывшего Отдельного учебного центра КГБ, вы, по-моему, тоже из того же гнезда выпали… Успеха вам!

Волынский пристроил ребят в беседке, угостил чайком и, узнав как кого зовут, провел короткую разведку словом.

— Коля, — спросил он рыжего парня с задумчивыми васильковыми глазами, — ты за что медаль получил?

— Так на ней же написано… За мужество и отвагу.

— А конкретно?

— А конкретно — за пакость. Мы с Володькой, — он толкнул в бок соседа, спокойного, неторопливого в движениях парня, обстреляли колонну наших бронетранспортеров, но дело обставили так, — естественно, по приказу начальства, — чтобы даже дураку было ясно: палили чеченцы.

«Он меня проверяет, — решил Волынский. — Как прореагирую? А как мне реагировать?»

— Каким видом оружия владеете? — Он перевел взгляд на третьего парня, деревенского увальня по фамилии Осинец.

— Пистолеты всех систем, автомат, снайперская винтовка.

Волынский вытащил десантный нож, вручил его четвертому парню, Валерию Деревянко, и указал на щит, расположенный метрах в десяти от беседки. Валера встал и неожиданно сильно и без замаха бросил. Нож угодил точно в середину щита. Волынский удовлетворенно кивнул и обратился к двум крайним — Павлу Сорокину и Коле Кузьмину.

— Из «Макарова» с глушителем по движущейся цели стрелять приходилось?

— Из «Макарова» приходилось, — сказал Сорокин. — А вот с глушителем только в тире палил.

— С десяти метров в коленную чашечку попадешь?

— Слону — обязательно! — ответил за Сорокина Коля Кузьмин, стеснительно улыбнулся и добавил: — Мы давно не тренировались, товарищ майор.

— Борис Николаевич, — поправил Волынский. — А чем вы сейчас занимаетесь?

— Откомандированы в распоряжение МВД, вроде бы бандитов ловим…

— А на самом деле?

— А на самом деле мы еще ни одного бандита живьем не видели, — признался Кузьмин. — Участвуем в каких-то непонятных облавах, квартиры проверяем, рынки прочесываем — будничная милицейская работа.

«История повторяется, — вздохнул Волынский. — Война закончилась — солдаты не нужны».

— Объясняю задачу… Нам необходимо взять киллера, опытного, хладнокровного, в общем, специалиста с хорошим послужным списком. — Он сел за стол, развернул лист бумаги, провел две прямые линии. — Вот улица Гагарина, вот дом восемь… В квартире двадцать один на втором этаже проживает некий гражданин Макашевич, лет ему достаточно, но бегает бодро…

— Он знает, что его хотят убрать? — спросил Коля, награжденный за мужество и отвагу.

— Если бы знал, то из дома бы не выполз, — сухо ответил Волынский. — Так вот, у киллера вариантов много, но мы рассмотрим пока два. Первый… Старика попытаются шлепнуть прямо в квартире. В этом случае работаю только я — я буду дежурить этажом выше. Второй вариант… Старика могут убрать не выходя из машины, которая будет дожидаться его на улице, а на улицу он выползает, как правило, в девять утра — за молоком, хлебом и прочими продуктами. В этом случае вся работа падает на вас…

— Во дворе есть стол? — спросил Коля Кузьмин. — Стол, на котором обычно старики в домино режутся?

— Есть, — кивнул Волынский, отдавая должное находчивости паренька. — Вот за этим столом четверо и сядут — козла забить. Пятый будет фланировать вдоль подъезда и, когда старик выползет на улицу, умышленно прикроет его…

— Как Александр Матросов дот? — спросил Коля, позвякивая медалью за мужество и отвагу.

— У тебя бронежилет будет, — успокоил его Волынский. — Киллер замешкается, и «доминошники» начнут действовать — брать убийцу. Но живьем. Понятно?

— А мне что делать? — спросил Осинец, почему-то решивший, что он по негласному списку — шестой.

— Машину водишь?

— Мы все умеем.

— Сядешь за руль и, как только начнется стрельба, блокируешь выезд, сделаешь все возможное, чтобы их задержать. Усек?

— Усек.

— Вопросы есть?

— Вы говорили, что вариантов несколько…

Волынский закурил, выпустил колечко дыма, задумчиво посмотрел на собиравшиеся в грозовые тучи облака.

— Возможен вариант с похищением.

— Старик богат? — спросил Коля Кузьмин.

— Богат его сынок, который в Америке проживает, а старик так, приманка, — сказал Волынский. — Но если такое случится, то вывезти попытаются не старика, а его племянника, который лежит в квартире с поломанной ногой.

— И как же они будут действовать?

— Здесь все зависит от их фантазии. Могут, например, карету «Скорой помощи» подогнать, пройти в квартиру под видом санитаров и вынести племянничка на носилках. Могут?

— Вполне.

— В таком случае мы тоже меняем тактику… «Доминошники» разбираются с водителем машины и с охранником, который останется на улице, а я — с мнимыми санитарами. Пятый номер меня- подстрахует.

— А нас кто страховать будет? — спросил дотошный Коля Кузьмин.

— В каком смысле?

— Если менты нагрянут, они нам могут всю игру сломать.

— Не нагрянут, — сказал Волынский. — Климов кого надо предупредит. Это в его интересах. — Он встал, осмотрел экипировку ребят, брезгливо поморщился. — Вам необходимо переодеться… чтобы на водопроводчиков походили, слесарей там каких-нибудь… Где вы обитаете?

— В Лефортове.

— Часа хватит? Туда и обратно?

— А зачем обратно? — озадачился Осинец. — Мы прямо на Гагарина подгребем. Там и встретимся. Детали уточним.

Замечание было дельное. Волынский проводил ребят до машины, взял у Скокова рацию и помчался домой — пообедать, привести себя в полную сексуальную готовность, как говорил его лучший друг Леша Градов, который считал, что к поединку с прекрасной дамой надо готовиться — если, конечно, хочешь выиграть, — столь же тщательно, как и к встрече с врагом.

Катран — это притон, квартира, небольшой ресторанчик, где круглосуточно идет игра. В такую квартирку вечером можно приехать на велосипеде, а утром уехать на «жигулях». Или, наоборот. Хозяин катрана обязан предоставить играющим все необходимое: помещение, колоды на выбор, чай, курево — сигареты, травку, пьющим — вино и закуску, желающим — девочек. А также поддерживать чистоту и порядок. За это с каждой крупной ставки он имел свою долю и, как правило, за ночь, не напрягаясь, зарабатывал больше, чем многие за месяц.

Именно в такой катран и отправился Алексей Васильевич Тюбиков, покинув квартиру Климова. Катран работал, естественно, нелегально — под крышей ресторана «Семь сорок», веселого, неунывающего заведения с традиционной еврейской кухней, музыкой и песнями, который был расположен в районе когда-то тихого и провинциального, а ныне делового и довольно шумного Перовского рынка. Ресторанчик принадлежал выходцу из Одессы Михаилу Викторовичу Магнеру, мужику умному, хитрому и жестокому. Воровская братва, которая, как известно, клички так просто не навешивает, окрестила его страшным словом — Спрут.

В Москву Михаил Викторович перебрался на волне перестройки — в девяносто первом, купил квартиру для своей многочисленной родни (сам, несмотря на почтенный возраст — сорок шесть лет, был холост и мотался по друзьям), затем — двухэтажный особнячок и начал понемногу обустраиваться: на первом этаже открыл ресторанчик, в котором по вечерам собиралась погулять и поразмышлять о смысле жизни еврейская братия… ну, буквально, со всех районов Москвы — от Маросейки до Малаховки, а на втором — катран, куда были вхожи… Здесь, пожалуй, стоит сделать небольшое отступление, чтобы читателю было ясно, с кем имел дела Михаил Викторович Магнер…

Иерархия карточных игроков довольна сложна. На вершине лестницы располагаются катранщики. Это — элита, авторитеты, которым играть в общественных местах за падло. Они катают, как правило, на собственных дачах, квартирах и ресторанах, оплачивая через доверенных лиц услуги ментов (чтобы не приставали, а в отдельных случаях — охраняли). И только друг с другом. На эти игры-рауты нередко приглашаются любители острых ощущений — высокие должностные лица, правительственные чиновники, банкиры. Поначалу они выступают в роли наблюдателей, затем желают сыграть по маленькой и… Петля затягивается. Расчет простой — пригодятся…

За катранщиками следуют так называемые гусары. Они работают обычно в поездах дальнего следования, на вокзалах, пляжах, в аэропортах, в общем, их можно встретить везде. Это милые, приятные в общении люди, готовые в любую минуту прийти к вам на помощь, а тем более — скрасить ваш досуг.

Следующая категория шулеров — паковщики. Эти ребята очень опасны. Они «катают в половину», то есть жертва сперва обыгрывается полностью, а затем ей дается возможность отыграться на одну треть и возликовать — «А могло быть и хуже!»

Карты — это деньги, а там, где деньги, есть и прилипалы — ростовщики, перекупщики. Первые дают деньги под процент, вторые — скупают долги и, таким образом предоставляют — тоже небезвозмездно — своеобразную рассрочку уплаты долга. Но тем и другим нужны гарантии, поэтому в карточном мире существуют люди, которые эти гарантии подкрепляют — «жуки», воры в законе. Их слово надежнее любого суда и указа Президента. Кто нарушит его — приговор один: смерть!

Так вот, уважаемый читатель, Михаила Викторовича Магне-ра посещали отнюдь не избранные — все, кто имел отношение к картам: элитные игроки, гусары-гонщики, майданщики, паковщики, ростовщики, «жуки», воры в законе. И со всеми Михаил Викторович был вежлив и обходителен, внимателен и приветлив. Но при необходимости и строг. Строг до жестокости. Что, впрочем, было вполне объяснимо — на иерархической лестнице карточных игроков Михаил Викторович стоял на самой верхней ступеньке, и при разрешении споров, недоразумений, конфликтных ситуаций именно его слово зачастую подводило черту человеческой жизни.

Захаживал к Михаилу Викторовичу на огонек и Леша Тюбиков. Но не для того, чтобы лишний раз пожать руку и выразить свое расположение хозяину, просто катран стал частью его жизни, и он забегал сюда с той же целью, с какой писатели, актеры, архитекторы и многие другие господа не менее престижных профессий посещают свои клубы — выпить, поболтать с приятелями, сыграть партию-другую в деберц или бильярд и вальяжно отвалить на тачке до дома, то есть самоутвердиться, доказать всем и в первую очередь самому себе, что дела идут, контора пишет, братва уважает, бабы любят и жизнь прекрасна и удивительна. Осуждать за это Лешу Тюбикова было нельзя: человек есть человек и ничто человеческое ему не чуждо.

Охрана знала Тюбикова прекрасно, поэтому он без осложнений проник на второй этаж, где находился буфет, который до семи вечера обслуживал персонал фирмы, а после семи, превратившись в небольшой — на десять столиков — бар, — посетителей катрана.

За стойкой — восточного типа крепыш лет тридцати. Передвигается бесшумно, как кошка, и, как кошка, чувствует обстановку — засекает малейшее движение, вступающее в диссонанс с общей атмосферой в зале, и моментально приходит в действие. А действовать он умеет. Под легкой белой курточкой на тоненьком пояске — набор метательных ножей в замшевых ножнах. Может закусочку порезать, а может и человека на тот свет отправить. Смотря по обстоятельствам.

Тюбиков кивнул нескольким знакомым и направился к стойке бара.

— Здравствуй, Володя!

— A-а, такси подъехало. — Взгляд Володи потеплел. — Что пить будем? Или ты играть пришел?

— Хозяин нужен.

— А он тебя ждет?

— Ждет.

Володя вытащил из-под стойки телефонную трубку, набрал цифровой код.

— Михаил Викторович, к вам гости.

— Кто?..

Михаил Викторович положил трубку и задумчиво посмотрел на сидящего по другую сторону стола смуглокожего брюнета лет двадцати пяти.

— Он сам пришел, Боря. И желает со мной поговорить.

— Наглец! — Боря пожал накачанными плечами. — Мне уйти?

— Подожди внизу.

Боря откинул портьеру и покинул кабинет через запасной выход, который сообщался с рестораном узенькой винтовой лестницей.

Михаил Викторович ущипнул себя за мочку уха, что делал всегда, когда находился в затруднительном положении, и постарался разыграть в лицах спектакль, в котором главная роль выпала на долю Тюбикова. Рассуждал он при этом здраво, не хуже опытных муровских сыскарей, но всякий раз дойдя до вопроса: «Зачем Таксист мотался ночью на хату Климова?» — вставал в тупик. Борис думает, что Таксист давным-давно ссучился, и его поездка к Климову не что иное, как очередная, запланированная встреча муровского сыщика со своим секретным агентом. Этот ответ лежал на поверхности, лез в голову первым и именно поэтому не устраивал Михаила Викторовича — слишком прямолинейно, примитивно, непрофессионально. «А если предположить, что Климов специально подставил Тюбикова? Это уже интереснее… Но что в таком случае ему надобно? Чего он ищет, чего разнюхивает? Мы и так все друг о друге знаем — кто на кого пашет, кто на ком женат, кто командир, кто подчиненный…»

Михаил Викторович ломал бы, наверное, голову над этим вопросом еще лет сто, если бы его вдруг не посетила довольна неожиданная мыслишка: поменять действующих лиц местами. Он так и сделал. И в результате этой перестановки главным действующим лицом в спектакле оказался не Таксист, а лох. Вот здесь-то его извилины заработали на полную мощность. Таксист перед братвой отмазался — вернул деньги в общак, а вот как отмазаться от лоха, не знает, поэтому бросился за помощью к ментам. А для Климова лох — тоже темная лошадка и, чтобы найти эту лошадку, он Таксиста и подставил…

«Хорошая игра, господин Климов, но ведь и мы не лыком шиты — хрен с морковкой не перепутаем!» Михаил Викторович рассыпался мелким смешком, придвинул телефон, набрал номер.

— Володя, как там Таксист себя чувствует?

— Засадил сто пятьдесят «смирновской», сидит с корешами — Воробьем и Пророком, что-то обсуждают…

— Давай его ко мне.

— Сейчас доставим. Тепленького. — Володя сунул телефонную трубку под стойку — Таксист! — Тюбиков обернулся. — Двигай на полных оборотах. — И он указал на противоположную от входа дверь.

Михаил Викторович встретил гостя жестким неподвижным взглядом змеи, предложил сесть и металлическим голосом — таким голосом прокурор требует обычно для подсудимого высшей меры — произнес:

— Леша, ты ведешь себя неприлично!

Тюбиков вздрогнул: вспомнил таможенный зал аэропорта Шереметьево и последние слова Михаила Викторовича, который провожал, как говорят в таких случаях, на историческую родину своих многочисленных родственников — младшего брата, его жену, троих детей и семерых внуков.

— Дети мои, — сказал он тихо, но убежденно, — еврей на родине — уже не еврей, поэтому ведите себя прилично, чтобы мне не было стыдно за вас!

Тюбикова поразили эти слова, — «вор в законе, и такое ляпнуть», — и на обратном пути он спросил:

— Михаил Викторович, что значит «ведите себя прилично»?

— Леша, нам евреям, здесь, в России, приходилось выживать, а выживание — это всегда маленький гешефт, обман, каждодневное ожидание расплаты — «передайте тете Соне, что Беня знает за облаву». Понял?

Тюбиков никогда не слышал о тете Соне и не был знаком с Беней, но на всякий случай утвердительно кивнул.

— Так что, если хочешь жить прилично, веди себя прилично, — усмехнулся Михаил Викторович.

— Но при чем здесь я? — воскликнул Тюбиков, не ожидавший, что вопрос, превратившись в бумеранг, ударит по его собственной персоне.

— Вор тоже должен жить прилично, иначе… — И Михаил Викторович сделал жест, который наглядно показывал, что ожидает вора, если он будет жить неприлично.

— Не по закону? — переспросил Тюбиков.

— До тебя доходит, как до жирафа, — хмыкнул Михаил Викторович.

«Неужели я где-то прокололся? — подумал Тюбиков. — Но где, когда? Может, Спрут за мной хвост пустил?» — Переборов страх, он поднял на хозяина глаза, но произнести что-либо в свое оправдание не смог — язык словно к гортани прилип, онемел.

— Что бабки вернул, хорошо, думаю, на первый раз братва тебя простит, — наконец заговорил Михаил Викторович. — Но лично у меня имеется к тебе пара вопросов… Ты лоха сыскал?

— Пока нет.

— А хорошо искал?

Тюбиков вздохнул и выложил на стол ксерокопию портрета лоха.

— Вот! Я его размножил и всем корешам раздал, чтоб, значит, подсуетились.

«Исправно змееныш ментам служит, портретик даже слепил».

— По памяти рисовал?

— По памяти. Позировать он мне отказался.

— А не подвела тебя память-то?

— У меня котелок варит. — Тюбиков сделал вид, что обиделся. — А что касается сходства этих двух идиотов — Слепня, которого сняли с пробега, и лоха… Это для меня самого загадка.

— Не врешь? — строго спросил Михаил Викторович.

— Матерью покойной клянусь!

— Вот во имя покойной матери ты мне его и найди. Три дня на розыск даю. Не найдешь, к покойнице в гости отправлю. Все понял?

— Да.

— А чтобы не скучно было, я тебе помошничка дам… Борю Кирпича знаешь?

— Знаю, — кивнул Тюбиков. — Где его сыскать?

— В ресторане. — Михаил Викторович брезгливо повел рукой, и Тюбиков выкатился из кабинета воздушным шаром.

В подвале дома номер восемь по улице Гагарина «водопроводчики» меняли трубы. К этой уловке Волынский должен был прибегнуть в первый же вечер, когда убедился, что его ребята, с азартом забивающие «козла», могут привлечь внимание не только жильцов, но и самого киллера. Он быстро разыскал начальника РЭУ, объяснил ситуацию, получил ключи от подвала, и уже утром следующего дня «водопроводчики» принялись за работу. Они что-то резали, пилили, переносили трубы с одного места в другое, в общем — «гнали план».

Киллер появился неожиданно. Впрочем, такие вещи всегда происходят неожиданно, сколько к ним не готовься. Он вышел из притормозившего рядом с домом «жигуленка» и спокойным шагом направился к подъезду. В первый момент на него никто не обратил внимания; таких ребят — кроссовки, джинсы, потрепанная кожаная курточка — «водопроводчики» за сутки своего дежурства насчитали с дюжину. Если не больше. Да и вел себя парнишка вполне естественно — не суетился, не оглядывался, более того, заметив двух работяг, один из которых держал трубу, а второй работал ножовкой, проявил природное любопытство: чуть притормозил и смерил их быстрым, но ленивым взглядом, таким взглядом обычно провожают бездомных собак.

И все-таки киллер прокололся. Его выдало спокойствие и нарочитое безразличие к окружающей обстановке. Волынскому да и «водопроводчикам» это не понравилось: такая уверенность могла исходить только от профессионала. Но они еще больше насторожились, когда шофер «жигуленка», на котором приехал киллер, развернулся и поставил машину так, чтобы можно было сразу, без помех, рвануть в сторону Москвы.

— Вариант номер два, — сказал Коля, награжденный за мужество и отвагу.

— Ежу понятно, — кивнул Валерий Деревянко. Он дал отмашку друзьям, и спецназовцы приготовились к боевым действиям — захвату машины и страховке Волынского, которому в данной ситуации выпала роль главного действующего лица.

Всякое ожидание томительно, но ожидание противника, с которым предстоит встретиться в смертельной схватке, — томительно вдвойне. Поэтому Волынский, заметив парня в кожаной курточке, понаблюдав за ним и признав, что это именно тот человек, которого они ждут, с явным облегчением вздохнул.

Стрелять «по-македонски» и «качать маятник» Волынского учил Федор Ильич Таганцев, старый, но еще крепкий, бритоголовый, чтобы курсанты не знали, что он сед, как лунь, опытный контрразведчик. Первым делом он помог выбрать Волынскому оружие. Сказал: «Это так же сложно и трудно, как подыскать себе верную и преданную жену. Угадаешь — будешь счастлив всю жизнь, нет — запрыгаешь по кочкам».

Путем долгих проб Волынский выбрал девятимиллиметровый семнадцатизарядный полицейский пистолет «Глок» и палил из него до одурения. И днем, и ночью. Когда достиг совершенства — научился бить влет подбрасываемые консервные банки, Таганцев вручил ему второй пистолет.

— Теперь будем учиться стрелять по-македонски, то есть на ходу из двух пистолетов по движущейся цели. Что здесь главное?

Волынский благоразумно промолчал. А Таганцев, глянув на него, как на придурка, оскалился:

— Глаза! Теперь стреляй не через прицел, а глазами. Глаз видит, рука делает…

Через пару недель Волынский овладел и этим искусством — валил бегущих кабанов в тире с такой же быстротой и ловкостью, с какой дикая кошка ловит полевых мышей.

— А теперь представь, что это не кабан, а самый натуральный фашист, — сказал Таганцев, насмешливо улыбаясь. — Он хорошо вооружен, прошел спецподготовку и после встречи с тобой имеет огромное желание сходить в ресторанчик и съесть кусок мяса с кровью. У тебя желание, естественно, такое же. Поэтому ты должен победить. Но чтобы в такой ситуации победить, необходимо научиться качать маятник — упреждая каждый выстрел, идти на противника вразножку, приседая и покачиваясь из стороны в сторону. Понял?

— Понял.

— Давай попробуем. — Таганцев встал в боевую стойку, в руках у него оказались невесть откуда взявшиеся пистолеты. — Бери меня!

Волынский вскинул «Глок» и… замер, боясь пошевелиться: вокруг его головы засвистели пули-пчелы. И свистели до тех пор, пока Таганцев не приблизился и не выбил из его рук оружие.

— Ты будешь проигрывать до тех пор, пока не научишься презирать смерть, — рассмеялся Таганцев. — Это не так уж сложно. Для этого ты должен захватить инициативу и внушить, доказать противнику, что он в этом мире — клоп, тварь, ничтожество! Докажешь — он твой. Тогда и бери его. Живьем!

Волынский помянул своего учителя добрым словом, прислушался и, когда уловил звук приближающихся шагов, вытащил и приготовил к бою пистолеты.

Громко и мелодично пропел звонок.

— Кто там? — почти сразу же отозвался старик-Макашевич.

— Вам телеграмма, — ответил киллер. — Международная.

— Из Америки?

— Да.

— Молодой человек, из Америки мне обычно звонят.

«А ты парень не промах». — Волынский мысленно аплодировал старику.

— На этот раз вам прислали телеграмму, — продолжал гнуть свою линию киллер. — Могу зачитать.

— Сделайте одолжение.

Киллер вытащил из-за пояса «Макарова» с глушителем. Он, очевидно, решил стрелять сквозь дверь.

— Вы слушаете?

Больше терять нельзя было ни секунды.

— Слушаю! — громко, так, что по подъезду прокатилось эхо, гаркнул Волынский.

Киллер обернулся и увидел то, что никогда в своей жизни не видел: с площадки третьего этажа спускалось ему подобное, спускалось и раскачивалось, раскачивалось и палило из двух стволов. Это было до того жуткое зрелище, что киллер не выдержал — попятился и от испуга нажал спусковой крючок. Неудачно! Этот чертов орангутанг, продолжая раскачиваться, неумолимо приближался. И стрелял. Пули рвали одежду, обжигали кожу, одна из них ударила в плечо, и он, выронив пистолет, буквально влетел в стену, тут же получив еще один удар — стволом в солнечное сплетение, согнулся и сполз на пол.

— Борис Николаевич, вы гений! — крикнул Коля, награжденный за мужество и отвагу. Он в два прыжка одолел пролет, заломил киллеру руки, надел наручники.

— Шофера взяли? — спросил Волынский.

— Вроде да.

— Что значит «вроде»? — Волынский, перепрыгивая через две ступеньки, бросился к выходу. Но торопился он зря. Осинец все сделал грамотно. Как только раздались первые выстрелы, он перекрыл дорогу «жигуленку», выхватил пистолет и, открыв дверь, взял водителя на мушку.

— Руки за голову!

Водитель подчинился. Осинец сел рядом, обыскал его, но кроме сигарет, водительского удостоверения и паспорта ничего не нашел. Заглянул в бардачок — тоже пусто. Спросил удивленно:

— Ты кто?

— Парамонов Сергей Васильевич.

— Я спрашиваю: кто ты есть на самом деле? — Левой рукой Осинец прихватил Парамонова за волосы, а правую, с пистолетом, запустил между ног. — Наврешь — яйца отстрелю!

— Он меня нанял.

— Через кого?

— Сам. На улице.

— Куда ты его должен отвезти?

— До метро.

— И сколько же он обещал тебе отвалить… за две минуты работы?

— Пятьсот тысяч.

— Как его зовут?

— Сказал: Лева из Могилева.

— Стреляю!

— Кляну-у-усь! — заверещал Парамонов.

— Сейчас проверим, сознательный ты гражданин или сраный демократ. — Осинец выдернул из зажигания ключи, по привычке осмотрелся. Коля конвоировал киллера, Волынский, чуть поотстав, говорил с кем-то по сотовому, а по дороге в сторону Москвы бежал «жигуленок», не шибко бежал, около их «уазика» даже притормозил, и как только притормозил, из заднего окна появился ствол с глушителем. Осинец пулей вылетел из машины.

— Коля, ложись!

Крик слился с автоматной очередью. Коля в падении подсек ноги киллеру, упал, прижался щекой к земле. Подбежал Волынский.

— Живой?

— Вроде.

— Что значит «вроде»?

— Живой.

Волынский перевернул на спину киллера, приложил пальцы к шее. Пульс не прощупывался. Он расстегнул рубашку и обнаружил на теле парня два пулевых ранения.

— Я пытался его сбить… — Коля виновато развел руками.

— Ты все сделал грамотно, — мрачно пробормотал Волынский, поднялся и посмотрел на дорогу, за поворотом которой скрылись неизвестный «жигуленок» и бросившийся в погоню Осинец.

ГЛАВА IV

С главным режиссером Молодежного театра Борисом Ильичем Эквасом Родин познакомился, когда раскручивал дело Редькина. Они до того умно тогда поговорили, до того выгодно представили свои профессии, до того понравились друг другу, что желание продолжить знакомство возникло у обоих еще в процессе разговора. Обменявшись визитками, они стали перезваниваться, и в конце концов деловое знакомство переросло в дружбу — Родин с женой исправно посещали по праздникам театр, а Борис Ильич и его знакомые частенько обращались к Родину с вопросами юридического характера.

Родин позвонил Эквасу вечером и спросил, не произойдет ли на Гавайских островах землетрясение, если Борис Ильич уделит ему минут пятнадцать — двадцать своего драгоценного времени.

— Если ваши вопросы будут соответствовать культурному уровню жителей этих островов, то, я думаю, ничего страшного не случится, — не остался в долгу Борис Ильич. — Вы хотите слушать меня живьем?

— Желательно.

— Тогда жду вас завтра в девять тридцать в своем рабочем кабинете. И не опаздывайте — в десять начинается репетиция.

Кабинет Бориса Ильича представлял нечто среднее между фотовыставкой театрального искусства и мастерской художника-декоратора. Чего здесь только не было! Камзолы, костюмы, статуэтки великих монархов, гипсовые маски, старинные часы, фотографии. И все это висело и валялось в таком беспорядке, что у Родина даже слов для сравнения не нашлось.

— Так вас заинтересовали жители Гавайских островов? — спросил Борис Ильич, закуривая трубку.

— Один из его представителей. — Родин вытащил из кейса портрет лоха. — Вам не приходилось встречаться с этим типом?

Борис Ильич мгновенно скис.

— Что он натворил?

— Так вы его знаете? — обрадовался Родин.

— Как же мне его не знать, если он работает у меня. По контракту.

— Как его зовут?

— Перцов Василий Васильевич.

— Что он из себя представляет? В двух словах.

— Провинциальный актер, болезненно самолюбив… Отсюда — замкнутость, подозрительность, в каждом видит конкурента. — Борис Ильич огладил свою красивую, аккуратно подстриженную хемингуэйевскую бородку и печально вздохнул. Так что он натворил?

— Пока ничего. Он просто похож на одного человека, и мне любопытно, кем он этому человеку приходится, — не стал темнить Родин.

Борис Ильич взглянул на рисунок с расстояния вытянутой руки. Сказал:

— Портрет выполнен очень неплохо, профессионально, но мне непонятна одна неточность: у Василь Василича родинки нет, а здесь она — во всей красе. Что вы мне на это скажете?

— А что я вам могу сказать? — развел руками Родин. — Я с Перцовым не знаком.

— Хотите его видеть?

— За этим к вам и пришел.

— Желание выполнимое. — Борис Ильич собрал со стола бумаги и, резко отодвинув кресло, встал. — Сейчас я его к вам пришлю.

— Так он здесь?

— Репетирует, — сказал Борис Ильич, направляясь к выходу. — У вас долгий разговор?

— Не знаю, — признался Родин.

— На звонки не отвечайте. Если захотите смыться по-английски, захлопните дверь. А вечером позвоните. Удачи!

Перцов выглядел довольно респектабельно: свежая рубашка, галстук, замшевая курточка спортивного покроя, под цвет курточки брюки и опять-таки замшевые туфли.

— Садитесь, Василий Васильевич, — предложил Родин.

Занять кресло главного режиссера Перцов не решился, сел рядом, на свободный стул, закинув нога на ногу.

— Чем могу служить?

— Василий Васильевич, у вас есть брат?

— Есть.

— Это он? — Родин указал на портрет лоха, лежащий на столе.

— Это Димка, а Володька пропал без вести, — угрюмо проговорил Василий Васильевич. — Недели полторы назад ушел из дома и не вернулся.

— Вы обращались в милицию?

— Нет.

— Почему?

— Понимаете, я все еще надеюсь…

— Его убили, Василий Васильевич.

Минуту или две Перцов сидел неподвижно, изучая изношенность паркетных дощечек на полу, затем спросил:

— Кто это сделал?

— Мы ищем, Василий Васильевич. И надеемся на вашу помощь.

— Чем я могу помочь?

— В кармане вашего брата нашли документы на имя Слепнева Владимира Николаевича. Каким образом они к нему попали?

— Не знаю.

— А что он игрок, профессиональный игрок вы знали?

— К сожалению.

— Давно он начал играть?

— На первом курсе института.

Углубляться в биографию Перцева-младшего у Родина желания не было — и так все ясно, а вот какую роль сыграл в этой истории лох-Дима, — что лох и Дима — одно и то же лицо, Родин теперь не сомневался, — ему было очень любопытно, и он принялся раскручивать его биографию…

Дедовщина в армии, рост преступности, коррупция в верхних эшелонах власти — это звенья одной, экономической, цепи, лицо страны, отраженное в зеркале. Экономика процветает — в зеркале лицо. Человеческое. Интеллигентное. Экономика развалена — в зеркале морда. Звериная. Клыкастая. Беспощадная. Эту прописную истину Дима Перцов усвоил в Афганистане, когда собственными глазами увидел, во что превратилась некогда могущественная, прекрасно вооруженная и хорошо обученная, дисциплинированная Советская армия, а конкретно — Краснознаменный, орденов Ленина и Суворова II степени мотострелковый полк, в котором ему довелось служить.

Предчувствуя, что дело, скорее всего, кончится цинковым ящиком, офицеры пьянствовали, воровали и мародерствовали, солдаты грабили местных жителей, курили анашу, а накурившись, устраивали драки. Особенно усердствовали старички — солдаты второго года службы. У каждого из них был свой «гарем» — пять-шесть солдат-первогодков, которые выполняли то, что им приказывали. Один, допустим, стирал и заправлял отцу-командиру койку, второй драил за него туалет, третий читал вслух газеты, четвертый… В общем, работенка находилась для всех.

Перцов попал в услужение к ростовчанину Славе Макарову по кличке Макар, красивому племенному бычку — прямо хоть на ВДНХ отправляй!

— Откуда родом? — спросил он, завалившись на койку Перцова после отбоя.

— Москвич.

— О, высокий гость из столицы! — В холодных голубых глазках вспыхнула неприязнь — извечная неприязнь провинциального жителя к обитателю столицы. На чем она зиждется, не знает никто. Может, на зависти? Оттого, что жителям Москвы больше привилегий положено? Или оттого, что по складу ума и характеру москвичи иные, нежели их периферийные российские собратья — истинные, так сказать, русские, кондовые?

— Спортсмен? — задал второй вопрос Макар, похотливо рассматривая загорелую мускулистую фигуру собеседника.

— Любитель, — хмыкнул Перцов. — Восточные единоборства изучал.

— Духи об этом знают?

— Еще нет.

— А что полезного умеешь делать?

Чтобы снять все вопросы, Перцов достал колоду, бросил ее веером, одним движением собрал и показал пару примочек.

— Ловко, — сказал Макар. — Одобряю. Завтра мне травки принесешь. Как это делается, тебе ребятки объяснят. — И пошел, покачиваясь, на свое место.

Перцов приказ проигнорировал. «Обойдешься, — подумал он. — Ты мне ничего не говорил, я ничего не слышал».

Через три дня, ночью, его вырубили ударом табуретки по голове, оттащили в умывальник и жестоко избили. Очухавшись, Дима еле добрался до койки. Следующую ночь он не спал, опасаясь нападения, не сомкнул глаз и вторую ночь, а когда наступила третья, к нему подошел «дед» из Курска Ваня Славин. Сказал:

— Дима, это не люди — суки. Так что смирись, дождись своего часа.

— А когда этот час наступит?

— Сам поймешь, — сказал Славин. — Силенки еще есть?

— Есть.

— Тогда пошли.

— Куда?

— К контрабандистам, — усмехнулся Славин.

Полгода Перцов снабжал Макара травкой и полгода в нем накапливалась, словно вода в отстойнике, бродила и зрела ненависть к этому ядовито-остроумному и жестокому парню, с которым вынужден был вместе спать, есть из одной миски, ходить в разведку, участвовать в боях. Самое смешное, что они вроде бы притерлись друг к другу, да так плотно, что ни один человек, наблюдая за их действиями со стороны, не мог бы сказать, что перед ним — два заклятых врага.

Однажды Макар предложил Перцову покурить. Перцов неожиданно согласился. Согласился не потому, что в нем ослабло чувство ненависти, просто ему захотелось вдруг понять, что испытывает его враг, потягивая анашу. Они вышли из палатки, уединились.

— Держи, — сказал Макар, протягивая Перцову сигаретку. — Вспоминай Москву, девок, которых трахал…

Перцов затянулся. Раз, второй, третий… Приятно закружилась голова, исчезло чувство вины за убитого в бою душмана, провалился куда-то в тартарары омерзительный Макар, а затем сквозь дурман, волнами захлестнувший сознание, появилось лицо любимой девчонки. Он ощутил ее губы, грудь, потянулся к ней и вдруг услышал:

— Поймал сеанс?

Перцов отбросил сигарету, резко встал. Он не мог признаться, что улетел, что полет этот был прекрасен, что он хоть на мгновение отторг его от кошмарной действительности, подарил радость встречи с любимой, покой, счастье, и он с удовольствием продолжил бы этот чудесный полет, но… Эти же чувства, которые несли оправдание содеянному, испытывал и его враг, признаться в этом — значит, простить, простить Дима не мог: ненависть оказалась сильнее.

— Я пойду, — уронил он глухо.

Макар лениво повел рукой — проваливай, мол, дуракам закон не писан.

— А ко мне пришли Рыжего.

— Зачем?

— Отсасывает здорово.

Через три дня Перцов пристрелил Макара…

Они прочесывали дворы, выбивая из кишлака последних душманов, не успевших соединиться с основной группой и уйти в горы. Макар бежал вдоль глухого дувала, как вдруг в одном из промежутков между отдаленными и уже редкими выстрелами услышал едва различимый на слух стон. Он резко притормозил и заглянул во двор.

— Есть кто? — гаркнул Макар, не сводя глаз с небольших подозрительно подслеповатых окон глиняной хибары.

Стон повторился. Макар еще раз внимательно осмотрел двор и в самом дальнем его углу заметил кучу тряпья. Куча шевелилась. Вернее, внутри нее кто-то шевелился. Но кто? Макар, держа на мушке автомата подслеповатые оконца, за которыми могли прятаться не только перепуганные насмерть хозяева, но и застигнутые врасплох бандиты, боком пересек двор, расшвырял сапогом тряпье и увидел… обезображенный труп мужчины. У него были отрезаны уши и выколоты глаза. И отрублены пальцы. А на запястье левой руки, продолжая отсчитывать секунды жизни, как ни в чем не бывало, тикали золотые часы — «Ролекс».

Макар положил на землю автомат, присел на корточки. Опять кто-то застонал, затем скрипнула дверь. Он вскинул голову. В дверном проеме стоял среднего роста мужчина. У него было худощавое, восточного типа лицо и спокойный, может быть, чуть насмешливый взгляд. Секунду-две они смотрели друг другу в глаза. Один — торжествующе, зная, что добыча не уйдет, другой — несколько оторопело, ругая себя последними словами за беспечность: стоило лишь на миг расслабиться, потерять бдительность, контроль за обстановкой и… пожалуйста, получай по заслугам…

Сухо и твердо ударила автоматная очередь. Макар вытаращил глаза, удивленно раскрыл рот: мужчина в дверях, вскинув руки, ткнулся лицом в землю. Не веря в спасение, Макар обернулся и увидел Перцова. Он стоял у ворот и сочувственно улыбался.

— Страшно было?

— Чуть не обоссался, — признался Макар. — С меня бутылка.

— Сейчас обосрешься, — сказал Перцов, меняя магазин. — Часики верни хозяину.

— Себе хочешь взять?

Перцов усмехнулся и нажал на спусковой крючок.

Через два дня Перцова вызвали к командиру батальона. За столом сидел незнакомый подполковник и внимательно просматривал какие-то бумаги в темно-синей папке. Перцов представился, соображая, что бы это могло значить.

— Садитесь! — Подполковник оторвал взгляд от бумаг. — И расскажите мне, пожалуйста, с какой стати вы устроили Макарову самосуд, за что? Только не пытайтесь врать, — строго добавил он. — Я работаю по этому делу второй день, и у меня есть неоспоримые доказательства… Хотите знать какие?

— Да, — ошарашенно пробормотал Перцов, еще не понимая, что этим «да», выдал себя с головой.

— Во-первых, есть заявление Самохина Петра Васильевича. Знаете такого?

— Рыжий из Ленинграда.

— Правильно, — кивнул подполковник. — Рыжий был любовником Макарова, а вы его любовь расстреляли. Он обиделся и накатал на вас заявление, ибо все видел собственными глазами.

— Ну и падла! — выдохнул Перцов.

— Мразь, — согласился подполковник. — Далее. У душмана был израильский автомат «узи», у вас — Калашников. Догадываетесь, какого калибра пульки мы извлекли из груди убитого?

Перцов мрачно кивнул.

— Подведем итог. — Подполковник захлопнул папку. — Итог печальный: преднамеренное убийство. По законам военного времени — вышка. Устраивает?

Греха на себе Перцов, как ни странно, не чувствовал. Не почувствовал он угрозы и в голосе подполковника — так мягко и сочувственно с убийцами не разговаривают. Но что в таком случае ему от него нужно? Признания? Так он признался. Согласен ли он с приговором?

— О содеянном не жалею, — твердо проговорил Перцов. — Гадов надо уничтожать!

Именно такого ответа и ждал подполковник. Два месяца назад ему, работнику КГБ, начальство вменило в обязанность создать сеть секретных агентов для выявления и… физического уничтожения наркоторговцев и прикрывающих их сотрудников МВД. Эта идея родилась в кабинете Андропова, и не с бухты-барахты, а после длительного совещания, на котором один крутой генерал на вопрос председателя: «Почему оперативная работа по борьбе с наркобизнесом зашла в тупик?» — по-военному четко ответил: «Мои ребята вылавливают наркобарыг косяками. Садятся же — единицы: нет законов, суды безмолвствуют, дела рассыпаются, уходят в песок. И так будет продолжаться до тех пор, пока правительство открыто не признает, что наркобизнес — наш враг номер один». «А если не признает?» — спросил Андропов. Генерал хлопнул себя ладонью в грудь. «В таком случае, Юрий Владимирович, чтобы избежать в дальнейшем нареканий, да и вас не подставлять, я буду вынужден отстреливать этих наркобарыг, как зайцев». Ответ был краток: «Не возражаю».

Так спонтанно, и для многих совершенно неожиданно, возникло управление по борьбе с организованной преступностью — управление «В» Третьего Главного управления КГБ. А Дмитрий Перцов стал его секретным агентом. Другого выхода у него не было. Или вышка, или… Он предпочел последнее.

Сексотами люди становятся по разным причинам. Одни, засыпавшись, работают на страхе, другие — чтобы отомстить, третьи — из-за подленького характера: у меня не сложилась жизнь, и ты, паскуда, гнить будешь! Но есть и такие, которые вступают на эту стезю по идейным соображениям — гадов необходимо душить!

Идейный сексот — ценный материал. Секретного сотрудника, который работает не за страх, а за совесть, берегут, ему доверяют, а потому тщательно готовят. Прошел особую подготовку и Дмитрий Перцов. Для начала его упекли в Бутырку, когда следствие по липовым документам закончилось, отправили на зону усиленного режима, чтобы освоился, приобрел связи, стал у ворья и наркобарыг своим человеком. Через полгода выдернули, придумав легенду, что он «купил» свободу, и отправили в учебный центр КГБ…

Перцов стал работать по Средней Азии — Узбекистан, Таджикистан, Киргизия.

Куратор Перцова, им оказался его вербовщик, подполковник КГБ Владимир Владимирович Семенов, сказал:

— Не спеши. Вживайся. Создавай собственную информационную сеть. Помни: информатор не должен знать, что представляет собой какую-то ценность, он просто твой собутыльник, обладающий природной склонностью к сплетням. Его надо только слушать. Аналитическая работа — на потом, когда останешься один. Или придешь с докладом ко мне. Все. С Богом!

К наркоманам Перцов внедрился легко. Он «случайно» встретил во Фрунзе «чалившегося» вместе с ним домушника Фиму Гвоздева по кличке Гвоздь, у которого была твердая криминальная репутация. Гвоздь встрече обрадовался и предложил взять квартиру по наколке. Дело выгорело. Гвоздь привел Перцова на блатхату, представил, колесо завертелось…

Основными потребителями киргизского гашиша были исконно лагерные регионы — Кемерово, Новосибирск, Омск. В те годы гашиш давал более ощутимый доход, чем опий. При правильной постановке дела его можно было получать и копить тоннами. А гнать в Сибирь, в те места, где преобладали лагеря и колонии. Тамошняя братва расплачивалась лесом: досками, брусом, фанерой, — который реализовывался через торговые базы. Полученная сверхприбыль оседала в карманах криминалитета и партийно-хозяйственного актива. Этот процесс назывался отмыванием наркоденег, и в нем по уши сидел вор в законе Мурат Хаджиев, на которого работал друг Перцова Гвоздь. Он и проболтался о времени и месте встречи курьера из Кемерова с барыгой…

План операции был прост. Контора берет курьера, Перцов и его напарник — блатхату. Задача: уничтожить барыгу, изъять деньги и ценности. И — маленький пожар. Для прикрытия.

Куратор выдал ребятам оружие, ампулы с огневой смесью и шприцы с психостимулятором — «винтом».

— С Богом!

Ребята нырнули в машину, подъехали к знакомому дувалу. Затаились. Когда раздался условный сигнал, мигом приставили к стене лестницу-шест и оказались во дворе. Перцов устранил охранника, напарник — собаку. И — в дом.

Барыга не успел опомниться, как получил удар стволом в живот. Ему тут же связали руки, ноги, а на голову натянули полиэтиленовый мешок с ватой, обильно смоченной нашатырным спиртом — немой заговорит!

— Где тайник?

Через двадцать минут барыга сломался. Ребята забрали товар, золото, деньги, разбили зажигательные ампулы и быстренько смылись.

На следующее утро Гвоздь по секрету сообщил Перцову, что «русаки» замочили барыгу, забрали отраву и свалили домой, спалив блатхату. Таким образом, вина за содеянное целиком и полностью легла на плечи «русаков». Авторитеты решили наказать виновных. Для этого дела в Кемерово и Омск отправили группу «исполнителей» — киллеров. Началась междоусобная война — война авторитетов…

Органам МВД и прокуратуре такая война была на руку, и они всячески поддерживали ее — стравливали преступные группировки. Но вскоре авторитеты разобрались, что к чему, поняли, что их уничтожают собственными руками, и приняли меры. В 1990 году воры Средней Азии и Казахстана собрали большой сходняк и постановили: всех, кто будет разделять преступный мир по национальному признаку, убивать. И в зонах, и на свободе. Преступный мир — интернационален!

Факт есть факт, и от него никуда не денешься. Воры оказались гораздо мудрее и проницательнее официальных правителей, и принятое решение помогло занять им в будущем, демократическом, обществе главенствующее положение.

В 1991 году СССР развалился. Республики обрели независимость. В стране начался хаос, полнейшая неразбериха, и в этой неразберихе первыми всплыли на поверхность авторитеты. Они захватили ключевые посты, повели борьбу за чистку кадров. Крестные отцы получили возможность свести счеты с теми, кто им когда-то мешал. Замаливая грехи, им активно помогали многие сотрудники МВД. Одной из первых жертв этого невидимого террора стал куратор группы Перцова подполковник КГБ Владимир Владимирович Семенов. Его машину взорвали на перевале, и он триста метров падал в глубокое ущелье. Перцов и его напарник остались без хозяина.

Родин знал: есть люди, которые умеют врать. К их числу относился, например, Яша Колберг. В его байках правда всегда выглядела вымыслом, а ложь — правдой. Перцов, по всей вероятности, тоже умел врать, но в его рассказ Родин поверил сразу. И не потому, что фамилию подполковника Семенова он слышал из уст Егорова, под началом которого год служил в КГБ, нет, он просто почувствовал, что парень говорит правду, нутром почувствовал, как мышь сало, и сейчас думал и задавал себе лишь один вопрос: как парень весь этот ужас вынес, как у него хватило сил столько лет молчать и каким образом он добрался до него, Родина. Действительно, как ему это удалось?

— Ты на меня через кого вышел?

Перцов хитровато прищурился.

— Один паренек, я с ним служил в Афганистане, возил командира полковой разведки…

— Яша Колберг!

— Верно. Яшка, — подтвердил Перцов. — Я с ним встретился, рассказал все, как есть, и он посоветовал мне обратиться к вам. Сказал: Родин из Конторы, будешь работать на него.

— А ты собираешься работать?

— А что мне еще остается делать? Меня как такового, Дмитрия Васильевича Перцова, на свете нет. Я похоронен на Кузьминском кладбище. Могилка даже есть. Красивая могилка… Родители постарались, дай им Бог вечного успокоения! Пришел я их навестить и… встретил брата.

— Василия?

— Володьку. Близнецы мы с ним.

— А почему он в армии не служил?

— Отмазался. Наглотался какой-то дряни, полгода на горшке просидел, но своего добился: белый билет получил.

— Ну и как прошла ваша встреча?

— На уровне, — усмехнулся Перцов. — Наврал я ему с три короба… И как в плен попал, и как мусульманство принял, и как в Турции проживал, и как, соскучившись по родине, пробрался на советский сухогруз, спрятался в трюм и сидел там до самой Одессы.

— Поверил?

— Как отцу родному. Всплакнул, документы мне липовые достал. — Перцов выудил из кармана пиджака паспорт, бросил на стол.

— Грабарь Петр Иванович, — прочитал вслух Родин. — А братец твой — Слепнев. Почему?

— Не захотел светиться, — сказал Перцов. — И ему это удалось. В карточном мире его знали как Слепня. Злого. Кусачего. Беспощадного. Чему вы улыбаетесь?

— Странной судьбе братьев Перцовых… Ты погиб в Афганистане под своей фамилией, продолжаешь жить — под чужой, он жил под своей фамилией, погиб — под чужой. Фантастика! Василий удивился твоему возрождению?

— Отнесся философски. Сказал: «Бывает… что и бабка рожает».

Родин закурил, подошел к окну и распахнул форточку.

— Сколько ты на этой даче просидел.

— Три месяца.

— Ты мог найти меня и поговорить после беседы с Колбертом. Но вместо этого, казалось бы, самого естественного решения, предпочел более сложное и запутанное: подставил Василия и стал ждать, когда я выйду на тебя. Зачем?

— Я хотел убедиться, что наши с вами интересы совпадают. Когда и в этом убедился, когда понял, что я вам нужен, я начал действовать.

— Ты решил отомстить за брата?

— Мстить — не то слово, — решительно проговорил Перцов. — Я понял, что я опять в работе. А в каждой работе должен быть смысл. Розыскная собака не может работать в одиночку. Ей нужен проводник. Я стал искать его… Вы меня понимаете?

— Понимаю. С чего ты начал?

— Сыграл лоха. И мною сразу заинтересовались: сперва Таксист, потом — вы. Чьи деньги засадил Таксист и на кого он работает, я сообразил мгновенно. Таксист сам себя выдал. Он попал под пресс, на него свои же наехали — сообщаковая братва, которая заподозрила, что я — мент, и раскручиваю его, Таксиста. Потом моей персоной заинтересовались вы…

— Когда ты это понял? — быстро спросил Родин.

— Когда вы за Таксистом пустили хвост.

«Климов установил за Таксистом наружное наблюдение утром, после ночной беседы… Если верить этому парню, то за Таксистом пустила «наружку» и братва, значит…»

— Больше ты ничего не заметил?

— Как не заметил! — усмехнулся Перцов. — Братва вас вычислила и теперь постарается сожрать меня прежде, чем это сделаете вы.

— В сложный ты переплет попал, парень, — посочувствовал Родин. — И что собираешься делать?

— Прежде чем ответить на этот вопрос, я хотел бы с вами договориться…

— О чем?

— Берете вы меня на работу?

— Ты имеешь в виду именно Контору или наше сыскное агентство?

— Без разницы. Мне нужен хозяин, проводник.

— Ты не против, если я посоветуюсь с начальством?

— Со Скоковым?

«Сволочь, Яшка! Все разболтал!»

— Да.

— Не против.

— Сколько ты получал у Семенова?

— Как обыкновенный советский инженер — сто восемьдесят рублей в месяц. Плюс текущие расходы.

— Мы получаем по две тысячи баксов. Устроит?

— Вполне.

— Хорошо, я поговорю со Скоковым, — сказал Родин, погасил сигарету и неожиданно даже для самого себя, повинуясь внутренней дисциплине, спросил:

— Ты меня не подведешь?

— Александр Григорьевич, у нас задача общая: обезвредить преступника, — помолчав проговорил Перцов. — Если по каким-либо причинам упрятать за решетку его невозможно — мешают, то «исполнить». Верно?

— Верно.

— Сколько стоит совет, благодаря которому от группировки Тойоты останется только мокрое место?

— Дорого.

— На премию я могу рассчитывать?

«А он себе цену знает».

— Безусловно.

— Тогда слушайте… Кто-то пустил слух, что банк «Лира», в котором хранятся, я так думаю, общаковские бабки, на грани банкротства. Кто этот «кто-то», я не знаю, но уверен — великий человек! Он, чтобы спасти деньги вкладчиков, подал идею обратиться за помощью в Центробанк Российской Федерации. Пусть он, мол, создаст комиссию на предмет финансовой проверки банка «Лира».

— И что это даст? — не выдержал Родин.

— Как что? Комиссия нагрянет, убедится, что деньги есть, и, не подозревая, даже духом не ведая, что эти деньги — общак Тойоты, распорядится немедленно выдать их вкладчикам. Ну, а что бывает с человеком, который не сумел сохранить общак, вы знаете не хуже меня — найдут хоть в Австралии и четвертуют!

«А что, неплохая идея, — подумал Родин. — Если Красин поговорит с Гавриловым, который уже на грани нервного срыва, а Скоков — со Скалоном и последний задумается о вечности, поймет, что лучше остаться в сердцах потомков порядочным человеком, а не держателем общака, проклятым и презираемым сотнями тысяч вкладчиков, то дело, пожалуй, выгорит. Правда, Тойота без боя бабки не отдаст, будет стрельба, и очень большая, и в самом центре Москвы, но… Москвичам к стрельбе не привыкать, а Климов… Да он будет прыгать от счастья!»

ГЛАВА V

Московский уголовный розыск.

Начальнику отдела по раскрытию убийств.

От гражданина Карнаухова Федора Ильича,

проживающего по адресу:

Москва, ул. Генерала Белова, д.25, кв. 7

Заявление

Гражданин начальник, я — киллер! Как докатился до такой жизни? Сам не знаю. Но ответить попытаюсь…

В 1990 году забрали меня в армию, в конвойные войска. Служил в городе Тулун, охранял зону строгого режима, СТ-2. С одной стороны — служба блатная, по крайней мере, лучше, чем в Афганистане, а с другой — не приведи Господь! От зэков мы отличались только тем, что жили по другую сторону забора, в казарме, а в остальном — близнецы-братья! Мы вместе отправлялись на подневольный труд, вместе возвращались с него, и неизвестно, кому было тяжелее — зэкам или конвою, ибо торчать на вышке в палящий степной зной или в пронзительный зимний холод с промозглыми ураганными ветрами — ничуть не легче, чем клепать железки в теплом цеху промзоны и даже таскать кирпичи на стройке.

Что же касается пищи, качество ее было практически одинаковым, а уж свободное время, как в лагере, так и в роте, проходило по единому образцу: сон, воскресная киношка, стирка одежды и чистка сапог.

Кроме того, каждый из нас, солдат, точно так же, как и граждане уголовнички, отбывал свой срок не по доброй воле — и мы, и они считали дни, оставшиеся до желанной даты освобождения.

Вот так мы и жили, серо, грязно, буднично, как кроты под землей. И развлекались подобным же образом: мотались за несколько километров в женскую зону и трахали там девок. Естественно, за деньги. А где их взять? Каждый крутился как мог. Я лично таскал в грелке зэкам водку — они платили в пятикратном размере. Однажды сгорел. Застукал меня опер, Рогов Александр Иванович. Очень приличная сволочь! Он долго издевался надо мной, грозил штрафной ротой, затем, как бы между прочим, сказал: «Завтра в зону грузовичок заедет, тормозные барабаны проточить… Ты шмон, конечно, устрой, но не очень старайся. Понял?»

Наутро и впрямь грузовичок подкатывает. Я нырнул в кузов, а там… Мать моя родная, под брезентом, в тряпках, шесть ящиков водки! Что делать? Поднял глаза, на меня Рогов смотрит. Улыбается. А взгляд льдистый, колючий. Спрашивает: «Все нормально, Карнаухов?» «Порядок», — отвечаю. А у самого зуб на зуб от страха не попадает. «Проезжай!» — скомандовал Рогов шоферу. И сам следом пошел, ручкой мне дружеский привет послал. Скотина!

Вот так он меня и повязал. Накрепко. На весь срок. Я, значит, во время дежурства водку в зону пропускал, а он, подлюга за меня деньги собирал. Теперь на «мерсе» ездит, в Москве проживает. Как-то встретились. Он с дружком был. Крепким, жилистым.

Пашей Коростылевым представился. Зашли в ресторан. Выпили. «Паша, — говорит Рогов, — вот благодаря этому парнишке, — указывает на меня, — ты на зоне водочку и попивал». «Очень приятно», — отвечает Паша. И ко мне: «Желаешь продолжить знакомство?» «А почему бы нет?» — говорю. И сдуру дал свой телефон.

Паша позвонил через несколько дней. Мы встретились, и после длительного и обстоятельного разговора, в котором весы склонялись то в мою сторону, то в сторону собеседника, я получил «заказ» — убрать одну сволочь. Не буду размазывать кашу по тарелке и объяснять, почему я согласился. Любое объяснение — это слезы. А Москва слезам не верит.

Первое время я работал в паре с Венькой Гущиным. Три «заказа» прошли нормально, а после четвертого Паша мне говорит: «Венец квасит много, болтает лишнее, жить хочешь — убери». Я Веньку «исполнил» и мне дали нового напарника, Витю Бахреева по кличке Камаз. И здесь до меня, дурака, дошло: мы — шприцы, одноразовые. Использовали — выбросили. И следующий в этой жуткой очереди — я, Федор Карнаухов.

Гражданин начальник, моя ксива, по всей вероятности, вам не поможет: Паша Костыль и Рогов — посредники. Кто заказчик — духом не ведаю. И все-таки пишу вам, исповедуюсь, так сказать. Но надежды, что вы отпустите мои грехи, у меня нет: исповедуются живые, а вы услышите мою исповедь, когда я буду уже покойником.

Федор Карнаухов.

Это письмо Волынский обнаружил в нагрудном кармане рубашки убитого, поразмышлял над ним и понял, что ощутимой пользы живой Карнаухов им бы не принес — слишком мало знал, но легче ему от этого не стало: да, он взял киллера, но не сберег, и вся его работа — кошке под хвост.

Скоков же, ознакомившись с письмом, наоборот, пришел в хорошее настроение. Сказал:

— Это свидетельство против Рогова. Причем, в письменном виде и скрепленное личной подписью. — Он вернул бумаги Климову, который тут же спрятал их в свой объемистый кейс. — Но потребуется образец почерка Карнаухова…

— Я уже послал к нему на квартиру человека. Думаю, что пару писем раздобудем. — Климов поморщился. — И что дальше?

Вопрос прозвучал издевательски, и его тайный смысл поняли все. Климов спрашивал: «Господа, не пора ли открыто признаться, что мы зашли в тупик? Или топчемся на месте? Что в принципе одно и то же. Мы должны были уничтожить группировку Тойоты, а его самого упрятать за решетку. Это, так сказать, программа максимум. Мы ее выполнили? Шиш! Мы выявили предателя Рогова, взяли киллера, который неизвестно на кого работал, да узнали, что существует воровской общак. А вот взять этот общак, доказать, что его хозяин вор и бандюга, жила тонка! Нет у нас против него улик и фактов! И, по всей вероятности, не будет! А мы улыбаемся, произносим тосты и без зазрения совести врем друг другу, нагло врем, как коммунисты в свое время: «Не падайте духом, товарищи! Вперед! За следующим поворотом — коммунизм!»

— Костя, я понимаю твое нетерпение, — осторожно возразил Скоков. — Но ты пойми… Мы всю жизнь ловили грабителей и убийц, а сейчас, когда правила игры изменились, мы вынуждены ловить тех, кто стоит за их спиной. Это гораздо труднее. Работа усложнилась. Чтобы вычислить заказчика, необходимо время…

— Заказчика мы вычислили — Тойота! — остановил его Климов. — Я спрашиваю: что дальше?

— Ждать, — раздражаясь, проговорил Скоков.

— Чего? У моря погоды?

— Один японец несколько веков назад наблюдал, как сломалась ветка яблони под шапкой снега. А ивовые ветви, упруго прогнувшись, сбросили снег и остались невредимы. Японец поразмышлял над увиденным и создал «джиу-джитсу», позднее ставшую «дзюдо». И сформулировал принцип: «Поддайся, чтобы победить!»

— Ваш японец создал честный вид спорта, а мы сели за стол с шулерами, — возразил Климов.

— Значит, надо поймать их за руку, — сказал Скоков. — И мы это сделаем, как только они допустят ошибку.

— Опять ждать. — Климов скроил ядовитую усмешечку. — Сколько можно?

— Мы ждем, — сказал Яша, подразумевая себя и Татьяну. Климов его понял и от злости пошел красными пятнами.

— Вы у меня дождетесь, — прошипел он. — Оба дождетесь!

Фраза предназначалась Яшке, но Скоков, который не был посвящен в суть вопроса, принял ее на свой счет. Он мгновенно выбросил руку на стол, сжал пальцы в кулак и голосом тихим, но достаточно твердым произнес:

— Константин Иванович, таким тоном не разговаривают даже с подчиненными!

Родин, видя, что Климов вот-вот взорвется и наговорит лишнего, о чем впоследствии, конечно, будет сожалеть и ходить сам не свой, решил предотвратить назревающий скандал.

— Господа, в древнекитайских шахматах…

— Простите, Александр Григорьевич, а разве шахматы изобрели в Китае? — спросил Яша.

— Именно в Китае, — кивнул Родин. — А не в Индии, как многие считают. Так вот, древние шахматы, кроме известных нам фигур, имели еще одну фигуру — «мину», которая подкладывалась на любое поле, и как только фигура соперника попадала на это поле, она считалась уничтоженной.

— Поле минировалось заранее?

— Естественно.

— И что вы предлагаете?

— Сыграть с Тойотой в китайские шахматы. — И Родин выдал на-гора идею Димы Перцова.

Скоков, который был уже в курсе событий, налил себе крепкого чаю и сделал вид, что задумался. Впрочем, он мог этого и не делать, ибо до сих пор продолжал ломать голову над предложением Перцова — принять, взвалив на себя бремя моральной ответственности, или отвергнуть, похоронив тем самым живого человека. Что Перцов, работая в одиночку, погибнет, он не сомневался.

Вопрос был архисложный, и, чтобы его решить, Скоков решил посоветоваться со своим старым другом Виктором Афанасьевичем Егоровым, который когда-то возглавлял контрразведку в Первом управлении КГБ, а ныне в том же ведомстве, правда, переименованном в ФСБ, руководил отделом по борьбе с организованной преступностью. «Семенова я знал, — подтвердил Егоров. — Знал его и Родин, а что касается контактов с Перцовым… Не скрою, мне такие люди нужны, но взять его в данный момент в штат я не могу — засвечу парня, начну утрясать этот вопрос с начальством и… кто-нибудь, где-нибудь, когда-нибудь его продаст. Да и денег у меня нет, сами с хлеба на квас перебиваемся». «А мне-то что делать?» — спросил Скоков, не скрывая разочарования. «Бабки есть, бери! Такие агенты на дороге не валяются, — сказал Егоров. — А я потом, когда небо прояснится, у тебя его перекуплю. Но, я думаю, ты мне его уже не отдашь».

Как и ожидал Родин, идея Перцова пришлась его коллегам по вкусу. Особенно Климову.

— Гениально! — воскликнул он, вскакивая и возбужденно расхаживая по кабинету. — До того просто, что я не могу поверить… Признайся, ты сам додумался?

— Народ подсказал, — усмехнулся Родин. — А точнее, вкладчики банка «Лира». Они уже организовали инициативную группу, и эта группа, собрав подписи, решила обратиться за помощью в Центробанк!

— А их не пошлют к едрене фене? — спросил Волынский.

— Может, и пошлют, — сказал Климов. — Но задумаются. Верно, Виктор Андреевич?

Губы Красина тронула мудрая, таинственная улыбка будды.

— Костя, толпой надо управлять. Умно. Толково. Грамотно. Как Тойота.

— Тойота уже выпустил вожжи из рук, а мы должны их подхватить — усадить на козлы своего кучера… — Климов, забыв, что минуту назад чуть не послал своего бывшего начальника к чертовой матери, перевел на него взгляд и, примирительно улыбнувшись, прижал ладонь к сердцу. — Семен Тимофеевич, воздействуйте на Скалона, сочините для него такие слова, чтобы душа дрогнула, чтобы он не выдержал и запел…

— Поговорю, — сдался Скоков. — Но не ради тебя, ради Отечества. Спецназовцы еще в твоем подчинении?

— Могу затребовать в любую минуту.

— Борис, — обратился Скоков к Волынскому, — ты ребят в деле проверил… Они сумеют отстоять банк, если на них навалится сотня отпетых головорезов?

— Мы им всыпем по первое число, — ответил за Волынского Яша. — Кишки на турецкий барабан намотаем! Намотаем, Борис Николаевич? — спросил он, сообразив, что зарвался.

— Намотаем, — расхохотался Волынский. Он хотел еще что-то добавить, но его прервал телефонный звонок.

— Слушаю вас, — снял трубку Скоков.

Климов, воспользовавшись паузой, кивнул Колбергу, — следуй, мол, за мной, — и вышел во внутренний дворик.

— Яша, — сказал он, присев на скамейку в беседке, — ты оказал мне медвежью услугу.

— Вы о Татьяне?

— Да. Ты же подставил ее. Можешь себе представить, что с ней будет, если Можейко докопается до истины?

— Истина в том, что она вляпалась в эту историю по собственной инициативе. Я ее с Можейко не знакомил и на аркане к нему не квартиру не тащил — сама пришла. — Яша задрал голову и посмотрел на облака. — А я этой ситуацией воспользовался. Это, во-первых. Во-вторых… Если бы ваша подруга работала в одиночку, то ей бы точно пришел конец. А сейчас она — под охраной.

— Твоей?

— Моей, — кивнул Яша. — Я снял комнату этажом выше. Так что, можете не волноваться: когда она там, я — рядом. Телохранителем, так сказать, работаю.

Климов поморщился.

— Слушай, телохранитель, во-первых, Татьяна не моя подруга, она — следователь. Молодая, еще неопытная, поэтому ее нужно беречь. А во-вторых… В квартире есть телефон?

— Имеется.

— Что ж ты молчал! Я бы его «на кнопку поставил».

— Я его сам слушаю. И все разговоры Можейко записываю. И встречи фиксирую. Пока — ничего интересного. Одни бабы. Косяком плывут.

— Значит, Татьяна у него не единственная?

— Яша, — прервал разговор вышедший на крыльцо Скоков, — у тебя костюм есть?

— Джинсовый.

— Босяк, — сделал вывод Скоков. — Маша Ракитина приглашает нас в концертный зал «Россия»… Забронировала ложу… Среди почетных гостей — Скалон…

— Семен Тимофеевич, не волнуйтесь! — Климов подхватил Яшу под руку. — Через час он будет во фраке и новых штиблетах.

Из газет, радио и телевидения Скоков знал, что театр и кино пришли в полнейший упадок, и это явление ему было совершенно непонятно. «Как так, — думал он, — в застойные годы, когда режиссер был скован цензурой, как раб цепями на галерах, «Мосфильм» выпускал больше ста картин в год, а сейчас, при полной свободе — одну-две, в театрах — затишье, на концертных площадках — безвкусица, мещанство, полублатные песни, которые исполняют безголосые девицы под грохот ударных инструментов. Успехом, как правило, пользуются те, кто выше задерет юбку. Этот вопрос Скоков и задал Скалону, когда окончилось первое отделение концерта, и они остались в ложе одни — Яша и жена Скал она Марина, которая была в новом, от Кардена, платье, ушли в буфет.

— Переходный период, — усмехнулся Скалон. — А в переходный период, когда общество еще не разделилось на классы, царствует толпа. А у толпы один лозунг: «Хлеба и зрелищ!» Хлеб, как вы знаете, един, а что касается зрелищ… Здесь проще: нет гладиаторов, подавай хоть голых девок, лишь бы визжали погромче. Вас устраивает такой ответ?

— Слишком упрощенный.

— Полезем в дебри. В застойные времена была в моде частушка: «Шумит, гремит эфир московский, с голосом и без, там, где с голосом — Козловский, а там, где без — Бернес». Помните?

— Прекрасно.

— Так вот, голос — это еще не все, нужна душа, нежная, тонкая, ранимая. Как у Маяковского. Она невидимыми ниточками связывает певца со зрителями, залом, народом. Отсюда и звание — Народный артист. Народного публика любит, боготворит, идет на него… Я был в Америке. На Брайтон-Бич есть ресторан «Одесса». Он принадлежит Саше Школьнику по кличке Капуста. Так вот, местная публика, отправляясь в этот ресторанчик, идет не к Саше Школьнику, а к Вилли Токареву, который там поет. Они так и говорят: «Сегодня собираемся у Вилли Токарева». Вот это настоящая слава! Народная! А Токарев — народный артист. Хотя и без звания. Вы уловили мою мысль?

— Прекрасно, — кивнул Скоков. — А почему бы вам такой ресторанчик не открыть? Совмещали бы полезное с приятным.

— Петь в собственном ресторане? — фыркнул Скалон. — Не солидно!

— А Ракитина, я думаю, не отказалась бы, — сказал Скоков. — Вы бы ее там обкатали, поставили голос, научили работать с публикой — зажигать ее, петь на заказ, а затем… Концертный зал «Россия» — это не для начинающих, провалишься — ставь крест на своей карьере! А провалиться здесь, по-моему, пара пустяков: сюда приходят не певицу послушать — себя показать. — Он повел взглядом по полупустым креслам. — Это, как вы говорите, толпа. Тусовка!

— Вы рассуждаете, как профессионал. — Скалон задумался. — Я могу сделать такой ресторан. И, пожалуй, сделаю. Я буду открывать звезд, и в гости ко мне покатят со всей России!

«Клиент созрел, — подумал Скоков. — Пора его брать. Живьем!»

— За идею платят.

Скалон мгновенно собрался.

— Вы хотите наличными?

— Не жадничайте, Лев Борисович, — рассмеялся Скоков. — Я вам, можно сказать, дарю вечность, а вы мне — деньги! Несерьезно.

— Ничего другого я вам, к сожалению, предложить не могу.

— А я ничего и не требую. Я просто рассуждаю… Деньги — это пыль, доброе имя — вечность! Что вы предпочитаете?

— Доброе имя.

«Ему нужен покой и гарантия безопасности. Ни того, ни другого я ему обещать не могу, — рассуждал Скоков. — Но если ничего не даешь, ничего и не получаешь. А без его помощи мне не обойтись. Он — единственное слабое звено у Тойоты. Вербовать можно только его, я обязан подобрать к нему ключ».

— Так сохраните его.

«Он протягивает мне руку помощи. Взять?»

— Каким образом?

— Чтобы это объяснить, я обязан раскрыть карты.

— Ну что ж, давайте вистовать вместе. Делайте ваш ход.

Скоков коротко изложил ситуацию, в которую попал Скалон по милости Воловика и Макашевича, как воспользовался этой ситуацией Тойота и не пожалел красок, чтобы нарисовать общую картину краха банка «Лира», непредсказуемых деяний обманутых вкладчиков и как результат — смерти самого Скалона. Это в лучшем случае. В худшем — навеки опозоренное, смешанное с грязью имя.

Скалон слушал Скокова сосредоточенно, хмуро сдвинув к переносице широкие густые брови. Ему явно было не по себе. Все, что говорил сыщик, являлось подтверждением его же собственных ночных раздумий, которые в последнее время стали одолевать его и днем — за завтраком, обедом, ужином, то есть в часы, когда он отвлекался от работы. Сегодня они набросились на него, словно свора голодных псов, в машине, по дороге в театр, и он ощутил вдруг острую потребность поделиться с кем-то своими сомнениями, высказаться, излить душу, как изливают ее иногда первому встречному в вагоне скорого поезда. И вот сбылось. Только говорит не он, а заклятый враг. Но слова его, Скалона, и он, слушая их, испытывал странное облегчение. Такое облегчение испытывает обычно пьющий человек, приняв с тяжелого похмелья стакан водки — прижилась!

И все-таки Скалон сдался не сразу. Его поразило не то, что Скоков говорил так, словно присутствовал при его разговоре с Тойотой, а то, что его, Скалона, в этой игре с самого начала использовали как пешку. В это он поверить не смог и потребовал доказательств.

— Пожалуйста, — сказал Скоков, вытаскивая из кармана предсмертное письмо Карнаухова. — Это копия. Оригинал — в прокуратуре, у следователя Благонравовой.

— «Я не верю никому, я верю только в то, что все люди — мерзавцы!» Знаете кто это сказал? — спросил Скалон, возвращая Скокову письмо. — Царь Александр Первый.

— Наверное, у него были на то основания.

— Теперь они есть и у меня. Что вы хотите?

— Чтобы вы сделали ответный ход — сыграли ва-банк.

— А это не равносильно выражению «сыграть в ящик»?

В ложу вошли чем-то возмущенная Марина и Яша.

— Нет, это безобразие! — с ходу выпалила Марина. — Вы даже не представляете, что творят в буфете эти новые русские… Они хлопают шампанским, как мелкие шулера, они курят, они не выбирают выражений! Один так вообще обнаглел, спрашивает: «Мадам, вы не будете возражать, если я выпью за ваше здоровье?» Спасибо Яше! Яша ему ответил, чтобы он пил за свое, которое у него уже кончилось!

— Где ты, там и приключения, — вздохнул Скалон.

— Можно подумать, что ты их избегаешь. Яша, открывай шампанское!

Скалон бросил на жену укоризненный взгляд.

— Я хочу, чтобы ты проснулся, — отрезала Марина. — Семен Тимофеевич, я его не узнаю, последнее время он похож на рыбу, которая уже немножко… пахнет! Вы слышали этот анекдот?

— Марина! — воскликнул Скалон.

— Ты сам мне его рассказывал, — отмахнулась Марина. — Слушайте… Один биндюжник продает на Привозе рыбу: «Живая рыба! Покупайте живую рыбу!» Подходит господин в шляпе. Присматривается: «Послушай, у нее же глаза закрыты». «Она дремлет». Господин принюхивается: «Послушай, она же пахнет». «Поц, а ты за себя ручаешься, когда спишь?»

Яша от смеха расплескал шампанское. Марина легким наклоном головы простила его.

— Господа, сделайте так, чтобы мой муж проснулся.

— Скаковую лошадь может разбудить только удар колокола, — сказал Скоков.

— Я его уже слышу. — Скалон принял из рук Яши пластмассовый стаканчик с шампанским, выпил и сжал пальцы в кулак — стаканчик превратился в бесформенную массу.

Для проникновения в банду Тойоты Перцов решил использовать картежного шулера Ефима Кирилловича Гурина по кличке Валет…

До революции игроки международного класса именовались «червонными валетами» и так же, как и международные карманные воры — марвихеры, были хорошо известны за рубежом. Молодое советское государство закрыло границу на замок, и карточный бизнес в России на долгие семьдесят лет заглох, увял, как цветок, оставшийся без ухода. Но после перестройки, когда дунуло свежим ветром, снова распустился и обрел международные связи.

Ефим Кириллович Гурин, как и многие другие гонщики экстра-класса, всячески укреплял эти связи, за что вскоре и заработал кличку Валет. Одевался он не броско, но со вкусом, соответственно своему положению — светло- или темно-серый (в зависимости от сезона) костюм, защитного цвета рубашка, дорогие запонки. В общем, если учесть вечно улыбчивое выражение его скульптурного лица, впечатление он производил самое что ни на есть благоприятное.

Выбор Перцова был далеко не случаен. Во-первых, Ефим Кириллович одно время работал вместе с его братом (в поездах дальнего следования гонщики, чтобы быстро и качественно обобрать клиента, объединяются, как правило, в бригады), они, правда, не поладили, но повод для знакомства — лучше не придумаешь, а во-вторых, Ефим Кириллович хорошо знал людей, работающих на Тойоту, что довольно существенно, если желаешь выйти на самого Тойоту.

Как и ожидал Перцов, Ефим Кириллович звонку не удивился, даже больше — обрадовался и, не откладывая дела в долгий ящик, предложил встретиться в ресторане «Семь сорок», где за ним на три года вперед был забронирован столик, который он выиграл в карты у хозяина ресторана Михаила Викторовича Магнера, и где он всегда себя чувствовал свободно, раскованно и в полнейшей безопасности.

Ефим Кириллович занял угловой стол, откуда хорошо просматривался весь зал, приветливо улыбнулся подошедшему официанту.

— Федор, у меня встреча, так что, если будут спрашивать, проводи к моему столику.

— Значит, накрывать на двоих?

— Да.

— Спиртное?

— Ты же знаешь — я не пью.

— А гость?

— Я и забыл… Водки. Только…

— Я понял. Из личных запасов. — Щедрость и услужливость Федора объяснялись просто: Ефим Кириллович хоть и не платил за столик, но чаевые кидал щедрые — иногда превышающие заказ.

Перцов, рослый, крепкого телосложения мужчина лет тридцати пяти, появился минут через десять. Он был в белоснежном кителе офицера торгового флота, эффектно подчеркивающем загорелость его крупного мясистого лица, которое являлось точной копией физиономии Слепнева.

— Теперь я верю, что вы братья, — сказал Ефим Кириллович, пожимая Перцову руку. — Водочки выпьете?

— Если играть не будем, выпью.

Ефим Кириллович озадачился: не хотелось признаваться, что только исключительно по этой причине он и согласился на встречу.

— А у вас есть желание?

— Выпить?

— Сыграть.

— Возникло, — сказал Перцов и с разрешения хозяина принялся уничтожать закуску — огурчики, помидорчики, осетрину холодного копчения.

— По телефону вы мне сообщили, что имеете пару вопросов, — проговорил Ефим Кириллович. — Но прежде, чем вы их зададите, я хотел бы сам спросить…

— Я понял вас, — сказал Перцов. — Володя влез в карты под чужой фамилией…

— Чтобы свою не позорить?

— Именно.

Ефим Кириллович выпил стакан боржоми.

— Можешь задавать свои вопросы, — сказал он, переходя на «ты».

Перцов отложил в сторону вилку.

— Вам известно, кто убил моего брата?

— Хочешь отомстить?

— Второй вопрос: за что?

Ефим Кириллович сделал паузу, во время которой тщательно изучил татуировку на тыльной стороне ладони Перцова.

— В лагере кололся?

— В Доме.

— Статья?

— Непреднамеренное убийство, — усмехнулся Перцов. — У меня автомат случайно выстрелил.

— Тогда поймешь… Его на сходняке приговорили.

— За что? Он же с вами работал.

— А в перерывах своих трахал! У него крыша от жадности поехала, — зло проговорил Ефим Кириллович. — Вы что, в детстве плохо жили?

— Какое это имеет значение? — удивился Перцов.

— Прямое. Иногда у ребят из бедных семей вырабатывается на этой почве комплекс, и они, достигнув зрелого возраста, начинают заглатывать все, чего им не хватало в детстве. Для них деньги — все! Мать родную продадут!

— Я за ним этого не замечал, — сказал Перцов. — Но человек он был азартный, жадный до игры.

К столику тенью скользнул официант.

— Ефим Кириллович, вас к телефону.

— Спасибо. — Гурин извинился перед гостем, встал и вслед за Федором прошел в кабинет метрдотеля.

— Я вас слушаю.

— Здравствуй, Фимочка! — раздался веселый голос Михаила Викторовича Магнера. — Я нарисовал на тебя огромный зуб!

— Я тебя обидел?

— Очень. Зашел и даже не поздоровался.

— У меня деловое свидание.

— Фима, прости, что влезаю в твои дела, но… Тебе хоть известно, с кем ты за столом сидишь?

— С братом Слепня.

— Собираешься играть?

— Все зависит от настроения.

— Маленькая справочка: он Таксиста на сорок лимонов сделал.

— Молодец! — одобрил Ефим Кириллович. — Что еще?

— Можешь меня с ним познакомить?

— Зайди, когда мы будем играть. — Ефим Кириллович положил трубку и погрозил Федору кулаком.

— Твоя работа?

— Извините, Ефим Кириллович, но этого человечка хозяин третий день ищет.

— Зачем?

— Не ведаю.

— Не врешь?

— Клянусь! — Федор истово перекрестился. — Узнаю — доложу.

Ефим Кириллович протянул ему стотысячную бумажку и вернулся к столу.

— Горячее еще не подавали?

— Как видите… — Перцов развел руками и улыбнулся. Он чувствовал легкое, пьянящее возбуждение, которое испытывал всякий раз, когда отправлялся на заведомо опасное, рисковое дело. Пока все шло по строго намеченному плану. Ефим Кириллович им заинтересовался и притащил в ресторан. Здесь его быстренько вычислили и обложили. Ну, а раз обложили, значит, все в порядке, скоро начнут беседовать — прессовать! Кто? По всей вероятности, один из приближенных Тойоты.

Федор принес солянку из осетрины, кинул взгляд на нераспечатанную бутылку водки и, удивленно оттопырив нижнюю губу, спросил:

— Убрать?

— Спиртным командует гость, — ушел от прямого ответа Ефим Кириллович.

— Уберите, — сказал Перцов, принимаясь за солянку.

— И тащи второе, — добавил Ефим Кириллович. — Кофе не заказывай — в баре выпьем.

Федор с достоинством поклонился.

За два часа Перцов проиграл двенадцать минимальных зарплат российского гражданина, бросил карты на стол и скрестил перед собой руки. Ефим Кириллович жест понял — «Хватит», — удивленно вскинул брови и спросил:

— Отыграться не хочешь?

— Мне карта сегодня не идет, — отмахнулся Перцов. — А потом… Я думаю, вы удовлетворили свое любопытство.

— Удовлетворил. Не хочешь прокатиться по Европе?

— Я не профессионал, Ефим Кириллович. Любитель.

— Для любителя ты играешь слишком сильно — спокоен, выдержан, умеешь просчитывать варианты. А что проиграл… Так это, по-моему, входило в твой план. Чего ты хочешь?

— Я дал слово отомстить за брата, и я это сделаю.

— Не советую.

— Это угроза?

— Повторяю: дружеский совет. И даю я его тебе только потому, что ты мне симпатичен.

В дверь коротко постучали. Ефим Кириллович крикнул: «Войдите!» — и в номер с радостным возгласом вкатился Михаил Викторович Магнер.

— Фимочка, глазам не верю!

И начался спектакль.

Михаил Викторович крепко пожал Перцову руку и, узнав, что игра окончена, пригласил дорогих гостей к себе в кабинет.

— Это событие надо отметить, — сказал он, продолжая похлопывать приятеля по плечам. — Фимочка, ты не против?

— Против. Ты прекрасно знаешь, что у меня больная печень и алкоголь мне противопоказан.

— За компанию посидишь. За компанию, говорят, и жид удавился. Посидишь?

— В другой раз.

Они вышли в коридор, и Перцов сразу же увидел двух мордоворотов в спецназовской форме и направленные на него стволы. Но не удивился: что-то вроде этого на закуску и ожидал. Спросил шутливо:

— Охрана?

— Общественного порядка, — хихикнул Ефим Кириллович. Он приложил ладонь к сердцу и галантно поклонился. — Господа, желаю приятно повести время!

— Спасибо, — сказал Михаил Викторович, поворачиваясь лицом к Перцову. — Пошли?

— Под конвоем я ходил только в лагере.

— Где?

— В исправительно-трудовой колонии номер сто сорок восемь дробь восемь, город Альметьевск, Татария.

— Молодой человек, не юродствуйте! Я пригласил вас в гости…

— Тогда и ведите себя достойно, как подобает хозяину солидного дома, — перебил Перцов. — А вы… Вы опустились до уровня районной ментовки!

— Ты мента из себя не строй, — процедил Михаил Викторович, от злости переходя на «ты». — Был бы ты мент, мы выпили бы с тобой бутылку коньяка и разошлись, как в море корабли — каждый своим курсом.

«Они меня за суку держат, — догадался Перцов. — И виноват в этом Таксист — подставил меня как ссучившегося вора».

Он тихо выругался и полез в карман за сигаретами.

— Закуришь у меня в кабинете, — остановил его Михаил Викторович. — Пошли.

— Я сказал: под конвоем не хожу.

— Это охрана.

— Для вас — охрана, для меня — конвой! — Перцов сжал губами сигарету, но охранник, сделав стремительный шаг навстречу, выбил ее.

— Тебя предупредили: курить нельзя.

— Извини. — Перцов сделал вид, что разворачивается лицом к Магнеру, и во время разворота коротко и сильно, без замаха ударил охранника ребром ладони по сонной артерии. Тот рухнул, будто ему подрубили ноги. Перцов подхватил автомат и направил его на второго охранника. — Не дергайся!

Охранник на мгновение замер, и Перцов, воспользовавшись этим мгновением, бросил ему автомат. Тот поймал его свободной левой рукой и оказался безоружным — в руках по автомату, а действовать ими можно только как дубинками.

— Вот теперь это охрана, — рассмеялся Перцов. — Теперь я согласен топать хоть на край света. Пошли?

Боевики Тойоты были прекрасно подготовлены, ибо занимался с ними бывший офицер КГБ, владеющий всеми видами стрелкового и холодного оружия, приемами рукопашного боя и силового задержания. Михаил Викторович не раз посещал эти занятия и кое-чему научился, поэтому, когда Перцов вырубил охранника, он мгновенно признал в нем профессионала. Подумал: «А может, действительно мент?»

Михаил Викторович наполнил рюмки и посмотрел на гостя, удобно расположившегося в кресле по другую сторону стола, но уже без всякой враждебности, скорее с любопытством, которое испытывает любой профессионал, столкнувшись с непонятным явлением.

— Твое здоровье… Дмитрий Васильевич!

— Спасибо.

Они выпили. Михаил Викторович прожевал дольку лимона и неожиданно спросил:

— Кто был смотрящим зоны?

— Вор в законе Дымов по кличке Дым.

— Почему ты откинулся раньше срока?

— Я не придерживаюсь воровских традиций. Сидеть от звонка до звонка — занятие малоприятное.

— Чем жил на воле?

— Наркоту возил.

— Куда и откуда?

— Из Средней Азии в Кемерово, Омск, Новосибирск.

— Кто дело вел?

— Мурат Хаджиев. Авторитетный мужик, но я с ним не поладил…

— Из-за чего базар вышел?

— Однажды нас кто-то подставил… Хаджиев решил, что виноваты «русаки» — братва из Омска, собрал сходняк, и ребят приговорили. Я попал в группу исполнителей, но мочить своих у меня желания не было, и я свалил. В Хабаровск. Там и обитал последнее время.

— У кого?

— Добровольского. Кличка — Туз.

— Он картежник?

— Мы с ним на пару и крутились.

— Дальше.

— Дальше — непонятка. У Туза замочили в Москве мать. Туз помчался в столицу, чтобы выяснить — кто? И выяснил — самого замочили. Затем убрали моего брата, который имел с ним какие-то дела…

— И тогда в столице объявился ты…

— Верно! — воскликнул Перцов. — Нашел Валета, реши встречу отметить, пришли в ресторан к его дружку по кличке Спрут, а Спрут, словно белены объелся, щупальцы выпустил! — Перцов плеснул себе в стакан коньяка. — Ваше здоровье, Михаил Викторович!

«Похоже, парень правду говорит…»

— Спасибо. За каким чертом ты Таксисту на хвост сел?

— Так с чего-то надо было начинать.

— Надо, — согласился Михаил Викторович. — А зачем с ним в банк мотался?

— Вы в курсе, что он мне сорок лимонов засадил?

— Известно.

— Так вот, не понравилось мне его поведение — крутит, вертит, менжуется, на жалость бьет… Думаю, что-то здесь не сходится… Решил проверить… Точно! Бабки-то казенные, из общака, дурак бы только не смекнул. Я смекнул и начал торговаться. Забирай, говорю, свои бабки, а мне имечко шепни, исполнителя.

— Шепнул?

— На сходняке, сказал, порешили. А кто — молчит.

«Удачный расклад, — подумал Михаил Викторович. — Если я козырну, Таксист покойник! А этот паренек себя кровью повяжет. И тогда можно спать спокойно».

— И никогда не скажет.

— Почему?

— Потому что молчать выгодно. Сообразил?

— Ловко! — Перцов потянулся за стаканом. — Вы мне его отдадите?

— Отдам, — после продолжительного молчания проговорил Михаил Викторович. — Но прежде я должен тебя проверить. Имею право? Имею. А ты сейчас поедешь с моими ребятами на дачу…

— Извините, — перебил Перцов. — А что я там буду делать?

— Отдыхать. Если все сказанное тобой правда, мы продолжим разговор. Но… уже без Таксиста. Договорились?

— Дача с удобствами?

— Санаторий, — улыбнулся Михаил Викторович. — И обслуживающий персонал на уровне — блондинки с высшим образованием!

ГЛАВА VI

Виктор Панкратович Можейко в пятьдесят два года завел любовницу, молодую симпатичную девчонку с легкой танцующей походкой. Грех? За этот грех, пожалуй, даже соседи не осудят. Может, лишь какой-нибудь завистник сгоряча вслед бросит: «Седина в бороду, бес в ребро». На этом пересуды и кончатся: все ясно, как божий день. А вот как объяснить поступок Тани Благонравовой, которой исполнилось двадцать три года и которая вместо того, чтобы спать с любимым человеком, связалась с мразью, какой свет не видывал? Абсурд? Полный. Ни логики, ни смысла. То есть смысл был и расчет присутствовал, но этот расчет в результате обернулся фразой, которую произнес по случаю Николай Семенович Лесков: «Положение хуже губернаторского». А случай произошел такой… Однажды губернатор, будучи в гостях у знакомого помещика, крепко выпил и остался ночевать. Ночью захотелось в туалет. Встал, спьяну в анфиладе комнат заблудился и попал в детскую. Что делать? Терпеть больше сил нет. Он взял на руки ребенка, оттащил к себе в комнату, вернулся и написал ему в кровать. Когда возвратился, то к своему ужасу увидел, что ребенок в его постель накакал…

Люди нравственные, люди чести и долга, как правило, легко переносят физические страдания, но когда дело касается душевных мук — собственной измены или измены близкого им человека, — они порой не выдерживают и ставят точку — уходят из жизни, предпочитая смерть позору. Не выдержала, не рассчитала своих сил и Таня Благонравова. Решение покончить с собой пришло к ней ночью, когда она, мучаясь от бессонницы, поняла, что Климов никогда ее не простит — не сумеет, не сможет.

Утром Таня, проводив мать на работу, надела свое лучшее платье, позавтракала, достала из сумочки пистолет, который вручил ей Климов, узнав, в каких отношениях она с Можейко, положила его на стол и, глядя на него зачарованными глазами, принялась сочинять предсмертное письмо, адресованное, естественно, Климову. «Он поймет, — решила она. — Должен понять».

Через час письмо было написано. Таня внимательно перечитала его и осталась довольна: никаких упреков, ни малейших обид — голая констатация фактов и собственной глупости, за которую необходимо расплачиваться. Она сунула его в конверт, заклеила и положила на самое видное место — на середине стола. Затем взяла в руки пистолет, сняла с предохранителя и пошла в ванную, решив, что в комнате это делать не следует. Когда Таня была уже на пороге, зазвонил телефон. Она остановилась, тряхнула головой, словно выбираясь из гипнотического сна, повела взглядом и вернулась к столу.

— Я вас слушаю.

— Благонравову будьте любезны.

— Это я.

— Здравствуйте, Татьяна… Я могу вас так называть?

— А кто это говорит?

— Простите… Полковник Скоков Семен Тимофеевич, начальник сыскного агентства «Лучник».

— Очень много слышала о вас, Семен Тимофеевич, но ни разу не видела. — Татьяна улыбнулась — приятно знать, что хоть кому-то на этом свете еще нужна, и, забыв про пистолет, непроизвольно, от радости сжала пальцы в кулак. Грохнул выстрел. Это было до того неожиданно, что она выронила трубку, попятилась и почти без чувств свалилась на диван.

Звук выстрела и короткие гудки в трубке мгновенно побудили полковника к действию. Он словно взорвался и, забыв про больное сердце, спазматические боли в висках, рванулся к окну, с треском распахнул створки.

— Яшка, машину! Волынский, оружие захвати!

Через две минуты они уже летели по улицам Москвы. Больше всех переживал Яша Колберг. Узнав, в чем дело, он понял: если с Татьяной беда, головы ему не сносить.

Дверь и замки были в полном порядке — следы взлома отсутствовали. Но на звонок никто не отозвался.

— Выбивайте! — коротко приказал полковник.

Дверь квартиры Благонравовой, как и большинство дверей московских квартир, открывалась вовнутрь — заходи кому не лень. Волынский выбил ее ударом ноги, ворвался в комнату и… С момента выстрела в квартире ничего не изменилось — свешиваясь со стола, продолжала попискивать телефонная трубка, тускло поблескивая смертоносной сталью, валялся на полу «Макаров», в той же позе — забившись в угол дивана — сидела Татьяна. Но вид у нее был… как у сдуревшей от страха кошки, что, впрочем, было вполне объяснимо: не успела прийти в себя от выстрела, который мог подвести черту жизни, как на голову свалилась новая беда — с жутким грохотом слетела с петель входная дверь и в комнату ворвался бандит с пистолетом в руке. Есть от чего превратиться в дрожащий осиновый лист!

Скоков быстрым круговым движением глаз осмотрел комнату и сразу же засек то, что и следовало засечь профессионалу: конвертик на столе с лаконичной надписью: «Климову». Вскрыл. Прочитал. Глубоко задумался.

— Подождите меня в машине.

Волынский и Колберг без лишних слов покинули квартиру.

— Может, замок починить? — спросил из прихожей Яша.

— Почини, — разрешил Скоков. Он подобрал с пола пистолет, положил на стол, прикрыл газетой. — Кофе есть?

— Есть, — моментально откликнулась Таня.

— Угостишь?

Татьяна выбралась из своей норы и прошмыгнула на кухню.

Надо отдать должное такту полковника. Он ни словом не обмолвился о чуть не свершившейся трагедии — сразу перешел к делу.

— Татьяна, — сказал он, выпив чашечку крепкого кофе, — я сегодня утром подбивал бабки… Надеюсь, ты в курсе, что я выступал в роли, так сказать, адвоката Маши Ракитиной?

— В курсе, — кивнула Таня. — Я закрыла ее дело, и она может… В общем, она свободна.

— И я хочу освободиться — съездить в отпуск, отдохнуть… Но у меня остались кое-какие обязательства перед Климовым, а это значит — и перед тобой.

— Вам меня жалко?

Скоков поморщился, как от зубной боли.

— Танечка, это не то слово. Ты влезла в мужские игры. Жестокие игры! Я хочу тебе помочь.

— Спасибо.

— Спасибо скажешь потом, а сейчас слушай меня внимательно и постарайся понять… Тебе и Климову очень хочется посадить Можейко, вы на этом зациклились, и вьд на этом можете сломать себе шею. Не стоит он этого. Слишком дорогая плата. Его просто надо убрать с дороги. Убрать или раздавить.

— Лучше раздавить. Как червяка.

— Можно и раздавить, — согласился Скоков. — У тебя есть ключ от его конспиративной квартиры?

— Есть. Но он об этом не знает.

— Ты сделала слепок, а Яшка выточил дубликат? — высказал предположение Скоков.

— Да, — покраснела Таня.

— Завтра Можейко встречается с Тойотой. В шесть вечера. Ты должна стать свидетелем этой встречи.

— Чем я объясню свой приход?

— Тем, что он назначил тебе свидание. На шесть тридцать. Будет отказываться, закати ему скандал. А можешь молча уйти. Тойота не дурак, поймет что к чему. И не волнуйся. Ребята тебя подстрахуют. Лады?

— Лады. — Таня покорно склонила голову.

В кармане Скокова заливисто запел сотовый телефон. «Удобная все-таки штука, — подумал полковник, помянув добрым словом Родина, который уговорил его снабдить этими аппаратиками весь мозговой центр «Лучника». — Можно даже из постели парадом командовать».

— Слушаю.

— Семен Тимофеевич, Красин беспокоит… С Гавриловым полный порядок. Он пустил в ход все свои связи и… В общем, сегодня после обеда комиссия из Центробанка нагрянет в банк «Лира».

— Какие у них полномочия?

— Очень большие. Если деньги на месте, то их раздают вкладчикам, исключая, естественно, тех, чьи счета требуют проверки… Вы меня поняли?

— Прекрасно.

— Если же деньги «гуляют» или их просто не хватит, то банк объявляют банкротом. И в том, и в другом случае для известного вам лица это полный крах!

— Что и требовалось доказать. Тебе помощь нужна?

— Необходимо до обеда арестовать Рогова и всю его команду, то есть полностью заменить охрану.

— Соображения есть?

— Я буду ждать Климова в кабинете Гаврилова. Когда он приедет, Гаврилов вызовет Рогова…

— Одобряю. Жди.

Скоков дал отбой и связался с Климовым.

— Костя, операция «Я сегодня до зари встану» началась. Так что бери своих ребят и дуй в банк «Лира». В кабинете Гаврилова тебя будут ждать Красин и Волынский.

— Понял.

— А Смородкина отправь за Коростылевым. Все. Действуй!

Скоков спрятал сотовый в карман и спросил:

— Ты письмо Карнаухова кому-нибудь показывала?

— Начальству, — кивнула Таня.

— Значит, о нем знает и Можейко, — чертыхнулся Скоков. — Замкнутый круг какой-то! У тебя надежный сейф?

— Я об этом как-то не думала.

— Сними с письма копии, а оригинал принеси мне. До моего сейфа они так просто не доберутся.

— Хорошо.

— Яков!

— Я здесь, — возник на пороге Колберг.

— Починил дверь?

— Лучше новой стала.

— Тогда поехали. — Скоков поднялся, выразительно посмотрел на Таню, и она поняла его, выпалила скороговоркой:

— Не волнуйтесь, Семен Тимофеевич, я вас не подведу.

— Надеюсь, — сказал Скоков. — А за советом в следующий раз приходи ко мне. Яшка, — он ткнул пальцем в Колберга, — пока только в любовники годится.

Рогов оказался крепким орешком. Он знал Климова в лицо, о чем последний не догадывался, поэтому команду: «Лицом к стене» выполнил довольно своеобразно: развернулся, всем своим видом показывая полное, безропотное подчинение, и на развороте ударил Климова ногой в пах. Спас положение Волынский, который, сидя за боковым столиком, изображал из себя бухгалтера — ковырялся в каких-то бумагах и через равные промежутки времени обращался к Гаврилову с очередным идиотским вопросом: «Скажите, а ваш филиал в Петербурге выполнил условия сделки?»

— Руки! — заорал он, выхватив пистолет.

Рогов бросился ему под ноги: он уже оказал сопротивление, и теперь терять ему было нечего. Волынский упал, но падая, успел ухватить противника за волосы, рванул на себя, подмял и два раза впечатал лицом в дубовый паркет. Рогов затих. Волынский сковал его браслетами, посмотрел на согнувшегося Климова и расхохотался.

— Всмятку?

— Яичница. Глазунья!

Обеспокоенный шумом, в кабинет заглянул один из охранников Рогова. Увидев начальника на полу, да еще с разбитой физиономией, он на секунду оцепенел, но автомат с плеча сбросил — видно, сказалась боевая выучка. Климов, не раздумывая, прыгнул и, вложив в удар весь гнев и боль раненого зверя, раскроил ему рукояткой пистолета череп. Затем сразу же нырнул за дверь и расправился с напарником. Причем тем же приемом, каким минуту назад воспользовался Рогов.

— А ты злой, — сказал Красин. Он стоял у окна, курил и растерянно улыбался.

— У меня невеста. — Климов беззлобно выругался, подошел к застонавшему Рогову, легонько ткнул носком ботинка в живот. — Вставай, Александр Иванович, и объясни, почему сопротивлялся.

Рогов, охая, встал. Разбитое лицо выражало крайнее недоумение.

— На каком основании меня задержали?

— Я же тебе сказал: для очной ставки с Карнауховым.

— Шутка, надо сказать, довольно дурацкая, господин… Как прикажете вас величать?

— А ты разве меня не знаешь?

— Первый раз вижу.

— Врешь!

— Я кажется вам не яйца отбил — мозги, господин хороший.

— Если это так, то я тебе не завидую.

Рогова и двух охранников препроводили черным ходом в автобус, стоявший во дворе. Спецназовцы быстренько пристегнули их наручниками к сиденьям, и Коля, награжденный за мужество и отвагу, не скрывая досады, спросил:

— Товарищ полковник, а нам работенка найдется?

— Вам, братцы, пахать предстоит целую неделю. А может, и больше. Пошли.

Охранники по инструкции подчинялись непосредственно начальству, то есть Рогову и высшему руководству банка — директору и двум его замам, поэтому Климов прибегнул к маленькой хитрости: Волынского со спецназовцами засадил в караульное помещение, а Гаврилова отправил инспектировать посты. Последний хоть и сдрейфил изрядно, но со своими обязанностями справился прекрасно. Прочесал весь банк — от операционного зала до хранилища денег — и каждому охраннику говорил: «Дружок, тебя просят зайти в караулку». И все получилось как в сказке. «Дружок», уподобившись Красной шапочке, сам прыгал волку в пасть.

Через пятнадцать минут спектакль закончился. Волынский возглавил охрану банка «Лира», а Рогов со своей командой отбыл на Петровку.

— Заходи. — Климов втолкнул Рогова в кабинет и представил Смородкину, строчившему рапорт о задержании Коростылева.

— Очень приятно, — сказал Смородкин. — Это тот самый, который водкой на зоне торговал? — Не дождавшись ответа, он исподлобья взглянул на Рогова. — Чего молчишь?

— А чего говорить, — огрызнулся Рогов. — Не знаю такого.

— А ты наглец, однако… — Смородкин достал из сейфа ксерокопию письма Карнаухова. — На-ка, восстанови память.

Рогов нехотя взял бумаги, пробежал глазами первые строчки, заинтересовался и дальнейшее проглотил, как говорится, залпом. И стал похож на человека, которому ни за что ни про что закатили пощечину.

— Туфта! — выдохнул оскорбленно. — Подделка!

— Ты не знаешь Карнаухова? — удивился Климов.

— Мы вместе служили — это правда, но то, что здесь написано, действительности не соответствует — выдумка от первого до последнего слова.

— И с Тойотой не знаком?

— Машинами не интересуюсь.

— А на чем ездишь?

— У меня шофер.

От такой наглости Климова аж передернуло.

— Ви-итя, — сказал он, заикаясь, — давай инструменты.

— Секундочку.

— А ты, Рогов, садись в кресло, у окна.

— Вы что, пытать собрались? — попятился Рогов. — Я буду жаловаться!

— Кому? — Климов запер дверь на ключ. — Лучше напряги память и вспомни, от кого получил заказ на Блонского и Ма-кашевича. Не вспомнишь, живым не выберешься. До суда сгною, сука продажная. Садись!

Рогов упал в кресло. Смородкин положил на стол полиэтиленовый пакет, нашатырь, вату.

— Будешь говорить?

В глазах Рогова заплескался ужас. Он, очевидно, знал этот способ выбивания истины, но одно дело знать и совершенно другое — чувствовать… как вскипает кровь, как наливается тяжестью тело и вспухает до размеров комнаты голова.

— Бог тебе в помощь! — Смородкин обильно смочил вату нашатырным спиртом, сунул ее в пакет, а пакет натянул Рогову на голову. Шею, чтобы не проходил воздух, обвязал бинтами. — Через двадцать минут запоешь. Как миленький запоешь!

После второй процедуры Рогов сломался.

Через два часа Климов закончил допрос, спрятал документы в сейф и сказал:

— На днях с тобой встретится следователь. Повторишь ей все слово в слово. Будешь врать, изворачиваться, посажу в камеру к активным «петухам».

Когда Рогова уводили, он был похож на глубоководную рыбу, внезапно выброшенную на поверхность: мертвые, вытаращенные глаза, полураскрытый рот, судорожно втягивающий воздух.

Почти сутки Перцов просидел в подвале. Подвал, правда, как и обещал Спрут, был с удобствами — хорошая кухня, вино, телевизор, но без окон и дверей. Входом-выходом служила винтовая лестница с люком, который захлопнулся, как только Перцов спустился вниз.

Привез Перцова на дачу Боря Кирпич. Но где эта дача, по какой дороге, Перцов представления не имел, ибо после кольцевой дороги Боря натянул ему на голову спецназовскую вязаную шапочку с прорезями для глаз, причем натянул так, что прорези оказались на затылке.

Через двадцать минут (когда натягивали шапку, Перцов успел взглянуть на часы) Боря скомандовал:

— Выходи!

Перцов вылез, осмотрелся. Гараж как гараж. На две машины. В задней стене — дверь, ведущая в сад. Тишина. Яблоками пахнет.

— Топай! — Боря подтолкнул Перцова стволом пистолета в спину.

— Убери пушку, я же в гости приехал.

Боря сунул ствол за пояс.

— Иди спокойно, а то собаки разорвут.

По бетонной дорожке, извивающейся между яблоневыми деревьями, они прошли метров пятьдесят, и взору Перцова неожиданно представилась патриархальная картинка: двухэтажный деревянный дом с резным крылечком, терраса, увитая зеленью, клумба с цветочками, благообразный старичок в кресле-качалке, а у его ног — здоровенная псина из породы кавказских овчарок. Увидев незнакомца, она вскинула голову и напружинилась, издав грозный предостерегающий рык.

— Спокойно, Вишня! — сказал старичок. — Свои!

— Здорово, дед! — Боря потрепал по шее пса. — Я тебе пополнение привез.

— В подвал?

— В подвал.

— Михаил Викторович обещал мне высокое обслуживание, — с вызовом проговорил Перцов.

Наступила напряженная пауза.

— Ты что, бабу хочешь?

— Я хочу, чтобы меня культурно обслужили.

Боря сплюнул и, обогнув дом, скрылся в неизвестном направлении.

— Большой участок, — осмотревшись, сказал Перцов.

— Гектар, — важно согласился дед. — Раньше такие только генералам давали.

— Михаил Викторович давно его приобрел?

— Лет пять.

— А вы ему кем приходитесь?

Дед вскинул голову, и по его взгляду, полоснувшему, как ножом, Перцов понял, что влез в область недозволенного.

— Извините, — сказал он, — я подумал, что вы родственники.

— Разве я похож на еврея? — оскорбленно фыркнул дед. — Сторож я у него. Пошел на пенсию и устроился сторожем. Понял? — Он расстегнул рубашку и помассировал ладонью сердце, засветив наколку вора в законе — коронованная змея обвивает череп с кинжалом.

Перед Перцовым сидел вор старой формации, который по воровским законам не имел права работать, жениться, заводить семью, детей. И вот результат — сторож. Сторож, обслуживающий авторитета.

«Деду, наверное, такой расклад не по душе, — подумал Перцов. — Зубами, небось, скрипит. Может, его использовать?»

Из-за угла дома вышла средних лет женщина, высокая, статная, широкая в кости. У нее был ярко-кровавый рот и ослепительно белые зубы хищного лесного зверька. Она остановилась напротив Перцова и долго, пытливо рассматривала его. Так обычно рассматривают в магазине вещь, которую давно хотели приобрести, но которую по каким-то причинам приобрести не удавалось.

Перцов поднял руки и повернулся, чтобы дать возможность покупателю осмотреть его сзади.

— Рано сдаешься, — сказала женщина. — Пошли.

Они спустились в подвал.

Таксист сидел за столом, курил. При виде Перцова по его пьяной физиономии расползлась недоверчивая улыбка.

— Ты? — спросил удивленно.

— Как видишь, — ответил Перцов.

— А это кто? — Он перевел взгляд на женщину.

Увидев Таксиста, Перцов понял, что его план сработал — ему поверили, а поверив, решили замазать — повязать кровью. А женщина… «Может, свидетель?»

Он посмотрел ей в глаза. Она выдержала его взгляд, качнула бедрами и прошла в смежную комнату, плотно прикрыв за собой дверь.

Перцов заглянул в холодильник. Продуктов было достаточно: водка, колбаса, консервы, овощи. Он прихватил бутылку «Столичной» и «Бычки в томатном соусе», присел к столу, выпил, закусил.

— Ты кто? — не выдержав, спросил Таксист. Нервы у него, по-видимому, были уже на пределе.

— Исполнитель, — спокойно ответил Перцов.

— И кого же ты решил исполнять?

— Тебя.

— А вот это видел! — Таксист схватил со стола остро заточенный нож, вскочил, хищно обнажив крупные белые зубы.

Перцов неторопливо закурил.

— Не прыгай! Спрут знает, что ты ментам продался.

— Почему же в таком случае я еще живой?

— Он тебя мне отдал.

— Не понял.

— Сейчас поймешь. Я — брат Слепня. И знаю то, что не знает Спрут.

— Ты, сучий потрох, меня на понт не бери!

— А ты меня выслушай…

— Ну, — выжидательно изогнулся Таксист.

В глазах Перцова зажглись точечные мстительные огоньки.

— Мне известно, что ты засадил Володьке приличные бабки и, чтобы отмазаться, свел его с Гришей Блонским. Но Гриша тоже пролетел — свою бабу на кон поставил, а ты, падаль, этим воспользовался и, якобы защищая честь друга, предложил братве снять Володьку с пробега…

— Врешь!

— Володя никогда не врал, и у меня нет такой привычки, так что, дорогой, ты сам себе могилу выкопал, сам в нее и ложись… иначе утром воры тебя на части порвут. Все понял? — Перцов встал, подошел к двери, за которой скрылась женщина, бросил взгляд через плечо. Таксист стоял на коленях, смотрел в угол, на воображаемую иконку, и быстро, мелко крестился.

Утром Перцова разбудил вскрик женщины. Он оторвал голову от подушки, натянул брюки и прошел в соседнюю комнату. Таксист лежал на полу, поджав ноги, обхватив руками голову — скорчившаяся в предсмертных мучениях птица. Из груди, чуть ниже левого соска, торчала рукоятка ножа.

— Позови сторожа, — хмуро сказал Перцов.

Женщина ушла. Минут через пять в люк сбросили два мешка. Один обыкновенный, холщовый, второй — целлофановый, в котором обычно хранят летом зимнюю одежду.

— Одень, значит, и вылезай, — сказал дед.

Таксиста похоронили, вернее, закопали в глубине сада. Обязанности могильщика, естественно, взял на себя Перцов. Когда дело было сделано, дед буркнул:

— Настя баньку истопила, иди попарься.

— Настя? — переспросил Перцов. — Кто такая?

Дед выпучил глаза.

— А с кем ты спал?

— Она мне не представилась.

— С характером баба.

— Чалилась?

— За убийство, — охотно пояснил дед. — Мужика своего пришила.

Перцов разделся, прошел в парную. В деревянной кадушке отмокали два веника — березовый и дубовый. Он взял березовый, плесканул ковшиком на камушки, полез на полок.

Парился с удовольствием, охая, покряхтывая, добродушно ругаясь. Затем спустился вниз, окатился холодной водой, выскочил в предбанник. На лавке — махровая простынь, на столе — литровая кружка кваса. Выпил — холодный, задиристый, — перевел дух, вытер тыльной стороной ладони губы и вдруг услышал:

— Хозяин приехал, желает тебя видеть.

— Обождет, — сказал Перцов, разглядев в проеме двери стройную фигуру женщины. — Ты кем здесь работаешь?

— Кухарка.

Перцов невольно улыбнулся.

— Не знаю, какая ты кухарка, а баба — хорошая! Тебя Настей звать?

— Да.

— Славное имя. А меня — Дмитрий. Не нравится, зови Митей.

— Квасу еще налить… Митя?

— Налей, — кивнул Перцов, вспомнил трепетные, сухие, как полынь, губы, жаркое змеистое тело и подумал: «Правы люди: неизвестно, где найдешь, а где — потеряешь».

ГЛАВА VII

Что запахло жареным, Тойота почувствовал загодя, словно животное, которое за несколько часов до землетрясения начинает испытывать смутное беспокойство и безотчетное желание бежать, бежать куда глаза глядят, лишь бы спастись от этой холодной, вмиг обесцвечивающей все краски мира волны жуткой тревоги и надвигающейся опасности. Он попытался понять, когда родилось это ощущение, и через несколько часов мучительных раздумий пришел к выводу, что виноват Рогов, который не доложил ему об устранении Макашевича. Тойота выругался и позвонил ему. Сначала домой, затем на работу и конспиративную квартиру. Тишина. Набрал номер бригадира киллеров.

— Кто его спрашивает? — испуганно вопросила жена.

— Начальство, — мягко, но твердо проговорил Тойота.

— Он еще не вернулся.

— А когда ушел?

— Вчера.

— Спасибо.

Тойота связался с начальником службы безопасности и приказал срочно выяснить, куда провалились Рогов и Коростылев, а выяснив, немедленно доложить. «Что-то случилось, — подумал он. — Но что?» Набрал номер Спицына.

— Я слушаю, — моментально откликнулся адвокат.

— Здравствуйте, Станислав Евгеньевич! Сидоров беспокоит…

— Приветствую вас, Вячеслав Иванович! Как здоровье?

— Нормально. — Тойота язвительно усмехнулся. — Вы не подскажете, где в данный момент поет Лев Борисович?

— В ресторане «Одесса».

— Где этот кабак находится?

— На Брайтон-Бич. В Америке.

— Когда он улетел?

— Позавчера. Вместе с Машей Ракитиной. Сказал: «Девочка созрела, пора вывозить в свет».

— А Марина?

— Улетела вместе с ним.

«Похоже, меня окружают, — подумал Тойота. — Кто?» Он потянулся за банкой пива, но его остановил телефонный звонок.

— Слушаю.

— Плохие новости, командир, — доложил начальник службы безопасности. — Рогов и Коростылев арестованы!

— В чем их обвиняют?

— Понятия не имею.

— Кто производил арест?

— Неизвестно. Вчера в банк нагрянули какие-то бравые ребята в спецназовской форме и в пять минут всех повязали.

— Всех? — усомнился Тойота.

— Да. Гаврилов сказал, что был вынужден набрать новую команду.

— Что еще?

— В банке по заявлению обанкротившихся вкладчиков работает комиссия из Центрального банка России.

— Это тоже информация Гаврилова?

— Да.

«Меня уже окружили, — с ужасом подумал Тойота. — Но кто? Где я мог проколоться?»

— Какие будут указания? — не выдержав продолжительного молчания, спросил начальник безопасности.

— Объяви готовность номер один.

Своих осведомителей и секретных агентов Тойта иногда не беспокоил месяцами, но, когда приходило время действовать, спрашивал с них строго, ибо платил им хорошо и регулярно.

— Я хочу знать, кто меня танцует, — сказал он, позвонив Можейко. — Собери всю информацию. Встретимся завтра в шесть на твоей конспиративной квартире.

Можейко с рвением сторожевого пса бросился исполнять приказ хозяина, но ничего существенного, имеющего отношения к Тойоте или его людям, нарыть не смог: все как один — и Танечка Благонравова, собравшаяся в отпуск, и сыскари Климова, и сам Климов, не выходивший последние дни из похмельного состояния, твердили одно и то же: «Тойоте гулять осталось недолго». «Есть что-нибудь конкретное?» — спрашивал Можейко. «Есть, — отвечали ему. — Говорят, он общак в карты засадил». «Кто?» «Конь в пальто!» — смеялись в ответ.

Тойота решил проверить своего секретного агента, поэтому приехал на встречу с ним на полчаса раньше, приказав шоферу припарковать машину на противоположной от дома стороне улицы. Подумал: «Береженого Бог бережет».

Можейко подъехал через пятнадцать минут, загнал своего «жигуленка» во двор и поднялся в квартиру черным ходом.

— Вроде чисто, — пробормотал телохранитель, внимательно осмотрев оба конца улицы. — Без хвостов.

Тойота поднялся на третий этаж на лифте, позвонил в квартиру.

— Добрый вечер, — сказал Можейко, моментально открыв дверь.

Они прошли в гостиную, сели за стол.

— Выяснил что-нибудь? — спросил Тойота.

Можейко, усмехнувшись, почесал затылок.

— Как вы относитесь к шуткам?

— Шутки, дорогой мой, бывают добрые и злые. Зло шутят обычно недоброжелатели. — Тойота взял со стола яблоко, надкусил и с любопытством посмотрел на своего агента, соображая какого рода пакость ему приготовили. — Рожай! — подтолкнул он.

— В МУРе кто-то пустил слушок, что вы общак в карты проиграли.

«Этот слушок уже по всему городу гуляет, и пустил его тот, кто желает меня утопить — скомпрометировать перед братвой. Но кто? Скалон? Климов? Если Скалон, то я его недооценил, если Климов…»

— Запомни две фамилии — Рогов и Коростылев. Запомнил?

— Да.

— Выясни, где они сидят, в Бутырке или на Петровке. Их надо устранить. За деньги не волнуйся. Сколько запросят, столько и пообещай. Аванс — пятьдесят процентов. Остальные — по исполнении.

— Это невозможно, Вячеслав Иванович. После убийства Глазова Климов поставил вопрос ребром: или он, или начальство меняет во внутренней тюрьме всю охрану. И начальство пошло, вынуждено было пойти ему навстречу…

Тойота жестко пристукнул кулаком по столу.

— Невозможного на этом свете нет. За двести тысяч долларов любой на это дело подпишется! Устраивает тебя такая сумма?

— Нет.

— Четыреста тысяч!

— Я у Климова на подозрении, — простонал Можейко. — Не могу!

— Миллион! И в тот же день сваливаешь за границу.

— У меня семья, Вячеслав Иванович! Не губите!

— Семью отправишь заранее. Решайся! Или… я собственноручно сдам тебя Климову.

Ответить Можейко не успел: в дверь позвонили — три коротких звонка и один длинный.

— Кто это? — спросил Тойота, проверяя, на месте ли оружие.

— Понятия не имею, — побледнел Можейко.

— Витя, это я! — крикнула из-за двери Татьяна. — Открой быстрее, не то грех случится!

— Это следователь Благонравова? — не то вопросительно, не то утвердительно проговорил Тойота, узнав голос Татьяны. — Она что, твоя любовница?

— Мой агент, — растерялся Можейко.

— Она — баба Климова!

— Была.

— И есть, идиот безмозглый! — прошипел Тойота. — Проводи меня черным ходом, — сказал он, вставая. — И запомни: чем быстрее Рогов и Коростылев отправятся на тот свет, тем больше шансов у тебя остаться на этом!

Тойота ушел. Но он бы наверняка остался, если бы знал, какой спектакль разыграется через пару минут в конспиративной квартире его секретного агента Можейко.

Проводив высокого гостя, Виктор Панкратович вернулся в гостиную. В дверь снова позвонили — три коротких звонка и один длинный.

«Конечно, это Татьяна. Но какого черта она приперлась? Зачем?» — Он заскрипел от злости зубами и, раскачиваясь из стороны в сторону, двинулся к двери.

— Кто? — спросил на всякий случай.

— Витя, это я. Открой быстрее, не то грех случится!

Можейко скинул цепочку, отодвинул стальной засов и… обалдел: на пороге стоял Климов. Стоял подлец и улыбался, поигрывая портативным магнитофончиком, из которого через равные промежутки времени доносилось: «Витя, это я. Открой быстрее, не то грех случится!»

Созданная Тойотой группировка по своей структуре напоминала крупное боевое подразделение, например, дивизию: отдал приказ — и четыре полка, прекрасно обученные, дисциплинированные, вооруженные по последнему слову техники и разбитые в свою очередь на более мелкие подразделения — батальоны, роты, взводы, — моментально приходили в действие. Но разница между группировками — армейской и возглавляемой Тойотой — все-таки была. И довольно существенная. Если в армии взводный подчинялся ротному и всем вышестоящим начальникам вплоть до командира дивизии, то у Тойоты взводный (командир пятерки) подчинялся только ротному. И никому более, ибо в силу конспирации даже духом не ведал, кому подчиняется ротный — цепочка обрывалась. Это был плюс: при любом раскладе Тойота выходил из воды сухим. И одновременно минус: в случае гибели или внезапного и бесследного исчезновения руководителя одной из служб Тойота терял связь и с его подчиненными. Что в конце концов и произошло — Рогов и Коростылев как сквозь землю провалились, и Тойота, лишившись сразу двух пальцев на одной руке, почувствовал себя более, чем скверно: выпал из-под контроля банк, некому отдать приказ о ликвидации Можейко. С этими грустными мыслями он и вошел в кабинет Спрута, который, если выражаться бюрократическим языком государственных чиновников, был его первым заместителем по общим вопросам.

Михаил Викторович беседовал с каким-то молодым человеком, крепким, уверенным в себе и своих возможностях, так по крайней мере показалось Тойоте, ибо возможности парня подтверждал его взгляд, умный, цепкий, моментально оценивающий ситуацию — при появлении гостя он легко поднялся, но не как шестерка — с достоинством и замер, очевидно, ожидая, когда его представят.

— Не помешаю? — спросил Тойота.

«Что-то случилось, — подумал Михаил Викторович. — Без предварительной договоренности, без звонка, нарушив все правила конспирации, Тойота не явился бы. Да и вид у него — на море и обратно…»

— Здравствуй, дорогой! — Михаил Викторович крепко пожал протянутую руку. — Какими судьбами?

— Итальянцы говорят: все дороги ведут в Рим, — улыбнулся Тойота. — Мои друзья — в ресторан «Семь сорок»!

— Они правы: мимо меня не пройдешь и не проедешь. — Михаил Викторович представил Перцова и, поймав вопросительный взгляд Тойоты, пояснил: — Предлагаю, понимаешь, молодому человеку хорошую высокооплачиваемую работу, а он отказывается.

— Дело не в оплате, — мягко возразил Перцов. — Дело в том, что я хочу работать по специальности.

— Какой именно? — проявил интерес Тойота.

Перцов с первого взгляда понял, кто перед ним (фотографию Тойоты ему показывал Родин), но вида не подал, сыграл в просточка, заинтересованного в поддержке незнакомого человека.

— Я — командир взвода разведки.

— Это не профессия, — подумав, сказал Тойота. — Должность.

— … которая определяет профессию, — быстро добавил Перцов. — Я знаю в совершенстве подрывное дело, вожу автомобили всех марок, прилично стреляю, владею холодным оружием.

Тойота рассмеялся, перевел взгляд на Михаила Викторовича.

— Тебе этого мало?

— Он — индивидуалист. Работает без прикрытия и… терпеть не может начальство.

— А кто его любит? — усмехнулся Тойота. Он предложил Перцову закурить и, заметив на тыльной стороне ладони наколку — змея, обвивающая кинжал, спросил: — У тебя были неприятности?

— Из-за начальства, — хмыкнул Михаил Викторович, демонстрируя свою осведомленность. — Сто вторая с применением стрелкового оружия. Освободился по половинке.

Тойота снял очки, и Перцову показалось, что он на минуту заглянул в темные глазницы пистолетных стволов.

— В Афганистане воевал?

— Так точно, — по-военному отчеканил Перцов.

— А кого подрывать собираешься?

— Мне без разницы. Сегодня в кого пальцем ни ткни — мента, чиновника, Президента, не промахнешься: ворье первостатейное? Все под девяноста третью подпадают — вышка!

— Если я тебя правильно понял… ты, так сказать, вольный стрелок идейного направления. Верно?

— Можете называть как угодно — Робин Гудом, народным мстителем, националистом… Меня это не колышет.

Перцов сыграл удачно: Тойота чуть не прослезился, вспомнив, что и его когда-то газетчики окрестили современным Робин Гудом. Спросил, не скрывая интереса:

— Дорого берешь?

— Все зависит от сложности подхода к объекту. В общем, как у летчиков-испытателей: чем опаснее задание, тем выше оплата.

— Если не секрет… Каким образом ты проводишь операцию?

— У меня пиротехники знакомые, — хмыкнул Перцов. — Устраиваю маленькое кино: следую на машине за моим героем и в нужном месте нажимаю кнопочку… На следующий день пресса сообщает: вчера вечером, возвращаясь с работы, взлетел на воздух от радиоуправляемого взрыва банкир… ну, допустим, Иванов, который, по нашим сведениям, был связан с солнцевской группировкой.

— Действительно, как в кино, — задумчиво проговорил Тойота. — А ты себя не переоцениваешь?

— Это вы меня недооцениваете, — возразил Перцов.

— А ты нахал.

— Нахальство — второе счастье.

— Может, ты и прав. — Отбросив сомнения, Тойота достал из бумажника и протянул Перцову фотографию Можейко. Затем придвинул лист бумаги, взял ручку и быстро написал: «Важняк из прокуратуры России. Работал на меня, но ссучился». — Берешься?

— Нет вопросов.

Тойота сжег бумагу, бросил в пепельницу, тщательно растер.

— После публикации в газете придешь к нему, — кивнул на Спрута, взирающего на происходящее с таким же ужасом, с каким смотрят на огонь звери. — Он с тобой и расплатится.

— Договорились, — сказал Перцов, незаметно вогнав за обшивку кресла булавку-микропередатчик.

— Сумма тебя интересует?

— Полет второй степени сложности — двадцать тысяч баксов. Аванс — двадцать пять процентов.

— Наличными?

— Естественно.

Тойота перевел взгляд на Михаила Викторовича, тот понимающе кивнул, открыл сейф, рассчитался.

— Всего доброго! Рад был познакомиться с человеком, которому, как и мне, небезразлична судьба России. — Перцов склонил голову, щелкнул каблуками и скрылся за дверью.

— Славочка, по-моему, он тебя очень лихо подколол, — поджал губы Михаил Викторович.

— Нормальная реакция нормального человека, — поморщился Тойота. — Просто ты, Мишенька, отвык видеть и чувствовать то, что называется патриотизмом, идеей, которую в данный момент пытается свить из воздуха, а затем подсунуть обезглавленному им же народу Борис Николаевич Ельцин.

— Дай Бог, чтобы ты оказался прав, — вздохнул Михаил Викторович. — У тебя проблемы?

— Большие, Миша. Собирай на завтра сходняк.

— Кого пригласить?

— Сообщаковую братву.

— Причина?

— Соня справляет именины, — ушел от прямого ответа Тойота. — В ресторане «Семь сорок» в одиннадцать вечера. Лады?

— Лады.

— Тогда будь здоров! Я поехал.

— Может, пообедаешь?

— Некогда, Миша. Завтра пообедаем, а заодно и поужинаем — выпьем по соточке под заливную рыбку.

«Пороки — неотъемлемая часть добродетелей, как ядовитые снадобья — целебных сборов». Вспомнив это философское изречение, Скоков подумал, что оно как нельзя лучше определяет характер Климова, усмехнулся и спросил, ни взглядом, ни голосом не выдав своего недовольства по поводу самодеятельности Климова при задержании Можейко:

— И как развивались события дальше?

— Как по маслу. — По лицу Климова расползлась самодовольная улыбочка. Два года он охотился за Можейко, два года, забыв про сон и отдых собирал по крохам улики и факты, изобличающие Иуду-предателя, и теперь, когда капкан захлопнулся, не мог скрыть охватившей его радости. — Я предложил ему два варианта… Первый — свобода, на которой ему и дня не прожить — Тойота прикончит, второй — Лефортово. Он выбрал Лефортово. Так что, Тойоте крышка!

— Когда думаешь его брать?

— Завтра. А может, послезавтра — мне интересно, что предпримет Тойота, узнав об исчезновении Можейко.

— Могу подсказать.

— Буду очень признателен, — иронично произнес Климов.

Скоков достал из сейфа пленку, на которой Перцов записал конец беседы Тойоты со Спрутом, вставил в магнитофон и нажал кнопку воспроизведения.

— Сходняк, значит… — озадачился Климов. — Это интересно… А кто разговорчик зафиксировал?

— Мой секретный агент, — сказал Скоков. — И он получил заказ на Можейко.

— Что-то новенькое. — Климов встал и задумчиво прошелся по кабинету. — Раньше вы рассуждали так: «Мы не банда, мы не имеем права пользоваться методами средневековья…» А теперь вон как заговорили! Что изменилось?

— Ничего. В моем возрасте убеждений не меняют.

Климов, соглашаясь, кивнул, но взгляд его темно-карих глаз по-прежнему выражал озабоченность и недоумение.

— Вы что-то недоговариваете, Семен Тимофеевич. Что?

Скоков тяжко вздохнул и, взяв слово с ученика хранить сказанное им в тайне, поведал о судьбе Перцова. В заключение сказал:

— Мне этот груз тащить тяжело, ты помоложе — выдержишь! Выдержишь?

— Постараюсь. Какие будут указания?

— Не беги быстрее, чем думает голова, — улыбнулся Скоков. — С Можейко ты поторопился…

— Но я же не знал…

— Понимаю. Давай кумекать, как помочь Перцову. Он только внедрился и, если выполнит задание, которое ему поручил Тойота, то его акции, как ты понимаешь, резко пойдут вверх.

Наверное, с минуту Климов молчал, напряженно соображая, как поступить в столь каверзной, можно сказать, драматической ситуации — жаль было лишиться такого важного в деле Тойоты свидетеля, каковым являлся Можейко, но и Перцова подводить не хотелось…

— Я могу сегодня встретиться с Перцовым? — наконец спросил он, резко вскинув голову.

— Можешь, — кивнул Скоков, понимая, что Климов принял решение, взяв, естественно, всю ответственность на себя. Он вызвал Родина и, когда тот вошел, сказал: — Состыкуй его с Терьером (так в целях конспирации они окрестили Перцова) и… приступай к моим обязанностям.

— Не понял, — растерялся Родин.

— Я сегодня с Колбергом улетаю на юг, точнее — в Дагомыс. Хочу немножко отдохнуть, здоровье поправить.

Климов взглянул на календарь. Девятнадцатое. А через два дня в Дагомысе открываются всероссийские соревнования по карточным играм, в которых примут участие Гриша Блонский, шулер международного класса Фима Гурин и другие известные кагалы Москвы. Подумал: «Старик катит туда неспроста».

— Передайте от меня привет Ягунину.

— Передам, — сказал Скоков, вставая и застегивая пиджак. — Но было бы лучше, если бы ты похлопотал за него, скажи Денисову, что мужик давно на подполковника тянет. — Он вышел из-за стола, тепло простился с коллегами и, пожелав им удачи, уехал домой.

— Саша, можешь оказать мне услугу? — спросил Климов, когда они остались одни.

— Внимательно слушаю, — сказал Родин, усаживаясь в кресло Скокова.

— Я знаю, что главный режиссер Молодежного театра твой хороший друг. Так?

— Именно так.

— А он может одолжить тебе на пару часов своего лучшего гримера?

— Наверное, может, — удивился Родин. — Но зачем?

— На этот вопрос я тебе отвечу в анатомичке Первого Мединститута.

— У Каширина?

— Да. Действуй, Саша. Время не ждет.

Считая вопрос исчерпанным, Климов набрал номер Смородкина, вернее — свой, ибо Смородкин сидел в его кабинете и точил лясы с новенькой секретаршей, пытаясь выяснить уровень ее морального потенциала по отношению к пятидесятилетним мужчинам — на днях ему исполнилось пятьдесят, и жена заявила, что муж в этом возрасте для жены уже интереса не представляет.

— Я вас слушаю.

— Витя, насколько мне известно, вы с Кашириным понимаете друг друга с полуслова.

— Ежели бутылку дернем, то да.

— Тогда бери бутылку и выясни: не согласится ли он одолжить нам покойничка.

— Кого?!

— Труп! Желательно — бесхозный. И жди меня. Понял?

— Понять-то понял, но еще не переварил.

— По дороге переваришь. — Климов положил трубку и посмотрел на Родина. — Ты еще здесь?

— Костя, что ты задумал? — спросил Родин обеспокоенно.

— То, что не в состоянии сделать твой шеф.

— Что именно?

— Американцы говорит: «Господь Бог создал людей слабыми и сильными, а полковник Кольт уравнял их». Скоков считает эту поговорку аморальной и циничной. Я — справедливой. Я считаю… В общем, против беспредела нет иных мер борьбы, кроме адекватного беспредела, направленного на самих же бандитов.

«Он и Перцов — два сапога, — подумал Родин. — Перцов — левый, а этот — правый». Он извлек из кармана сотовый, набрал цифровой код и, заслышав голос Перцова, назвал первую фразу пароля:

— Это цех колбасных изделий?

— Он переехал — срок аренды истек, — ответил Перцов. Вторая часть фразы означала, что все в порядке, и он может говорить, не боясь быть услышанным.

— Мне сегодня необходимо увидеться с хозяином.

— Я передам. Шесть вечера вас устроит?

— Да.

— Договорились.

— В шесть вечера, — повторил Родин, взглянув сперва на часы, а потом на Климова. — Так что ты задумал?

В глазах Климова зажглись озорные искорки.

— Гоголя читал?

— Допустим.

— Так вот, у него нечисть по воздуху летала, а у меня… — Он на секунду задумался. — Нет, мне Гоголя не переплюнуть… Нечисть и в наши дни нечисть. Жива, подлая! Но если ей вместо метлы вставить в жопу грамм сто тротила, то мы получим…

— Эффект Климова!

— Правильно, дорогой! Пошли, время поджимает.

Через полчаса Климов, забрав из сейфа документы Можейко, спустился по черной лестнице во внутренний дворик, пересек его и вошел в Дом предварительного заключения — так кто-то когда-то очень мило окрестил внутреннюю тюрьму Московского уголовного розыска на Петровке, 38.

— Здравствуйте! — поднялся ему навстречу дежурный начальник караула майор Гладышев.

— День добрый. — Климов сдал оружие.

— А что в портфеле? — спросил майор.

— Смена белья для клиента.

Майор не поверил и жестом попросил расстегнуть портфель. Климов удовлетворил просьбу.

— Проходите.

С глухим лязгом щелкнул автоматический замок. Дверь в царство Аида распахнулась.

Климов спустился в подвал и пошел по долгому извилистому коридору, жмурясь от пронзительного света люминесцентных ламп. Поворот налево, направо… А вот и они — клетки-камеры для подследственных и подозреваемых. У предпоследней — старший сержант Горохов, сущность которого очень точно определил Смородкин: «Он настолько глуп, что не в состоянии даже оценить взятку».

— Как ведет себя наш подследственный? — Климов крепко пожал Горохову руку. Он подыгрывал дураку, давая понять, внушая, что здесь, в подземелье, они на равных — сторожевые псы.

— Согласно уставу, товарищ полковник.

Можейко встретил Климова настороженным, пугливым взглядом забитого зверька. Он уже смирился с падением, освоился в камере и теперь мозг его сверлила единственная мысль — выжить!

— Вы арестовали Сидорова? — спросил он, как только за Климовым закрылась дверь.

— Еще нет, Виктор Панкратович. Каждому овощу для созревания требуется свой срок.

— Что значит «свой срок»? Я дал против него письменные показания, я подписал протокол допроса, у следователя ко мне претензий нет. А вы… Где санкция прокурора на мой арест?

— У вас память короткая, Виктор Панкратович. Я вас сюда на аркане не тащил — сами притопали, добровольно!

— А что мне оставалось делать? Вы сами говорили, что на свободе не поставите за мою жизнь и ломаного гроша. Говорили?

— Говорил. — Климов вытащил из портфеля и бросил на железную койку свой старый костюм и свитер. — Переоденьтесь!

— Зачем? — испуганно спросил Можейко.

— Ваш друг Тойота сделал на вас заказ.

Лоб Можейко покрылся испариной.

— И вы хотите ему подыграть?

— В ваших же интересах — за вами перестанут охотиться.

— Каким образом он хочет меня уничтожить? — спросил Можейко, медленно стягивая пиджак.

— Об этом надо спросить у киллера, — усмехнулся Климов. — Я думаю, что вас взорвут.

— В машине?

— Ну не в метро же… в котором ты не ездишь! — взорвался Климов. — Снимай брюки!

Лицо Можейко выразило крайнюю озабоченность.

— А что будет с моей машиной?

— В музей поставят! — Климов запихнул вещи в портфель, шагнул к двери, грохнул кулаком и, обернувшись, добавил: —А тебя — в мавзолей! И будешь как Ленин — «живее всех живых»!

Родин оказался прав: Климов и Перцов поняли друг друга с полуслова — Климов давно искал преданную собаку, Перцов — благодарного хозяина. Выяснив, что они вскормлены одной идеей — Единая и Неделимая Россия, что у них общая задача — каленым железом выжигать всех ее врагов, от внешних до внутренних — предателей, оборотней, бандитов и убийц, они тут же приступили к реализации своего плана: обсудили детали операции по ликвидации Можейко, не упустив ни одной мелочи, обговорили варианты возможных действий против группировки Тойоты.

— На сходняк соберутся держатели общака, — сказал Перцов, прихлебывая из фаянсовой чашки крепкий, одной заварки, чай. — Они сволочи, сидят в «ямах» и надежно прикрыты легально действующими предприятиями — у кого заводик колбасных изделий, у кого магазин или ресторан, как у Спрута. К ним не подберешься. С какой стороны не зайди, все на законных основаниях. А на самом деле идет хорошо налаженная работа по отмывке денег. Поэтому, чтобы не ломать напрасно голову, я предлагаю обменяться с этими деятелями встречными ударами — «они» взрывают Можейко, мы — сходняк. Баш на баш, так сказать. Как вы на это смотрите?

Климов закурил, посмотрел на окно, за которым тихо шептались листья пирамидального тополя.

— Я не против. Каким образом это можно осуществить?

— Сегодня, после взрыва, я приеду в ресторан «Семь сорок» — погулять, расслабиться после опасной работы. Народу в это время в кабаке полно, так что я, не привлекая внимания, могу запросто вмонтировать куда следует несколько тротиловых шашек — грамм по двести-триста. — Перцов внимательно посмотрел на Климова. В его серых глазах не было ни малейшего смущения, ни тревоги. — Устраивает?

— Нормальный вариант. Помощь нужна?

— Я работаю один.

— Деньги?

— Спрут заплатит, — усмехнулся Перцов. — И не ищите меня: недели на три я выпаду в осадок.

— Удачи тебе! — сказала Климов, поднимаясь.

До «устранения Можейко» оставалось шесть часов пятнадцать минут.

«БАНДИТЫ ДОБРАЛИСЬ ДО СИЛОВЫХ СТРУКТУР!»

С такой броской шапкой вышла на следующий день газета «МК». Ниже шел текст:

«Представители криминального мира после летнего отдыха с удвоенной энергией взялись за привычную работу. Вчера, в полночь, в самом центре Москвы, напротив театра «Эрмитаж», что в двух шагах от нашей знаменитой «Петровки, 38», была взорвана машина («Жигули» 6-й модели) следователя по особо важным делам прокуратуры РФ полковника милиции Можейко В. И Взрыв был так силен, что в близлежащих домах выбило стекла, а сам «жигуль», превратившись в огненный шар, сгорел дотла. Естественно, вместе с хозяином, которого опознали только утром по… номеру принадлежавшей ему машины.

По предварительному заключению, под машиной сработало радиоуправляемое взрывное устройство, равное по мощности 300 г тротила и начиненное металлическими шариками. Мотивы преступления пока не установлены, но отдел по расследованию заказных убийств считает, что устранение полковника Можейко связано в первую очередь с возбуждением им уголовного дела против двух боевиков внуковской группировки, которые были задержаны три недели назад по подозрению в убийстве (фамилии боевиков не упоминаем по причине сохранения тайны следствия) и у которых при обыске изъяли два пистолета: «ТТ» и «Макаров». Иными словами, правоохранительные органы получили строгое предупреждение: «Место, Мухтар!»

Чем ответит на сей выпад МУР? Не пора ли вспомнить, что честь мундира защищают со шпагой в руке!»

ГЛАВА VIII

Сходняк — словечко жаргонное, из лексикона воров старой формации, поэтому у читателя оно ассоциируется со сборищем людишек карикатурного плана — свиные рыла, фикса, наколки, пиджак с разрезом, сапоги гармошкой — в каком-нибудь заброшенном доме или грязном подвале, где обитают крысы, в общем, как в известной киноленте «Место встречи изменить нельзя». На самом же деле современный сходняк — это, как правило, фешенебельный отель, сверкающие хромом и лаком иномарки, смокинги, бабочки, залитый ярким светом ресторанный зал, услужливо-бесшумно-молчаливые официанты, шампанское, красная и черная икра, аромат бразильского кофе и дорогих сигарет. Единственное, что не изменилось с прошлых, прочти забытых лет, так это лица. Глянув на них, любой воскликнет: «Братцы, да это ж гоголевская галерея — ноздревы, маниловы, Чичиковы, собакевичи!»

«В правительстве не лучше, — подумал Тойота, входя в зал ресторана «Семь сорок».

Встречал дорогих гостей сам хозяин, Михаил Викторович Магнер. Он был в сером в клеточку костюме, сшитом, естественно, на заказ, белоснежной сорочке и лакированных туфлях. На лице застыла благожелательная улыбка преуспевающего человека.

— Газеты читал? — спросил он, понизив до шепота голос.

— Просмотрел, — кивнул Тойта. — Ты расплатился?

— Сегодня утром.

— А где он сейчас?

— Лег на дно Черного моря. Недельки на две, на три.

— Номер его сотового у тебя есть?

— Нема.

— Жаль. Все собрались?

— Как один.

— Тогда, пожалуй, начнем.

Тойота занял президентское место — во главе большого, сервированного на десять персон стола и одарил собравшихся скупой, неразвернутой улыбкой.

— Господа, мы собрались сегодня, чтобы отметить пятидесятилетие моего большого друга, надеюсь, и вашего, Владимира Ивановича Павлова, мэра города Дагомыс, города, который мы все любим, города, в котором мы отдыхаем, города нашей молодости и ежегодных встреч! — Тойота поднял бокал шампанского. — За тебя, Владимир Иванович. Дай Бог тебе здоровья! — И, обняв друга, тихо добавил: — Все остальное — купим!

…Через полчаса, когда гости хорошо выпили и плотно закусили, Тойота произнес речь, которая должна была оправдать его действия, связанные с банком «Лира», и полностью реабилитировать перед братвой.

— А теперь, друзья мои, поговорим о конкретных делах, — сказал он, вытирая салфеткой губы. — До вас, наверное, дошли слухи, что банк «Лира», услугами которого мы пользуемся, испытывает некоторые затруднения. Грозят ли нам неприятности? Да, проблема есть. Дело в том, что часть наших сбережений, которые мы не успели вложить в операции с недвижимостью, лежат в erQ сейфах…

— Сколько? — спросил Василий Иванович Дольников. Он командовал мясокомбинатом и буквально на днях понес крупные убытки: говядина, закупленная им в Голландии оказалась зараженной вирусом бешенства.

— Около пятнадцати миллионов. Более точную цифру можете получить, сложив ваши счета… — Тойота сделал жест, объединяющий вкладчиков в одно целое. — Так вот, сумма, оставшаяся в сейфах банка, будучи обнаруженной, кем — вы прекрасно знаете, может уйти на погашение процентов, которые по праву принадлежат вкладчикам, то есть вам. Последнее хочу подчеркнуть особо: в первую очередь проценты будут начислены и выданы вам. Это я гарантирую.

— А существует возможность пролететь? — вопрос задал молочный магнат Степан Архипович Ящиков, мужик вредный, занозистый и дотошный.

— Маленькая, но есть.

— А что можно сделать, чтобы эту возможность исключить?

— Принять вызов.

— Разборка?

— И большая. Банк в данный момент охраняют спецназовцы, люди государственные.

— А какая разница? — подал голос Спрут. — Когда Беня Крик брал магазин на Малой Арнаутской, он знал, что сторож работает в милиции.

— Мы тоже можем рискнуть, — помолчав, сказал Тойота. — Решайте. Это ваше право.

За столом поднялся маленький переполох, и во время этого переполоха, в момент, когда Ящик, видимо, забуревший от своего молока, вынес вопрос на голосование, в кармане Тойоты тревожно запищал сотовый.

— Я слушаю, — сказал он, незаметно вытащив аппарат.

— Добрый вечер! Вячеслав Иванович! Климов беспокоит. Узнаешь?

— Чем обязан? — спросил Тойота, пытаясь вспомнить, давал оперу свой номер телефона или нет. «Впрочем, какая разница, — подумал он, — при его возможностях вычислить меня — раз плюнуть».

— Я твой должник, Вячеслав Иванович, а долг платежом красен. Выйди на пару минут, серьезный разговор к тебе имею.

— А ты далеко?

— В ста метрах от ресторана. На стоянке автомашин, бежевый «жигуль», — пояснил Климов и, видя, что Тойота колеблется, добавил: — Возьми охрану, если опасаешься.

— Хорошо. — Тойота спрятал сотовый в карман и встал. — Голосуйте, я пока освежусь.

Климов, увидев Тойоту, распахнул дверцу, жестом предложил занять место рядом. Тойота еще раз внимательно осмотрелся. Площадь пустынна и тиха, стоянку контролируют люди Спрута, вооруженные автоматами, машину Климова и его команду, которая состояла из пяти молодцов, взяли в полукольцо его охранники — не вырвешься.

— Я слушаю, — сказал Тойота, заняв место рядом с водителем.

— Можейко ты заказал?

— Не задавай вопросы, на которые я не могу ответить. — Тойота сканером ощупал салон и, убедившись, что его не записывают, закурил, заметно нервничая. — Мои люди у тебя?

— Кого ты имеешь в виду?

— Сам прекрасно знаешь.

— Допустим.

— За что вы их взяли?

— Чистим свои ряды от шкурников и предателей.

— А второго?

— Коростылева что ль?

— Да, — кивнул Тойота.

— До кучи, — хмыкнул Климов. — Чтобы не якшался с кем попало.

— И куда ты их запрятал?

— Обижаешь, Вячеслав Иванович! Я — честный мент, имя свое позорить не буду.

— А чего приперся?

— Я же сказал: должок отдать. Жизнь тебе, дураку, спасти!

— От кого?

— От кары небесной.

Тойота аккуратно стряхнул пепел в пепельницу.

— У тебя осталась минута.

— Пятьдесят пять секунд, — ответил Климов, взглянув на часы. — Давай помолчим.

— Ты меня за этим сюда и пригласил? — обеспокоенно спросил Тойота.

— А чего зря трепаться, мы с тобой без слов понимаем друг друга.

— Умных людей любишь?

— Обожаю. — Климов щелкнул средним пальцем по циферблату, вздохнул и перекрестился. — Да простит меня Бог!

— Ты что, верующий?

Ответить Климов не успел. Черноту ночи взрезала ослепительная красно-белая вспышка, небо раскололось, и Тойота, словно в страшном, кошмарном сне, увидел, что крыша ресторана, в котором он только что сидел, медленно приподнялась, рассыпалась на части — балки, кирпичи, стальные перекрытия, и осела, подняв такой грохот, что он от ужаса закрыл глаза.

Точно такой же ужас испытали и охранники Тойоты во главе с дядькой Черномором, а когда очухались, то было поздно: руки в наручниках, сидят в машинах.

— Поехали! — скомандовал Волынский. Он нырнул в «жигуль» Климова, на заднее сиденье, и упер ствол пистолета в спинку кресла, на котором сидел Тойота. — Дернешься — пристрелю!

Бархатный сезон… Так называют на юге последние дни лета и начинающейся осени. Солнце уже светит не очень — не сгоришь, но лучи его, теплые и мягкие, как руки женщины, действуют разлагающе — впадаешь в дремоту, тянет в сон.

Заснул под шелест волн и Скоков. Вернее, даже не заснул, а впал в блаженство, ибо впервые за много месяцев напряженной работы почувствовал себя абсолютно свободным человеком — созерцателем, у которого все проблемы решены, а если и не решены, то отодвинуты на неопределенное время.

— Семен Тимофеевич!

Скоков поднял отяжелевшую от солнца голову, посмотрел на Яшу Колберга, только что вынырнувшего из глубин моря, и, проследив за его взглядом, увидел приближающегося к ним нетвердым шагом Гришу Блонского, который здесь, в Дагомысе, возглавлял сборную команду Москвы по карточным играм. Сегодня состоялась заключительная встреча. Москвичи дали бой петербуржцам и, судя по радостной физиономии Блонского и по плетеной корзинке в его руках, доверху набитой фруктами и шампанским, этот бой выиграли. Они и должны были выиграть: вся партия колод, заказанная Блонским в типографии, была заряжена и через Роспечать отправлена в нужные города и регионы. Скоков об этом знал, но… закрыл глаза. А что можно сделать, если за стол садятся два мошенника? Осуждать их так же глупо, как, например… Остапа Бендера, решившего поиметь подпольного миллионера Корейко.

— Ну что? — спросил Скоков, приподнимаясь. — «Рука бойцов колоть устала»?

Блонский бросил на песок корзинку и оглушительно расхохотался.

— Это был расстрел питерских рабочих!

— Силой, значит, взял…

— Умом, Семен Тимофеевич! — усмехнулся Блонский, открывая шампанское и безмятежным взглядом окидывая горизонт. — Один известный американский катала сказал: «У девяноста девяти процентов населения земного шара однажды в жизни вдруг появляется буйное желание сыграть. Наша задача оказаться в этот момент рядом и предоставить им возможность проиграть свои деньги». Ваше здоровье, господа сыщики!

— Спасибо.

Они выпили, и Скоков, подумав, сказал:

— И все-таки я желаю тебе найти более достойное применение своим способностям.

— Утоплюсь! — Блонский быстро разделся и с размаху бросился в теплые волны Черного моря.

ЭПИЛОГ

ИЗ СООБЩЕНИЯ ИТАР-ТАСС

Вчера, 18 декабря, в Москве в шесть часов пятнадцать минут вечера при перевозке из зала суда в Бутырскую тюрьму бежал из-под стражи особо опасный преступник вор в законе В. И. Сидоров по кличке Тойота, приговоренный Московским городским судом к пожизненному заключению. Побег, по всей вероятности, был тщательно спланирован и подготовлен. Иначе, как объяснить, что шедший по встречной полосе КамАЗ «случайно» на полной скорости врезался в милицейский спецфургон? Дальнейшие события напоминали сюжет крутого современного боевика: из остановившейся рядом иномарки — «Мерседес-600» — выскочили трое спецназовцев в шерстяных вязаных шапочках с прорезями для глаз и при всем честном народе очередью из автомата взломали дверной замок, расстреляли в упор четверых охранников и шофера и, освободив преступника, кстати сказать, закованного в наручники, умчались в сторону центра.

Введенный в городе план «Сирена-1» розыску преступников не помог. А вот автомобиль, на котором скрылись преступники, нашли. Он находился во дворе больницы им. Склифосовского. В нем же обнаружили и оружие: автомат Калашникова и два пистолета «ТТ». Поиски бандитов продолжаются.

Павел МОЛИТВИН

ЗАМЕТКИ О СОЛЯРИСЕ

Разбирая старые архивы, мы обнаружили не публиковавшиеся ранее заметки известного ученого, принимавшего одно время участие в исследованиях Соляриса. Наиболее любопытные фрагменты этих заметок предлагаются вашему вниманию.

«Когда я открыл глаза, меня ждал сюрприз — в кресле, напротив моей кровати, сидел Юсуф Вольдемарович Хреньковский — директор института соляристики на Земле. Он был одет в темную тройку, а на коленях держал неизменный «дипломат». Подумав, что проснуться мне так и не удалось и такой сон явно не к добру, я все же решил воспользоваться им для сведения счетов и спросил:

— Ну, что, старая сволочь, зануда, карьерист проклятый, опять гундосить об отчетности начнешь? — Я всегда был убежден, что именно из-за бесталанности Хреньковского соляристика сейчас пребывает в загоне. Ничто, кроме правильно оформленных бумажек и сходящихся в отчетах цифр, его никогда не интересовало и не интересует до сих пор.

— Что, бюрократище, вылупился?! — рявкнул я, пользуясь своей безнаказанностью — сон есть сон, это мое личное дело.

Юсуф Вольдемарович промолчал. Я пошарил на ночном столике — всегда выкладываю туда зажигалку и сигареты — нащупал зажигалку и запустил в Хреньковского. Чуть наклонив голову, он избежал удара, зажигалка звонко щелкнула по пластику стены.

— Заспались вы что-то, Горлов, рабочий день уже полчаса как начался, — произнес Юсуф Вольдемарович, поднося руку с часами к лицу.

Звук от зажигалки вышел очень натуральным, да и голос Хреньковского был отчетливо-противный, совсем как наяву. Обстановка каюты для сна тоже выглядела слишком уж реальной. Особенно корзинка для мусора, в которую аккуратно были сложены таблички с надписями: «Помни о технике безопасности!», «Не курить!», «Порядок на рабочем месте — залог успеха!» и другие. Ими в изобилии снабжены все комнаты на Станциях и существует добрая традиция к прилету нового человека освобождать предназначенную ему каюту от подобных отрыжек дизайна.

— Так и будете лежать? Что вы на меня, как на привидение, уставились? — глаза Хреньковского из-за толстых линз зло блеснули.

Я ущипнул себя за руку, закрыл и открыл глаза: Хреньковский не исчезал. Неужели не сон? Я прикинул, как он мог здесь оказаться одновременно со мной, выходило — никак. Единственный звездолет, шедший в этом направлении — «Прометей», летевший к Альфе Водолея — тот, на котором я прибыл сюда. Пробыл я на нем шестнадцать месяцев и не мог не знать, что рядом со мной летит директор института соляристики. Да и нечего ему здесь делать!..

Юсуф Вольдемарович начал тихонько насвистывать «Марш тореадора», и я понял, что надо вставать. Все еще не вполне соображая, сон это или явь, я захватил комбинезон и поплелся в ванную комнату. Вид, должно быть, у меня был неважный, потому что Хреньковский, сверля мне спину тяжелым взглядом, хмуро произнес:

— Вот уж не думал, Горлов, что вы злоупотребляете алкоголем! И как это вам вчера удалось так… э-э-эээ… набраться? В руководителей своих зажигалками с похмелья бросаетесь, а дальше что будет? — Он поднял зажигалку и несколько раз бесцельно щелкнул ею, глядя на голубоватый язычок пламени.

Я мог хорошо видеть его отражение в зеркале и удивился, что обычно самоуверенный Хреньковский выглядел на этот раз растерянным и смущенным, словно человек, открывший рот, дабы сказать что-то важное, и забывший, чем же он хотел осчастливить мир. Тут-то мне и вспомнился разговор с Галиным и его глухие намеки на незваных гостей. Неужели он знал о Хреньковском и не сказал мне? Ну и змей! Хотя нет, тогда бы Станция была вылизана, кругом сновали бы автоматы-уборщики. Однако, вчера, разыскивая после прибытия Галина, а затем свою комнату, я не встретил ни одного. Вероятно, их демонтировали, чтобы не мешали. Залы и коридоры были завалены аппаратурой, некоторые приборы стояли без кожухов, пахло какой-то химией и горелой изоляцией — словом, на Станции царила атмосфера, необходимая для нормальной работы и в результате этой самой работы возникающая. Меня всегда поражало, что перед любой проверкой или комиссией поднимается невероятная, прямо-таки нездоровая какая-то суета, нужное оборудование и приборы рассовываются по дальним углам и наводится марафет, приличествующий разве что кладбищу или музею. Будь я проверяющим, гнал бы при виде таких рабочих комнат хозяев их в три шеи — нечего лентяев прикармливать!

Стало быть, говорил Галин о чем-то другом… Я наскоро обтерся полотенцем и, выглядывая из ванной комнаты, поинтересовался:

— А что, Юсуф Вольдемарович, может соорудить чего-нибудь покушать?

Хреньковский бросил на меня убийственный взгляд, словно жерла атомных пистолетов навел. Я по привычке вздрогнул, и втянул живот.

— Вам, Горлов, я вижу, набитое брюхо дороже стоящих перед соляристами проблем! — горько провозгласил он. — Не о выпивке и жратве надобно думать, а о работе! Трудиться надобно, трудиться и еще раз трудиться?..

— Всегда готов! — тотчас отрапортовал я. Перед вылетом мне некоторое время пришлось работать под руководством Хреньковского, и я знал, на какие проникновенно-занудные речи он способен. — С чего начнем?

И тут Юсуф Вольдемарович растерялся. Забегал глазами по стенам каюты, открыл и закрыл «дипломат», побарабанил пальцами по крышке откидного столика, пробормотал несколько раз: «Трудиться, трудиться и трудиться…», покашлял в кулак, поправил галстук… Он был в явном затруднении, почти в панике. Таким я его еще не видел. Интересно, что бы это могло значить?

Справившись с замешательством, Юсуф Вольдемарович вспомнил о директорском достоинстве и, придав лицу негодующе-грозное выражение, загремел:

— Как, вы даже не знаете, над чем вам надлежит работать?! Может быть, не знаете даже, где мы сейчас находимся?

Хреньковскому казалось, будто он нашел прекрасный выход из щекотливого положения, но на самом-то деле слова его свидетельствовали о том, что ему совершенно невдомек, над чем я работаю! Более того, он не имел понятия, где мы находимся! Вот это да!..

Я опешил. Это был не Хреньковский! И все же это был он! Что же мне делать? Я ощутил легкую дрожь в коленях. Плохо, если это Юсуф Вольдемарович, которого здесь никоим образом быть не должно… И еще хуже, если это не он, потому что кто же тогда этот тип? Откуда он тут взялся? Уж не сошел ли я часом с ума?..

— Моя работа непосредственно связана с исследованиями Галина. А поскольку он, в отличие от меня, уже длительное время находится в контакте с объектом, не поговорить ли вам прежде с ним?

— Галин? Галин… — Хреньковский возвел очи горе. — Ну что ж, пусть будет Галин. Вызовите его.

Он не знал, кто такой Галин! А между тем они работали вместе и Хреньковский-то и ходатайствовал об отправке его на Станцию. Нет, этот тип определенно не Хреньковский.

— Я думаю, нам лучше пойти к нему самим, возможно, он сразу и продемонстрирует результаты своих наблюдений, — слукавил я, пропуская Юсуфа Вольдемаровича вперед. Я не хотел оставаться с ним наедине, а вчерашний разговор с Галиным не давал оснований надеяться, что тот поспешит откликнуться на мой зов.

Мы миновали коридор с жилыми ячейками и вошли в сектор лабораторных помещений. Юсуф Вольдемарович совершенно не представлял планировки Станции. Разумеется, это ни о чем не говорило, настоящий Хреньковский, я полагаю, тоже ее не знал. Он был из тех соляристов, которые писали и защищали свои диссертации, используя чужие выкладки и наблюдения. И, пока трудяги вроде меня прели в скафандрах, тренировались переносить невесомость и перегрузки, они, сидя в своих тихих кабинетах, отделанных настоящим дубом, оборудованных кондиционерами и охраняемых длинноногими секретаршами, отжимали сок из наших отчетов и разрабатывали фундаментальные теории.

Около герметической двери, разделяющей отсеки Станции, Хреньковский помедлил. Мне было интересно, как он поступит. До этого нам попадались только автоматические двери, открывавшиеся при нашем приближении. Хреньковский взялся за ручку и потянул ее на себя, потом попробовал толкнуть. Чтобы открыть такую дверь, надо снять два замка, и настоящий Хреньковский не мог этого не знать. Можно забыть расположение помещений Станции, особенно, если знаком с ним только теоретически, но при виде такой двери даже идиот поймет, что дергать ее бесполезно.

— На себя, — спокойно подсказал я.

— Без вас знаю, — огрызнулся Юсуф Вольдемарович и рванул дверь.

Она, естественно, не поддалась. Хреньковский поставил «дипломат» на пол и взялся за дверь двумя руками. Лицо его оставалось спокойным, лишь пиджачная ткань на рукавах натянулась.

Дверь заскрипела, завизжала. Я в ужасе попятился.

Дверь отворилась, из нее торчали мощные замковые полосы. Они были загнуты так, будто побывали под прессом.

— Все заклинивает, заедает! Даже двери подогнать не можете! — брезгливо сказал Юсуф Вольдемарович, оттер руки платком и пошел дальше.

Мне очень не хотелось иметь лже-Хреньковского за спиной, но все же пришлось пройти вперед, иначе Станция могла серьезно пострадать.

Я подошел к радиорубке. Судя по работе приборов, здесь кто-то был. Лже-Хреньковский остановился, с надменным видом верблюда посматривая по сторонам поверх очков и держа «дипломат» наизготовку.

Он успел оправиться от вопросов о работе и сейчас жаждал отчетов, объяснений и победных реляций, готовясь, в случае отсутствия таковых, метать громы и молнии на склоненные головы подчиненных. Нет, он все-таки очень похож на настоящего! Я представил лицо Галина, и рука моя задержалась около звонка — не порадую я его.

Дверь распахнулась, и Галин появился на пороге. Окинул нас острым взглядом, задержав его на моем лице. Появление Хрень-ковского его нисколько не удивило.

— Милости прошу.

Мы прошли в зал, разделенный перегородками на два ряда комнаток.

— Рад вас видеть, Юсуф Вольдемарович, — Галин протянул Хреньковскому руку. — Как вам нравится на Станции?

Я открыл рот от удивления, а Хреньковский, ответив на рукопожатие Галина, благосклонно кивнул:

— Приятно видеть, что хоть кто-то здесь работает и помнит, что здороваться с руководством можно не только бросая в него зажигалки. Впрочем, к этому мы еще вернемся.

Галин быстро взглянул на меня. Могу поклясться, что он при этом подмигнул мне!

— Я счастлив, что вы сможете на месте ознакомиться с нашей работой и разрешить накопившиеся у нас сомнения и вопросы.

И, не обращая на меня больше внимания, Галин подхватил Хреньковского под руку и увлек в следующий отсек. Там тотчас же зашелестели бумаги.

— Прошу вас начать с этих отчетов, а потом вот эти наблюдения и вот еще журналы, а затем, если хотите, я угощу вас кофе…

Галин заливался вовсю, его резковатый голос неожиданно приобрел плавность и бархатистость. Что отвечал Хреньковс-кий, я понять не мог, но судя по тону, он был доволен.

Вскоре Галин вышел и, предложив мне сигарету, уселся напротив за небольшой столик, заваленный пластиковыми распечатками и засыпанный пеплом.

— Я знал, что ты придешь не один, поэтому и выбрал радиорубку. Места здесь хватит для всех. — Он несколько раз глубоко затянулся.

— Но откуда тут этот… появился? — я так и не мог сообразить как мне называть лже-Хреньковского.

— Ты хочешь знать, что делает здесь этот болван?

— Я прежде всего хочу знать, кто он? Хреньковский?

— И да, и нет. Смотри! — Он встал и поманил меня за собой.

Мы заглянули в отсек, куда он завел Юсуфа Вольдемаровича: тот сидел в кресле, перебирая бумаги.

— А теперь сюда. — В другом конце комнаты был вход в следующие отсеки. — Тс-с-с… — Галин приложил палец к губам. Мы заглянули туда.

В кресле сидел еще один Хреньковский и тоже перебирал бумаги.

— Да-а-а… — протянул я, и рука моя сама собой забралась в шевелюру.

— А третий сегодняшний — у Валеры в лаборатории, он над ним опыты проводит. «Гости» стали появляться позавчера, после того, как мы подвергли Океан жесткому облучению. У нас было по паре таких. Это уже третья партия.

— А те куда делись?

Галин потер обгорелое лицо, с которого клочьями сходила кожа. А мне-то показалось, что это загар!..

— Мы поместили их в автоматические капсулы и отправили в космос. Иначе их нельзя уничтожить — почти мгновенная регенерация всех органов. Нейтринные системы.

— То есть они создаются Океаном? — У меня вновь появилось чувство, что я все еще сплю. Или брежу. Или в самом деле сошел с ума.

— Именно Океаном. И это не бред, не сон и не сумасшествие. Океан генерирует их, основываясь на наших воспоминаниях, которые извлекает во время сна.

Галин явно наслаждался произведенным эффектом.

— Да-а-а… — Я чувствовал, что похож на тупицу, но ничего не мог с собой поделать. — Так это не Хреньковский?

— Который из трех сегодняшних?

— И что же с ними делать дальше? Ведь работать они не дадут. — Я вспомнил, как лже-Хреньковский открывал дверь, и поежился — ничего себе, нейтринные системы!

— Не дадут, — подтвердил Галин с удовольствием. — По директору на человека — это слишком много. Но отсылать их больше нельзя, просто не хватит капсул.

— Что же делать?

Галин пожал плечами.

— Надо думать. У Валеры есть мысль, у меня есть мысль, у тебя, возможно, тоже появится мысль. До утра во всяком случае мы можем думать и трудиться спокойно. Я откопал старые отчеты, и чтобы просмотреть их, Хреньковским понадобится по крайней мере день.

— Но зачем Хреньковским старые отчеты? Почему они ничего не знают?

— Я же объяснял, это не просто двойники, это ущербные копии. Твое и мое материализованное представление о Хреньковском. — Он ухмыльнулся. — Твой Юсуф поглупее, мой — поумнее. Они такие, какими мы себе представляем настоящего Хреньковского. А информации в них почти никакой нет, одна видимость, к счастью.

Всего я до конца так и не понял и отправился в свою лабораторию. Чудеса чудесами, но от работы по графику меня никто не освобождал. Если план исследований будет сорван, то на Земле мне придется иметь дело с настоящим Хреньковским, и ему история про двух или трех Юсуфов Вольдемаровичей вряд ли покажется смешной. С чувством юмора у него плохо.

Весь день я работал, как проклятый, не отвлекаясь ни на каких двойников, не думая ни о Галине, ни о Сорокине. Это даже здорово, что они взяли на себя Хреньковских, мне, главное, не отвлекаться от утвержденной программы.

Возвращаясь в свою комнату, я встретил Галина. Видимо, ему все же пришлось побеседовать с Хреньковскими, потому что он был бледен и изрядно расстроен. Тележка, которую он катил перед собой, была завалена толстенными папками — наверно, материалами из архива. Он взглянул на меня с отчаянием и надеждой, но я сделал вид, что ничего не понял и не заметил — общаться с начальством — не моя стихия…»

«Утром меня разбудил шум. Я лежал тихо, боясь шевельнуться и пытался сообразить, кто же это у меня в каюте возится. Опять Хреньковский? Старый или новый? И как себя с ним держать?

Пока я лежал в оцепенении, не зная, как поступить, что-то звякнуло особенно сильно. Я непроизвольно вздрогнул и открыл глаза.

В углу каюты, около корзинки со снятыми табличками, сидел на корточках Адам Адамович Серединкин. Я ощутил, как что-то сжало мне виски и закрыл глаза. Поздно. Над моей головой уже кудахтало и блеяло, взвизгивало и похрюкивало:

— Саша, ты проснулся? Как я рад тебя видеть! Что же ты не поднимаешься? Ах, какой у тебя здесь непорядок! Это ж надо! И это каюта ученого! Ах, как я тебя узнаю! Какое небрежение техникой безопасности и инструкциями! А если приедет комиссия? Ай, какой ты, право, ах!..

Серединкин был явлением редким даже среди начальников. Он заведовал в институте отделом нетрадиционной корреляции, и я два года у него пасся, что убавило мне пяток лет жизни. Адам Адамович никогда не делал замечаний по работе, поскольку существом дела совершенно не интересовался, зато всяким мелочами мог свести с ума любого нормального человека. И сейчас я нисколько не удивился, когда он предложил мне развесить все таблички по местам, прибраться и вообще «создать условия для полноценного труда». Напрасно я пытался убедить его, что не имею привычки работать в жилой комнате, во время заслуженного отдыха.

— Ученый всегда работает, — изрек он один их своих излюбленных перлов и принялся наводить порядок.

Точнее, Адам Адамович руководил, а порядок наводил я. Хуже всего было то, что сейчас он даже не был моим начальником, и все же втравленная годами учебы и работы привычка подчиняться не позволяла мне противоречить. Скрипя зубами и скрепя сердце, я развесил таблички, запустил автоматических уборщиков и прикрепил на стены репродукции: портрет Менделеева и «Персея и Андромеду» с картины Рубенса, которые успел откопать где-то Серединкин.

— Искусство и наука — суть одно, они облагораживают человека и помогают ему развиться в гармоническую личность! — провозгласил Адам Адамович и вытер пот со лба, как будто он, а не я вешал картины и возился с автоматами кондиционирования, ароматизирования и витаминизирования воздуха. Вот интересно, как он потеет, если у него другая структура тела, чем у нас?

Между тем Серединкин увидел пепельницу с окурками.

— О Боже, Саша, неужели ты все еще куришь? Мало того, что ты губишь свое здоровье, снижаешь работоспособность и теряешь массу времени! Тебе к тому же приходится значительно чаще проветривать помещение, что приводит к повышенному расходу энергии на Станции!

Похвально! Этот хоть понял, что мы находимся на одной из орбитальных Станций!

— Адам Адамович, а вы в курсе, где расположена наша Станция?

Он взглянул на меня несколько смущенно:

— Не знаю, дорогой, а какое это имеет значение?

Я развел руками. Такого я не ожидал даже от Серединкина.

— Мы находимся на Станции «Солярис». Пойдемте, я познакомлю вас с коллективом.

Адам Адамович кивнул:

— Да-да, надо же быть в курсе дел.

И я взялся вводить его в курс. Мы обошли жилые, лабораторные, обслуживающие и вспомогательные отсеки, и я рассказал Адаму Адамовичу все смешные и забавные случаи, когда-либо происходившие на станциях подобного типа. Наконец, когда силы мои начали истощаться, мы отыскали Галина. Я познакомил сотрудников и поспешил скрыться. График проведения исследований был под угрозой…»

«Я не удивился, когда, проснувшись, обнаружил в каюте Никиту Петровича Цобо. Мы выпили кофе. Я выслушал историю о больных деснах Никиты Петровича, из-за которых у него постоянно исходит изо рта дурной запах. Пропустил мимо ушей дюжину сальных анекдотов десятилетней давности и успешно сдал его Галину. Тот очень спешил, и поговорить мы смогли только на следующий день, когда я привел к нему очередного «гостя». То есть говорил я на этот раз не с Галиным, а с Сорокиным. Галину было опять некогда.

Прежде всего меня удивил вид Сорокина. Руки у него были обмотаны бинтами, и огромный белый тюрбан повязок украшал голову. Глубоко запавшие глаза смотрели внимательно и чуть насмешливо.

— Экспериментируете? — я кивнул вслед уводящему нового «гостя» Галину.

— Ага.

— И как результаты?

Сорокин выпростал из бинтов пальцы, похоже обожженные кислотой, и пощелкал тумблерами на приборной панели. На стене зажглось несколько экранов. На одном была кают-компания. За столом склонились над бумагами и папками три Хреньковских. В других помещениях вместе и порознь сидело еще человек десять «гостей». Я криво усмехнулся.

— Ну, как Хреньковские?

— Прекрасно. Долго решали, кто главнее, но потом установили триумвират и занялись составлением плана работ. Для нас.

— А остальные?

— Остальные начальники тоже трудятся над директивами.

— Но почему Океан создает именно этих людей, а не каких-либо других?

Сорокин пожал плечами.

— Вероятно, их образы лучше всего отпечатались в нашем мозгу, а возможно, Океан просто нащупал в нашем сознании область подчинения. Поскольку мы люди высоко сознательные и чрезвычайно дисциплинированные, область эта у нас развита сильнее, чем все остальные. Посчитав ее главной, Океан и воссоздал прототипы запечатленных там личностей. А ты продолжаешь выполнять график запланированных на Земле работ?

Мне очень не понравилась его улыбка, и я сухо ответил, что да, выполняю и впредь намерен этим заниматься, если, конечно, коллегам не нужна моя помощь.

— Пока справляемся. А тебе не кажется, что в связи с появлением «гостей» график работ стоило бы пересмотреть?

На мой взгляд, в такой ситуации он становится бессмысленным.

— Многое из того, что я делаю, мне представляется бессмысленным, но в конце концов мы присланы сюда не для того, чтобы обсуждать полученные указания и согласованные планы исследований, а для выполнения их.

Сорокин посмотрел на меня как-то странно. Но я не стал вступать в дебаты, а пошел на свое рабочее место. Пусть они пытаются решать великие проблемы, пусть тешатся, считая себя гениальными учеными. Еще не известно, как понравится настоящему Хреньковскому история с его тройниками, зато выполненный график и план наблюдений, им же, кстати, предложенный — действительно ощутимый результат…»

«В течение нескольких следующих дней я потрудился на славу, начальники не мешали. Должно быть, моим коллегам удалось их нейтрализовать. Работа у них идет вовсю, во всяком случае в информатор не пробиться, и часть лабораторного оборудования они уже вывели из строя. Даже отходя ко сну, я несколько раз слышал шаги за дверью? Интересно, чем они заняты? Что измыслили эти хитрецы?..»

«…Почему они не спрашивают, откуда здесь появились?

— У нас это спрашивать невозможно, ведь мы же их подчиненные, а друг у друга — неудобно. Как же, уронишь себя в чьих-то глазах — беда.

— Скоро мы избавимся от них? Нашли вы какое-нибудь средство от этой напасти?

— Да убрать-то их, пожалуй, труда не составит, — Галин задумчиво потер подбородок. Если бы не полная Станция начальства, он, вероятно, и вовсе бриться бы перестал. — Вопрос в другом. Меня прельщает возможность попытаться через них установить контакт с Океаном. Понять их структуру, понять, наконец, через них самих себя. — Он усмехнулся. — Кстати, как у тебя программа исследований, не страдает?

Я рассказал — в общих чертах, конечно.

— Ясно. Ну что ж, иди, строй себе бумажный памятник. Да и мне пора, — недовольно так сказал, или расстроенно? Ну ясно, завидует! Пока они с этими двойниками-тройниками возятся, я времени даром не теряю.

Начальники наши тоже времени попусту не тратили: в коридорах все вычищено — автоматику запустили, на пустовавших дверях таблички развесили: «Сектор учета», «Бюро сбора информации», «Плановый отдел», «Старший ученый секретарь», «Младший ученый секретарь», «Группа контроля» и другие. Задумался я, откуда столько руководства, «гостей»-то вроде меньше было, остановился перед табличкой, где «Руководитель Станции» написано. И тут открывается дверь, и выходит Хреньковский, один из трех. Кивает мне начальственно-снисходительно.

Я в ответ поклонился, ножкой шаркнул:

— Здравствуйте, Юсуф Вольдемарович! Как работается на новом месте?

— Дел — непочатый край. — Хреньковский махнул рукой на ряд кабинетов. — Трудно со всем справиться, кадров не хватает. Но нам не привыкать. — Он сделал строгое лицо, взглянул на часы. — Вы ко мне, конечно, по делу? Не могу, не могу. Простите, занят, приходите в приемный день. — И, поправив очки, стремительно зашагал по коридору.

Дела…

А дела только еще начинались. Меня каждое утро продолжали посещать мои начальники, и после визита Ивана Захаровича Прозарчука, бывшего декана нашего факультета, я не выдержал. А кто бы, хотел бы я знать, выдержал, если ознаменовал свое появление Прозарчук тем, что, сорвав «Персея и Андромеду» со стены, долго орал на одной ноте: «Это безобразие! Кто позволил устраивать в каюте космической станции выставку порнографии!? Не допущу! Не хватает еще девки в постели! Куда смотрит руководство!..»

Руководство, штат которого ежедневно пополнялся за счет исправно прибывавших «гостей», не дремало. Закончив составлять планы, расписания и распорядки — дело чрезвычайно полезное, я бы даже сказал, бесконечно полезное, — оно начало воплощать теоретические изыскания в жизнь. Начальники ловили нас по всей Станции, заставляли подписывать кошмарные инструкции, требовали докладов и отчетов. Мы извелись и постоянно меняли рабочие места, хотя, право же, для меня оставалось загадкой, над чем трудились Галин с Сорокиным. Но начальства с каждым днем становилось все больше, оно гнездилось в каждом закутке Станции. И вот, пережив визит Прозарчука и направив его к Хреньковским, я понял, что надо избавляться от «гостей» или самим покидать Станцию. С этой мыслью я и отправился на поиски моих товарищей по несчастью.

Я осторожно пробирался по коридорам, стараясь не попасться на глаза кому-нибудь из «гостей». Коллег мне пришлось искать долго, пока я не догадался заглянуть в грузовые отсеки. При моем появлении Галин и Сорокин дружно вздрогнули, у обоих были посеревшие, усталые лица.

— Ну как, экспериментаторы, не пора ли кончать с нашими визитерами?

Они переглянулись. Сорокин кивнул. Галин почесал заросший неопрятной щетиной подбородок и изрек:

— Мы тоже думаем, что пора, и чем скорее, тем лучше. Для этого надо послать Океану энцефалограмму одного из нас, с просьбой прекратить создание «гостей». Надеемся, он поймет. Одновременно мы введем в действие аннигилятор нейтринных систем. Хотелось бы снять твою энцефалограмму.

— А почему именно мою? — Я нисколько не удивился. Мозг мой работает, мягко говоря, не хуже их мозгов и снимать энцефалограмму надо, разумеется, с меня.

— Видишь ли, — Галин замялся, — проблема начальства и нашего общения с ним достаточно сложна, и, возможно, наше желание избавиться от «гостей» будет несколько замутнено второстепенными соображениями. Тебе же они мешают больше всего, у тебя из-за них график летит. И твоя энцефалограмма будет наиболее выразительной и емкой.

— Хорошо, когда вы думаете этим заняться?

— Раз уж ты здесь, так, может, прямо сейчас и начнем?

С записью энцефалограммы хлопот оказалось немного, зато с аннигилятором пришлось повозиться. У Сорокина были принципиальные наброски схемы его создания на основе имеющегося у нас оборудования, но монтаж занял много времени. В результате вышел агрегат размером со старинный шкаф для одежды, так что нам едва удалось установить его в кают-компании.

В момент сборки на нас насели два Хреньковских и еще один незнакомый мне тип, бывший начальник Сорокина. Галин вдохновенно врал им про избирательность излучений Соляриса и закончил тем, что завтра мой день рождения и после работы хорошо было бы собраться всем соляристам, чтобы отметить его. И якобы только изготовляемый нами прибор избавит нас от угнетающего воздействия Соляриса. Это был отчаянный шаг, обеспечивающий нам полный сбор «гостей». Понятное дело, он немедленно вызвал целый град вопросов: что за воздействие, откуда, где сообщения о нем и результаты наблюдений? Но тут нам повезло. На шум пришел Прозарчук и неожиданно принял нашу сторону:

— Пусть себе платяной шкаф строят, никому он не помешает, а день рождения — это хорошо. Он сплотит наш еще не достаточно дружный коллектив. — Прозарчук сильно втянул носом воздух, предвкушая обильное возлияние.

— Рождение — рождением, а отчетность — отчетностью. — Хреньковский строго посмотрел на него, потом перевел взгляд на Галина. — Вы что же, результаты исследований в тайне от руководства держите?!

— Давайте поговорим об этом в другой обстановке, — взмолился тот. — Я вам все объясню.

Галин увел их за собой. Не знаю, что он там еще плел, но мы с Сорокиным смогли закончить сборку аппарата без помех…»

«День, на который была назначена ликвидация «гостей», прошел в обычных заботах и хлопотах. Я завершил отчет о моей работе и, послав его на Землю, начал новый цикл наблюдений. Потрудиться, правда, удалось немного. После обеда Хреньковский собрал производственное совещание, и за болтовней остаток дня был угроблен самым бездарным образом. После совещания всех отпустили переодеваться к торжественному вечеру, и вскоре празднование мнимого рождения моего началось.

Прозарчук преподнес мне уж не знаю где откопанную им хрустальную вазу, совершенно бесполезную и достаточно уродливую. Хреньковские по очереди встали и похвалили мою работу, пожелав дальнейших успехов, даром что толком о ней ничего не знали. Серединкин обратил внимание собравшихся на мою «культуру в быту», а Цобо — по наущению Прозарчука — на «показательный моральный облик». Остальные «гости» в темных строгих костюмах согласно кивали и закусывали. Сорокин, сказавшись нездоровым, возился около аннигилятора, готовясь привести его в действие. Галин, изрядно выпив, сидел томный и время от времени пытался сказать только что срифмованный, берущий за душу тост. Кажется, он забыл, что никакого рождения сегодня нет и мы собрались вовсе не для выпивки и душевной беседы.

После нескольких рюмок Хреньковские попытались удалиться, но на них насели, уговаривая не рушить застолья, а я высказался в том плане, что без них мне и праздник не праздник, так что пришлось им остаться.

Наконец, Сорокин появился из-за аннигилятора и попросил налить ему водки.

— Все в порядке, мне полегчало, — объяснил он свое возвращение и тихо прибавил, — я тоже хочу быть свидетелем этого знаменательного события.

Вокруг ничего не изменилось, все так же вспыхивали время от времени лампочки в аннигиляторе, качались стрелки приборов. «Гости» продолжали говорить тосты, пить, завязалось нечто вроде общей беседы.

Я уже подумал, что агрегат наш не сработал, когда Прозар-чук, говоривший очередную банальность, вдруг замолк на полуслове. «Гости» сидели с поднятыми рюмками, и неожиданно наступившая тишина казалась совершенно противоестественной. Все замерли: Цобо с куском сервелата, Серединкин со свисающим изо рта хвостиком зеленого лука, неизвестный «гость» с вилкой, занесенной над блюдом селедки. Только Хреньковские застыли в достойных высокого начальства позах.

Тишину нарушил Сорокин, он присвистнул и поднял палец — начинается!

В полном безмолвии, не сделав ни одного движения, «гости» начали таять. Сначала они побледнели, как изображения на экране, потом стали исчезать конечности, на стол попадали сервелат, вилка, рюмки, хвостик зеленого лука. Затем пропали и сами тела. От одного неизвестного мне «гостя» остался костюм, вероятно, взятый со склада, от другого ручка и блокнот. От Хреньковских — подтяжки и галстуки.

Мы сидели втроем в пустой кают-компании, за столом, накрытым на много персон, от которых остались только разные мелочи да тонкий слой пепла на ковре.

Галин закрыл руками лицо, и сквозь пальцы потекли пьяные слезы.

— Чего это ты? — удивился Сорокин.

— Анатолий Вьюгович исчез, воспитатель мой из детского сада… Жалко… Всех жалко…

Сорокин хмыкнул и скрылся за аннигилятором, защелкал тумблерами. Смолкло еле слышное гудение, погасли лампы, замерли стрелки. Я вздохнул с облегчением — теперь никто не помешает мне выполнять мои прямые обязанности, ни графики мои, ни планы не пострадают. Никаких новых директив, инструкций, отчетов. Как представишь, за сколько световых лет находится начальство — сердце радуется. Не жизнь — санаторий, курорт, праздник!»

«С тех пор, как мы отправили Океану мою энцефалограмму, «гости» больше не появляются. Мы живем мирно, не сказать дружно, но, во всяком случае друг другу не мешаем, каждый занят своим делом. Работаем…»

«…Пришло извещение о назначении меня руководителем Станции. Честно говоря, даже не удивился. Я вовремя заканчиваю порученные мне исследования, график работ не нарушаю, доклады посылаю ясные, четкие — никаких отклонений и умствований. А вот с коллегами, боюсь, придется расстаться. Плановые исследования они свернули, будто для них программы не писаны, теоретизированием занялись. Вместо табличных данных послали отчет под названием «Феномен Соляриса». Дескать, исследования надо вести в совершенно ином русле, и дальше про мыслящий Океан и прочие чудеса. Давали мне прочитать, предлагали подписаться, как участнику наблюдений за «гостями». Это про трех Хреньковских-то! Ха-ха! Ну были галлюцинации, привиделось что-то, в Большом космосе всякое случается. Но под этим всем подписываться — слуга покорный!

Чует мое сердце, после отчета этого не избежать нам посещения комиссии. Ну с Галиным и Сорокиным все понятно. А как мне списать четыре автоматических капсулы, на которых первых «гостей» отправили? Вот это задачка, так задачка! Ума не приложу, как выкрутиться…»

МИР КУРЬЕЗОВ

Держитесь подальше от окон

Как рассказал полицейский из Гонконга, некая домохозяйка сделала удачный выпад в адрес своих соседей, когда развешивала выстиранное белье за окном своей кухни на 25-м этаже жилого дома. Женщина встала на табуретку и высунулась наружу, чтобы развесить на веревке одежду, но потеряла равновесие и упала из окна. Однако ей повезло, и она зацепилась за бельевую веревку своих соседей с 24-го этажа, которые втащили ее в свою квартиру. Видевшие это прохожие вызвали службу спасения, но когда помощь прибыла, женщина заявила, что врач ей не нужен.

Большая часть 6,5-миллионного населения Гонконга проживает в многоэтажных домах и сушит белье на веревках, протянутых за окнами. И на этот раз один из жителей соседнего дома выразил беспокойство по поводу того, что люди избавляются от ненужного хлама, попросту выкидывая его из окна. Нередко брошенные предметы ранят и даже убивают случайных прохожих, причем ассортимент летающих объектов весьма широк: от обычных отбросов до возмутившего всех телевизора и даже неосторожных самоубийц.

О пользе картошки

30-летняя Анжелика Броувер из Голландии лишний раз убедилась в том, как полезны овощи. 22 года назад, играя на огороде своего отца, Анжелика уронила колечко, и нашлось оно в августе нынешнего года внутри картофелины!

«Эту картофелину я не буду есть, а кольцо больше никогда не потеряю», — заявила потрясенная женщина.

Трудно поверить, но картошка проросла сквозь кольцо, и оно спряталось в клубне, словно в подарочном футляре. Мать Природа будто сказала Анжелике: «Вот, возьми, эта картофелина — для тебя!»

«Я очень обрадовалась, — сказала Анжелика, — ко мне как бы вернулось детство. Произошло настоящее чудо! Я очень любила это кольцо с голубым камушком и горько плакала, когда его потеряла. Я думала, что никогда его больше не увижу, но уж теперь-то я не дам ему пропасть».

INFO

Главный редактор

Евгений КУЗЬМИН

Редактор

Ирина БАХМЕТЬЕВА

Художники

Николай КОШКИН, Дмитрий ПЕТРОВ, Александр ШАХГЕЛДЯН

Компьютерный набор

Людмила ЦЫГУЛЕВА, Марина ГРЯЗНОВА

Верстка

Юрий БЕСПРОЗВАННЫЙ

Технолог

Екатерина ТРУХАНОВА

Адрес редакции

125015, Москва, ул. Новодмитровская, 5а, комн. 1607

Телефоны редакции

285-88-84, 285-47-06

Издатель и учредитель журнала ООО

«Издательский дом «ИСКАТЕЛЬ»

ISSN 0130-66-34

Подписано в печать 26.12.97. Формат 84x108 1/32. Печать офсетная Бумага газетная. Усл печ. л 10,8 Тираж 40 000 экз. Лицензия № 071275 Заказ № 79450 Адрес редакции 125015, Москва, Новодмитровская ул., 5а Телефон 285-88-84. Отпечатано с готовых диапозитивов в АО «Молодая гвардия» 103030, Москва, Сущевская ул, 21

…………………..

Сканирование и обработка CRAZY_BOTAN

FB2 — mefysto, 2025

Content

ИСКАТЕЛЬ 1998
№ 1 (229)

Содержание:

В первом выпуске «Мир «Искателя» читайте:

Юрий МАСЛОВ ТРОЙКА, СЕМЕРКА, ТУЗ

ПРОЛОГ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ БРОСОК НА ЮГ

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ЧАСТЬ ВТОРАЯ ЛОХ

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII

ЭПИЛОГ

Павел МОЛИТВИН ЗАМЕТКИ О СОЛЯРИСЕ

МИР КУРЬЕЗОВ

Держитесь подальше от окон

О пользе картошки

INFO