ИСКАТЕЛЬ 1998

№ 2 (230)

*

© «Издательский дом «ИСКАТЕЛЬ»

Содержание:

Игорь ХРИСТОФОРОВ

СМЕРТЕЛЬНОЕ ШОУ

Повесть

Василий ВЛАДИМИРСКИЙ

ПРОРИЦАТЕЛЬ

Рассказ

МИР КУРЬЕЗОВ

Дорогие друзья!

В первом выпуске книжной серии «Библиотека «Искателя» читайте роман популярной писательницы Александры Марининой «Светлый лик смерти»; во втором — новый остросюжетный роман Игоря Христофорова «Мышьяк — напиток королей».

Новый, не менее захватывающий детективный роман Игоря Христофорова «Деньгам не больно» напечатан в первом выпуске сборника «Мир «Искателя». В рубрике «Новинки» вы также прочтете любопытное, на наш взгляд, историческое расследование Бориса Воробьева «Княжна Тараканова: легенда и действительность». О природе шаровой молнии узнаете из материала Николая Непомнящего «Огненные странники Земли».

Напоминаем, что подписаться на наши издания можно с любого номера и на любой срок.

Цена одного номера «Искателя» — 7,5 рублей.

«Мира «Искателя» —8,5 рублей.

«Библиотеки «Искателя» — 6,5 рублей.

Смотрите Объединенный каталог «Почта России» (обложка зеленого цвета).

Редакция

Игорь ХРИСТОФОРОВ

СМЕРТЕЛЬНОЕ ШОУ

Игорь Христофоров родился в 1956 году в Донецке. После окончания военно-морского училища служил на Черноморском флоте, капитан 1-го ранга. С 1982 года живет в Москве, работает заместителем главного редактора литературно-художественного журнала Министерства обороны «Воин России».

Автор нескольких бестселлеров.

ЗА ПОЛГОДА ДО НАЧАЛА ШОУ

Кравцову хотелось застрелиться. Он сидел в холодных «Жигулях», слушал противный гул прогреваемого двигателя и в энный раз представлял себе одно и то же: ледяной металл ствола у виска, скользкий палец на спусковом крючке, грохот, крики, безумное лицо жены, ее истеричные вопли с мольбами простить. И в каждом таком представлении картина дополнялась то синими фигурами милиционеров, заглядывающих в салон с чисто профессиональной скукой на продубленных лицах, то воем «скорой помощи», то визгом дворничихи, которая сейчас вон там, метрах в сорока от машины, долбит ржавым ломом лед.

Все получалось очень эффектно. Даже излишне театрально. Но у Кравцова не было пистолета, а наверху, в их квартире на десятом этаже, праздновала очередную победу жена. В скандалах она всегда одерживала победы. Если бы в день свадьбы Кравцов узнал, что в той миленькой свеженькой девочке, которая стояла рядом с ним под паутиной фаты, живет злая отвратительная баба, он бы убежал из ЗАГСа. А сейчас уже нужно было бежать не только от нее, а и от двух детей.

Движок гудел, перекрывая музыку, и Кравцов резко бросил пальцы к приемнику, повернул ручку громкости до отказа. Компьютерный хард-кор, дикая смесь «металла» и техно, из радио сразу кувалдой замолотило по голове, что-то новое впрыснуло в кровь. Кравцов еще раз представил ствол у виска, и ощущение собственной смерти оказалось уже не столь горьким. Музыка вплела в его чувства что-то пьянящее, легкое. Он будто бы глотнул стакан водки. А может, и вправду музыку можно считать алкоголем? Или наркотиком?

Хотел, очень хотел Кравцов застрелиться, а теперь вроде и не хочет. Горько, очень горько было в душе от скандала, а теперь уже вроде как и сладкого плеснули в эту горечь.

Удар по машине он ощутил лишь телом. Уши оглохли от музыки, и только тело уловило толчок. «Жигули» вроде бы подпрыгнули на колдобине. Хотя как они могли подпрыгнуть, если он стоял на месте?

«Классная музычка!» — присвоил Кравцов новое ощущение грохочущему хард-кору и приготовился ждать следующего толчка, но именно в эту секунду краем глаза уловил вскинувшиеся руки дворничихи. Он повернул в ее сторону голову, ставшую какой-то пустой, невесомой, и холодно, безо всякой мысли, удивился, почему в руках дворничихи нет лома и почему таким округлым и большим стал ее рот.

«Поет, что ли?» — подумал он о том, что связывало этот распахнутый рот с заполнившей салон «жигулей» музыкой, но дворничиха была слишком хмурой теткой, чтобы начать петь на улице. Любопытство толкнуло руку Кравцова к дверце. Он открыл ее, ожег лицо воздухом улицы и только теперь уловил среди морозных звуков крик. Дворничиха бежала к нему с упрямо распахнутым ртом, будто именно до него, Кравцова, хотела докричаться.

— Ты чего?! — тоже крикнул он, но себя не услышал.

Музыка не пускала его голос в звуки двора. Музыка одна хотела властвовать в мире.

А дворничиха с резвостью девочки пробежала по льду метров двадцать, и теперь уже эта резвость была загадочнее распахнутого рта. Кравцов провернул ручку громкости влево, до нуля, и поневоле вздрогнул одними плечами от обрывка долетевшей фразы:

— …ека у-убили!

— Чего?! — спросил он, тяжело выбираясь из машины.

— Челове-ека у-убили!

— Где?

Кравцов уже стоял рядом с «Жигулями» и не мог понять, почему дворничиха бежит именно на него. Себя он убивал мысленно, понарошку, и оттого, что его желание совпало с тем, что увидела дворничиха, Кравцову стало не по себе. Сцена, которую он не меньше тысячи раз прокрутил в голове, разыгрывалась наяву. Не хватало только милиционеров с безразличными лицами и истеричного воя жены.

Кравцов обернулся к подъезду, из которого должна была выбежать в расхристанном халатике его супруга, и вдруг ощутил, что не может проглотить слюну. Горло окаменело, словно оно состояло из одной лишь слюны, и именно эту слюну сковало в лед морозом.

— У-убили! — заорала над ухом дворничиха, и Кравцов отшатнулся, уткнувшись спиной во что-то мягкое и пахнущее женским потом.

На крыше «Жигулей» ничком лежал парень. Буро-красные плавки были его единственной одеждой, но и они выглядели скорее большим пятном крови. Таким же, какое расплылось у его головы. Худые костистые руки парня пытались обхватить крышу «Жигулей», будто именно в этой крыше было его спасение, и Кравцов с удивлением посмотрел на пальцы погибшего, свисающие на лобовое стекло. Он до сих пор не мог понять, почему их не заметил. Может, опьянение от музыки не дало ему заметить?

— На… надо милицию вызвать, — наконец-то помягчело горло, разрешило Кравцову хоть что-то сказать.

— Это ж Вова с че… четырднадцатого, — вставила свое привычное «д» тетка-дворничиха.

— А не с тринадцатого? — вырос сбоку мужичок в мягкой шапчонке из кролика.

— Не-е, с четырднадцатого! Надо его накрыть. Заме-е-ерз-нет, — жалостливо пропела дворничиха.

— Трупы не мерзнут, — пояснил мужичок.

Глаза Кравцова отыскали окна певца. Одно из них — то, что принадлежало кухне, было распахнуто настежь и очень напоминало разорванный в крике рот человека. Примерно такой, с каким бежала к нему дворничиха. Из окна-рта посиневшим языком свисала штора и почему-то совсем не раскачивалась, хотя здесь, внизу, кожей лица ощущался небольшой ветерок.

В окне что-то мелькнуло. Черное, все в волосищах, как дикарь. Или горилла. И туг же исчезло. Сразу возникло ощущение, что никого Кравцов там и не увидел. «Образина. Холодно. Труп», — бессвязно подумал Кравцов и снова посмотрел на штору, свисавшую по кафельным плиткам стены. Она упрямо не двигалась, будто и впрямь ей понравилось сходство с языком убитого человека.

— Кравцов, что случилось?! — завизжал сверху знакомый голос.

Очень не хотелось поворачивать голову влево, словно поворот походил на признание слабости, на признание проигрыша в споре, но Кравцов все-таки поднял глаза к балкону своего этажа.

— Что случилось?! — повторно прокричала жена.

— Вову-певца убили! — ответила за него дворничиха, и Кравцов ощутил облегчение.

Он все-таки не проиграл. Теперь уже можно было не отвечать, а даже командовать.

— Вызови милицию! И «скорую»! — властно прокричал он. — Володька-певец разбился насмерть!

— Ух ты! — восхитился мужичок. — Эго ж я его вчерась по ящику видел. У клипе группы… как ее?.. Группы «Мышьяк»! Точно?

— Точно, — с неиспаряющейся властностью за всех, кто уже сбежался к машине, ответил Кравцов и вдруг заметил что-то странное на левой руке парня.

Он обошел, расталкивая зевак, капот, нагнулся к лобовому стеклу и теперь уже точно увидел на сгибе локтя красно-синие точки. Их было так много, что, кажется, еще штук пять-семь, и они сольются в одно буро-синее пятно.

ЗА ТРИ МЕСЯЦА ДО НАЧАЛА ШОУ

Только душевная боль бывает сильнее зубной. Но Павлу Седых недавно исполнилось двадцать пять, он еще никого никогда не хоронил, ничего и никого не терял и вообще даже не замечал, есть ли у него душа. А зубы имелись. Двадцать девять штук — почти полный комплект. Левый нижний шестой вполне мог их количество уменьшить.

— На, затянись, — протянул ему раскуренную сигарету Сотемский. — Говорят, снимает боль.

— Ты же знаешь, что я не курю! — «Не курю!» — Как ни громко не произносил их Павел — слова были раздавлены, смяты грохотом проехавшего самосвала, и Сотемский, посмотрев на серый от цемента борт удаляющейся машины, спросил:

— Чего я знаю?

— Ничего?

— Слушай, не мотай нервы! На кой ты тогда согласился на эту операцию?! Сидел бы дома!

— Ага, не согласись? Сразу скажут, сачок. Ты что, шефа не знаешь? Он — фанат. Попробуй хоть немного засветись, что и ты не фанат.

— Не преувеличивай. Шеф — не фанат. Он просто любит сложные узлы распутывать. Хобби у него такое.

Павел ничего не ответил. Он поднял воротник черной кожаной куртки, подвинул уже в сотый раз под мышкой кобуру, подвинул зло, нервно, наверняка зная, что она все равно сползет к груди, к синяку, набитому на тренировке по рукопашному бою, и отвернулся от Сотемского. Зуб ныл все противнее и противнее, словно кто внутри него дергал за струну и с каждым разом дергал все сильнее и сильнее.

«Хорошее имя у Сотемского для оперативника — Мефодий, — с издевкой подумал Павел. — Ему бы еще в пару Кирилла. Самый кайф был бы».

А невысокий, с черным, слишком пышным для его тридцати восьми лет чубом Мефодий Сотемский смотрел на выползающие вдали на шоссе машины и вообще ничего не думал. От холма, с которого серая лента дороги спускалась к ним, было не меньше километра. Машины возникали как бы из неоткуда, как бы из-под земли. У одних это получалось быстрее, у других медленнее. Но, видя их странное, почти волшебное всплытие из-под асфальта, Сотемский самих машин не замечал. Его не интересовали легковушки, «рафики», самосвалы, грузовики, джипы. Только трейлер, всплывший из-под земли, оживил бы его взгляд. А остальное вроде бы было частью асфальта. Или воздуха. Или дождя, который хотел сделать еще серее асфальт дороги и размять клочки снега, уцелевшие в кювете, и медленно сеялся с серого провинциального неба.

— Есть! — самого себя встряхнул Сотемский.

— Я вижу! — по-своему понял Павел. — Не слепой.

— Крикни гаишникам, чтоб приготовились.

А те и сами уже выбирались из вонючего тепла «Жигулей». Служба на трассе сделала их близнецами. Только вблизи можно было отличить одного гаишника от другого. А издали их скупые продубленные лица, придавленные серо-синими шапками, выглядели двумя точными копиями, только-только выползшими из цветного ксерокса.

— Се… седьмой уж… же, — с заиканием напомнил один гаишник-близнец другому, но Сотемский сделал вид, что не услышал.

Агентурные сведения, поступившие в отдел, были очень приблизительны: время прохождения груза — плюс-минус пять часов, марка грузовика вообще неизвестна, число сопровождавших товар людей — то ли один, то ли два. Если произошла ошибка еще и с участком трассы, то всю сегодняшнюю операцию можно смело назвать «Колхоз «Напрасный труд».

— С-суки! Кто эти зубы придумал! — простонал за спиной Сотемского Павел.

— Все. Пошли, — приказом потянул он его за собой. — Трейлер.

— Не трей… лер, а трехосный тя-а-а-гач в со-оставе автопоезда, — поправил гаишник-заика.

Сотемский опять сделал вид, что ничего не услышал. Неприятно ощущать себя профаном рядом с профессионалом.

Павел добавил ладонью тепла на щеку, за которой ныл зуб, и все-таки подчинился. Даже в кожаной штатской куртке он ощущал себя капитаном милиции. А Сотемский был подполковником.

Маленький черный жезл гаишника остановил огромный автопоезд МАЗ. Из красной высокой кабины выпрыгнул худенький водитель с заспанным лицом, со знанием дела протянул документы.

— Все в норме, командир! — тревожно стрельнул он маленькими серыми глазенками по рослым фигурам в черных кожаных куртках.

— Как…кой гру…уз ве…е-езете? — еле вытянул фразу гаишник-заика.

Его напарник-близнец упрямо молчал, и у него был такой вид, будто он вообще не знает слов.

— Аппаратуру, — уверенно ответил водитель. — Телики, видики, музоны. «Желтая» сборка. А что?

— Н…а трассе, ки… километрах в сор…рока отсюда…сю…сю…

Гаишника заело, и Сотемский, до этого внимательно изучавший лицо пассажира в кабине грузовика, закончил фразу за него:

— На трассе ограбили трейлер… автопоезд с продуктами питания. Необходим досмотр.

— A-а… это, как его, — помялся водитель.

— Вот документы, — развернул «корочку» Сотемский.

— A-а, ну тогда ладно. Только это… Меня наняли на один перегон, а сопровождающий груз мужик — вон, в кабине.

— Позови его.

Из кабины выбралось нечто еще более сонное и помятое, чем водитель. Сопровождающему на вид было не более тридцати лет, но измятое лицо, которое казалось продолжением такой же измятой оранжевой куртки, делало его сорокалетним. Из всех стоящих на обочине он оказался самым низеньким и, возможно именно от этого ощутив свою ущербность, уязвимость рядом с другими, еще сильнее сгорбился и по-черепашьи задвигал головой, пытаясь спрятать ее в воротник куртки, как под панцирь.

— Граждане начальники, мы очень спешим, — тихо, будто самому себе, пояснил он. — Груз — в норме. Если что от нас требуется…

Он вынул из кармана куртки кулачок, из которого торчали пятидесятитысячные купюры, и протянул его в сторону гаишника-заики.

— Откройте кузов, — так же негромко потребовал Сотемский и с отвращением посмотрел на кулак.

Синие точки татуировки вычерчивали имя «Саша» на фалангах его пальцев.

— П…ОШЛИ, — согласился гаишник, отвел взгляд от денег и, сглотнув трудовую слюну, закосолапил за Сотемским.

Те же вытатуированные пальцы, торопливо спрятавшие деньги в карман, освободили двери от пломбы. Водитель помог распахнуть правую створку и с видом победителя произнес:

— Я же говорил, аппаратура! Все в норме!

Сотемского больно пнули в бок. На словах это звучало бы: «Смотри!» Сотемский в ответ кашлянул, что в переводе на русский язык означало: «Сам вижу!» Сзади почти беззвучно пропел свою мелодию замок куртки Павла. Доступ к оружию был открыт. Но то, что увидели оба оперативника — коробки гонконгских телевизоров марки «ONWA», именно той марки, о которой сообщал резидент, — могло быть случайным совпадением.

— Я должен осмотреть груз, — заставил Сотемский обернуться мятого парня.

— А вы туда не залезете. Все забито наглухо.

— Почему же наглухо? А слева, вон там, есть проход в один ряд телевизоров.

Сопровождающий сделал удивленное лицо. Но даже это не разгладило комки между его морщинами.

— Да нет там прохода.

— Левую дверь откройте, — приказал водителю Сотемский.

Тот безразлично подчинился.

— Вам помочь? — громче обычного произнес парень-сопровождающий.

— Не нужно! — гаркнул Павел.

В эту минуту, когда зуб заныл с громкостью духового оркестра у самого уха, ему уже хотелось, чтобы эти телевизоры «ONWA» оказались не теми, в которых они должны были взять груз наркотиков.

Молчаливый, как скала, и такой же твердый, как скала, гаишник подставил Сотемскому плечо, помог взобраться в фургон. Внутри пахло картоном, пластиком и отсыревшими тряпками. Прохода, как такового, не было. Лишь маленький пятачок у дверей. А дальше плотной крепостной стеной стояли яркие коробки телевизоров.

— Приведи Героя, — приказал Сотемский Павлу.

— Я сам, — впервые подал голос молчаливый гаишник.

Он оказался у него низким, почти басовым. Наверное, именно такой голос должен быть у настоящего гаишника. Иначе не перекричишь автомобиль.

Героя, рыжего коккер-спаниеля, уснувшего в тепле «Жигулей», обладатель оперного баса принес на руках и бережно опустил на дно фургона.

Песик, вскочив на ноги, тут же стряхнул с себя пойманные по дороге капли дождя, посмотрел снизу вверх на Сотемского, отдышался через рот, будто не его несли, а он только что притащил на себе гаишника-скалу, и громко загавкал.

— Ты о чем? — присев на корточки, спросил Сотемский.

Глаза Героя были грустными-грустными, а хвост озорно дергался антеннкой влево-вправо, влево-вправо. Пес словно бы извинялся, что не мог рассказать словами о том, что он уже учуял своим волшебным носом.

— Раздвинуть коробки?

Герой гавкнул прямо в лицо Сотемскому и, метнувшись вправо, к еле заметной щели между коробками, вбил туда свою плоскую коккеровскую башку, заработал лапами и вскоре исчез полностью.

— Идите сюда! — позвал, встав с корточек, Сотемский хозяина груза. — Необходимо ваше присутствие.

— А что такое?

— Нужно вынуть этот ряд коробок.

— Мне влетит. Нельзя. Они же намокнут.

— Выполняйте. Или я отвезу вас в отделение.

Парень подвигал всеми частями своего измятого лица, словно хотел его домять окончательно, вынул руки из карманов куртки, стряхнул капли дождя с серых, сплетшихся в клубок волос, и вдруг бросился через дорогу.

Гаишник посмотрел на его вспузырившуюся на бегу куртку с полным безразличием. Они так давно имели дело только с автомобилями, что бегущий человек, к тому же и не водитель вовсе, никаких чувств у них вызвать не мог. А Павел впервые за день ощутил, что у него нет зубов. Точнее, нет больного зуба. Он как-то враз онемел, затих. Возможно, именно зуб сильнее всего удивился резвости парня. А может, все дело в том, что не зуб теперь стал главным, а глаза.

— Стой, с-сука! — вцепившись взглядом в колышущийся слева направо оранжевый пузырь, заорал Павел и выхватил из не-прикнопленной кобуры «Макаров». — Сто-о-ой!

Крик заставил парня бежать еще быстрее. Крик будто бы придал ему силы. Оранжевая куртка нырнула в кювет, всплыла по грязно-белой заснеженной стене холма и снова нырнула за него в лесополосу.

Бросившись за ним, Павел еле успел перебежать дорогу перед вишневыми «Жигулями». Шоссе зашлось истерикой клаксонов, визгом тормозов. Кажется, кто-то уже кинул ему в спину матюги. Но в эту минуту Павел уже не только не ощущал зуб, но и ничего не слышал. Во всем его молодецком натренированном организме остались только глаза и ноги. Глаза искали оранжевое пятно, а ноги лихорадочно пытались выбирать место для очередного шага. А что так согревало руку? Удивившись ощущению, Павел бросил взгляд на пальцы и впервые увидел в них «Макарова». И почему-то вид пистолета подсказал ему, что ничего хорошего впереди не будет.

— Сто-ой! — все-таки поймал он яркий комок, катящийся между серых голых стволов. — Убью-у-у гада!

Указательный палец сбросил рычажок предохранителя. На бегу передернув затвор, Павел выстрелил в воздух и удивился, что еле расслышал звук. В тире приходилось надевать наушники, чтобы не оглохнуть. А здесь, в зимней, осыпаемой дождем лесополосе, грохот сразу рассосался, исчез, будто деревья губкой впитали его в себя.

Ноги скользили по мокрой корке, в которую поверху спекся февральский снег, ноги хотели бежать быстрее, но не могли. А оранжевое пятно мячом все отдалялось и отдалялось от него, точно по нему футболили, помогая ему передвигаться быстрее Павла.

Потом куртка и вовсе нырнула за холм. Радостная мысль: «Упал!» туг же сменилась догадкой, что там, за холмом, — кювет, там — шоссе, которое поворачивает влево за серым клином лесополосы, а на шоссе — машины, и любая из них может подобрать парня, спасающегося от «бандита».

— А-ах! — со вскриком бросил себя на холм Павел.

Скользя стершимися, нерифлеными подошвами ботинок, он взобрался на него, но на самом верху правую ногу как-то странно бросило вбок. Он попытался левой удержать равновесие, но и ее повело на льду в ту же сторону. Павел упал по-детски, совсем не помогая себе руками. Если правую, сжимающую пистолет, еще можно было простить, то левую пора было наказывать. Удар о мокрый смерзшийся холм и наказал ее. А потом тот же холм ударил по голове, точно по щеке, за которой прятался больной зуб. И молчавший последние пару минут шестой левый нижний взвыл пожарной сиреной.

— У-у-у! — вместо привычного «Су-у-уки!» запел Павел, приподнял себя на левой руке и вновь увидел ненавистное оранжевое пятно.

Парень бежал поперек шоссе и махал руками, пытаясь остановить легковушку, шедшую в сторону города. Показалось, что если он уйдет, то боль в зубе останется навсегда. Правая рука сама вскинула пистолет и дважды вбила пулю за пулей в сторону рыжей куртки.

Легковушка взвизгнула тормозами, но парень бросился почему-то не к ней, а от нее. Возможно, он увидел, как выщербила кусок асфальта пуля перед ним, и страх отбросил его на встречную полосу. Если бы парень видел несущийся по этой полосе ЗИЛ-самосвал, он бы не стал этого делать. Но у него не было глаз на затылке. И не было уже ничего в голове, кроме ужаса.

Когда Павел прихромал к телу, сбитому самосвалом в кювет, там уже стояли оба гаишника, Сотемский и огромный мужик-водитель. По его небритым щекам стекали крупные слезы, и он при всех допрашивал сам себя:

— Да что же ж я?.. Да как же ж я не тормознул?.. Да я же ж двадцать три года за баранкой… Да как же ж я не заметил?..

— Не ной! — голосом Шаляпина оборвал его гаишник-скала. — Трупов, что ли, не видел?

— Убери пистолет, — прошипел Сотемский. — Убери…

Павел машинально сунул нагревшийся кусок стали под мышку. И сразу заныло сердце, будто он сунул пистолет именно внутрь него.

— Я не думал… Я так… для страху… А он… Я даже не попал…

— Иди к машине, — зло приказал Сотемский. — Тут без нас разберутся. Правильно?

— Так Т…ОЧНО, — опять ответил за обоих гаишник-заика. — С…оставим пр…отоко-ол по полной ф…орме. ДТП по причине н…арушения пр…авил пешеходом. Переход до…ороги в неположенном ме…есте…

Нагнувшись над трупом, он ловким, отработанным движением достал из внутреннего кармана куртки документы, развернул паспорт, но Сотемский не дал ему прочесть вслух.

— Разрешите, — отобрал он все у гаишника.

С пятой страницы паспорта на него взглянул уже знакомым измученно-сонным взглядом парень. Только на фотографии его лицо было не столь помятым и не настолько старше, как в жизни. Да и приклеен снимок был на странице «до сорока пяти». Четырнадцатая страница удивила уже больше. Надо же было ехать вдвоем с Павлом в эту провинциальную глушь из Москвы сутки на поезде, чтобы встретить человека со столичной пропиской!

Внутри паспорта лежала накладная на груз с еле читаемым названием какого-то ООО на круглой печати. Сотемский сразу представил себе холеное лицо менеджера фирмы, его уверенный жест рукой, отрубающий любые сомнения, и стандартный набор фраз: «Мы не имеем никакого отношения к перевозчику наркотиков! Он делал это по своей инициативе. Если бы мы узнали, что он связан с преступным миром, выгнали бы сразу!..»

Как будто нельзя было понять о его темном прошлом по наколке на фалангах пальцев!

Из паспорта выпал кусочек картона, острием уголка ткнулся в побледневшую щеку погибшего и, оставив на ней синюю точку, сполз на губы. Кусочек будто бы не верил до конца, что человек, у которого он так долго лежал в кармане, мертв, и хоть так пытался зажать ему рот.

«Золотовский Эдуард», — прочел нагнувшийся к нему Сотемский. Отчества Золотовского на визитке почему-то не было. Более мелкими буквами ниже фамилии значилось пояснение, чем же этот Золотовский отличается от других людей на земле: Генеральный продюсер продюсерского центра «S.M.C.», менеджер группы «Мышьяк».

— Ты такую когда-нибудь слышал? — обернувшись с корточек, спросил Сотемский.

— Что?

Меньше всего Павлу сейчас хотелось отвечать на вопрос. Даже по-волчьи воющий за щекой зуб не мог выбить его из ощущения, что он все еще видит самосвал, сбивающий парня. Ощущение было горьким. Настолько горьким, точно самосвал сбивал не парня, а его самого, и он со стороны видел, как жестко, некрасиво, уродливо это все происходило.

— Я говорю, ты такую группу слышал?

— Какую?.. A-а, «Мышьяк»… Есть такая…

— А что за песни?

Сотемский был не в том возрасте, когда увлекаются музыкой. Все, что он знал по мелькающим по разным каналам телика клипам, так это то, что этих групп больше чем сельдей в бочке.

— Попса, — презрительно процедил сквозь зубы Павел.

Музыкой он считал рок, отчасти «металл». Все остальное, и особенно нашу эстраду, воспринимал как художественную самодеятельность, которая до сих пор не поняла, что петь нужно не попсу, а рок.

— Да уже и нет этой группы, — сквозь горький привкус никак не отпускающего ощущения вспомнил Павел.

— Развалилась?

— У них солист месяца три назад погиб. Выбросился из окна своей квартиры.

— Наркоман?

— Вроде бы… Я уже не помню, что в газетах писали…

— Надо шефу доложить, — вслух подумал Сотемский.

— Сма…матрите! — заорал гаишник.

Обернувшись, Сотемский чуть не вскрикнул вслед за ним. По шоссе к их группе весело бежал намокший Герой. В пасти он с трудом удерживал объемистый пакет с белым, точно мука, порошком.

ЗА МЕСЯЦ ДО НАЧАЛА ШОУ

Еще бы с десяток лет тому назад в это время суток почти все граждане заключенные колонии общего режима, затерявшейся среди сопок Забайкалья, откликаясь на решения очередного Пленума, в холодном производственном цехе ошкуривали бы черенки лопат, и мрачный бугай-бригадир из своих же со рвением чиновника, присланного из Москвы, пересчитывал бы произведенные «изделия», чтобы ущучить сачков в невыполнении плана. Сегодня и столярка, и слесарка, и даже кузнечный цех пустовали, но радости это у зеков почему-то не вызывало. Неожиданно выяснилось, что постылая прежде работа несла в себе какой-то глубокий смысл, хотя бы такой элементарный, как получение денег для доппайка. Но вот уже три года никому не нужны были лопаты, и начальство колонии не знало, как занять своих подопечных. По большей части всей их фантазии хватало на бесконечные приборки. Вот и сегодня заключенные мели и без того насухо выметенный студеными ветрами двор и белили уже в десятый раз побеленные фонарные столбы, деревья и бордюр. Правда, никто не понимал, зачем деревья нужно белить в марте, когда еще трещит от морозов кора на деревьях, а известь смерзается в ведре за пол минуты.

— Слышь, Груз, — окликнул кто-то сзади намочившего кисть в растворе извести невысокого парня. — Тебя это… пахан кличет.

Громким сморканием прямо на землю говоривший будто поставил точку после своих слов, и парень, посмотрев на соплю, упавшую на его ботинок-кирзач, молча нагнулся, отер вынутой из кармана черной фуфайки тряпкой носок и только после этого повернулся к гостю.

— Ты что, глухой, что ли?

Говоривший был по-чахоточному худ, сутул и весь как-то испуганно собран к груди. Даже подбородок у него до того заметно тянулся к солнечному сплетению, будто мужик хотел и голову спрятать туда же, завернуть ее, спасти своими худенькими плечами.

«Опущенный, — сразу понял парень. — Шнырь распоследний». Такому вполне можно было дать по роже, и никто бы даже не обернулся во дворе. Но парень лишь второй месяц тянул срок в этой зоне и не очень хотел даже такой ссоры. А гость, каким-то шестым чувством уловив это, смотрел на парня так, точно не он занимал самый нижний шест в зековской иерархии, а его собеседник.

— Куда идти?

— В третий отряд.

Мерзнущие пальцы положили уже начинающую каменеть тряпку на край оцинкованного ведра. Известку на его дне тоже поверху уже стягивало ледяными полосками. Во дворе сегодня хозяйничали не привычные сорок, а всего минус пять градусов, и парень закончил бы побелку бордюра за пару минут, но магическое слово «пахан» заставило его сразу забыть о ведре.

— У тебя чинарика нету? — уже просительно вытянул гость.

— Не курю, — хмуро ответил парень и пошел к самому большому зданию жилзоны.

В душе как-то враз стало противно и неуютно, точно ветер, гонявший пыль по двору, проник вовнутрь и теперь уже там взвихривал колкую пыль. Самым плохим оказалось то, что за ним прислали шныря. Значит, его тоже оценивали на уровне шныря, хотя на самом деле по зековским кастам он числился пацаном и прислать за ним должны были тоже пацана.

В третьем отряде он не был ни разу. Пахан зоны, его пристяж, почти все авторитеты и смотрящие жили именно в этом отряде. Второй этаж — самый теплый. Не то что их четвертый, где страшно было смотреть на промерзший потолок. Говорили, что летом дожди протекали сквозь него как сквозь тряпку. Парень поблагодарил судьбу, что не попал в зону весной, и, сняв шапку с обритой головы, вошел в помещение третьего отряда.

— Куда прешь?! — сгреб его за грудки дневальный.

— Не возникай, — вяло укоротили его из угла комнаты. — Он к нам причапал.

Грубые пальцы дневального нехотя разжались, но он все же пнул парня от себя, пнул с радостью человека, у которого только и осталась одна радость в жизни — ударить новичка. Больше никого стукнуть он не мог.

— Хиляй сюда, Груз, — из глубины комнаты позвал его все тот же голос.

Ничего, кроме плотных рядов зеленых двухъярусных коек, парень не видел перед собой, и оттого ему почудилось, что и разговаривают с ним эти зековские койки, увешанные деревянными орденами бирок. Но стоило ему обойти ближайший ряд, и тут же развернувшийся перед ним проход открыл не самую лучшую из ожидаемых картин. Парню очень хотелось переговорить с паханом зоны Косым один на один, а на первом ярусе двух крайних коек сидели несколько человек.

«Семь», — про себя сосчитал он. Цифра получалась неплохой. Хотя сейчас ничего не зависело от цифр. Парень многое знал о Косом, но ничего не знал о его пристяже и смотрящих, а короче, ближайшем окружении.

— Не тормози. Хиляй сюда, — заставил его шагнуть в проход уже не между рядами, а между койками, поскрипывающими под весом седоков, все тот же голос.

Он принадлежал седому крупнолицему мужику. Когда он открыл рот, внутри него под светом солнца, косо лежащем на лицах, лезвием ножа блеснул ряд стальных зубов. Когда он рот закрыл, то показался совсем не таким страшным, и мужик, будто поняв это, снова блеснул зловещими фиксами:

— Как тебе в нашей зоне?

— Нормально, — тихо, но быстро ответил парень.

— По какой статье канаешь?

Глазами парень наконец-то отыскал в левом ряду знакомое лицо: узкая, дыней вытянутая физиономия, глубокие профессорские залысины, грубо выступающая вперед нижняя челюсть с мощной сизой губой. Косой сидел самым дальним от него на левой коечке, точнее, не сидел, а полулежал сразу на двух подушках, но свет из окна не только освещал всю группу, но и слепил в глаза, и оттого парень не все замечал сразу. Но зато заметил, что никому его ответы, кроме как седому, неинтересны. И он сказал, повернув голову в сторону седого:

— Статья сто пятьдесят восьмая, часть первая. Два года.

— О-о! Стопорщик! — зашевелился рядом с седым рыжий до рези в глазах мужик. — Я тоже на малолетку стопорщиком въехал. А сколько тебе пайку хавать осталось?

— Месяц, — комкая шапку за спиной, ответил парень. — Почти месяц. Двадцать семь днев.

По ложбинке на позвоночнике щекотно сбежала капля. Никто не предложил ему снять ватник, а сам, без команды, он этого сделать не мог. Тем более в присутствии Косого, который в зоне считался среди братвы даже выше начальника колонии.

— Не гони! — вскочил рыжий. — А сколько ты у нас отбухал?

— Два месяца.

— Чего он гонит? — наклоняясь к седому, спросил он почему-то у него одного. — Сейчас с малолетки на взросляк не переводят, если так мало отсидки осталось! А-а? — победно вскинул он сузившиеся глаза на парня.

— Я на малолетке из кичмана не вылазил, — невозмутимо ответил тот.

— В натуре?

— Век воли не видать!

— Ты что, кипежный?

— Я с попкой отрядным характером не сошелся. Он меня сюда, на взросляк, и сбагрил.

В проходе повисла тишина. Солнце все так же ровной полосой лежало поперек коек и фигур в мятых синих куртках, и оттого парню почудилось, что именно за этот луч зацепилась тишина. Исчезнет луч — исчезнет и тишина.

— Что ты от меня хотел? — надреснутым горлом спросил Косой.

Солнце осталось в проходе, а тишина пугливо отлетела в сторону. Значит, парень ошибся. Может, и в плохом предчувствии ошибся?

— У меня к тебе одна просьба, Косой, — вырвав шапку из-за спины, поднес ее к груди парень. — Всего одна: дай ксиву своему брату, чтоб взял меня в группу. Солистом.

— Ни хрена себе! — покачал головой рыжий. — А «общак» тебе наш не подарить?

— Не гони, — укоротил его Косой. — Ты откуда про братуху знаешь?

— Здесь, уже в колонии, пацаны рассказали.

— Кто?

— Я…я — не шаха, — тихо ответил парень.

— А ты что, лабать могешь? — теперь уже продолжил допрос седой.

— На гитаре немного. Но вообще-то я пою.

— Где? На толчке? — зашелся в смехе рыжий. — Да у меня как запор, так я такие куплеты вывожу, охренеешь!

— Я в детдоме пел. В смысле, на танцах. И в парке культуры. Там один ансамбль был. Они мне платили за то, что я с ними вживую пел.

— Да ты…

— Спой, — не дал рыжему договорить Косой.

Шапка упала от груди вниз. Кажется, по спине сбегали уже не капли, а струи. Соленый дождь поливал кожу, насквозь пропитывал майку, но он их не замечал. Еще вчера один пацан объяснил ему: Косой — человек настроения. Если выглядит полусонным и безразличным ко всему, значит, он в норме. Если цыкает сквозь зубы и дерет ногти, значит, все, приехали. Первому встречному рожу намылит.

— А что петь?

— У-уставай, проклятьем заклейменный! — взвыл рыжий.

Справа загыгыкали. Косой, кажется, остался все таким же полусонным.

— Что петь? — самого себя спросил он. — А тебя как звать-то?

— По бумагам — Александром. Мамка, пока не померла, завсегда Санькой звала. Для краткости. А в малолетке пацаны Грузом кликали.

— С чего так?

— Ну, фамилия у меня такая — Грузевич.

— Мамку любить надо. Мамка — это святое, — нравоучительно протянул Косой. — Раз Санькой звала, то и я тебя Санькой звать буду. Лады?

Вообще-то пацаны в колонии его чаще звали Шуриком, чем Грузом, но раз пахан так решил, то перечить нельзя. И парень, в секунду перекрещенный в Саньку, кивнул.

— Если нужно спеть, я могу чего-нибудь современное, — предложил он Косому.

— Давай, — чуть заметно кивнул тот.

Сонная муть все так же плескалась в его глазах, а солнечный свет вроде бы даже сгущал ее минуту за минутой. Нужно было торопиться.

— Песня из репертуара группы «Любэ», — дрожащим голосом объявил Санька, — «Комбат-батяня».

— Гы-гы, — подал кто-то голос слева.

Но это был не Косой, и Санька, подняв глаза к подушке на втором ярусе, запел именно этой подушке, запел негромко, даже на полтона ниже солиста «Любэ»:

— «А на войне как на-а войне: патроны, водка, ма-ахорка в цене…»

— Точно! — сказал кто-то снизу голосом рыжего. — И в зоне с этим напряг.

— «А на войне — неле-егкий труд, сам стреля-ай, а то-о убьют», — не замечая ни этого голоса, ни поскрипывания коек, ни пота, каплей стекшего по виску на подбородок, пел и пел Санька.

В эту минуту ему уже было все равно, понравится его голос Косому или нет. Он так давно не пел, что этот импровизированный концерт казался именно тем счастьем, которое так долго ускользало от него и наконец-то пришло.

— «Комбат, батяня, батяня комбат! — теперь уже на полтона выше любэшного взял Санька. — Ты сердце не прятал за спины ре-ебят. Летят самолеты, и танки горят…»

— Так бьет йо-о, комбат, йо-о, комбат! — вскочив, завизжал рыжий.

Оттолкнув Саньку, он вылетел в проход между рядами коек и заплясал, ударяя ладонями по ступням. Ступни были серыми. То ли от грязи, то ли оттого, что на них все-таки были носки. Санька удивленно смотрел на серые пятки и, только когда свет лизнул по ним, понял, что ступни посечены порохом.

— А-а-гы, гы-гы, — обрадованно вздохнули оба ряда зрителей.

Санька, прижавшись затылком к холодной трубе койки, бросил испуганный взгляд на Косого. У того все так же лицо было залито патокой, но в глазах плескалось уже что-то новое, до этого не виданное Санькой.

— Па-ахан, батяня, батяня пахан! — орал рыжий так, что уже начинал хрипеть, точно его душили. — За нами все шобло и урок косяк!

Фальшивил он так зверски, будто уже пел и не «Комбата», а «Подмосковные вечера». Слов, кроме припева, рыжий не знал и, еще дважды отдубасив свои многострадальные пятки под все то же «шобло» и «урок», сразу обмяк, сгорбился и уточкой, раскачиваясь, проплыл ко вмятине, оставшейся от него на койке.

— A-артист! Ну-у, артист! — поощрительно врезал ему по худой ляжке седой. — Тебя можно уже по телику показывать. Все мочалки тащиться будут.

— А соски? — хрипло спросил рыжий, вбивая негритянские ступни в тапки без задников.

Он дышал с яростью бегуна, еле закончившего марафон. Еще немного — упадет и умрет.

— И соски тоже. В одной компахе с лярвами, чувихами и ал юркам и! Они твои копыта геройские как просекут, так и штабелями под тебя валиться зачнут!

— А-га-га, — поддержал седого левый ряд.

Проведя по нему взглядом, Санька ощутил наваждение. В том ряду, где сидел Косой, только он говорил членораздельное. Остальные выглядели какими-то заколдованными. Саньке представилось, что и он со временем мог бы оказаться в этом заговоренном ряду, и он внутренне съежился.

— Ты мои пятки не трогай! — с улыбкой показал седому маленький костлявый кулачок рыжий. — Они у меня героические. Еще пацаном всю дробь двухстволки сторожа на себя приняли!

— А чего тырил-то?

— Харч.

— О-о, и нам пора хавать, — напомнил седой, посмотрев на часы. — Почапали, Косой?

— Бурдолага у нас, а не харч, — вяло огрызнулся пахан.

— Декохт пришпилет — и помои схаваешь.

— Я весь репертуар Антонова могу, — постарался вставить Санька в перепалку о еде.

— Без понта? — дернул головой Косой.

Дернул, будто пуля туда попала. Да только Антонов и был пулей. Чуть ли не как гостайну выдал Саньке один пацан, что без ума Косой от песен Антонова.

— Любую могу, — напрягся Санька.

— А вот где «не помирай, любовь», помнишь?

— Конечно. Слова Азизова и Белякова, музыка соответственно, значит, Антонова…

— Без гитары сбацаешь?

— Да.

Санька знал, что в отряде этажом выше есть гитара, но он играл не настолько хорошо, чтобы без ошибки взять аккорды. Знал о гитаре и Косой, но ему, как он ни ругался с седым, тоже хотелось есть, и он решил не терять время, оставшееся до обеда.

— Тогда гони! — приказал он.

Протяжные песни Юрия Антонова, очень сильно похожие именно своей протяжностью на песни ямщиков, во всяком случае, такие, какими их донесло до нас время, были довольно сложны для исполнения. Певец — живой человек, и ему нужно дышать. Чем больше между словами пауз для набора воздуха, тем больше шансов у песни стать застольной. У песен Антонова, если не считать припевов, пауз для дыхания было мало, и Санька, иногда ощущая, как пустеет голова и сгущаются в глазах сумерки, все же вытянул на паре вдохов первый куплет песни «Для меня нет тебя прекрасней», чуть отдохнул на припеве и опять продолжил свои муки.

Мужики слушали молча. Саньке верилось, что им нравится его чистый, почти идеально теноровый голос, и он не мог даже представить, что, к примеру, седой его не слышал вовсе, потому что его оглушили тоскливые мысли о предстоящих еще аж двух годах отсидки за колючкой, а рыжий думал, что у одного из сидящих в ряду Косого зека — неплохие котлы, то есть часы, и их нужно бы сегодня вечерком выиграть в карты, а у Косого в голове флюгером вертелось одно и то же: «Не умирай», «Не умирай», «Не умирай», потому что шестерки недавно вычитали в его медицинской карточке и застучали, что у него найдена опухоль прямой кишки, и теперь это антоновское «Не умирай» отдавало плохим предчувствием.

— Другую какую спой, — оборвал Косой Саньку на середине третьего куплета, — там, где летним зноем чуть не стала стужа.

— «От печали до радости»! — усмиряя одышку, выпалил Санька.

— Вот лучше эту давай.

Скрипнув ржавыми пружинами койки, Косой подбил себе плотнее под бок обе подушки, прислушался к своему телу и неприятно ощутил, как колко, на одной ноте, ноют ягодицы. В каждую из них будто вкручивали по велисипедной спице. А в животе стоял кол. Плотный осиновый кол. Врачи могли вообще-то и не ошибаться. Не всегда они ошибаются. Молоденький лысый зек с чуть оттопыренными ушами старательно открывал перед ним рот, вытягивая цыплячью шею, что-то пел, и когда он, прорвавшись сквозь муть своих плохих предчувствий, все-таки уловил слова «от печали до радости — ехать и ехать», то представил, как его холодное тело везут на скрипучей лагерной телеге на погост, где уже заготовлена номерная, без имени и фамилии, бирка на палке, так и не ставшей черенком лопаты, представил, сколько радости будет от его смерти не только у начальства колонии, но и у ближайших же дружков, особенно седого, уже давно мечтающего стать паханом зоны, и зло оборвал певца:

— Харэ! Давай другую!

— Третьему отряду строиться на обед! — испуганно напомнил от тумбочки дневальный.

— «Двадцать лет спустя» еще могу, — сглотнув неприятно твердую слюну, предложил Санька. — И «Белый теплоход»…

Косой громко цыкнул сквозь зубы. Антонов был его молодостью. Антонов был частью его жизни. И то, что песни обожгли его вместо того, чтобы приласкать, разозлило Косого.

— Все. Концерт окончен, — глухо процедил он, откусил заусенец у ногтя на указательном пальце и плюнул им в сторону Саньки. — Пошли пайку хавать!

— Точно — пора, — первым встал седой.

Он оказался на голову выше и в два раза шире Саньки.

— Макароны стынут, — двинул седой плечом Саньку, и тот еле устоял, чтобы не упасть под батарею отопления.

Синие куртки молчаливо потянулись за седым. Одна из них принадлежала Косому, но Санька так и не определил, какая же именно. Спины и затылки у всех оказались одинаковыми, как под кальку сработанными. Неужели он ошибся и главным был все-таки не Косой, а этот необъятный и мрачный мужик с изморозно-седой башкой?

Концерт закончился. Аплодисментов он так и не дождался. Но в то, что все сорвалось, Санька поверил только тогда, когда стихли последние шаги по скрипучим доскам отрядной комнаты.

ЗА ТРИ ДНЯ ДО НАЧАЛА ШОУ

Санька не ожидал, что день выхода на свободу окажется столь безрадостен. Косой его так ни разу и не позвал, а напрашиваться на встречу самому было слишком явным пренебрежением к законам зоны.

Стекла на стенах дежурки расплавились под ярким весенним светом, и серые грязные полоски на них, оставшиеся как бы без опоры, висели в воздухе причудливыми нитями. Казенный стул поскрипывал под младшим инспектором, который, прикусив мясистый язык, старательно вписывал в бланк Санькино имущество. Почерк у него вихлял, и стоящий рядом с ним худющий майор, дежурный помощник начальника колонии, брезгливо морщился, глядя на кривые полупьяные буквы.

— Паспорт пишется через «с», а не через «ч», — укорил он младшего инспектора.

Тот обиженно дернул плечами, на которых лежали погоны с засаленной лычкой старшего сержанта, и продолжил свой титанический труд.

Предметов, которые необходимо было внести в опись, набралось немало. На подранной плахе стола кроме паспорта в красной клеенчатой обертке лежали два ключа на связке, сломанные часы «Полет», катушка черных ниток с воткнутой в них иголкой, одноразовая, наполовину заполненная зажигалка, значок с гербом города Прокопьевска, аудиокассета непонятно какой фирмы с блатными песнями, дешевая шариковая ручка без стержня, маленькая иконка, зеленая записная книжка, перочинный нож с наборной ручкой типично зековской работы и еще куча всякой мелочи.

— Наши сделали? — взяв нож, спросил майор.

— Нет. Это еще с воли, — неохотно ответил Санька.

— Значит, ты кузбасский? — заметил майор значок.

— Я — сирота.

— А что, в Кузбассе сирот не бывает?

— В Кузбассе все есть.

— Бандитов бы у вас поменьше было, нам бы легче жилось. Нож выдаче не подлежит, — брезгливо бросил самоделку в ящик стола майор. — А это что?

В его худеньких прозрачных пальцах алым блеснула пластиковая капля. Поднеся ее поближе к глазам, он рассмотрел, что это был шестиугольник из детской игры-мозаики. С оборотной стороны у него ощущался под подушечкой пальца коротенький округлый штырек.

— Стибрил еще в детдоме? — пошутил майор.

У очень худых людей шутки всегда получаются какими-то зловещими. Наверное, поэтому худые юмористы раз и навсегда проиграли нашу эстраду толстым.

— А зажигалка тебе зачем? — избавившись от красной игрушки, поинтересовался майор. — Ты же не куришь.

— Возьми себе. Презент на ремембер.

До шага за ворота колонии оставалось не более получаса, и голос Саньки сам собой стал как-то крепче и увереннее. Чем ниже опускалась минутная стрелка по диску часов, висящих на стене дежурки, тем все менее грозным становился и майор. Впрочем, скорее всего, он оставался все тем же, но его погоны с большой звездой и просветами цвета запекшейся крови уже не казались такими страшными, а худоба воспринималась не как обязательный атрибут инквизитора, а как изможденность несчастного человека, по воле судьбы теряющего годы жизни рядом с зеками в медвежьем углу Забайкалья.

Наверное, уловил это и майор, потому что пропустил мимо ушей «тыканье» заключенного. Он торопливо сунул зажигалку в карман кителя и, глядя на крупные, совсем не для шариковой ручки приспособленные пальцы младшего инспектора, приказал этим пальцам:

— Зажигалку из списка вычеркни.

— А я ее еще не заносил.

— А ты проверь.

— Товарищ майор, у меня все четко.

Мужицкие пальцы младшего инспектора ловко провернули бумагу по столу.

— Распишись в получении, — протянул он шариковую ручку, обмотанную посередине синей изолентой.

Санька наклонился к бумаге, коряво нацарапал что-то похожее на «Груз», и ему почудилось, что этой росписью он вернулся в прошлое. А хотелось будущего. О прошлом напоминали и вещи. Он торопливо сгреб их со стола, всыпал в карман старенького пиджачка, тоже сегодня выданного в обмен на зековские шмотки, потом отделил от этой груды паспорт, сунул его в боковой карман наброшенной на пиджак куртки и выжидательно посмотрел на майора.

— Пошли, — поняв его чувства, кивнул на дверь майор.

Во дворе, залитом ярким солнечным светом, было все так же холодно, и здесь свет уже воспринимался не как солнечный, а как свет мощного фонаря. Запахнув на груди тоненькую черную куртчонку из болоньи, Санька побрел к кирпичному зданию контрольно-пропускного пункта.

— Гру-уз! — окликнули его сзади.

Он обернулся и ощутил, как напряглось все внутри. Через двор к нему косолапил, кутаясь в черный ватник, человечек с огненно-рыжими волосами. «Черные пятки!» — вспомнил Санька его дьявольскую пляску в проходе между койками.

— Тебе привет от Косого, — стрельнув глазами по майору, поздоровался рыжий. — И от Клыка…

— А кто это?

— Ну ты фраер! Это ж седой! С железными зубами! Въехал?

— А-а…

— Ну, давай, не потей, — протянул рыжий крупную для его роста кисть. Самыми заметными на ней были черные ободы ногтей.

Узкая ладонь Саньки ткнулась в его огрубелые пальцы, и он тут же ощутил кожей какую-то бумажку. Рыжий чуть продлил рукопожатие, и Санька, все поняв, обжал бумажку, скомкал ее и сунул в горячий карман куртки.

— Чириком не выручишь? — затанцевал на одном месте рыжий, согревая озябшие ноги.

— Пошли, — напомнил о себе майор.

Не разжимая кулак с таинственной бумажкой, Санька сунул уже левую руку в карман брюк, достал оттуда первую попавшуюся купюру.

— О-о, полета тыщ! — обрадованно вырвал ее из Санькиных пальцев рыжий. — Живем!

— Пошли, — упрямо повторил майор.

— Ты в скулу запрячь, а то посеешь, — какую-то абракадабру протараторил на прощание рыжий и ходко закосолапил к жил-корпусу.

Всю дорогу до КПП и потом через КПП, под клацание замков на стальных дверях, Санька пытался перевести фразу на нормальный язык, но только когда хлопнула за спиной последняя из дверей, отделяющих его от свободы, и он вдохнул в себя какой-то другой, более свежий, более сочный воздух, он вспомнил: «скула» — это по-зековски внутренний карман пиджака. И бумажка, упрямо сжимаемая в правом кулаке, как будто потяжелела, стала уж и не бумажкой, а чем-то иным. Зеки в «скулу» прятали только самое ценное.

Санька вынул кулак из кармана, разжал его, разгладил края записки и еле прочел текст, наискось перечеркивающий бумагу: «Федор, посылаю к тебе жигана. Не обидь его. Он сирота. Глотка у него луженая, а тебе как раз такой нужон. И про мине: похлопочи штоб ослобонили вовсе. Болячка у меня. Из тех что ни себе посмотреть, ни другим показать. Жму руку. Колька».

ЗА СУТКИ ДО НАЧАЛА ШОУ

У капитана милиции Павла Седых снова болел зуб. Уже другой, шестой верхний слева. Того нытика, что издевался над Павлом во время командировки, уже давно удалили, ямочка на десне затянулась, и его сосед сверху (да-да, именно шестой верхний), видимо, заметив это, решил последовать за своим нижним собратом.

Зуб ныл, но не настолько сильно, чтобы Павел стал рабом этой боли. К тому же задание, данное начальником отдела, выглядело несложным.

Подойдя к двери, обитой не очень опрятным синим дерматином, Павел нажал на кнопку звонка и тут же вздрогнул. Звук оказался громким, будто Седых уже находился внутри квартиры.

Присмотревшись, он заметил, что дверь приоткрыта, и легонько толкнул ее от себя. Синий дерматин, становясь все темнее и темнее, уплыл в глубь прихожей.

— Извините, можно видеть хозяев? — попросил Павел полумрак.

Квартира ничего не ответила. Полумрак издавал какие-то странные звуки. Он шевелился неуклюжим живым существом, покряхтывал, постанывал, поскрипывал, но никак не мог собраться с духом и хоть что-то сказать гостю.

— Здесь есть кто-нибудь? — чуть громче спросил Павел и потянулся за ответом левым ухом.

Полумрак затих и со всего размаху врезал Павлу по щеке.

— Твою мать! — отпрыгнул он в глубь лестничной площадки, прижал к скуле вырванную из кармана горячую ладонь и только тогда заметил упавшую на бетон площадки кроссовку с черной каменюкой подошвы.

Ярость и удивление, смешавшись в душе Павла, за секунду завершили свою работу. Ярость, чуть ослабев, все-таки победила и бросила его в глубь полумрака. Он нырнул в прихожую, как в грязную холодную воду, проскочил ее и, попав в чуть менее сумрачную кухню, сразу вжался в стенку. Мимо лица пролетела вторая кроссовка.

Бросившая ее невысокая полная женщина тут же метнулась к висящей над столиком сковороде, но такой же плотный невысокий мужичок с растрепанными волосами на малиновой голове перехватил ее руку и со стоном стал заворачивать ее женщине за спину. Она тоже со стоном сопротивлялась этому и по-лошадиному лягала нападавшего. Почему все это делается без слов, Павел не мог понять. Ярость понемногу улеглась, и, вспомнив, что он все-таки милиционер, Павел подошел к борцовской парочке и властно прокричал:

— Прекратите драку!

— Что? — повернул к нему пустые глаза распаренный мужичок, и тут женщина, ставшая на время лошадью, умудрилась точно впечатать свою пятку-копыто ему в пах.

— А-а! — взвыл мужичок и подсечкой резко, натренированно сбил даму на пол.

Она успела на лету вцепиться в его рубашку, видимо превратившись из лошади в пантеру, и они вдвоем погребли под своими потными распаренными телами Павла.

— Да вы… да я… да вы… — заработал ногами и руками Павел, точно пловец, выныривающий с чудовищной глубины.

Женщина, перепутав его руку с рукой мужичка, цапнула ее своими крокодильими зубами, и Павел, взвыв, перестал выкарабкиваться из-под тел, а разорвал их над собой, пнул мужичка к обеденному столу, и тот, откатившись к нему и ударившись затылком о квадратную ножку, сразу стал вскарабкиваться по этой ножке вверх. Он все так же ничего не говорил, а только стонал.

— В чем дело?! Что у вас происходит?! — все-таки сбросив с себя женщину, сел на пол напротив нее Павел и водил мутным взглядом по двум фигурам.

— Ты… кто? — подала голос дама.

Платье на ее груди было разорвано напрочь, и то, что должен прикрывать лифчик, во всей монументальной пудовой красе раскачивалось под ее мерное дыхание в полуметре от Павла. Полумрак и близорукость мешали ему получше разглядеть кусочек бесплатного стриптиза.

— Застегнитесь, — потребовал он.

— И не… и не подумаю, — так и не сумев одолеть одышку, уверенно ответила она. — Это вещественное доказательство.

— Чего… доказательство?

— Что ты, козел, пытался меня того…

— Чего того?

— Ну, этого… Изнасиловать!

— Я-а?! — удивление заставило Павла по-рачьи отползти от женщины на метр.

— A-а… а-а… — ожил справа мужичок и вдруг зашелся в истеричном хохоте: — А-а-га-га-га-га!..

— Вы это… чего? — уже ничего не мог понять Павел.

Мужичок в смехе бился затылком о ножку стола, которую он так и не одолел, и не скрывал слез, которые даже в полумраке кухни были заметны на его раскаленных щеках. Павел вскочил с пола, нашел глазами выключатель, щелкнул им и, сощурившись от света, снова посмотрел на щекатое лицо мужичка. Никаких слез на нем не было. Слезы всего лишь померещились. Но все остальное — женщина с дынями грудей, разгромленная кухня с осколками фарфора и стекла на полу, изнемогающий в смехе мужичок, — как ни хотелось верить в их нереальность, существовали на самом деле.

— Я… я… я — капитан милиции, — вырвал из кармана куртки удостоверение Павел.

— Ты пытался меня изнасиловать, — упрямо повторила женщина и презрительно посмотрела на удостоверение. — Ты, гад, взломал дверь и ворвался в мою квартиру.

— Это я тебя, дуру, за решетку посажу! — заорал Павел, который только теперь ощутил зубную боль. — За сопротивление стражу порядка! Я тебя…

— Не ругайся, капитан, — все-таки вскарабкался по ножке стола и принял вертикальное положение мужичок. — Ее все равно не исправишь. Я с ней с первого дня после свадьбы скандалю…

— Врешь! — прохрипела женщина.

— А чего ж не разведешься? — удивился Павел. — Я б такую стерву сам задушил.

После такой суровой фразы ему пришлось отклониться влево. Мимо уха просвистел осколок чашки и с хряском врезался в стену. Фарфоровые крошки каплями брызнули по спине Павла, но он мужественно сделал вид, что ничего не произошло.

— Характер у нее такой, — устало пояснил мужичок. — Торгашкин характер. Она всю жизнь в торговле. При застое пивом торговала, а сейчас — кожей. На Тушинском рынке…

— Ах, кожей, — все понял Павел.

— Если помните, у Данте торговцы были помещены в аду в самый последний круг, с самыми жуткими муками. Грешники еще те…

Вскочившая с пола женщина бросилась на муженька, но теперь уже Павел успел схватить ее за руки у предплечий и плотно прижать к себе.

— Вызови патрульную группу! — приказал он мужичку. — Ее нужно в изолятор посадить.

— Не нужно, гражданин капитан. Она и так успокоится. Она отходчивая…

— Кравцов, — впервые назвал мужичка по фамилии Павел. — Скажи ей, что я ее посажу за дачу ложных показаний.

— Вы об этом… изнасиловании?

— Нет, я о том, что она сказала неправду следователю по делу о гибели певца Волобуева.

— Вовки, что ли? — спросил у самого себя мужичок и только потом встряхнул вопросом затравленно дышащую супругу: — Ты чего, Люсь, сбрехала-то?

— Пусти! — рванулась она из рук Павла.

— А бузить перестанешь?

— Пусти!

Слово было произнесено таким же тоном, как говорят уверенное «Да!», и Павел, которому уже порядком надоели и странное семейство Кравцовых, и мокрые мясистые руки женщины, и едкий запах пота, струящийся от ее слоистой шеи, и протяжная боль в зубе, разжал объятия.

Не оборачиваясь, женщина запахнула свои выставочные груди остатками крепдешинового платья и уткой выплыла из кухни.

— Присаживайтесь, — предложил Кравцов, поднявший с пола перевернутый стул-банкетку. — Вы извините, что только три ножки. У нас все стулья такие.

— Спасибо.

Исполнять цирковой номер балансировки Павлу не хотелось.

— У вас двое детей? — спросил он и прислушался к звукам квартиры.

— Да-да. Двое. Мальчик и девочка. Точнее, девочка и мальчик.

— Они — здесь?

— Дети в школе, во вторую смену. Знаете, школ мало, микрорайоны большие. Кому-то надо и во вторую смену ходить. — И неожиданно сменил тему: — А к нам уже приходил следователь. Полгода назад. Когда это… певец упал на мой «жигуль»… Крышу, кстати, помял.

— Теперь это дело веду я.

— Его до сих пор не закрыли?

— Они закрыли. Мы открыли.

Кравцов сделал умное лицо. Растрепанные во все стороны волосы и свекольный цвет лица меньше всего подходили к такой гримасе. Получилась физиономия клоуна, который пытается понять, почему над ним смеются. Дрожащими пальцами Кравцов поправил воротничок клетчатой рубашки, сосчитал пуговицы, которых было уже на три меньше, чем до схватки, и все-таки поинтересовался:

— Вы считаете, что это… не самоубийство?

— Я пришел, чтобы поговорить с вашей женой, — сощурившись, изучил укус на левой кисти Павел.

Две красные точки походили на следы змеиных зубов. Павла никогда не кусала змея, но именно такие красные точки он видел в какой-то книжке. Если бы не видел, подумал бы о другом.

Под мысли о змее вошла Кравцова. На ней ладно сидело бордовое трикотажное платье, а волосы так аккуратно лежали на голове, словно две минуты назад отсюда ушла ее двойник, а она сама, немного выждав за дверью, решила познакомиться с настырным капитаном милиции.

— Что вы хотели от меня? — спокойно спросила она.

Голос остался прежним. Даже у двойников голоса бывают разными. Павел еле сдержал удивление в себе. Все с тем же служебно-каменным лицом он спросил, глядя сквозь Кравцову:

— Мы можем переговорить один на один?

— Да-да, конечно! — суетливо вскинулся Кравцов и скользнул, хрустя битыми стеклами и фарфором, мимо жены из кухни.

— Спрашивайте, — властно потребовала она.

На допросе лучше сидеть. Теперь уже Павла потянуло к стулу.

— Присаживайтесь, — перевернул он еще одного трехногого уродца и поставил рядом с Кравцовой.

— Бл-лагодарю!

Она с тяжестью баула, набитого ее любимыми кожаными пальто, придавила стул своим задом, и он даже не покачнулся. Павел тоже попытался сесть с такой же уверенностью и чуть не упал влево. Пришлось наклониться, чтобы не оказаться вновь на грязном полу. Теперь он выглядел Роденовским «Мыслителем». Не хватало только кулака, прижатого к подбородку. Но кулак нужен был для все того же равновесия. Уперевшись им в колено, Павел внимательно посмотрел на бледное лицо Кравцовой и только теперь понял, что оно было густо-густо, до мучнистой плотности укрыто пудрой. Белое скрыло красное. Как снег — кровь.

— Почему вы не рассказали следователю, что примерно за пять минут до гибели вашего соседа сверху Волобуева вы заметили двух незнакомых, скажем так, не живущих в вашем доме людей?

— Ну-у, сучка Ленка, — прошипела Кравцова. — Она заложила?

— Это не важно. Ваша соседка рассказала нам о том, что вы утаили.

— Вы когда-нибудь были свидетелем по какому-нибудь делу? — еле не назвав его на «ты», спросила Кравцова.

Павел вспомнил бледнеющее изжеванное лицо, оранжевую куртку, ставшую грязной, бормотание водителя, похожего размерами на медведя из цирка, и коротко ответил:

— Был.

— Тогда вы меня поймете.

— Значит, вы испугались?

— Меньше болтаешь — спокойнее спишь.

— А убийца разгуливает на свободе.

— Мне-то что до этого?

— А вдруг он теперь решит убрать вас…

— Меня-а-а?!

Плечами Кравцова сделал такое движение, будто хотела встать. Но что-то помешало ей это сделать. Она вновь всей массой придавила под собой стул, и он обреченно всхлипнул, хрустнув всеми ножками сразу.

— Меня-то за что?

— Вы одна видели возможных убийц Волобуева.

— Да что я видела?! Две спины в куртках… Да три слова услышала…

Правый кулак Павла, несмотря на то что он был чуть ли не самым главным элементом удержания равновесия, оторвался от коленки, скользнул к боковому карману куртки, поворошил его и снова вернулся на постоянное место пребывания. Кравцова этого, кажется, не заметила, поскольку увидела на полу осколки своей любимой немецкой чашки. Ни в одном скандале до этого она ее не трогала, не била и сегодня, и то, что чашка с мадонной, которая была так похожа на Кравцову, расколотой лежала под стулом милиционера, наполнило горло слезами. Она не могла сказать наверняка, что эту пакость сделал муж, но грешить больше не на кого было. Если бы не наглый милиционер с хитрыми сощуренными глазками, она бы опять бросилась к муженьку, чтобы отомстить за поруганную чашку, но секунды таяли, а она все не бросалась. И слезы становились все ближе и ближе к глазам, будто по какому-то сосуду поднимались от горла к переносице.

— Давайте начнем по порядку, — мягко предложил Павел. — Вы сказали — куртки. Опишите их, пожалуйста.

— Что?

— Я говорю, куртки опишите.

— Ах, куртки! — Бедная чашка трупиком, разваленным надвое, лежала под стулом милиционера и упрямо не хотела склеиваться. — Кожаные куртки. На левом, среднего роста парне была куртка из вареной кожи. Воротник из натуральной овчины, подстежка — искусственный мех…

— Подстежка? — удивился Павел. — Значит, вы их спереди видели?

— Нет, сзади.

— А как же тогда…

И вдруг, все поняв, закачал головой. Кравцова торговала «кожей» на Тушинском рынке и разбиралась в этом, как летчик в приборах в кабине самолета. А может, даже и лучше. Летчики все-таки иногда падают. Кравцова, судя по всему, никогда не проторговывалась.

— Со спины, — подтверждая догадку Павла, упрямо сказала она. — Я этот фасон знаю. Куртка короткая, на талии. Рукав — реглан. Пояс с пряжкой, типа «мафия». Кнопки латунные, фигурные. Вот…

— А у второго?

— Тоже кожаная. Но поверхность другая. Крэк. Кстати, хорошего качества. Такого в Тушино нет.

— Вы не ошибаетесь?

— Смеетесь, что ли? Я уже пять лет это дерьмо турецкое продаю. Со ста метров определю, турецкая куртка или нет…

— А эта… ну, что на парне?

— Крутая вещь. Похожа на испанскую. Может, и французская. Швы хорошо прострочены. Ровно. И крэк однотонный, турецкий бы пятнами обсыпался или замаслился. И потом — три четверти…

— Что три четверти?

— Куртка. По длине.

— A-а, понял! Это когда почти по колено?

— Да, по середине бедра. Кстати, куртка без мехового воротника. Типичный средиземноморский вариант.

— А брюки на них вы не заметили?

— Нет, брюк не заметила, не успела. Я мусор выносила. Мой козел как раз вниз спустился, к машине…

— Не надо оскорблений! — хоть и громко, но как-то вяло, нехотя прокричал из глубины квартиры Кравцов.

— А я мусор решила вынести. Лифт у нас второй день не работал. Подошла к мусоропроводу и как раз их в спину увидела. Секунды три, не больше. Они к двери Волобуева свернули, и лестница их закрыла. Я мусор выбросила и ушла к себе. Все.

— Нет, не все. Вы слышали их слова.

— Да так, ерунда.

— В таких делах ерунды не бывает.

Кравцова устало помолчала, посмотрела на осколки чашки и теперь уже ничего не ощутила. Душа закончила траур по чашке, и теперь красивый белый фарфор с красивым рисунком на одном из кусков, смотрелся чужим, как будто милиционер, сидя над ним, уже стал его хозяином. Пора было выгонять странного гостя, таким способом похищающего чашки, из квартиры, пора было подметать, и она торопливо выпалила все, что помнила:

— Правый, тот, что в крэке, сказал левому, что в вареной коже: «Таких уродов надо под корень валить, а ты адвоката из себя лепишь».

— Вот так дословно и сказал?

— Провалов памяти у меня еще не было. А потом слова такие заметные: урод, адвокат…

— А напарник что ему ответил?

— Ничего. Я же сказала: они к его двери свернули. Уже не так слышно.

— А как они выходили, вы видели?

— Я по два раза мусор не выношу!

Она встала с видом победительницы, и вконец ослабевший стул грохнулся набок и затих среди осколков.

Павел сразу ощутил себя ущербно перед стоящей Кравцовой и тоже медленно принял вертикальное положение. Сзади ничего не упало. Значит, его стул оказался получше хозяйского. Да и дела, кажется, тоже.

Онемевшие в кулаке пальцы помяли воздух, медленно наполнились силой и вынули из бокового кармана куртки черный диктофон. Победно нажав на кнопку, Павел пояснил обомлевшей Кравцовой:

— Ваши показания зафиксированы. Но будет лучше, если вы завтра придете в мой кабинет на Октябрьской и подпишете текст показаний.

— Мы… мы так не договаривались, — еле выжевала она пухлыми, укрытыми густым алым слоем помады губами.

— У вас есть зеркало? — прижав диктофон к левой скуле, спросил он.

— Мы так…

— Вот зеркало, — вошел на кухню Кравцов.

На его дрожащей ладони круглым озерком воды лежало дамское зеркальце.

— Спасибо.

— Мы так…

— Ну надо же! — изучив в зеркальце ноющий зуб, разочарованно произнес Павел. — Кто кинул кроссовку?

— Она! — крикнул Кравцов и отступил на шаг из кухни.

— От удара треснул зуб, — опередил Павел движение Кравцовой за муженьком. — Это типичное хулиганство.

— Но откуда я знала, что вы… что я…

— Придете завтра. Вот моя визитка, — положил Павел на стол и зеркальце, и картонку со своими телефонами. — И не вздумайте не явиться…

Он пошел ко все так же приоткрытой двери, спиной чувствуя на себе два разных взгляда: злой женский и довольный мужской.

ИТАК, ШОУ НАЧИНАЕТСЯ!

СЛАБОНЕРВНЫМ ПРОСЬБА ДАЛЬШЕ НЕ ЧИТАТЬ!

Барабанщик, сидящий в ушах Саньки, прошелся палочками по томам, встряхнул малый барабан, сыпанул дробь по большой тарелке, надавил ногой на педаль «бочки», и в этот момент, под самый мощный удар, после которого начинали вступление бас- и соло-гитары, замок в двери щелкнул, и бронированная плита поплыла на Саньку. Он отшатнулся от нее, как от бульдозерного отвала, вырвал наушники плеера, больно поранив мочки, и еле сдержался, чтобы не сделать еще один шаг назад.

— Чего тебе? — Исподлобья, словно бык на красную тряпку, смотрел на него огромный серый мужик.

Серыми были его джинсовая рубашка, брюки, коротко остриженные волосы, глаза, лицо, и, если бы не голос, Санька бы принял охранника за глиняного манекена. Но манекены не умеют жевать, а мужик делал это так старательно, будто только за это получал зарплату.

— Ты что, глухой?.. Фанат, что ли?

В лежащих на груди Саньки наушниках комариком попискивал солист какой-то западной группы, и он подумал, что охранник еще примет это попискивание за его голос.

— Я — к директору, — с напускной смелостью выпалил он.

— Вы договаривались?

— У меня к нему письмо.

— От кого? Какая организация?

Охранник казался человеком, с которым ни в коем случае нельзя делиться тайной. Саньке почудилось, что, если он сейчас скажет: «Из зоны», охранник сжует эти слова, как жвачку, и закроет дверь. Но говорить что-то надо было, и он солидно произнес:

— Это конфиденциально.

— А что это? — замерли челюсти охранника.

— Это значит — секретно… Ну, от его родного брата ему письмо.

— А ты что, почтальон?

— Нет, я ваш новый солист, — не сдержался Санька, и у охранника физиономия стала в два раза шире от улыбки.

— Гы-гы!.. Со-олист!.. Тут таких, как ты, солистов!..

— Не скаль зубы, а то в лобешник схлопочешь! — в крике шагнул навстречу Санька. — Иди стучи шефу, что к нему базар есть!

— А сам в лобешник не хочешь?

Охранник напрягся в дверях. Теперь уже шире стало не только его лицо, но и грудь. Кажется, еще немного — и он своими плечищами раздавит металлический косяк двери.

— Чего тут у тебя, старичок? — раздался сзади, из-под мышки охранника, чей-то голосок.

— Фанат какой-то нервный приперся. Я его ща…

Он все-таки шагнул к Саньке и сгреб его за грудки. Голова, гудевшая последние пару часов скорее не от музыки, а от бесконечных часов перелета из Читы в Москву, взвыла пожарной сиреной. Хотя это просто не стало хватать воздуха под клешнями охранника.

— Ты… я… шефу… ска… скаж-жи…

Язык не знал, что пробормотать, чтобы спасти голову. Сирена выла все сильнее, и вот-вот должны были лопнуть барабанные перепонки.

— Слушай, не надо, — попросил откуда-то из глубины все тот же голос. — Давай я с ним сам поговорю. Фанатов уважать надо…

— Фанатов давить надо, — не согласился охранник, но пальцы все же разжал.

— Пошли со мной, — поймали рукав Санькиной куртки уже другие пальцы, тонкие, почти девичьи, вытянули его к себе из-за горы охранника, и Санька с перепугу опять чуть не сделал шаг назад.

Лицо его спасителя было бородато, усато, космато, а над всем этим скопищем иссиня-черных волос несуразно, не к месту лежала отполированная лысина. И только рост мужика, который оказался на пол головы ниже Саньки, как-то успокоил его.

— Меня зовут Андреем, — представился бородач. — Я — барабанщик этой вонючей группы. А ты кто?

— Я-а? — Сирена в голове медленно затихала, и слова можно было произносить без режущей боли в висках. — Я — Александр Грузевич… Санька, короче. У меня это… ксива, то есть письмо Федору Федоровичу от его брата оттуда…

— A-а, понял, — всеми своими волосищами кивнул Андрей.

Вышло похоже на плавное движение опахала у лица арабского владыки. Такое опахало Санька видел в каком-то кино. Не хватало только владыки. Ни Санька, ни угрюмый охранник, который жевал все сильнее и сильнее, будто решил пережевать в муку свои зубы, на эту роль не годились.

— Пошли проведу, — боком стал к двери Андрей.

— Шеф случайных людей запретил пускать, — напомнил охранник и громко, по-насосному, сглотнул слюну.

— Он — не случайный. Ты же слышал. У него важное письмо. Брат есть брат.

Бородач провел Саньку по длинной, как коридор в пересыльной тюрьме, и такой же высокой, как тот коридор, прихожей. Только вместо зеленых камерных дверей с глазками, крытыми металлическими заслонками, вдоль стен по-музейному величественно стояли белые двери. Санька никогда в своей жизни не видел столько белых дверей. От них веяло чем-то больничным. Казалось, что если их открыть все одновременно, то можно будет задохнуться от запаха эфира, лекарств и хлорки.

Они прошли мимо них, и ни одна дверь не открылась. Но когда в самом конце коридора бородач ввел Саньку в небольшую, метров десять квадратных, комнату, запах все же появился. Но не эфира, лекарств или хлорки, а чего-то приторно-сладкого. Почудилось, что кто-то в комнате недавно разлил по оплошности сироп и убежал из боязни быть наказанным.

— Секретарша у шефа. Как обычно, значит… Подожди здесь, — показал на стул, обитый красивой зеленой тканью, бородач. — Кстати, сними куртку.

— A-а, да-да, конечно…

Саньке и самому уже надоел этот болоньевый мешок на теле, от которого пахло вокзальной сыростью и мышами. Он с радостью снял свою дерюгу, но, увидев на вешалке красивую кожаную куртку из коричневого крэка, почувствовал, что не может коснуться ее своей грязной одеждой.

— Может, я в ней побуду? — обернулся он к бородачу.

— Да вешай ты! Мне все равно уходить пора. Я свой вопрос уже решил. Точнее, не решил.

Его тонкие пальчики освободили вешалку от куртки. Бородач накинул ее на плечи, и Санька удивился, что они такие хрупкие у барабанщика. Люди за горой барабанов и тарелок всегда казались ему кузнецами, которые на виду у толпы куют раскаленное железо своим невидимым молотом. А бородач выглядел скорее пианистом. Или даже скрипачом.

— Посиди пару минут. Сейчас секретутка выйдет.

Слово резануло слух, но Санька не стал ничего спрашивать. Усталость и без всяких приглашений посадила его на удивительно мягкий, похожий на пух стул.

— До свидания. — Дал бородач пожать свою тонкую кисть и устало вышел из комнаты.

Санька так старался одновременно и пожать ему эти пальчики и не раздавить их, что даже забыл попрощаться.

Оставшись один, он только теперь заметил электрическую пишущую машинку, потом увидел монитор компьютера на столике секретарши, потом телефон и факс. Комната как будто не сразу стала видна, а вроде бы разворачивалась кадрами из фильма, и на экране появлялось то, куда устремлялась любопытная камера. Когда камера достигла двери, уже не хлипко-белой, а монументальной, в обтяжку обитой темно-зеленой кожей, левая створка ее открылась в сторону секретарской комнаты, и из нее выпорхнула такая красивая девица, что у Саньки похолодело все внутри.

Говорят, что немцы всех своих красивых женщин сожгли на кострах в мрачные годы средневековья. Сожгли потому, что красивых считали ведьмами. Хотя дело, скорее всего, в зависти. В эту минуту Санька бы спас из огня вошедшую в комнату девушку. Если бы ее, конечно, решили сжечь. У нее было такое красивое лицо, что ему даже показалось, что оно светится. Сладко-приторный запах стал еще заметнее. Это были духи, но сравнение с сиропом сидело в башке, и теперь показалось, что Саньке прямо под нос поднесли бокал с этим сиропом.

У девушки почему-то огнем пылали щеки. Она молча, с полным безразличием, будто перед ней была мебель, а не парень неплохого возраста и не самой дурной внешности, проплыла мимо него, и Санька с удивлением заметил, что она сжимала в кулачке трусики.

— Здравствуйте, я… вот… — в спину ей пробормотал Санька, но, кажется, так и остался для девушки мебелью.

Она беззвучно скользнула за белую дверь в комнату напротив, и оттуда вскоре донесся шум журчащей воды. Потом его сменил уже другой, булькающий звук. Девушка явно полоскала рот. Когда она выплевывала воду в раковину, казалось, что за дверью находится не райское создание, а огромная тетка из тех, что продают пирожки у вокзалов.

Наверное, она плескалась бы там сутки, но звонок, ворвавшийся в комнату, заставил ее выйти из-за белой двери. Ловко перебирая стройными лайкровыми ножками, она скользнула на свое место, ловко провернулась на кресле-крутилке вправо и сняла трубку с элегантностью манекенщицы, сбрасывающей соболиное манто с плеч под вздох зала.

— Рада вас слышать, Леонид Венедиктович, — пропела она в трубку.

Печально, но голосочек у нее оказался чуть надтреснутым. К лицу он явно не шел. К такому антуражу требовалось что-нибудь похожее одновременно на писк мышки, мяуканье кошечки и звон колокольчика.

— Эдик у себя… Да, он вечером к вам заедет… Соединить?

Она все с той же грациозностью притопила клавишу, беззвучно опустила трубку на рычажки и только теперь показала, какого цвета у нее глаза. Они были серо-зелеными. Но почему-то смотрелись карими. Наверное, потому, что Саньке всегда нравились девушки с яркими, по-восточному карими глазами, и он не мог не дополнить красоту девушки своей частичкой красоты.

— Вы по какому вопросу? — спросила она, посмотрев на грязную Санькину куртку, нагло висящую на белоснежной вешалке.

— У меня письмо к Федору Федоровичу, — еле нашел он в себе силы ответить. — От брата.

— Давайте его.

— Ну, я бы сам…

Он остолбенело смотрел на ее протянутую ладошку. Именно в этой ладошке были еще пару минут назад зажаты трусики, и от этого даже пустой открытая ладонь казалась стыдной.

— Я бы…

— Давайте ваше письмо.

Ее властности мог бы позавидовать Косой.

Санька нехотя достал из кармана брюк паспорт, вынул из его страниц драгоценную бумажку и старательно разгладил сгиб, проходящий посередине.

— Вот… Только осторожно, не потеряйте.

Девушка ничего не ответила. Она взяла бумажку двумя пальчиками за уголочек с таким видом, будто держала за хвостик мертвую мышь, и торопливо унесла ее за темно-зеленую дверь. Назад она вышла не так быстро, как ожидал Санька. И снова у нее были алые щеки.

— Зайдите, — безразлично сказала она.

Санька метнулся к куртке, потом к двери, потом опять к куртке. Дорожная привычка держать все свое при себе все-таки заставила сорвать куртку с вешалки. Сунув ее под мышку, он нырнул в кабинет и, увидев сидящего за огромным столом человека, чуть не брякнул: «Здравствуй, пахан!»

Из глубины огромной комнаты на него смотрел своими сонными глазами… Косой. Высокий лоб с залысинами, выступающая вперед челюсть с обветренной нижней губой, широкий мужицкий нос. Ноги, ставшие чужими, с натугой, медленно подвели его к столу, и только после того, как хозяин кабинета прохрипел: «Садись», он разглядел мешки на подглазьях и желтую каплю бородавки на подбородке. Призрак Косого испарился из кабинета. Остался исключительно солидный мужчина в синем костюме при галстуке, который держал в руках его записку и смотрел на Саньку странным взглядом.

— Ах да, забыл!.. Бывшим зекам нельзя говорить «Садись». Присаживайся… Как тебя звать-то?

— Санька, Федор Федорович.

Хозяин нервно дернул бровью и положил записку на стол.

— Я не Федор Федорович. Когда-то был Федором Федоровичем. Но в шоу-бизнесе свои законы. Здесь очень важен яркий псевдоним. Поэтому я теперь Эдуард Золотовский. Запомнил?

— Д-да… А как, извините, отчество?

— Нету отчества! — еще дальше отодвинул от себя записку Золотовский. — Я же сказал, Эдуард! Это псевдоним. У псевдонимов отчества может не быть.

— Косой хорошо о вас говорил, — соврал Санька.

Просто требовалось что-то сказать, а ничего в голове не было.

— Что же он такое говорил?

— Что вы его в зоне не забываете.

Санька сказал, а сам, не закрывая глаз, сожмурился. Ему было страшно оттого, что Золотовский может среагировать плохо, и он с ужасом ждал ответа, совсем не видя его лица, хотя глаза так и оставались открытыми.

— Если бы он меня слушался, то не попал бы туда, — недовольно пробасил Золотовский.

— Он так и говорил, Фе… Эдуард…э

— С его статьей ему на строгаче положено кантоваться, а не на общем режиме. Пусть спасибо скажет, что судья хоть это скостил. А знаешь, сколько штук стоила эта петрушка?

— Много, — предположил Санька.

— Что ты понимаешь?! Для тебя миллион рублей — много. А для меня миллион «зеленых» — мало. Врубился?

— Ага.

Холеные пальцы с желтыми каплями золотых печаток опять придвинули бумажку к себе. Сощурившись и чуть откинув назад голову, Золотовский еще раз прочел текст.

«Дальнозоркий, — догадался Санька. — Значит, под пятьдесят. Большая разница». Косому было под сорок.

— А что у него за болячка такая? — не поднимая глаз, хрипло спросил Золотовский.

— Рак.

— Серьезно?!

Его вскинувшиеся на Саньку глаза оказались вовсе не сонными. Такими их делали подсиненные какой-то болезнью мешки. А так — обычные глаза, только уж очень плутовские. Как у карточного шулера.

— Уже вся зона знает.

— А рак чего?

— Что-то в кишках.

Золотовский заметно подобрал живот, потом его снова выпустил. Его собственные кишки промолчали, и он успокоился, но записку почему-то чуть отодвинул от себя.

— Чего он про твою глотку пишет? Поешь ты, что ли? — безразлично спросил он.

— С самого раннего детства.

— А чего поешь-то?

— Все что угодно!.. Могу Антонова, могу Малежика или там Киркорова!

— Это они пусть сами поют, — поморщился Золотовский. — У них своя мафия. У меня — своя.

— Могу…

— Кольке легко фитюльки писать. Если б я сам первым в связке был!

— Я хоть сейчас…

— У самого неприятность на неприятности.

В стекле часов, башней стоящих в углу кабинета, Санька уловил чье-то отражение, и заготовленная фраза, что он готов спеть хоть сейчас, повисла между зубов. Из угла, на фоне мерно раскачивающегося маятника, Саньку мрачно сверлили глаза. Они были единственными белыми пятнышками. Все остальное — лицо, волосы, рубашка наблюдателя убивали своей серостью. Охранник, который отпустил его у входа в офис, здесь был на «товсь», и любая Санькина глупость закончилась бы тем, что он вылетел бы из кабинета.

Тактику настырного давления требовалось сменить на тактику упрашивания. В зоне это умели лучше всех делать опущеные, и Санька, пытаясь припомнить их жалостливую тональность, попросил Золотовского:

— Христа ради, гражданин директор, если нельзя певцом, то я готов хоть пол мыть…

— Рак, говоришь, у него? — ничего не услышав, самого себя спросил Золотовский.

Брат, всю жизнь бывший его обузой, вполне мог навсегда закрыть эту статью расходов. Требовалось подождать совсем немного. И брать на испытательный срок этого немытого, пропахшего вокзальной вонью парня тоже уже не нужно было. Мертвые не спрашивают о своих прежних просьбах. Мертвым всегда все равно, что происходит на Земле.

Пальчиком Золотовский уже совсем отодвинул от себя на край стола записку, но тут его как кольнуло. Записка могла оказаться последним сообщением от брата. А последняя просьба перед смертью — свята. А вдруг кто-то из корешей брата решит проверить ее выполнение? Или, что еще хуже, за этим сопляком стоит еще какой-нибудь вор в законе?

— Ты откуда родом? — тихо спросил Золотовский.

— Кемеровский… Точнее, из Прокопьевска…

— Дыра? — поинтересовался он и сам себе ответил: — Дыри-ища! А родители кто?

— Сирота я.

— Круглый? — удивился Золотовский и подвинул записку чуть ближе к себе.

— С семи лет.

— А что так?

— Маманя умерла, когда мне семь было. А бати вообще не помню, гражданин начальник.

Санька сделал такое скорбное лицо, что Золотовский ощутил что-то типа жалости. Он уже так давно не испытывал этого щиплющего душу чувства, что даже удивился. С парнем что-то нужно было делать, а что именно, он не знал.

— Давай паспорт и все твои документы.

Санька торопливо сунул в его холеные пальцы засаленную красную обертку и пояснил:

— Там внутри — справка об освобождении.

Золотовский торопливо положил паспорт на записку, снова подумал о том, что легче сказать «нет», чем «да», и все-таки решил не говорить ни «нет», ни «да».

— Зайдешь ко мне завтра. В шестнадцать ноль-ноль… Ты где остановился?

— На вокзале… Курском.

— А почему на Курском?

— Он большой.

— Бомжуешь, значит?

Санька промолчал. Золотовский с его сонно-безразличным лицом до того ему надоел, что он уже сам готов был забрать документы и записку.

— Лось, — что-то уж совсем несуразное произнес хозяин кабинета, и Санька ощутил шаги за спиной, — дай ему адрес нашей хазы в Крылатском. Пусть ночь там переночует.

— Туда долбежник ща уедет. Может, к нему подсадить? — вяло ответил охранник.

В стекле напольных часов теперь был виден только его живот. И маятник елозил по нему, пытаясь стереть серую краску, но у него ничего не получалось. Такую плотную краску ничто не может стереть.

— Разве Андрей еще не уехал? — удивился Золотовский.

— Он во дворе в «Жигулях» копается. У него зажигание барахлит.

— Тогда отведи парня к нему.

— Есть, — по-военному четко ответил охранник по кличке Лось.

Санька, поняв, что все уже произошло, хотя и не ясно было что именно, порывисто встал, подхватил с колен свою куртку, отягощенную плеером, и протянул руку Золотовскому, но тот отвернулся влево, к телевизору, который шел без звука, пока они разговаривали.

Палец с золотой печаткой мягко лег на черную коробочку пульта, оживил телевизор, и тот заговорил о последних новостях шоу-бизнеса.

— По-прежнему на первых местах в рейтинге синглов хиты «Иванушки Интернешнл», Влада Сташевского и группы «Лицей», — сообщала худенькая, под мальчишку стриженная девчонка с серьгой в левой ноздре, а за нею пародией на заставки «MTV» мельтешили негры, небоскребы, лимузины, секс-бомбы и пальмы. — Даже внезапная смерть лидера группы «Мышьяк» Владимира Волобуева не позволила последнему хиту группы оказаться в десятке лучших. Их диск с пророческим названием «Предсмертный хрип» расходится плохо…

Нервным движением Золотовский переключил телевизор на другую программу. По узкой дорожке стадиона бежали гончие псы. Те, что оторвались, выглядели красиво и грациозно, те, что отстали, казались жалкими и ободранными. Хотя все они были совершенно одинаковыми. Одной и той же породы.

— Ну, чего вы стоите?! Идите! — повернувшись в кресле, потребовал Золотовский, и Санька увидел сверху, что у хозяина расстегнута ширинка, и из нее смешно торчит уголок белой рубашки. Короткий, как редька-недоросток.

ГРУППА «МЫШЬЯК» ПЬЕТ ТОЛЬКО КОНЬЯК

Санька никогда не думал, что можно запросто жить в двухкомнатной квартире, где совершенно нет мебели. Если, конечно, не считать мебелью стулья. Их было почему-то четырнадцать штук. Шесть венских, с гнутыми деревянными спинками и деревянными же сиденьями, четыре столовых, с потертой рыжей обивкой, два компьютерных кресла-вертушки без подлокотников и две кухонные банкетки, обтянутые выцветшим сиреневым дерматином. И несмотря на это, квартира все равно казалась захламленной. Наверное, оттого, что в гостиной площадью метров восемнадцать поместился склад инструментов: ударная установка с полным набором томов и тарелок, три электронные соло-гитары и две акустические, две бас-гитары, ободранный контрабас, электронный клавесин, обклеенный ярлычками с бананов, хай-фай компоненты «Kenwood», не меньше пяти акустических колонок разных видов и калибров, метрономы, регулировочные вилки, подставки под микрофоны и сами микрофоны количеством штук в семь, от подранных до новых, соединительные кабели со штекерами и разъемами, пустые и исписанные нотные страницы и еще много чего непонятного. Нужно было обладать феноменальной памятью, чтобы не запутаться и найти в этом филиале городской свалки то, что тебе нужно. Вместо ковров на стенах висели плакаты эстрадных групп и просто рок-идо-лов. Рядышком без всякого скандала уживались негритянские рэперы и крутые уэспы из «Metallika», помпезный попсушник Майкл Джексон и панк-бродяши «Green Day» в драных свитерах и резиновых китайских кедах, блистательный, до синевы выбритый Фредди Меркьюри и длиннобородые, как гномы, мужики из «ZZ-top».

В маленькой комнате по сравнению с гостиной лежала великая пустыня Сахара. Если не считать кочующих стульев, то в ней вообще ничего не было. Зато кухня по сравнению с этой комнатой уже казалась тесной. У левой ее стены стояла коричневая электрическая плита с четырьмя проржавевшими конфорками, а у правой дребезжал всеми своими стальными боками и ребрами ветеранский «Саратов». Когда он вздрагивал перед очередным отдыхом, то так тяжко вздыхал, будто искренне жалел всех постояльцев этой несуразной квартиры.

А постояльцев было четверо: львиногривый барабанщик Андрей, коротко, под глупый, но зато модный чубчик обстриженный клавишник Виталий, еще более модный, от прически а-ля Ярмольник до ботинок-ковбоев соло-гитарист Роберт и самый молоденький в группе желто-рыжий, будто подсолнух, бас-гитарист Игорек.

Вместе они собрались только часам к девяти вечера. Город за окном состоял уже только из трех красок: черной, желтой и белой. Черной шторой висела ночь, на ней желтыми прорезями виднелись окна домов, а белыми — огни фонарей дневного света вдоль шоссе и узкие проемы лестничных пролетов.

С Санькой музыканты по мере появления здоровались с видом людей, которые были, как минимум, его однокашниками по школе. Это и радовало, и настораживало. Так уж устроен человек, что он всегда ждет чего-нибудь плохого, а когда встречается хотя бы такая малость, как внешнее дружелюбие, он тут же ждет подвоха.

— На той неделе в Штаты едем! — с торжественным лицом сообщил Роберт, последним появившийся в квартире.

На острых металлических носах его ботинок лежала свежая грязь и казалась ржавчиной.

— Не гони! — расширил глаза Игорек и стал медленно наливаться краской, будто рыжина с его волос потекла на щеки.

— Железно! Я у Эдика только что был. Он уже Лося за билетами послал.

— А как же… солиста же нет, — теперь уже не согласился клавишник Виталий.

Он говорил так вяло и безразлично, точно вообще не знал, что еще можно делать на свете, кроме как спать день и ночь. И лицо у него, отражая эти его мысли, было почти уснувшим. Создавалось ощущение, что если через минуту никто ничего не скажет, то он тут же уснет.

— Без солиста поедем, — не дал ему этого сделать Роберт. — С нами в турне Элтон Джон будет петь? Договор уже подписан.

— Е-мое! — обессиленно сел на компьютерный стул-вертушку Игорек. — Да я… я… надо звонить домой, в Курган…

— Ну чего уши развесили! — вышел из кухни в прихожку Андрей. — Сегодня ж первое апреля!

— Аа…га-а…га-а, — зашелся в смехе Роберт.

Пальцем он показывал на вросшего в стул Игорька, у которого лицо из счастливого медленно переплавлялось в обиженное.

— Дурак ты, Боб, — вяло, из глубины сна, пожурил шутника Виталий. — И шутки у тебя дурацкие…

— Ладно. Пошли жрать, волки, — предложил Андрей.

На его чуть вздутом брюшке смешно смотрелся женский передник. Повара не бывают такими волосатыми.

Словно почувствовав это, Андрей собрал свои смоляные лохмы на затылке, обжал их микстурной резинкой и ушел на кухню. Парни прицепом потянулись за ним. Последним шел и все гыгыкал Роберт. Казалось, что он подавился своим смехом и теперь никак не откашляется. Движение увлекло за собой и Саньку, хотя он и не был уверен, что заслужил обед в компании звезд эстрады.

Составленные плотно друг к дружке четыре стула — два венских и две банкетки — образовали подобие стола. Поверх них скатертью лежал «Московский комсомолец». Стол был сервирован по-вокзальному: бумажные одноразовые тарелки, пластиковые стаканчики, пластиковые же вилки. На тарелках матово отливала нарезанная семга, вповалку лежали куски сыра, сырокопченой колбасы и ветчины, а рядом с хлебом, как важное дополнение к нему, — бело-красные карандаши крабовых палочек. Между тарелками двумя башнями возвышались бутылки «Мартеля».

— Группа «Коньяк» пьет только мышьяк! — объявил при виде стола Роберт. — То есть, извиняюсь, группа «Мышьяк» пьет только коньяк!

— Садитесь, волки, — предложил Андрей. — А то хлеб стынет… Падай сюда, — показал он Саньке на один из стульев.

— Спасибо, но я в долю не вхожу. Я могу сгонять еще за выпивкой, чтоб…

— Еще сгоняешь.

Теплая ладонь Андрея легла ему на плечо, и Санька сразу успокоился. От ладони пролилось вовнутрь что-то отеческое, хотя Андрей если и был старше его, то года на три, не больше.

— Семга — твоя? — разливая коньяк, поинтересовался Роберт.

— А что, не видно разве? — ответил за Андрея Игорек. — В магазине — размазня. А у него плотненькая, вкусненькая…

— Сам делал? — не сдержал удивления Санька.

— А чего тут такого! Купил филе, солькой да сахаром тщательно обмазал, в ткань завернул — и в холодильник. Через сутки готово!

Андрей, закончив рассказ, положил Саньке на кусок батона сразу два ломтя семги и первым поднял пластиковый стакан с коньяком.

— Поехали, волки! Помянем Вовку…

— Э-э, так не пойдет! — не согласился Роберт. — Это третий тост. А сейчас надо за знакомство выпить. Ты же к нам на по-стоянку прописываешься? — повернулся он к Саньке.

— Не знаю.

— А я знаю!

— Опять первоапрельская шутка? — огрызнулся Андрей.

— Да ну тебя!

Роберт первым выпил свою долю. За ним молча последовали остальные. Никаких тостов о знакомстве так и не последовало. Санька не без напряжения выглотал стакан жгучей светло-коричневой жидкости. Он давно не пил, и коньячные градусы, словно почувствовав это, как-то резко, кувалдой со всего размаху ударили Саньку по голове. Она обиженно загудела и вдруг стала совсем пустой. Коньяк выпотрошил ее и пошел огнем разливаться по телу.

— Ты рубай, не стесняйся, — толкнул его в бок Андрей. — У нас все по-простому. Каждый вечер по очереди кто-то один готовит стол. Коньяк — обязательное условие. Остальное — по фантазии. А если тебя наша хаза удивила, то плюнь. Мы с первого дня решили на мебеля не тратиться. Копим на квартиры. Чтоб сразу купить. У нас же только Вовка москвичом был, а мы все, считай, лимитчики…

— Не оскорбляй, Андрюха! — громко отрыгнул Роберт. — Мы — не лимитчики. Мы в раскрутке. Когда-то и «Битлы» фуфлом были. А потом — б-бац! — и всемирная слава!

— Им все равно легче было, — вяло не согласился Виталий. — У них от рождения английская прописка была…

— Нет у капиталистов прописки! — гаркнул Роберт.

— Чего вы кипятитесь? — удивился Андрей. — Одни мы, что ли, без квартир к Олимпу пробиваемся? А у кого они в Москве были-то?..

— У Пугачевой, — вставил уже почти уснувший за столом Виталий. — У Киркорова, у… у…

— Ну, еще у кого?

— У Леонтьева…

— А вот и ни фига! — поддержал Андрея Роберт. — Леонтьев тоже из приезжих. А сколько еще? — Он вскинул над бутылками руку и стал загибать пальцы: — Малинин — раз, Николаев — два, Королева — три, Свиридова — четыре, «Академия» — пять…

— И сразу шесть! — поправил Игорек. — Их двое.

— А разве не трое?

— Да иди ты!

— Все, поехали по второй! — прервал ссору Андрей. — Мы еще до полуночи пару темок прогоним…

— Опять соседи будут по трубам молотить, — напомнил Виталий.

— Пусть привыкают! — погрозил полу кулаком Роберт. — Потом, козлы, всем хвастаться будут, что по соседству со звездами жили…

После второго стакана разговоров уже было меньше. Второй стакан почему-то напомнил о еде, и дары супермаркетов стали быстро исчезать со стола. Саньке это действо показалось таянием снега под весенними лучами солнца, и когда он взял на пробу крабовую палочку, взял потому, что никогда не видел прямоугольных крабов, она холодком кольнула пальцы.

Хвост черных волос на затылке Андрея, торчащий по-конскому задорно, уже перестал удивлять Саньку. Как и странные ботинки Роберта с металлическими носами и металлическими же задниками с острыми кавалерийскими шпорами. Даже сонливость Виталия и едкая рыжина Игорька были уже родными и до боли знакомыми. Саньке захотелось их всех по очереди расцеловать, но накатило время третьего тоста, и враз помрачневший Андрей встал над столом с полным стаканом.

— Наверное, живи Вовка с нами, тут, ничего бы с ним не случилось, — сдавленно произнес он. — А так вот уже ровно полгода…

— Неужели полгода? — удивился Роберт.

— Точ-чно! День в день! — кивнул криво, по-пьяному Игорек.

— Без тебя мы, Вовка, шурудим по тухлым дискотекам, гоняем твои «фанеры», но это все не то, — продолжил Андрей. — Если можешь, прости, что мы не спасли тебя от убийц…

— С чего ты придумал убийц? — вскинул глаза от желтого сыра Роберт. — Он же того… сам…

— Нет, не сам.

— Ты что, чего знаешь?

— Догадываюсь…

Тишина придавила стол. Тишина вошла в каждого из пяти сидящих, но вошла по-разному: Андрей стал еще мрачнее, и его черная борода смотрелась бородой жуткого восточного мудреца, способного видеть то, что никогда не увидят простые смертные, Роберт тупо смотрел на золотую этикетку «Мартеля», Игорек беззвучно шевелил губками, а Виталий все-таки сумел приподнять пудовые веки. И только Санька не знал, что нужно чувствовать, потому что ни разу не видел их бывшего солиста живым. Он просто сидел и ждал, кто первым прогонит тишину.

— Лажа это, — уверенно сказал полупустой бутылке коньяка Роберт. — Наркота наш Вовка был. Ширялся не хуже солиста из «Нирваны». Тот копыта отбросил, и Вова…

— Ты что против Вовки имеешь?! — сгреб его, наклонившись, за грудки Андрей. — Ты… ты…

Пластиковый стакан под его пальцами сплющился, и коричневая жидкость толчками вылилась Роберту на грудь. Он ужа-ленно вскочил, но сделал только хуже себе. Остатки коньяка плеснули ему снизу по лицу, ожгли левый глаз.

— У-у!.. Вот идиот! Ты меня глаза лишил! — ударил он снизу по рукам Андрея.

Ударил — и сразу освободил себя от тисков. Санька посмотрел на мощные пальцы Роберта, похожие скорее на пальцы автослесаря, чем гитариста, и тут же Санькина ладонь вспомнила вялое ощущение рукопожатия Андрея в приемной Золотовского.

— Ладно. Извини, — сразу как-то обмяк бородач, швырнул треснувший стаканчик в угол кухни, к мусорному ведру, и налил себе до краев новый. — За Вовку, царство ему небесное…

Через полчаса, после еще трех тостов, коньяк закончился. За это время он успел победить Виталия. Ему притащили из хоз-шкафа в прихожей тоненький матрас напару с плотным синим комком, по сравнению с которым подушка в колонии общего режима смотрелась бы деталью королевской постели, уложили в маленькой комнате прямо на пол, и Виталий заснул, даже во сне смешно вытанцовывая пальцами по животу. Наверное, живот у него был электроклавесином, и он выжимал из него музыку быстрым перебором пальцев по ребрам-клавишам.

У Саньки в глазах бушевал жестокий шторм, но он все еще крепился, и, когда Андрей спросил: «Еще будешь?» — он кивнул, но, когда возвращал голову назад, в исходное, штормяга вскинул ее на такой высокий вал, что чуть не слетел со стула.

— Та-а… да ж-ждите! — отмашкой руки над столом отрезал сомнения Андрей и пролетел мимо Санькиного лица черным кустищем своих волос.

Он сгреб со спинки стула, на котором сидел, кожаную куртку, и торопливо, почти не качаясь, вышел из квартиры.

Саньке сразу стало одиноко. Роберт с Игорьком завели дурацкий разговор о каком-то нью-эйдже и о том, приживется он или нет, и ощущение собственной никчемности, приниженности стало еще заметнее. Он мог избавиться от него, только покинув двух спорщиков. Сунув в рот соленый ломтик сыра, Санька встал, покачнулся, но все-таки не упал. Шторм становился чуть тише, и от этого он почувствовал что-то похожее на радость. А может, этим вставанием он уже отделился от спорщиков и немного избавился от никчемности?

— Я — вниз… За… за Андреем, — пробормотал он.

— Он у киоска на закруглении, — неожиданно посоветовал Роберт. — Мы там всегда берем. У конечной остановки троллейбуса…

— По…понятно, — удивился трезвости Роберта Санька, с трудом натянул на себя куртку с утяжеленным плеером карманом и пошел вниз.

Троллейбусную остановку-закругление он увидел сразу. На ней было пустынно, и только один маленький оранжевый автобусик, у маршрута которого здесь тоже, видимо, была конечная остановка, печально стоял у тротуара. Над ним, на холме, светился желтыми окнами домик диспетчерской.

Визг тормозов и лязгание железа оторвали Саньку от разглядывания диспетчерской, где-то рядом с которой должны были стоять коммерческие киоски. Он отшатнулся от наплывшего на него стеной троллейбуса и еле расслышал голос. Он звучал будто бы изнутри Саньки.

— Пры-ыгай! Пры-ыгай!

Глаза вскинулись к распахнутой передней двери троллейбуса и нашли за нею что-то очень знакомое: большое, волосатое, лысое.

— Андр-рей, эт…то т-ты?

— Пры-ыгай быстрее!

Открыта была и средняя дверь троллейбуса. Санька не помнил, чтобы он когда-нибудь входил через переднюю дверь, и оттого кинулся к средней, хотя до нее было чуть дальше. В темном троллейбусе висел зловещий гул мотора. Санька еще никогда не ездил в пустом троллейбусе, да еще и без света в салоне, и новизна ощущения странно взбодрила его. Он даже как будто протрезвел.

— Ты чего тут делаешь? — только и успел он спросить, заметив, что Андрей сидит на водительском месте.

— За мной гонятся! — под скрежет двери проорал Андрей и стронул троллейбус с места.

Качаясь и одновременно пытаясь усмирить качку руками, цепляющимися за пластиковую шкуру поручней, Санька добрел до кабины водителя.

— Кто… это… гонится? — повернулся он к салону.

Он был совершенно пуст, но заполнившая его темнота плотно лежала на сиденьях и выглядела мрачной, молчаливой толпой пассажиров. И только когда свет фонаря лезвием полоснул по салону, черные призраки исчезли. Но через несколько секунд опять вернулись.

— Кто гонится? — зачарованно глядя на мираж, спросил Санька.

— Там, на тротуаре!.. Смотри!

Глаза Андрея вскинулись к правому боковому зеркалу, и Санька тоже посмотрел в него. По серому тротуару бежал человек в куртке. Он вскинул руку, постоял немного с видом памятника, указывающего путь в светлое будущее, и все-таки руку опустил. Что в ней было, Санька так и не разглядел.

— Тв-вари, надо бежать! — хрипел Андрей, неотрывно удерживая правой ногой педаль электромотора. — Они погонятся за нами! У них машина!

— Где машина? — снова обернулся Санька.

Троллейбус уже пролетел мимо второго выхода из метро «Крылатское», человечек, который вскидывал руку, стал не виден, а три или четыре иномарки, лениво катящиеся по Осеннему бульвару, вовсе не выглядели бандитскими.

— А-а-а! — с криком вогнал троллейбус в левый поворот Андрей.

Красный глаз светофора, под который они въехали, испуганно мигнул и погас, дав посмотреть на чудаков сначала оранжевому глазу, а потом зеленому. Штанги токоприемников троллейбуса раздраженно дернулись на крыше, но с проводов не сорвались. Взвизгнули совсем рядом тормоза.

— Это не они?! — налег грудью на баранку Андрей. — Не они?!

— А какая у них… это… машина?

В пьяных глазах Саньки мотался слева вправо вишневый капот «Жигулей». Его водитель все-таки нагнал их, поравнялся с кабиной троллейбуса и покрутил пальцем у виска.

— Там стояла «шестерка»… Почти желтая… Ну, та… такой цвет сафари называется. Видел?

— Не-ет…

Троллейбус с хряском и скрипом повернул влево и по длин-ному-длинному спуску понесся к Крылатскому мосту. На асфальтных латках, густо усеявших спуск, он взбрыкивал норовистым жеребцом. Здесь уже Андрей работал не только правой ногой, но и левой. Тормоза, взвизгивая и наполняя салон едким запахом дымящихся эбонитовых колодок, спасли троллейбус от скорости, которая бы запросто швырнула его мимо моста в Москву-реку.

— Ты что… это… получается, угнал его? — только теперь, кажется, понял, что произошло, Санька.

— А что мне оставалось делать? Я его во дворе сразу засек. Обернулся — он за мной телепается. У меня внутри все похолодело. Ты думаешь, Вовку просто так убили?

— А если тот мужик… ну, просто бухой?..

— Не-е!.. Я сам пьяный-пьяный, а внутри меня трезвяк сидит. Он сразу подсказал: «Андрюха, беги!»

— Значит, гоп-стопщик тот мужик был, — со знанием дела пояснил Санька. — В Москве несколько банд по ночам по пьяным работают. Бухого легче всего выпотрошить…

— Да нет, дорогуша! Я уже давно уловил, что за мной секут.

— В натуре?

Андрей не ответил. Троллейбус, подчиняясь его настырной правой ноге, несся по Мневникам, несся через последнюю оставшуюся внутри Москвы настоящую деревню Терехово, и собаки за заборами провожали бешеный вагон лаем.

— А ты что, умеешь эту железяку водить? — спросил Санька.

— А что, незаметно?

— Вообще-то да…

— Два года троллейбусного стажа! — похвастался Андрей. — У себя, в провинции. Здесь не водил.

— А как ты это… в музыканты?

— Игорек спротежировал. У них как раз ударник за бугор свалил, за сладкой жизнью. А мы с Игорьком в клубе железнодорожников полгода на танцульках вместе лабали. Я — так, середняк. А Игоряха — талантище. Ему б только волосы перекрасить, чтоб не так плебейски выглядеть. Упирается, не хочет…

Троллейбус несся по пустынному шоссе, и Санька впервые заметил, что оно, в отличие от латаного спуска к мосту, состоит из кусков. Сколько накатали за день дорожники — такой и кусок. И колеса били по щелям между этими полосами, как поезд на стыках рельс. Та-дам, та-дам, та-дам… Будто отсчитывали исчезающие секунды жизни.

— Менты! — заметил вырулившую справа, из проулка белосинюю машину гаишников Андрей.

Он погнал троллейбус еще быстрее. Башмаки токоприемников в ярости искрили по проводам, яркие желтые капли осыпались вслед за троллейбусом, и гаишники, отпугиваемые этими каплями, то притормаживали, то бросали «Жигули» на встречную полосу.

После моста через шлюзы на Карамышевской набережной на шоссе стали попадаться машины, и Андрей, отчаянно сигналя, заставлял их трусливо сворачивать в левый ряд. На его лысине ягодной россыпью лежал пот и проблескивал в свете встречных фонарей. Тоненькие пальцы, побелев, сжимали руль и, кажется, вот-вот должны были вырвать его с мясом.

— Ну, давай, рогатенький, давай! — умолял он.

И вдруг сбросил ноги с педали электродвигателя. Троллейбус обрадованно вздохнул и пошел медленнее. Гаишники выскочили слева от них и пытались снизу рассмотреть людей в кабине.

— Открой дверь! Сваливать надо! — закричал Санька.

— Заткнись! Расходная стрелка! Нельзя посылать сигнал! Мы вправо свернем!

Парочкой — троллейбус с приклеенным к нему пульсирующими сиренами «Жигулями» ГАИ — они выскочили к пересечению улицы Народного Ополчения с проспектом Маршала Жукова, и Андрей резко повернул руль вправо. Гаишники, заметившие на заднем стекле цифру «19»— номер маршрута, — по инерции поехали прямо, так, как и должен был двигаться троллейбус данного маршрута.

— A-а, о-олухи! — радостно завопил Андрей и снова перенес вес на правую ногу.

Дребезжащее рогатое чудовище понеслось по проспекту, распугивая редкие полуночные машины. В стекле заднего вида снова прорезались, всплыли из мутного света фонарей «Жигули» с мигалкой.

— Сваливать надо! — опять закричал Санька.

Кажется, он никогда еще не чувствовал себя трезвее, чем сейчас. Двести граммов коньяка со страху испарились из организма, и он теперь ощущал лишь изжогу. Она больно лизала снизу горло. Очень хотелось сделать глоток. Хотя бы слюной. Но слюны во рту почему-то не было. А киоски, призывно стоящие вдоль дороги и показывающие плотные ряды бутылок пепси, фанты и просто воды, летели и летели мимо троллейбуса, будто это они сами проносились прочь, не желая спасти Саньку от изжоги.

В какую-то минуту все это сразу — дергающийся на затылке Андрея смоляной хвост, огни киосков, вой сирены, мелькание фонарей — слилось во что-то тягучее, бесконечное, которому, кажется, не будет конца, и у Саньки вдруг родилось предчувствие, что так приходит смерть, что они сейчас точно разобьются. Ему и до этого не раз чудилось, что гибель — это когда все вокруг сливается в одно и ты вдруг начинаешь ощущать себя онемевшей частью этого слитка. Ты вроде бы еще есть, но на самом деле тебя уже нет, потому что жизнь — это миг, когда мир вовне тебя, а смерть — когда ты внутри этого мира, но уже его не чувствуешь.

— Открой дверь! — заставило Саньку наваждение заорать прямо в ухо Андрею. — Открой!

— Ты чего?.. Ты…

— Открой! Надо сваливать! Иначе кранты!

— Чего иначе? — не понял он.

Санькин взгляд метнулся к тумблерам на пульте. На трех из них были надеты фломастеры. Красный, оранжевый, зеленый — по цветам светофора. Он дернул их все сразу вверх, но ничего не произошло.

— Не лезь! — прохрипел Андрей.

Он бил кулаком по клаксону, отгоняя «иномарку» «Запорожец», а гаишники как раз поравнялись с ними и начали орать что-то угрожающее по мегафону.

Ладонью Санька ударил по фломастерам. Они нагнулись к полу, и змеиное шипение тут же наполнило дребезжащий салон.

— По-ошли, твою мать! — дернул Санька Андрея за рукав куртки к открывшейся передней двери.

Из нее хлестал холодный ветер и забивал дыхание.

— По-ошли!

Он все-таки вырвал его из-за руля, вырвал как морковку из спекшегося грунта, и Андрей так же, как морковка, беззвучно выпал наружу, из кабины.

— За мной! — скомандовал Санька и прыгнул на тротуар так, чтобы после неминуемого толчка боком улететь к газону.

Асфальт встретил его жестче, чем ожидал, бросил дальше, чем ожидал, и вместо глины газона, чуть тронутого травой, он плюхнулся со всего размаха в лужу. Наверное, на секунду-две он все-таки потерял сознание, потому что когда очнулся и вскочил на ноги, то троллейбус уже был метрах в трехстах от него. Он вильнул почему-то вправо, перевалил передними колесами через бордюр и с хряском вмялся в павильон остановки. Слетевшие «рога» беспомощно чертили в небе замысловатый рисунок, а с проводов осыпались запоздалые искры.

Санька доковылял до подъезда жилого дома, спрятался за его дверь, с ужасом думая, что надо все-таки подойти ближе к троллейбусу, чтобы увидеть, погиб ли Андрей, как его вдруг пнули в бок.

— А-а? — обернулся он.

— Ага! — оскалился в желтом свете подъездной лампы страшный черный бородач с лысиной.

— А-андрей!

— Думал, я уже на том свете? Я тоже прыгать умею. И в отличие от тебя не промок. Видишь?

Он спиной повернулся к Саньке, и тот не сдержался:

— Ты куртку разорвал?

— Где?

— С правого бока. Вот.

Он сунул руку в дыру и дотронулся до рубашки Андрея. Она была мокрее, чем его собственная, вымоченная в луже.

— Зар-раза! Придется выбросить! А классная куртка была! В Германии купил. Мы тогда всей толпой, впятером, туда ездили. Такой крэк как раз в моду входил. Втроем мы и купили: Игорек, Роберт и я. Они уже свои продали. А я вот…

— Надо сваливать, — напомнил Санька.

— Я на хазу не поеду. Глухой номер. Он меня будет ждать у подъезда.

— На улице будешь спать?

— У меня телка знакомая есть, — неохотно ответил Андрей. — На три балла, конечно, девочка, но на ночь приютит. А ты?

— Я?..

Брюки на Саньке выглядели не хуже, чем у последнего бомжа, который сходил в туалет и никак не может вспомнить, снимал ли он их. В кармане острыми стекольными осколками похрустывали куски разбитого плеера.

— Я — на Курский, — решил Санька.

В ШОУ ПОЯВЛЯЕТСЯ ДИ-ДЖЕЙ

Худющий парень в серой матерчатой куртке свернул с тротуара на газон и заскользил, увязая ногами во влажной глинистой грязи, до стены пятиэтажки, так похожей своей безбалконностью на общагу. Когда он добрел до нее, на каждой ноге висело по пуду глины, но он даже не посмотрел вниз. Пятерней парень пошарил по кирпичной стене, нащупал веревку и, жадно облизнув синие, нервно дергающиеся губы, стал обвязывать концом веревки какой-то бумажный сверток.

— Ведь чей-то же сын, — негромко произнес Тимаков и оторвал глаза от бинокля. — А обмануть его не могут?

— Нет, здесь все как в супермаркете. Деньги — товар, — ответил Сотемский и взглядом проводил плывущий на пятый этаж сверток. — Сейчас пересчитают и отпустят наркоту. Строго по таксе.

Тимаков постукивал биноклем по коленке, и Сотемский подумал, что все-таки генерал допек его, раз начальник отдела сам решил поприсутствовать при захвате продавцов. Как будто если бы он не сидел в машине в двух сотнях метров от здания, то у омоновцев ничего бы не получилось.

— Седых звонил? — продолжая избивать коленку биноклем, спросил Тимаков.

— Так точно. Из тех людей, с кем общался Волобуев, коричневую кожаную куртку из крэка имеет только один человек.

— Кто?

Бинокль замер, и Сотемский ответил, удивленно глядя на него:

— Барабанщик группы Андрей Малько.

— Неужели он?

— Все пока работает против него.

— Ты имеешь в виду отпечатки?

Сотемский кивнул, хотя хотел ответить, но сверху, из окна, выпал уже другой сверток и на веревке-лифте поплыл к жадно вскинутым рукам парня. Возникло ощущение, что если Сотемский сейчас хоть что-то скажет, то парень услышит его слова и убежит от омоновцев.

Следственное дело по факту гибели Волобуева он уже выучил наизусть. Наверное, потому, что сыщик, который вел его, оказался уж слишком скуп на слова и факты. С ходу приняв версию самоубийства, он так ни разу в ней не усомнился. Такие уверенные в себе люди иногда встречались Сотемскому в жизни, и он каждый раз убеждался, что именно очень уверенные в себе люди делают больше всего ошибок. Возможно, конечно, что упертый сыщик не ошибался, но Сотемский все равно не любил упертых.

Фактов в деле было немного. Самое существенное — отпечатки пальцев. Почти вся группа «Мышьяк» оставила свои «пальчики» на дверных ручках в его квартире. Но самый подозрительный отпечаток — всей пятерни — эксперт снял с подоконника на кухне. Создавалось ощущение, что человек, их оставивший, оперся на руку, чтобы высунуться из окна и разглядеть что-то внизу. Отпечатки принадлежали барабанщику Андрею Малько. В паре с курткой они рождали уже что-то неприятное.

— Малько… Малько… — не отнимая от глаз бинокль, под нос пробурчал Тимаков и качнул чубом, по которому косо, будто партизанская нашивка на папахе, лежала холодная седина. — Это не тот, что с бородищей?

— Да. У него еще волосы почти по плечам лежат. Как у попа.

— И лысый?

— Да, практически лысый.

— Рановато для двадцати семи лет.

— Согласен.

Сотемский потрогал свою макушку. На ней уже проступила прогалиной свежая плешь, но вид в зеркальце заднего вида успокоил его. Надо лбом все еще висел темный чуб и делал лицо моложе. Сотемский представил, что чуба нет, и тогда его широконосое, бугристое лицо постарело лет на десять.

— Не нравится мне это, — оборвал его мысли Тимаков.

— Почему? — посмотрел на уходящего по тротуару парня Сотемский.

Это был уже третий клиент за полчаса, которому Тимаков дал уйти. Может, он ожидал, что под окошко подбредет какой-нибудь крутой дядя? Но такие по улицам не шляются. Им, что надо, домой приносят.

— Что-то здесь не то, — упрямо сжал губы Тимаков. — Седых доложил, что Кравцова на редкость наблюдательна. На второй встрече она даже зарисовала фасоны курток. Та, что на Малько, идеально совпала с ее рисунком. Полосы кожи, прострочки, даже форма воротника. Но почему она тогда не заметила его волосищи. А?

— Вы думаете, Станислав Петрович, это был не Малько?

— Я не думаю. Я рассуждаю. Вот скажи, заметил бы ты воротник куртки у человека с такими поповскими волосищами?

Взглядом Сотемский отыскал удаляющуюся фигурку парня. Его почти наголо обритый затылок смотрелся по-детски жалко и беспомощно. Воротник с такого расстояния был вовсе не виден.

— А если он схватил волосы на затылке резинкой? — выпалил Сотемский.

— Резинкой?

— Да, резинкой! Сейчас так модно делать у звезд эстрады.

Лицо у Тимакова сразу стало скучным и серым. Бинокль опять заплясал на коленке, будто его било током именно от этой коленки.

— Возможно, — хмуро сказал Тимаков.

Чувствовалось, что внутренне он все-таки не согласился со своим замом. Но внутреннее было важнее внешнего, и он никак не мог сдать этот рубеж.

— Подождем сообщений от Башлыкова, — доверил он эту душевную борьбу будущему. — Кстати, как он там?

— Не жалуется, — ответил Сотемский и удивленно посмотрел на кирпичную стену здания.

Под нею теперь стоял совсем сопливый мальчишка. Лет двенадцать, не больше. Во вскинутых к глазам линзах бинокля четко вырисовывалась бумажка в пятьдесят тысяч. Худенькие посиневшие пальчики свернули ее в трубочку, обвязали концом веревки и еле ощутимо дернули за нее. С такой силой шпагат мог качнуть и ветер, но наверху, видимо, различали ветер и даже такое комариное движение. Банкнота поплыла вверх, грустно покачиваясь на весу.

— Группа захвата пошла! — крикнул во вскинутую к губам рацию Тимаков.

Рация прохрипела чем-то похожим и на горький вздох, и на болезненный стон, и на ответ: «Есть!». К мальчишке сразу с трех сторон подбежали здоровенные мужики в черных куртках из кожзаменителя. «Кедры» на их груди смотрелись глупо. Мальчишка завороженно смотрел вверх и даже не заметил их приближения.

Того, что происходило внутри, ни Тимаков, ни Сотемский не видели. Просто вползла в окно купюра, и тут же лопнуло стекло, будто купюра пробила его. Тимаков прослушал доклад и предложил Сотемскому:

— Пошли. У нас не больше получаса. Ребята из военной прокуратуры просили побыстрее закончить. Им еще на какой-то совещуг надо спешить.

На пятом этаже здания, оказавшегося казармой стройбата, они сразу направились к самой плотной группе из черных курток. В щели между ними светлым пятном зеленело хэбэ солдата.

— Я ни при чем… Меня попросили… Я ни при чем… — заведенным автоматом бубнил он и выискивал хоть каплю сочувствия на продубленных лицах омоновцев.

— МВД, — почти до смерти испугал стройбатовца Тимаков развернутым удостоверением.

Казалось, что если он скажет еще слово, то солдат упадет замертво. Хотя по лычкам на погончиках и властной складке возле уголков губ Тимаков сразу определил, что перед ним «дед». Да и сбившиеся в углу казармы солдатики смотрели с большим испугом на парня, чем на любого из омоновцев.

— Уведите их! — без адреса крикнул Тимаков, и солдаты сами собой потянулись к лестнице.

Когда стихли цокающие звуки набоек на их сапогах, он шагнул вплотную к «деду» и спросил, как выстрелил:

— Имя?!

— А-а…а-а…р-рртур…

Сколько служить осталось?

— Me…ме…месяц…

— Где достал наркотики?

— Я… я… я не знал, что это… на…нарко…

— Не ври! Кто тебя ими снабжает? Кто?!

Тимаков шагнул так близко, что у парня помутилось в глазах. Так с ним было только раз в жизни, когда в пьяной драке на танцах ему заехали снизу по челюсти. Та муть стояла и наутро, и он долго боялся, что она никогда не уйдет. К вечеру она все же улеглась, и не требовалось так бережно поворачивать голову. Сейчас муть вернулась, и «дед» оторопело дернул головой, отгоняя ее.

А Тимаков подумал, что он отказывается отвечать, и шагнул еще ближе. Теперь он видел даже точки на серых зрачках парня.

— Кто?!

— Он — артист… Я…я его на дискотеке встретил… В городе.

— С чего ты взял, что артист?

— Ну, он играет на инструменте…

— Музыкант, что ли?

— Я не знаю. Он в микрофон орал…

— Что значит, орал?

— Ну, это… как бы кричал, значит, всякие слова, а мы это… ну, как бы танцевали…

— Это диск-жокей, — хрипло пояснил сбоку омоновец со щетиной на широкоскулом лице.

— Неправильно, — вставил другой. — Их теперь ди-джеями зовут…

— Попрошу оставить нас наедине, — вдруг понял свою оплошность Тимаков.

Омоновцы нехотя, будто наказанные, потянулись к выходу на лестницу, а Сотемский подумал, что начальник зря их выгнал. Парень сказал все, что мог сказать. Или почти все.

ШОУ-МЕН МЕНЯЕТ ФАМИЛИЮ

Золотовский любил только две вещи в жизни: стройные женские ножки и хороших парикмахеров. Ножки на пять баллов встречались редко, хорошие парикмахеры — еще реже. Нет, конечно, больше всего Золотовский любил деньги, но когда их очень много, то это уже как бы и не деньги, а цифры с большим числом нулей.

Перед обедом Золотовский подстригся в салоне красоты. Весь церемониал с мытьем головы, стрижкой, подравниваниями, сушкой, причесыванием и приятными разговорами занял не меньше часа, но эти вроде бы потерянные часы Золотовский в зачет жизни не включал. Как любители бани не включают в зачет жизни минуты, проведенные на полке в парилке.

Волосы лежали ровно, один к одному, залысины выглядели уже и не залысинами, а частью высокого лба, расстояние от конца мочки каждого уха до нижнего среза виска можно было замерять до микрона. От головы струился аромат хвои, розы и еще чего-то невероятного, которому, может, и названия-то нет.

— Надо, Аркадий, тряхнуть стариной, — обратился он к маленькому лысенькому человечку, сидящему напротив него за длинным совещательным столом.

Черное кожаное кресло пустовало. Складки на верхней части спинки выглядели морщинками на лбу негра. Они напряглись в ожидании, потому что никак не могли понять, почему хозяин впервые за этот год предпочел ему жесткий стул за совещательным столом и почему он уравнял себя с этим смешным губатым человечком.

— Опять кого-то нужно раскручивать? — с легкой, почти неуловимой картавостью ответил гость и пошевелил густыми смоляными бровями.

Такому богатству над глазами позавидовал бы Брежнев. Если бы не крохотный кусочек смуглой кожи под переносицей, они бы издали казались усами.

— Вот видишь, Аркадий, ты понимаешь меня с полуслова, — поерзал на стуле Золотовский и только теперь заметил, что у гостя вместо двух золотых колечек в ухе висит одно. — А что с Гришей? Неужели умер?

— Он эмигрировал, — потрогал мочку Аркадий. — Нехорошо вышло. Уехал — и все. Хоть бы слово сказал. Это не по-нашему, совсем не по-нашему. Если бы совсем не был мертв его отец, то…

— Я до сих пор благодарен тебе за раскрутку Волобуева…

— Сейчас такое время, что все нормальные люди стали возвращаться назад, а он…

— Но Волобуева нет. Ты сам это знаешь…

— Племянник мой вернулся. Здесь он был скрипачом, а там всего лишь мусорщиком. Я его опять в консерваторию устроил…

— Тебя устроит пять тысяч «зеленых» в месяц плюс один процент от сбора?

— А жена его пока боится возвращаться. Говорит, что здесь нестабильно. А я ей…

— Ладно. Семь тысяч. Плюс два процента от сбора…

— Но ты представляешь, на нее не действует! Она говорит, я уже не могу без пальм, а в Москве совсем нет пальм. Ведь в Москве нет пальм?

— Сколько ты хочешь?

— Я ей говорю, при чем здесь пальмы?.. Десять тысяч и пять процентов…

— И три процента.

— Тебе жалко несчастных пять процентов для старого друга, готового отдать за тебя жизнь?

Вчера поздно вечером Золотовский все-таки дозвонился до начальника колонии. В бараках уже орали «Подъем!» заспанные дневальные, а по телевизору шли утренние новости. Начальник колонии долго выяснял что-то с начмедом, но потом все-таки решился выдать гостайну: у брата действительно определили рак прямой кишки и жить ему оставалось не больше трех-четырех месяцев.

Золотовский быстрым движением подобрал ноги под стул, налег грудью на стол и выпалил:

— Четыре с половиной процента.

За время, пока он подбирал ноги и ложился грудью на стол, он умножил десять на четыре, приплюсовал возможные четыре-пять тысяч от ежемесячного сбора и внутренне согласился с не такой уж большой потерей, но в бизнесе, в том числе и шоу-бизнесе, всегда очень важно застолбить за собой право последнего голоса. И он вновь повторил:

— Четыре с половиной.

— Хорошо. Я согласен.

Аркадий достал из кармана брюк платок и облегченно высморкался.

— А с кем работать? — спросил он, аккуратно складывая платочек своими миниатюрными пальчиками.

— Сначала с парнем, потом с девушкой. А еще лучше — одновременно!

— Подожди, Эдуард! Мы договаривались об одной единице на раскрутку. Я не выдержу такой запарки!

— Аркадий, ты же одессит! У тебя же все в этой сфере свои люди!

— Это я не отрицаю! Но я же не лезу в твои дела и к твоим людям!

Если бы можно было, Золотовский проскрежетал бы зубами, но они были из металлокерамики и могли испортиться. А зубами он дорожил не меньше, чем прической.

— Аркадий, мне нужны твои связи. Хорошая студия, пару клипов, реклама через «ящик». Живьем никого гнать не будем. Чистая «фанера»…

— А если оскандалимся?

— Ну и хрен с ним! Без скандала не бывает популярности.

— Согласен.

— Раскрутку по клубам я беру на себя…

— Эдик, ты очень торопишься. Я тебя не узнаю. В чем дело?

— Потом объясню…

Перегнувшись над столом, Золотовский выудил из пачки «Саше!» сигаретку, размял ее в пальцах, посмотрел на золотую печатку на одном из них, поморщился и сказал:

— Девочку ты знаешь.

— Серьезно? Она уже в раскрутке?

— Нет. Это моя секретарша.

— Э-эдик! Побойся Бога, ей слон на ухо наступил.

— А фэйс?

— И голос!.. У нее же не голос, а хрип колдуньи…

— Очистим, отмикшируем. Я же говорил, «фанера»! Главное — фэйс, личико. Ты знаешь, какие у нее губы?!

Аркадий почмокал своими, тоже немалыми, и немного отступил. Всего на шажочек.

— А если ее потащут на какой-нибудь конкурс? А там надо в натуре…

— Перешел на блатной жаргон?

— Нет, я имею в виду натуральное пение, живьем… Потом же не отмоемся!

— Я сказал, это мои проблемы!

— Э-эх, ладно! Но учти, это будет средний уровень. Вытянуть можно только клиповым антуражем и скандалами.

— Это я обещаю.

— А что за парень?

— Сейчас.

Гремя стулом, Золотовский выбрался из-за стола, тяжело протопал к креслу, плюхнулся в него и, снова став величественным и суровым, притопил клавишу на пульте.

— Венерочка, ко мне есть посетитель?

Он вскинул левую руку, и сползший с запястья рукав пиджака открыл часы «Вашерон Константин». На строгом, без всяких цифр, диске две такие же строгие золотые стрелочки показывали половину пятого.

— Есть молодой человек. Он ждет уже полчаса.

Ткань вновь скрыла циферблат, и Золотовский, опустив руку, мягко приказал:

— Пригласи его ко мне, Венерочка.

Под щелчок зажигалки в кабинет вошел Санька. Вокзальная ночь все еще спала в складках его куртки, а запах сырых тряпок и дешевой жареной колбасы пробивал и сквозь едкий дух плохого одеколона.

Золотовский закурил, выдержал минутную паузу и спросил Аркадия:

— Изучил?

— Ты о чем, Эдик?

— Я говорю, изучил объект? Из этого парня надо сделать что-нибудь приличное.

У Саньки повлажнели ладони. Где-то под сердцем забурлила, кипятком зашлась ярость, поперла, понеслась к горлу, и он еле сглотнул, чтобы не дать ей выхлестнуться.

— Как он тебе?

— Средний уровень.

— А если волосы отпустить?

— Тогда… тогда… — Аркадий сощурился и стал похож на часовщика, к которому пришел новый посетитель с безнадежными часами. — Тогда получится что-нибудь похожее на Есенина. Если он, конечно, курчав.

— Он не курчав, — за Саньку ответил Золотовский, хотя вряд ли мог это знать. — Можно, правда, сделать химическую завивку…

— Можно что угодно. А как у него с голосом?

— Спой чего-нибудь, — пыхнул дымом Золотовский.

Даже в зоне Санька не ощущал себя вещью. Здесь ощутил. Ему хотелось сделать хоть шаг, но ноги почему-то не шли, будто и вправду он весь превратился в неподвижный шкаф. В горле было суше, чем в пустыне в полдень, но он все же собрал все силы к шее и прокашлялся.

— Давай-давай, не менжуйся! — еще развязнее кинул Золотовский, и Санька вдруг ощутил, что оцепенение прошло.

В стекле часов, которые все так же стояли в углу, отражалась до боли знакомая седая физиономия. Увидев ее, Санька сразу забыл о Золотовском. Седую образину с таким носом и такими усами он видел не так давно в зоне. Ей осталось лишь открыть рот, и тогда бы по металлическим зубам Санька точно признал Клыка. Именно он после ухода Косого в больничку должен был стать паханом. И появление его лица в стекле могло означать только что-то страшное. Больше всего в жизни Саньке захотелось сейчас обернуться, но он сдержал себя.

— «Царевна Несмеяна», — еле ворочая языком, проговорил он. — Слова и музыка Шангина-Березовского…

— Ты чего гонишь?! — выкрикнул из кресла Золотовский. — Шангин в «Что? Где? Когда?» играет, а Березовский — в Совете Безопасности замом у Рыбкина. Ты что, издеваешься?

— Эдик, не горячись, — простонал Аркадий.

— Что значит, не горячись?! А если над тобой издеваются?!

— Это правда песня Шангина-Березовского. «Трудное детство» ее просто реанимировала. Это один человек, а не два.

Губы Золотовского впились в сигарету и за одну затяжку сожгли не меньше сантиметра табака. Санька зачарованно смотрел на появившийся серый кончик сигареты. В зоне таким кусочком табака вволю накурились бы не меньше трех человек.

— Ладно. Гони своего Березовского, — разрешил Золотовский. — Один куплет.

— «Ты стой-ишь у окна, на-а дворе осенний ветер. Ты стопишь и молчишь, и не видишь ничего», — еле вытянул Санька.

Сухой язык с трудом ворочался под пересохшим небом. Он скорее мешал горлу, чем помогал ему. Хотя и горлу было не легче.

— «Потому-у что опять он пришел и не заметил, как ты лю-убишь его, как тоскуешь без него…»

— Хватит, — оборвал его Золотовский. — Ну как, Аркадий?

— Две ноты сфальшивил, — радостно сообщил он. — Средний уровень.

— А мне гении и не нужны. Ты же сам говорил, Аркадий, что и «Битлы» были средним уровнем, пока у них не появился продюсер Хинштейн…

— Эпштейн, — поправил он. — Да, он красиво раскрутил их на первых гастролях в Штатах. Почти все средства потратил на оплату толпе «фанатов», встречавших «Битлов» на американской земле. Зато потом как это вложение оправдалось!

— История, к сожалению, не повторяется. Ладно, в каком имидже ты его видишь? Волобуев тяготел к року…

— Ну, и зря! Сейчас деньги можно сделать только на попсе!

— А техно!

— Только на попсе! Будем лепить сладкого мальчика, который никак не найдет свою девочку…

— В этом имидже уже ниша занята.

— Ты имеешь в виду Сташевского? — угадал Аркадий и радостно потер ладошки. — Он уже сменил имидж. Теперь он в амплуа парня, от которого ушла девица. Тоже кассовый вариант. Все-таки основной зритель — бабы-дуры…

— Чуть не забыл, Аркадий!.. Он только что освободился. Может, сменим имидж на уголовный?

— Ни в коем случае! В той нише кого только нет! Там толчея, как в метро в час пик! Новиков, «Лесоповал», Гоша Арбатский, Толя Полотно, Трофим, Ваня Московский, Игорек Герман, Вова Гогин, Слава Клименков…

— Все-все-все! Убедил! Беру свои слова обратно! Композиторов сам подключишь?

— Это без проблем. Стихи — тем более. Сейчас все поэты — нищие. За копейки напишут.

— Не скажи, Аркадий! Я одного знаю. Ему по штуке за текст кидают.

— Нам такие не нужны. Главное, чтоб рифмовалось.

Санька только сейчас снова повернул голову к часам. Желтый маятник тупо перемалывал воздух внутри деревянной башни. Никто больше не сверлил оттуда Саньку взглядом. И он подумал, что больше не нужно спать на вокзалах.

— А как его звать? — первым вспомнил об имени Аркадий.

— Санька, — ответил за него Золотовский.

— А фамилия?

Вот здесь уже Золотовский не мог сработать суфлером. Под хруст кресла он перебросил вопрос Саньке:

— Какая фамилия-то у тебя?

— Грузевич.

— Не пойдет! — вскрикнул Аркадий и перепугал этим Саньку.

Он еще никогда не видел, чтобы люди так быстро переходили от полусонного состояния к бешеному возбуждению. Впрочем, он никогда и не видел мужиков с серьгой в ухе.

— Ни в коем случае не пойдет! Не эстрадная фамилия. Нужен псевдоним…

— Весенин! — подпрыгнул на кресле Золотовский.

— Почему Весенин?

— Ты же сам говорил, что если ему волосы отпустить, то на Есенина будет смахивать. А где Есенин, там и Весенин!

Лицо Аркадия сморщилось, как будто из спелого яблока превратилось в печеное. Он подержал его таким несколько секунд и все же разгладил морщины.

— Не лучший вариант, конечно. Но ладно уж. Пусть Весенин.

— Как тебе у ребят в берлоге? — неожиданно спросил Золотовский. — Классно?

— Нормально.

— Обстановка, конечно, спартанская, но жить можно. Зато район — сказка! Точно?

Перед глазами Саньки желтыми вспышками замелькали проносившиеся мимо троллейбуса окна Крылатского, и он с облегчением кивнул. Вспышки исчезли, а глаза с удивлением поймали в стекле часов все то же седое лицо. Прошлое смотрело на него с укором, и Саньке впервые стало по-настоящему страшно.

— «Бабки» на первое время получи у Венерочки, секретарши, — причмокнул он губами и пригладил и без того ровненький височек. — Держись с группой. Что делать дальше, тебе скажут. Все. Иди… И это, смени прикид… Купи себе приличные тряпки. А то в этом рванье тебе скоро начнут милостыню подавать…

Санька по-военному резко развернулся через левое плечо и тут же посмотрел на потайную дверцу в мебельной стенке. Именно там стоял в первый его приход Лось. Но сейчас дверца оказалась плотно прикрыта. Призрак седого испарился из комнаты, но Саньке не стало от этого легче. Какая-то заноза засела в сердце и никак не хотела оттуда выходить.

В приемной он получил от Венеры, ставшей вдруг любезной и ласковой, несколько стотысячных купюр, не считая сунул их в боковой карман куртки и вдруг вспомнил, что именно этот карман зеки зовут «скулой».

— Понравилось в Москве? — с придыхом спросила девушка.

Как ни старалась, хрипотцу скрыть она не могла. И замаскировала свой самый большой недостаток улыбкой.

Она была такой приторной, что Саньке даже почудился сахар во рту. Он торопливо сглотнул слюну, избавляясь от ее сахара, и прожевав что-то типа «Ны-нормально», вышел в коридор.

Лося у дальней двери не было видно, и Сашка решился на невозможное. Он шагнул к одной из белых дверей. Ему показалось, что из комнаты именно за этой дверью есть ход в кабинет Золотовского, ход через дверь мебельной стенки.

Он рванул на себя белоснежную створку и удивленно застыл при виде зековского интерьера: четыре металлические двухъярусные койки по две у каждой стены, синие казенные одеяла на них, тумбочки, набитый огромный рюкзак в углу. Впрочем, рюкзак к пейзажу зоны уже не подходил.

Санька уже хотел шагнуть в комнату, чтобы узнать, есть ли все-таки из нее ход в кабинет Золотовского, но тут ему на плечо опустилась ладонь. Такая увесистая пятерня могла быть только у седого.

Санька обреченно обернулся и сразу ощутил, как схлынул испуг.

— Ты чего это? — глухо спросил его Лось.

Челюсти охранника упрямо перемалывали что-то, и Саньке показалось, что это вчерашняя жвачка, которая успела за ночь подсохнуть.

— Выход ищу… Вот…

— Выход там, — кивнул Лось в глубь коридора и поморщился от резкого звука звонка. — Кого это принесло?

За спиной Лося, как на прицепе, Санька проплелся к двери, послушал клацание трех сейфовых замков и чуть не получил по физиономии.

В коридор из-за двери ввалился лохматый, потрясающе стильно разодетый парень и, расстегивая на ходу кожаную жилетку, обшитую чудовищным желто-красным узором, прокричал:

— Шеф на месте?!

— Ты чего, Децибел? — невольно отступил и Лось, хотя совсем не мешал парню пройти дальше.

— Не твое дело! — взвизгнул парень и бегом бросился к кабинету Золотовского.

Его бордовые джинсы исчезли за поворотом.

— Ну, дела! — удивился Лось.

— Заваруха какая? — понаглее спросил Санька.

— Да я Децибела никогда таким прикантованным не видел.

— Без понта?

— Да иди ты! — огрызнулся Лось.

В эту минуту Санька пожалел, что не закрыл за собой белую дверь. Если из той комнаты все-таки был проход в кабинет Золотовского, он бы точно узнал, почему впервые в жизни так разнервничался парень со странным именем Децибел.

ПЕРВЫЙ ШЛЯГЕР В ШОУ

НАЗЫВАЕТСЯ «ВОРОБЫШЕК»

Говорят, что неудобно спать на потолке. Одеяло все время сваливается. Санька это не пробовал. А вот сон на полу в крылатской хазе вышел полубредовым. Даже предыдущие вокзальные кошмары, когда храп соседа-бомжа мерещился собственным предсмертным хрипом, а грохот поездных колес напоминал удары пресса, которым пытаются тебе размозжить голову, эти кошмары выглядели веселенькими мультиками по сравнению с картинками, посещавшими Саньку на тощем матрасе Андрея.

Из черной кисельной мути на него наплывали то стальные зубы седого, то желтая серьга в ухе странного мужичка, то пальцы Лося, то троллейбус без водителя. Зубы пытались укусить его, и, казалось, чем ловчее Санька уворачивался от них, тем сильнее возрастало у них желание оставить шрам на его коже. Серьга, увеличившись до размера ошейника, охватывала своей золотой удавкой горло и, охватив, тут же начинала уменьшаться до своих прежних размеров, заставляя хрипеть в удушье. Пальцы Лося, крупные, мозолистые, больше похожие на сучки дерева, чем на пальцы, ложились то на одно плечо, то на другое, и от того, что они вроде бы не делали ничего плохого, вызывали еще больший страх, чем зубы и серьга. А когда под утро на Саньку из черноты вылетел троллейбус, и он понял, что не успеет увернуться, он вскинулся на матрасе, ошарашенно посмотрел перед собой и увидел вместо грязных фар стоящего в двери Роберта с зубной щеткой во рту.

— Тебя к телефону, шолист, — так и назвал он его «шолистом» вместо «солиста». — Ну, ты и орешь по ночам! Глисты, что ли?

— Андрей не пришел? — озираясь по комнате, спросил Санька.

— Не-а… У него вместо подушки сиськи под головой. Кто ж такое задаром променяет?..

Телефонный звонок заставил его забыть о ночных кошмарах, об Андрее, о квартире, о всем сразу. Наверное, после разговора с Аркадием Санька о себе забыл, потому что узнал, что уже сегодня его будут записывать на компакт-диск.

В студию он вошел, с гулом ударившись о дверь, но совершенно не ощутив боли.

— Где ты его взял?! — вскочил со стула у пульта толстяк килограммов под двести весом. — Он мне всю студию разнесет!

Его разбухшие до женских размеров груди рыхло покачивались под пестрой рубашкой. Такую раскраску мог напялить на себя только негр. Но у толстяка была розовая кожа альбиноса, усеянный капельками пота нос и очень маленькие ручки. Казалось, что когда он рос, то ручки не заметили этого и остались такими же щупленькими, как и в десять лет от роду.

— Это по молодости, — вяло ответил из угла комнаты Аркадий и предложил Саньке: — Садись вон туда. Подождем творческую интеллигенцию. Ты где такое дерьмо купил?

Санька осмотрел свой новый джинсовый костюмчик, на котором вроде бы к месту сидела черная кожаная куртка, и, ничего не поняв, пробурчал:

— Мне сказали, хороший товар… Америка…

— Где купил?

— У метро. Там палатки стоят. Мне сразу подобрали одного цвета куртку джинсушную и брюки…

— Одного цвета! — хихикнул толстяк.

— Прикид надо с умом подбирать, Сашенька, — невидимой пружиной подбросило со стульчика Аркадия. — Даже те тряпки, в которых ты шныряешь по тусовкам, должны держать тебя в имидже. Я уж не говорю о сцене! А ты что купил? Штаны — черные, а куртка — черная-черная. Ты знаешь, сколько цветов черной тональности в джинсе?

Санька приложил край куртки к брюкам и только теперь, в солнечном свете, делящем комнату надвое, заметил, что куртка действительно темнее джинсов.

— И потом… Какая это Америка?! Ты посмотри на строчку! Ее делал пьяный барыга! За такую строчку моего дедушку, лучшего портного Одессы, клиенты бы выкинули в море. И он бы не сказал ни слова против данного факта? Он же натурально знал, что такое брак! Эту дрянь, пошитую где-нибудь в Турции, выкинешь. Моря здесь нет, бросишь в Москву-реку. Если тебе нравятся джинсы, а мне лично, как внуку лучшего одесского портного, вся эта брезентуха не может нравиться, то сходи в фирменный магазин в центре…

— А кожаная куртка? — боком повернулся Сашка.

— Ты называешь это убожество кожаной курткой?! С нее же через две недели натурально осыпется краска! И ты будешь похож на линяющего пингвина! Конечно, своей покупкой ты помог китайским коммунистам удержать темпы экономического роста, но мне от этого не легче. Мне вообще от тебя не легче…

— А кепка? — сорвал с головы черный кожаный блин Санька.

— Разрешите? — мышкой поскребся кто-то в дверь.

— Заходи! — гаркнул толстяк, и его груди и живот колыхнулись двумя волнами: одна от подбородка до пупа, вторая — от пупа до подбородка.

Шторм на теле хозяина студии улегся, и медленно, будто ее перепугали, открылась дверь.

— Разрешите?

— Да входи, не бойся, — уже без прежнего энтузиазма позвал толстяк.

— Мы вдвоем.

В двери стояли двое мужчин непонятного возраста. Наверное, если бы их можно было побрить, отмыть, погладить, причесать и наодеколонить, то им никто не дал бы больше тридцати лет от роду. Но все эти действия были маловероятными в их судьбе, и потому Санька сразу решил, что им лет по сорок. В таком возрасте уже зовут по имени-отчеству. Аркадий же небрежно прикрикнул:

— У нас нет времени! Давайте побыстрее! Не тормозите! Олег, что у тебя с текстом?

Один из близнецов, тот, что чуть пощуплее и понебритее, вырвал из бокового кармана куртки записную книжку. Его руки дрожали, точно он вырвал сердце.

— Может, вместе с нотами? — подал густой, неожиданный для него голос второй.

Соломенный хвостик волос на его затылке стоял задорно и смело.

— Лелик, погоди! Я же сказал, текст! Я должен прослушать текст. Музыка сейчас у всех песен одинаковая…

— Ну-у, я не согла-асен…

— Читай, Олег!

— «Голос милой»! — громко объявил Олег и развернул блокнот.

— Про это еще не пели, — пустил веселую волну по груди и пузу толстяк.

— «Мне голос твой — как капли от болезни, — голосом трагика, обещающего смерть врагу, начал Олег. — С годами все полезней и полезней. Мне голос твой — как чистый горный воздух. Я пью его, как ночь пьет утром звезды»… Вот… И потом припев… Припев такой… «Голос милой, ах, голос милой! Счастья полюс. Глоток весны. Не любили вы, не любили, если в голос не влюблены…»

— Не пойдет, — выдавил из себя Аркадий.

— Почему?! — набычившись, шагнул ему навстречу Лелик. — Давайте прослушаем с музыкой! Там хорошая мелодия.

— Сейчас хороших мелодий нет, — не сдавался Аркадий.

Он стоял у пульта со скрещенными на груди руками и выглядел смешно рядом с толстяком. Видимо, поняв это, он ушел к своему стульчику, плюхнулся в него, закинул ногу на ногу и послушал тишину. Тишина была на его стороне, и он усилил свои претензии:

— Первое: текст сусальный. Сейчас это не кассово. Второе: бьем мимо имиджа. Наш герой ищет девочку и не находит. Понимаете, не находит! А ты, Олег, про голос милой. Голос милой — это уже все, кранты, приехали. А девочки-зрители должны писать в потолок от одного вида мальчика, который никак не найдет девочку. Ду ю андестенд ми?

— Зря ты, Аркадий, — все-таки сдался Лелик. — Вытянули бы музыкой. Но раз имидж… У нас есть, кажется, то, что тебе нужно…

Тыканье композитора удивило Саньку. У Аркадия на лысине и седых висках были написаны шестьдесят лет. В таком возрасте уже имен вовсе нет, а только имя-отчество, а то и просто одно отчество. Но его-то Санька не знал и неприятно ощутил, что ведь тоже не представляет, как звать-прозвать директора.

— Ладно. Давай следующую, — небрежно качнул лакированным ботинком Аркадий.

— «Воробышек»! — уже без прежнего пафоса объявил Олег и покраснел. — «Воробышек-воробышек. Нахохлилась опять. Мне поцелуев-зернышек тебе хотелось дать. Но ты махнула крыльями косичек золотых. Как близко в миг тот были мы. И вот исчез тот миг…» Припев… «Воробышек-воробышек. Не надо уходить. У каждой ведь из Золушек принц должен в жизни быть»… И опять певец, значит, после припева, поет: «Сказала, что не пара мы…»

— Хватит. Это уже ближе к истине. Хотя опять же не совсем то, — поморщился Аркадий и пробурчал лишь себе одному под нос: — Воробышек-вор-р-робышек… Ну, это уже образ. Можно клип лепить. И потом Золушка, принц… Ладно! Лелик, что за ноты на этот текст?

— Аркадий, поверь мне, это будет хит! Рядом с этой вещью померкнет все! — кинулся к электрооргану в соседнюю комнату композитор с детским именем Лелик.

Хвост на его затылке развевался знаменем. А от всей худощавой фигуры сквозила невыплеснутая борцовская мощь.

— Вот послушай! — басом позвал он всех за собой.

Его призывному кличу подчинились все, кроме толстяка. Он все с таким же видом китайского божка сидел у пульта, укрыв животом не меньше двадцати тумблеров, и тупо, бессмысленно смотрел на черную грушу микрофона за стеклом.

Лелик подключил электроорган к сети, артистично вскинул над клавишами пальцы и после вздоха Олега все-таки заиграл. Мотивчик был простенький, но все-таки запоминающийся. Санька не раз видел по телевизору, как запинаются игроки в шоу «Угадай мелодию!», когда им выпадает песня девяностых годов. Такое впечатление, что в конце века композиторы только и делали, что пытались создать образ размытого времени, когда герои стали антигероями, а гении бездарями и, соответственно, наоборот, когда каждый день что-то происходит, но ничего не меняется, а когда меняется, то кажется, что ничего в общем-то и не произошло. Композиторы сумели передать хаос, сами, возможно, того не понимая. Они подбирали звуки с митинговых улиц, подбирали из бесконечной говорильни одних и тех же телегероев, и выходило что-то похожее на зыбкие волны говора. Вроде как что-то звучало, а на самом деле и не звучало.

Мелодия Лелика была родом не из девяностых. В ее сердцевине жила ностальгия по пятидесятым, по годам, когда еще жила хоть какая-то вера и до светлого будущего было подать рукой. Мелодия медленно стихла, и Саньке показалось, что сейчас оживет радио в углу и сообщит об очередном Пленуме ЦК КПСС. Такое он видел уже в каком-то фильме о пятидесятых.

— Что-то знакомое, — снова превратил лицо в печеное яблоко Аркадий.

Кольцо на его ухе смотрелось брелоком для ценника. Но ценника не было. Таким людям, как Аркадий, всегда очень трудно определить истинную цену. Он вроде бы ничего не умеет, но продает себя так, что дух захватит, как в антикварном магазине при виде безумно дорогой безделушки.

— Это не из Мокроусова? — упрямо не разглаживал он морщины. — Или Блантер?.. Три ноты подряд очень уж знакомы. А-а? — обернулся он к двери. — Не похоже на Блантера? Не плагиат?

Неподвижная спина толстяка ответила после важного молчания:

— А мне-то что?

— Зачем ты так, Аркадий? — побледнел Лелик. — Я когда-нибудь крал? Ты что, меня не знаешь?

— Сейчас все крадут. У Бетховена, Моцарта, Гершвина…

— У Гершвина не крадут!

В дверь вплыл сначала живот, а потом уже весь оператор. В его глазах, в его оплывших щеках, в опущеных плечах, казалось, собралась скука смертная всего человечества. Он безразлично посмотрел на поэта и спросил у него:

— Клавир есть, композитор?

— А как же! — подпрыгнул на стульчике Лелик и по локти нырнул в баул.

В нем лежало так много бумаг, будто Леликом было написано не меньше сотни симфоний, а если и не симфоний, то штук пятьсот песен — точно.

— Вот! — гордо воздел он над головой лист с густо исписанным, исчерканным вдоль и поперек клавиром. — Вот доказательства!

— Пошли, — приказал толстяк.

Даже бумажку с клавиром ему не хотелось нести в другую комнату. Он, раскачиваясь, досновал до правого компьютера у микшерного пульта, тяжко, со вздохом обречения сел и только потом включил его.

— Давай свои каракули!

Лелик положил листик рядом с клавиатурой. Он смотрел на него так, будто в эти минуты терял его навсегда.

— Может, помочь разобраться в черновике? — предложил он толстяку.

— Сам разберусь. Не пионер…

От двери операторской Санька разглядел, что на мониторе после тупых тычков по клавиатуре появились виндоузные окошки. Правую верхнюю четверть экрана занимал нотоносец. Ни скрипичных ключей, ни обозначений размеров, основ гармонии и самих нот с такого расстояния он не мог рассмотреть.

Толстяк подвигался на стульчике, утрамбовывая себя, и вовсе закрыл плечом полэкрана. Клавиатура вновь застонала под его пальцами.

— Ну что? — прошел к нему мимо Саньки Аркадий.

— Щас. Подождать надо, — вяло огрызнулся толстяк.

— А кого подождать?

— Я свежую программку на той неделе установил. Все песни, начиная с сорок седьмого года. Наши, естественно…

— А раньше, ну, довоенных нет?

— А зачем?.. В той мелодике сейчас никто даже не пытается работать… Вот, машина отпахала. Программа утверждает, что полного аналога четырех нот в основной теме песни нету.

— А трех?

— По международному праву музыкальный плагиат — это четыре ноты подряд, а не три, — таким тоном произнес толстяк, будто объяснял взрослым людям, что дважды два — четыре.

— А поищи первых три, — не унимался Аркадий. — Поищи.

У Лелика на лице сияла победа, а в глазах блестели огни салюта. Он не вмешивался в диалог и вообще ощущал себя так, будто ему при жизни только что поставили памятник.

— Три есть, — заставил его напрячься голос толстяка.

— А я что говорил! — обрадовался Аркадий и потянулся вверх.

В комнате что-то громко хрустнуло. То ли подошвы его новых ботинок-казаков с чудовищно острыми носами, то ли поясница.

— Но те три ноты в фа-мажоре, — заметил неточность толстяк. — А у него — в фа-миноре…

— Аркадий, у меня все честно! — забрал драгоценный клавир Лелик. — Хорошая оранжировка — и хит обеспечен! На пару лет!

— Таких хитов не бывает…

Аркадий стоял, отвернувшись от Лелика, и с ненавистью смотрел на монитор. До этой минуты он любил компьютеры.

В напряженной тишине он прошел к своему стульчику, бережно опустился в него, помолчал и по-царски решил:

— Ладно… Три так три… Покупаем…

Яблоко его лица из печеного стало спелым. Его цена возросла. Лелик метнулся к Аркадию, подобострастно, с хрустом в пояснице склонился над ним и что-то заговорщически зашептал. Его спина ширмой скрывала лицо директора, и только по возражениям того («Пойми, я на такую сумму не уполномочен», «Нет», «Ну что ты!») Санька понял, что там идет нешуточный торг. В конце его Аркадий сунул несколько бумажек в руку Лелику, тот спрятал их в карман куртки и наконец-то распрямился. Почему-то уже без хруста. Когда он обернулся, у него было лицо человека, которого только что обокрали.

— А вот и ребята! — совсем не видя, что делается в соседней комнате, вскрикнул Аркадий и с покряхтыванием слез со стула.

Санька тоже повернул голову на шум и узнал всех вошедших по спинам. Самым ближним к нему оказался затылок со смоляным пучком волос под шапочкой лысины, и он радостно шагнул к нему.

— A-а, привет, — вяло поздоровался Андрей. — Вживаешься?

— Да вот… значит… утвердили меня солистом…

— Поздравляю. Значит, этим вечером коньяк и жрачку выставляешь ты.

— А ты придешь?

— Без вариантов. Попрощаться ж нужно.

— В каком смысле?

— В прямом. Меня под снос назначили.

— Как это? — сделал удивленное лицо Санька и машинально надел на голову кожаную кепку.

— Уволен я из группы. Навсегда. Золотовский сказал, мать его! Выслуживается перед хозяином, падла!

На матерный вскрик обернулся Роберт. Без зубной щетки во рту он смотрелся чуть солиднее. Казалось, что он даже может сказать что-нибудь умное. Раз в день, но может.

— Мир, дружба, жвачка! — поприветствовал он Саньку. — Прослушал шлягер?

— А что это?

— Во дает! Ну, песню прослушал только что?

— Да.

— Съедобная?

— Так-так-так! — хлопками в ладони заставил всех умолкнуть Аркадий.

У него было лицо человека, только что сделавшего открытие, способное спасти мир и обессмертить его изобретателя. Вместо пятисот долларов на двоих он отдал поэту и композитору четыреста и теперь приятно ощущал в кармане хруст новенького стольника. Но еще приятнее было то, что он уговорил Лелика на отказ от авторства и теперь мог перепродавать песню как свою собственную. И хотя у нее вряд ли могли после исполнения «Мышьяком» появиться покупатели, он упрямо верил, что совершил одну из самых выгодных сделок в своей жизни.

— На! — сунул он Роберту нотную запись «Воробышка». — Потренируйтесь с полчасика. За это время Весенин выучит текст…

Санька удивился, зачем это какому-то Весенину учить текст, и только когда Аркадий протянул ему вырванную из блокнота страничку с каракулями Олега, понял, что Весенин — это он. И то серьезное, на что он так долго настраивался, вдруг представилось ему балаганом, где все только дурачатся, и он сам неожиданно ощутил острое желание стать таким же шутом-дураком.

— А можно я прямо с бумажки пропою? — нагнувшись к Аркадию, спросил он.

— Можно, — ответил за него толстяк. — Только бумажкой перед микрофоном не шурши. У него чувствительность большая…

В комнате напротив, за стеклом, Санька разглядел этот слишком чувствительный микрофон. Он висел перегоревшей лампочкой. Уже и его Санька не мог воспринять серьезно.

И только обернувшись к Андрею и столкнувшись с ним глаза в глаза, он понял, что не все здесь так несерьезно.

РЮКЗАК СЕДОГО ПРИЗРАКА

Камера хранения Казанского вокзала пропахла вонью жженого угля, мочи и старых тряпок. Если учесть, что такой же запах возили в своих изношенных вагонах поезда восточного направления, то Сотемский и Павел, войдя в камеру, сразу ощутили себя внутри тряского состава. Чувство было настолько сильным, что они переглянулись.

При виде лица напарника Сотемский не сдержал внутри себя сочувствия:

— Что ж тебе так с зубами не везет?!

Павел бережно потрогал ладонью вздувшуюся правую щеку и пояснил то, что Сотемский и без того знал:

— Флюс, зараза!

— А тот вырвал?

Взмахом руки Павел проводил уже давно распрощавшийся с ним зуб.

— Там трещина была. Эта стерва Кравцова… Ей бы лучше ядра на стадионе толкать, а не на рынке стоять…

Они подошли к самому дальнему стеллажу, заставленному чемоданами, сумками, ящиками, свертками, и сопровождавший их приемщик камеры хранения ткнул узловатым мозолистым пальцем в пузатый рюкзак.

— Этот? — спросил он у рюкзака.

— Похоже, он, — стал присматриваться Сотемский.

— Да он, он, — краем губ еще выцедил из себя слова Павел.

После фразы о Кравцовой правая щека заныла с новой силой. Она будто бы ждала, когда же при ней произнесут эту фамилию, и после ее упоминания тут же начала болеть.

— Похоже, что он, — согласился Сотемский.

Его чуб стер пыль с верха рюкзака, но зато Сотемский разглядел нашлепку от бананов, которую заметил один из оперов службы наружного наблюдения. Название фирмы совпадало.

— Вопросы есть, Герой? — спросил Сотемский лениво приплетшегося за ним коккер-спаниеля.

Тот солидно промолчал. Лишь только нос всасывал и всасывал в себя воздух, пропитанный тысячами запахов. Если Сотемский ощущал гарь жженого угля, едкую вонь мочи и пощипывание в ноздрях от пыли, а приемщик вообще ничего не улавливал, потому что давно придышался к камере, то для Героя запахи создавали красивую яркую картину, и он, плохо видя, рассматривал в своем маленьком мозгу красные пятна от пряного духа кожи, серые — от досок, желтые — от колбасы, спрятанной вовнутрь чемоданов, белые — от тряпок, накупленных в Москве для перепродажи в Сибири, малиновые — от противного запаха клея, с помощью которого были приклеены квитанции к чемоданам и сумкам. Синего — цвета наркотиков — на картине не было.

— Значит, пусто, — понял все Сотемский, когда пес беззвучно сел. — Но осмотреть все равно нужно.

— А если что?.. — вяло посопротивлялся приемщик.

— Мы ничего не изымаем. Только осмотр.

— Ну, ладно.

Он отвернулся и, раскачиваясь, будто медведь, вставший на задние лапы, вышел из прохода. На спине его комбинезона какой-то шутник, а может, и он сам, написал: «Берегись поезда!»

— Такой задавит, — прокомментировал Павел.

Сотемский внимательно осмотрел верх рюкзака. Никаких предохранительных ниточек на пряжке не было.

— Призрак, а не мужик, — сказал он самому себе. — Клык спокойно сидит в зоне, а что это за двойник, ума не приложу. Точно что призрак.

— Или его дух, — добавил Павел.

Щека застыла, и можно было говорить вволю. Сейчас это казалось богатством.

— Какой дух? — не понял Сотемский, поморщившись от противного запаха, струившегося от рюкзака.

— Ну, как в фантастических фильмах. Его собственный дух. Отделился от него и бродит по планете…

— А может, брат-близнец? — спросил Сотемский.

— Начальник колонии сказал, что братьев у него нет.

— А может, это все-таки он?

— Хочешь сказать, что сбежал, а за себя в зоне двойника оставил? Тогда зачем он едет назад?

— Ну да! У него ж билет до Читы… Ничего не понимаю.

Из открывшегося рюкзака на оперативников дохнуло запахом сигарет. Плотно — один к другому — вовнутрь были вбиты темно-красные блоки «Dunhill».

— А седой, ну, Клык курит? — спросил Сотемский на правах начальника.

— Я не узнавал.

— Плохо, Паша. Надо все о таких орлах узнавать.

— Я сегодня снова позвоню начальнику колонии.

Под сигаретами комками лежали пара свитеров, грязные носки, шарф, еще какие-то непонятные тряпки, годные только для помывки автомобиля. Сотемский брезгливо утрамбовал их блоками. Закрытый рюкзак казался больше, чем он был до этого.

— Плохо, что ли, сложил? — на шаг отошел Сотемский, изучая свою работу.

— Нет, он такой и был… Чуть не забыл, товарищ подполковник. Час назад из налоговой полиции звонили. Ну, по нашему запросу о «Мышьяке» и Золотовском…

— И что?

— Полный порядок.

— Не может быть! — обернулся Сотемский.

Он смотрел на Павла и флюса теперь не замечал вовсе.

— Все налоги уплачены?

— Абсолютно. Там другое смущает.

— Ну!

— Слишком уж большие сборы были у группы на последних гастролях…

— Ну вот, а ты говоришь, все у них отлично!

— Вы уверены, это — отмыв?

— Даже не сомневаюсь, — достал Сотемский носовой платок и вытер о него руки. — Золотовский — машина по отмыванию грязных «бабок». Но кто водитель у этой машины — вот вопрос?

КУРТКА ПОЯВЛЯЕТСЯ СНОВА

Субботний день на Тушинском рынке — бешеный день. В вещевом павильоне, наскоро сооруженном из алюминиевых листов, — вавилонское столпотворение. Людской поток течет мимо обрывистых берегов. Только берега уходят не вниз, как у обычной реки, а вверх, к потолку павильона. Все, что наспех пошито на частных фабриках; фабричках, а то и просто в кустарных мастерских захолустных турецких городков, шпалерами висит вдоль стен.

— Девушка, у нас есть плащ именно для вас? — одновременно слышится от трех продавщиц в разных углах павильона. — Настоящая Италия! Вот посмотрите выделку с изнанки!

Некоторые упрямо верят, что это «Италия», хотя ни один торгаш не привезет сюда из Италии «кожу», от цены которой даже у нового русского округлятся глаза.

— Молодой человек, купите даме шубку!

— Зима кончилась, — лениво бросает молодой человек с лицом пенсионера.

— А вы заранее, заранее!

— Посмотрите, какая кожа у моего плаща! Чистый ягненочек!

— Так с него уже краска, извините, на попе обсыпалась!

— Ничего подобного! Это же крэк! Он весь — пятнами! Так положено!

Но самое поразительное в павильоне — это не тысячи плащей, курток, жилеток или песцовых шуб, а стульчики продавцов. Вы нигде не найдете на земном шаре таких маленьких стульчиков. Такое впечатление, что они когда-то были большими, точнее, нормальными по размерам, но потом, все сжимаясь и сжимаясь от жуткого вида людского потока, стали крохотны-ми-крохотными. Машенька из сказки про трех медведей очень обрадовалась бы подобному стульчику.

Такое же миниатюрное создание стояло и под плотными рядами мужских курток. Его хиленькие металлические ножки еле выдерживали центнер веса Кравцовой.

С утра она продала уже четыре куртки: три «бобочки» и одну «три четверти». Место, говоря тушинским жаргоном, было «отбито», то есть двести тысяч дневной арендной платы добыты, а сверх этого грели карман еще и пол миллиона прибыли. С этих денег еще, правда, требовалось отстегнуть камере хранения и охранникам рынка. Камере хранения — официально, охранникам — чтоб любили. Но даже с учетом будущих трат день получался неплохим, и можно было выкроить из него пять минут на обед.

Не успела она откусить полбутерброда с сыром и запить его мутным какао из термоса, как от людского потока отделилось нечто огромное, серое, небритое и заслонило собою свет. Профессиональное чутье подбросило Кравцову со стульчика. Он облегченно вздохнул, тоненько скрипнув всеми своими металлическими сочленениями, и тут же принял на свою узенькую спину недоеденный бутерброд и термос.

— Что вас интересует? — расширив лицо сладкой улыбкой, снизу вверх спросила Кравцова.

Любезность продавца — один из самых сильных способов выражения ненависти к покупателю. Но большинство пришедших на рынок об этом даже не догадываются.

— Вам нужна длинная куртка? — не убирала улыбку со щек Кравцова. — Есть криспи. Потрясающая кожа! И есть ваш размер. У вас же — два икс эль?

Огромное, серое и небритое наконец-то перестало жевать и ткнуло в самую большую куртку, висящую на центральной цепи.

— Эта, што ль?

— Ну что вы! — всплеснула пухлыми ручками Кравцова. — Это же только икс элечка! Примерно пятьдесят второй размер. И это не криспи, а нубук. Вашу куртку я сейчас достану.

Она с цирковой ловкостью развернулась на крохотном пятачке между торговыми рядами и покупателем, согнулась и по пояс нырнула в кожаные куртки. В огромной сумке за ними лежали неходовые размеры: эски — самые маленькие и два икс эльки — самые крупные.

Заработавшая в прежнем ударном темпе челюсть здоровяка снова замерла. Его маленькие серые глазенки завороженно смотрели на зад Кравцовой. Она совершала загадочные движения руками за рядами курток, а рыхлые ягодицы, отзываясь на эти движения, выписывали нечто похожее на ламбаду. Черная юбка готова была лопнуть по шву, и здоровяк помимо своей воли потянулся к танцующему заду, но Кравцова с резвостью пингвина, вылетающего из воды на айсберг, выбросила себя из кожаной проруби и протянула гостю нечто похожее на двухместную палатку.

— Вот пожалуйста! Ваш размер. Два икс эль. Настоящий криспи.

На сером лице покупателя не дрогнул ни единый мускул. Он уже не мог воспринимать Кравцову целиком. Перед глазами все еще плясали ламбаду две округлые черные подушки, и он даже посмотрел на то место, куда еще недавно ныряла продавщица. Казалось, что ее подменили, а настоящая, с бедрами, спряталась за куртки.

— Снимите пальто. Примерьте, — предложила Кравцова.

Мужик молча сбросил с себя темно-серое, почти до пола длиной, пальто, с сопением всунул по очереди руки в рукава и не успел опомниться, как быстрые пальцы Кравцовой забегали по куртке. Они расправили воротник, подобрали изнутри кулиски, прожужжали «молнией» и резко, но не настолько резко, чтобы обидеть покупателя, одернули кожу.

— Как на вас шили! Отлично сидит! Скажите, девочки!

Последнее обращение адресовалось всем соседкам-продавщицам сразу, и те, как бы ни были они заняты сами, почти одновременно взвизгнули:

— Отлично сидит!

— Вы сразу стали солиднее, — продолжала атаку Кравцова.

На поясе у покупателя, когда он снял пальто, она заметила пухлый поясной кошелек. Такому герою можно было грузить с ходу двойную цену, и он бы даже не вякнул.

— Вот видите эти крупные пупырышки, — провела по коже Кравцова. — Эта выделка называется криспи. Она создает очень прочную и вместе с тем очень мягкую кожу…

Она хотела сказать что-нибудь про Италию, но передумала. Наверное, потому, что покупатель впервые подал голос.

— А как он того… на улице смотрится?

— Еще лучше, чем здесь! — отработанным ответом парировала Кравцова его вопрос.

— Тогда это… пошли того… посмотрим…

— С удовольствием.

Она обернулась, посмотрела на кашемировое пальто, которое лежало залогом на трех стульчиках сразу, ее и соседок, крикнула этим же соседкам: «Присмотрите, девочки!» — и пошла сквозь толпу за кожаной спиной метровой ширины.

На улице здоровяк не стал останавливаться, как это обычно делали покупатели, а ходко пошел вдоль стены эллинга. Кравцова, хорошо помня, что сегодня — суббота, а значит, все выходы с рынка перекрыты охранниками, сразу не ощутила беспокойства. И только лишь когда покупатель дошел до угла эллинга, нервно вскрикнула:

— Здесь уже хорошо видно! Куда вы?!

Куртка исчезла за поворотом, и Кравцова ощутила в душе смесь тревоги и ярости. Она побежала, скользя подошвами по сочной весенней грязи, завернула за угол, и тут же что-то большое и сильное швырнуло ее на стену эллинга. От гула стало больно в ушах. Кравцова оттолкнулась спиной от холодной рифленой стены, но все то же большое и сильное вновь припечатало ее к металлу.

— У нас к тебе, сучка, один вопрос, — совсем не голосом здоровяка спросила вдавливающая ее в эллинг сила, и Кравцова скорее удивленно, чем испуганно, вскинула голову.

Только теперь по свежему запаху кожаной куртки она поняла, что на нее давит своей тушей все-таки здоровяк-покупатель, а говорит невысокий, видимый из-под мышки амбала парень.

— Что ты насексотила ментам? А? — спросил он красивым, чуть вибрирующим голосом.

— Я не… не могу ды… дышать… От…пусти…

— Отлипни, Лось, — скомандовал парень.

Черное, пахнущее кожей, плитой отъехало в сторону. Рот Кравцовой стал жадно хватать воздух, а голова сразу начала думать, думать, думать. Голова искала спасения и пока что его не находила. С этой стороны павильона не было торговых рядов, а единственные видимые отсюда продавцы-вьетнамцы вряд ли могли помочь. Они бы сами со страху разбежались. Нужно было склеить в одно целое не меньше семи вьетнамцев, чтобы получить одного… как его?.. Быка?., нет, Лося…

— Так что ты рассказала ментам? — покручивая на пальце ключи от машины, мягко спросил маленький.

В его голосе совсем не было злобной жилки. Но это страшило сильнее всего.

— Я ничего… Я только видела, как кто-то шел… Ну, шел к тому певцу… Но это я так, ребята… Ничего толком… Я же ничего не видела…

— А чего ж тогда ты к ним еще раз ходила?

— Я не сама. Они приказали… Он ко мне один приходил, а потом вызвал на допрос…

— Как его фамилия?

— Я не запомнила… Имя только… Павел имя его…

Здоровяк и малыш переглянулись. И оттого, что ничего после этого не произошло, Кравцовой стало страшно до боли в коленках. Если бы не гигант, стоящий слева и мощно, по-пылесосному дышащий ей в щеку, она бы одним ударом сшибла коротышку и била бы по затылку, пока он не потерял бы сознание. С мужем у нее так уже получалось. И не раз.

— Короче, слушай, — после паузы продолжил маленький. — Позвонишь своему Павлу…

— Он не мой…

— Позвонишь своему Павлу и скажешь, что ты отказываешься от предыдущих показаний. Врубилась? Въехала?

— Он… он не поверит.

— Почему?

— Они уже ищут людей в тех куртках… Они…

Кравцова онемела. Полумрак смурного апрельского дня, еще сильнее сгущенный тенью с этой стороны эллинга, дрогнул, точно грязная вода в бутылке, и стал светлеть. Солнце, пробившись из-за облаков, разбавило его, и Кравцова наконец-то разглядела покрой куртки у маленького. Он был точно таким, как на левом мужичке из той пары, что поднималась по лестнице к Волобуеву. Кравцова чуть не вскрикнула: «А-ну повернись-ка спиной!»

— Дай нам телефон Павла, — потребовал маленький.

Она торопливо продиктовала его, но никто не стал записывать.

— А теперь вали к своей «коже» и не высовывайся. Въехала? — уже злее произнес малыш и, резко развернувшись, ходко пошел вдоль стены эллинга.

На его рукаве-реглане со стороны спины расплылось грязное пятно. Только сейчас Кравцова вспомнила его. В описании, которое она дала милиционерам, пятно отсутствовало. Но сейчас оно появилось и остро напомнило о том, что она все-таки видела его в день гибели Волобуева.

За малышом двинулся и здоровяк. Правда, Кравцова его самого уже как бы и не видела. Перед глазами раскачивалась ее куртка из кожи сорта криспи. Куртка удалялась, и убыток от ее пропажи оказывался столь огромен, что ее не могла покрыть никакая субботняя прибыль.

— Стой…те! А куртка?! — бросилась она вдогонку, но куртка понеслась еще быстрее. — Сто-о-ой! — взвизгнула Кравцова и с ужасом увидела, как здоровяк прошел через турникет мимо охранника, а тот лишь почтительно отступил в сторону.

— Он… куртка… он… куртка…

Беспрестанно повторяя эти два слова, она добежала до турникета. Горло отказывалось издавать крик. Горло было заодно с ворами.

— Там… он… куртка… — еле прохрипела она охраннику.

Тот безразлично посмотрел на нее. Специальной формы у торговцев не существовало, и охранник не мог понять, как воспринимать эту толстую тетку с малиновым лицом: как своего или как чужого?

— Чего у тебя? — недовольно спросил он.

А с той стороны Волоколамского шоссе, из подземного перехода выплыла наверх, в людской поток, ее куртка. Она совершенно не затерялась в толпе. Она была вся на виду. Она будто звала к себе хозяйку.

И Кравцова бросилась за ней прямо через шоссе. Она не видела ничего, кроме куртки. И когда справа ударило что-то твердое и жесткое, она еще успела подумать, что сдуру засунула в карман именно этой куртки пояс от другой…

Через минуту на шоссе уже стояла пробка, а прибежавший от станции метро милиционер пытался разыскать свидетелей. Одни говорили, что сбил ее «Москвич», другие — что «Жигули». Так всегда бывает, когда ни один свидетель-пешеход не разбирается в марках.

А в это же самое время в одном из соседних дворов остановилась среди скопища других машин, плотно забивших землю, подержанная «Тойота». С водительского места выбрался красивый парень в коричневой куртке из крэка, дрожащей рукой захлопнул дверцу и хрипло посоветовал еле выползшему с места пассажира маленькому человечку в черной куртке из вареной кожи:

— Сгоняй за пальтишком Лося.

— А если…

— Да не менжуйся ты! Пока в павильоне про эту тетку узнают…

Они завернули за угол дома, и красавчик прощально посмотрел на иномарку с помятым бампером.

— Чо вас так долго не было? — спросил он.

— Я это… телефон следователя узнавал…

— Сдался он тебе! Решили же: Лось уводит куртку, она шурует за ней через шоссе, а я…

— Думаешь, в павильоне еще тишина?

— У нее на лбу не написано, что она — торговка. Взял — и свалил…

НЕ ВСЕМ НРАВЯТСЯ ВОРОБЫШКИ

Ночные клубы бывают разные. Одни больше похожи на рестораны, другие — на дискотеки. Третьи вообще ни на что не похожи.

Санька попал в ночной клуб впервые в жизни, и ему не с чем было его сравнивать. Он сидел за столиком в самом дальнем углу зала и экзаменовал Роберта:

— А что там?

— Бильярд.

— А за той дверью?

— Где?.. A-а, казино… Блэк-джек, рулетка, однорукие бандиты…

— Чего? Инвалиды?

— Почему инвалиды?

— Ну без рук…

— Это игральные автоматы. У них один рычаг. Потому как бы однорукие.

— А там?

— Зал караоке.

— Это тоже автоматы?

— Ну, ты совсем дремучий? Караоке — это штука, которая крутит известную, к примеру, песню, а слов нет. Одна музыка. Ну, и кто надрался вдребадан и хочет глотку прочистить, сидит там за стаканом виски и поет…

— A-а, это как под гитару?

— Примерно, — сморщившись, ответил Роберт.

— У нас всегда мужики в поселке как нарежутся, так тоже орут песни… Так это значит — караоке…

— Какой поселок?.. Ты же из города родом…

— Да, из Прокопьевска. Понимаешь, все шахтерские города одинаковые. Они из поселков состоят. Которые вокруг шахт. Собралось когда-то десять-пятнадцать поселков в одну кучу — их городом и обозвали. А потом уж центр отстроят, памятник, как положено, Ленину поставят… А вот там что? За той дверью?

— Слушай, посиди спокойно!.. Телок хочу посмотреть…

Зеленая дверь, тайну которой не открыл Роберт, сама решила показать свои секреты Саньке. Она резко распахнулась, и из нее потянулась к центру зала цепочка девушек. Платья, мини-юбки, брюки, ножки в колготках слились в один яркий, шибающий в ноздри дурманом духов поток и сразу родили аплодисменты. Хлопали парни за столиками, бритоголовые мужики у стойки бара, хлопало странное создание с фиолетовыми волосами, выводившее девушек к помосту с шестом. Захлопал и Санька, хотя вовсе не хотел этого делать. Возможно, и все другие люди не хотели этого же, но что-то возникло в сумеречном, утыканном витой проволокой сигаретных дымков зале и заставило их бить ладонями о ладони.

— Децибел! — удивленно вскрикнул Санька, когда создание с растрепанными фиолетовыми волосами обернулось к столикам.

— Ты его знаешь?

Широченный стакан с коричневой пленкой виски на дне завис по пути к губам Роберта.

— Я его видел один раз… В офисе у шефа. Он так бежал, что чуть не сбил Лося.

— Бежал?

Стакан упрямо висел в воздухе. Казалось, что если он останется в таком состоянии еще минуту, то пленка виски взлетит из него и повиснет над столиком.

— Ну да, бежал. А что?

— Децибел если не ди-джеет, то ходит как сонная муха. Может, ты путаешь?

— У него тогда джинсы еще такие яркие были. Я ни разу подобных не видел.

— Да?.. Ну, ладно. Мало ли что привидится…

Стакан все-таки скользнул к губам Роберта и отдал им то, что так долго выдерживал в дымном воздухе клуба.

— Ты рубай, — крякнув, посоветовал Роберт. — Нам после телок выступать. Про кнопку не забыл?

— Нет, не забыл. А что это? — показал на непонятную смесь в блюдечке перед ним Санька.

— Кожа с пятки негра.

— Серьезно?!

— Да ну тебя! Тормозной ты какой-то! В шутки не въезжаешь… Это ломтики лосося, вымоченные в джине и смешанные с салатом, креветками и кусочками дыни. Двадцать баксов, между прочим, стоит, а ты нос воротишь. Рубай смело, поноса не будет…

— Господа! Начинаем наш стрип-конкурс! — подпрыгнул на одном месте Децибел.

Пестрая рубашка и полосатые — синее с белым — штаны делали его похожим на негра. Правда, у негров не бывает фиолетовых волос. Впрочем, у белых — тоже.

— Представляю девушек!

Он змеей заизвивался вокруг них. Имена выкрикивал только тогда, когда успевал прощупать их талии, плечи, а у кого-то и ягодицы. Чудилось, что он не знал, как зовут девушек, а отыскивал их имена в складках юбок, блузок и платьев.

Претенденток на призовые пятьсот долларов оказалось немного — всего восемь. Во всяком случае, когда они шли гуськом по проходу между столиками, Саньке померещилось, что их не меньше двадцати.

Подцепив на вилку что-то мягкое и больше похожее на кусочек мокрой ваты, чем на лосося или креветку, он отправил эту вату в рот, проглотил и ничего не ощутил. Возможно, для кого-то это считалось едой. Но только не для сына шахтерского поселка, выросшего на картошке в мундире и черном хлебе.

— Номер восемь — Венер-р-рочка! — прокричал Децибел, и Санька невольно вскинул глаза от салата.

— Так это ж…

— Молоток! — похвалил его Роберт. — Узнал шефову соску?

— А мне… мне Андрей сказал, что она теперь петь будет.

— Значит, слушай внимательно: про Андрюху забудь — это раз, его в группе больше нет, а к Венерке привыкай — это два. Скоро будешь с ней в паре петь. Ее голос надо поддержать твоим. Она все ноты путает. Кстати, стриптиз она выиграет…

— Откуда ты знаешь? — удивился Санька.

— Да ну тебя! Тормозной ты какой-то! Как гиря!

— Итак, конкурс любительниц стрип-шоу начинается! — крикнул так Децибел, будто глотку вывернул.

Санька впился глазами в освещенный круг у шеста на подиуме и от стыда чуть не упал под столик. В круг нырнуло что-то оранжевое, а когда оно развернулось, то оказалось, что это первая из девушек. На ней уже ничего не было, если, конечно, не считать банта-цветочка в рыжей прическе, и Санька так и не понял, какой же это стриптиз, если девушке уже нечего снимать. А девица, вращаясь вокруг шеста, оплетая его ногами, а то и вскидывая их, как прыгунья в высоту перед планкой, сорвала такой шквал мужских аплодисментов, что ладони Саньки тоже кинулись друг к дружке.

— Кор-ряга! — остановил их Роберт. — Ей только в концлагере с такими ребрами выступать!

Следующая претендентка возникла после исчезновения первой. На ее упругих формах издевательски сидел купальный костюм. Если бы ей дали в руки серп и заставили его вытянуть вверх, над головой, то можно было подумать, что это сошла с пьедестала памятника у бывшей ВДНХ колхозница. Покачав всем, что у нее только качалось, она вышла из круга, и Санька чуть не прыснул смехом от вида вытянувшейся физиономии Роберта.

— Лахудра! — проскрипел он зубами. — Таких убивать надо! На хрена мне ее упаковка! Мне товар посмотреть хочется!

Третья девица, словно услышав его стон, станцевала что-то похожее на стриптиз. Но до округлых форм колхозницы в купальнике она не дотянула, и кислота с лица Роберта стекла медленнее, чем хотелось ему.

Когда дошла очередь до Венеры, он сплюнул прямо в проход между столиками и по-сержантски строго приказал Саньке:

— Топай за мной! Надо занимать точку перед исполнением.

Они пробрались вдоль стены за ширму, стоящую в глубине подиума. Санька по очереди поздоровался с Игорьком, Виталием, чуть коснулся тут же выскользнувших пальцев Аркадия и вздрогнул от неожиданного свиста.

Роберт выглянул из-за ширмы, первым рассмотрел сценку и на правах единственного свидетеля пояснил:

— Я же сказал, Венерке «бабки» достались! А она даже трусы не сняла… О-о! А мужики свистят, требуют, чтоб второй телке дали! Дубье!

Не сдержавшись, Санька тоже шагнул из-за ширмы. В желтом конусе света подпрыгивала Венера. Бесчисленные точки пыли кружились вокруг нее, как комары. Санька видел ее только со спины и почему-то не верил, что это Венера. В приемной Золотовского она выглядела неприступной богиней. Неожиданно она обернулась, и он увидел ее малиновое лицо. Оно было насквозь пронизано счастьем. Вряд ли из такого моря света она разглядела Санькино лицо, но ему снова стало стыдно, и он перевел взгляд вправо.

Рядом с Венерой стоял седой мужчина. Костюм сидел на его плотном теле, будто нарисованный. Когда он повернулся к Венере и, поздравляя ее, сунул в пальчики конверт, Санька не сдержал вопроса.

— Кто это? — спросил он затылок Роберта.

— Хозяин клуба. Серебровский Леонид Венедиктович.

Столь уважительный тон от Роберта Санька услышал впервые. Можно было подумать, что Роберт на время забыл, что он — плейбой.

— Серебровский — это псевдоним? Как у шефа?

— Это настоящая фамилия, — не меняя тона ответил Роберт.

— А сейчас перед вами выступит супер-группа «Мышьяк»! — взвизгнул вынырнувший из толпы в свет Децибел.

Его рука заученно легла на голую талию Венеры и медленно поползла ниже, к марле трусиков.

— А также их новый лидер Саша Весенин! Слушайте шлягер «Воробышек»!

— Ну чего одеревенел! — зашипел сбоку Аркадий. — Пош-ш-шел!

Санькины пальцы с хрустом обжали трубку радиомикрофона. Он выдохнул все, что было в легких, словно именно эти граммы воздуха не давали ему возможность сдвинуться с места, и шагнул в круг света.

Ни Децибела, ни Венеры там уже не было. Свет растворил их, и Саньке на мгновение стало страшно, что и он исчезнет точно так же в этом желтом, горячем, рождающем так много пыли.

С гитарного перебора пошла «фанера», и он еле успел вскинуть микрофон к губам.

— Во-о-о-робышек-во-о-оробышек! Нахохлилась опять! — взревел где-то под потолком незнакомый голос.

Санька открывал строго по тексту пересохший рот и никак не мог понять, кто же это поет.

— Хорошо отмикшировал, — шепотом прохрипели за спиной.

Слова принадлежали то ли Игорьку, то ли Виталию, изображающих непосильную работу бас-гитариста и клавишника. А может, они вообще принадлежали Санькиным слуховым галлюцинациям. Но только после них он понял, что осталось от его голоса, записанного в студии.

Рыхлый толстяк добавил в него басовых частот, и песня зазвучала по-мужицки грубо, вызывающе. Возможно, звукорежиссеру именно такой привиделась манера исполнения песни, но Саньке вдруг стало нестерпимо стыдно. Еще более стыдно, чем при виде голых девиц.

Когда чужой, с блатными интонациями голос, прогнал припев, Санька вспомнил, что нужно нажать кнопку на микрофоне. Скользкая, как по стеклу плавающая подушечка указательного пальца еле отыскала клятую кнопку. Вдавив ее с брезгливостью, будто это и не кнопка была, а сидящий на микрофоне таракан, Санька спрыгнул, как и учил Аркадий, с подиума и направил пористую грушу в сторону стойки бара.

— Во-о-оробышек-во-о-оробышек! Не надо уходить! — впервые за вечер дал он волю голосу.

Двое-трое посетителей клуба, фальшивя и не попадая в тон, подхватили припев, и их голоса тоже взвились к потолку, заполнили зал. Кажется, им это понравилось. Голосов стало больше, еще больше. Они будто бы тянулись к настоящему, только сейчас проявившемуся тенору Саньки, и он вдруг представил, что произойдет, если он не отпустит кнопку. Потом же пойдет «фанера», и только очень пьяный не поймет, что его обдурили.

— Фуфло у тебя, а не песня! — вдруг заорал какой-то мужик от стойки бара. — P-розовые сопли!

Удивление развернуло Саньку влево. На грибке сиденья-вертушки горой дыбился не просто мужик, а какой-то немыслимый по размерам мужичина. В прежние годы такой бы запросто стал штангистом, а может, даже выиграл бы Олимпийские игры. Сейчас медвежьей силище находилось другое применение. Оно бугрилось в ведерных кулаках мужика, оно жгло взглядом рэкетира.

— Спой лучче «Дороги к казенным порогам»! — сумел он заглушить своим басом даже звуки проигрыша. — Дав-вай, не тормози!

Санька еле успел вскинуть микрофон к губам и зашептать в него в такт песне. Пошли третий и четвертый куплеты, и некогда было спорить с мужиком-медведем. А тот, поняв, что ему отказали, угрюмо сгорбился на своем кнопочном стульчике. Синий галстук, шириной с хорошее полотенце, свесился почти до пола и казался подпорой, которая спасает гиганта от падения.

— Я чо сказал! — взревел он и швырнул в Саньку бутылку пива. — П-падлюка! Ты чо мне отдыхать мешаешь?!

Донышком бутылка попала по плечу, попала касанием, как говорили в зоне, чирочкой, нырнула на пол, даже не разбившись, но больше всего Саньку поразило, что никто ни за столиками, ни у стойки бара не отреагировал на бросок. Все люди в клубе казались заодно с амбалом и просто ждали дальше, куда попадет вторая бутылка. А мужик уже налапал ее, не оборачиваясь, на стойке бара и вез донышком по дереву. Когда она соскользнула в его пальцах со стойки, Санька понял, что до припева не дотянет.

Все так же нашептывая микрофону про воробышка, он шагнул к ближайшему столику, вырвал из-под него белый пластиковый стул и с вращения, как дискобол, швырнул его в сторону мужика. У стойки бара что-то хрустнуло, и Санька с ужасом увидел, что здоровяк медленно встает со стульчика. Бутылка пива в его руке смотрелась гранатой, а по рассеченному лбу бахромой сползала кровь. Санька понял, что метатель из него не получился. Теперь уже требовались навыки бегуна.

— Ур-рою гада! — опять перекрыл музыку своим рыком мужик и бросился на Саньку.

Кто-то догадливый отключил «фанеру», и в обвалившейся на клуб тишине Санька услышал стук своего сердца. Оно жило где-то у горла, в кадыке. Чем-то его нужно было выбить оттуда, вернуть на прежнее место.

Санька метнулся к зеленой двери, той самой, из которой появились девушки-стриптизерши, и еле успел нырнуть в нее. По дереву хряснуло стекло, осколками брызнуло по столикам.

— Ты куда?! — остановили Саньку два мрачных парня в черных костюмах.

— Я — певец, — еле удерживая дверь, прокричал он. — Там — бандит. Он убьет меня.

— Там все бандиты, — совершенно спокойно ответил более жилистый охранник и оттолкнул Саньку. — Дай-ка!

Дверь открылась с ракетной скоростью. Разъяренный мужик стоял в проеме, сжигая воздух пьяным выхлопом, и, кажется, не мог понять, за кем из трех он гнался. Кровь с его покатого лба уже проторила дорожку к подбородку и медленно подсыхала.

— Где эта сука?! — грохотал он. — Он мне череп пробил! Он…

— Ну, чего ты развозникался? — совсем не боясь его, спросил жилистый. — Ты же первым прикалываться начал. Прикинь, если бы ты вырубил певца… Хозяин бы из тебя отбивную сделал…

— Я токо песню попросил… Чтоб не эту фигню, а нашу, для братвы. Чтоб как бы ништяк всем был… Прикинь, а?..

— Он не знает твоей песни.

— В натуре?

— Не знаешь? — обернулся жилистый к Саньке.

Пришлось покачать головой из стороны в сторону. Так качают болванчики на пружинках.

— Так он тут? — обрадовался находке здоровяк и шагнул между двумя охранниками.

Те заученно вцепились в его запястья. Наверное, мужик стряхнул бы их с рук, как плюшевых зайчиков, но тут же из глубины коридора раздался красивый мужской голос. Такие голоса бывают только у актеров с театральными амплуа любовников.

— В чем дело? Это ты прервал выступление?

— Он! Он! — появились за спиной здоровяка Игорек и Виталий. — Мы видели хорошо. Он первым бросил бутылку…

Когда обладатель красивого голоса поравнялся с Санькой, то шепнул ему:

— Зайди к шефу. Это там, в конце коридора…

Санька не стал досматривать сцену усмирения раненного на корриде быка. В конце концов, бык мог и взбеситься.

Спиной ощущая на себе мутный от злости взгляд мужика, Санька прошел в строго указанную сторону, свернул вправо и сразу ощутил себя вещью. Последний раз такое с ним случалось в кабинете Золотовского.

Комната казалась частью другого мира. В ней все — мебель, паркетный пол, шторы, люстры, картины — было таким дорогим, таким красивым, таким царственным, что Санька даже не заметил среди всего этого великолепия человека. Он почему-то меньше всего ожидал, что кому-то вообще можно дольше минуты находиться среди подобного великолепия.

— Проходи. Присаживайся, — незнакомым голосом предложила комната.

Путаясь глазами в узорчатых обивках кресел, гнутых линиях комодов и пышных складках штор, Санька еле нашел лицо человека. Оно было маленьким, точно царская комната все, что в нее попадало живого, делала его мелким и незаметным. Санька даже провел пальцами по своей щеке. Кажется, она не уменьшилась.

— Да проходи, не трусь.

Боясь прикоснуться хоть к чему-то из этого великолепия, Санька обошел огромный стол, бережно выдвинул тяжеленный, будто из металла сделанный стул, сел на мягкую обивку с рисунком рыцарского поединка и наконец-то выдавил:

— Здра…ствуйте… Мне один гражданин в коридоре сказал, чтоб я к вам…

— Граждане в колонии. А здесь — найт-клаб.

Хозяину кабинета шла к лицу аккуратненькая шапочка седины. И только черные очки, скрывающие глаза, казались лишними. Санька скользнул взглядом по его пиджаку и лишь теперь узнал собеседника. Это он вручал приз Венере. Были ли на нем тогда черные очки, Санька не заметил. Больше верилось, что не были, и то, что Серебровский спрятал за них глаза, отдавало тревогой.

— Я просмотрел всю сцену драки по монитору, — повернул Серебровский голову влево, и Санька увидел там небольшой телевизор. — Конечно, наш клиент перебрал лишнее. Но ты тоже не должен был себя так вести…

— А как?

— Клиентов надо беречь. Запомни это правило на всю жизнь. Тебе еще много раз придется выступать у нас. Ты улавливаешь мою мысль?

Ни с того ни с сего на Саньку навалилась усталость. Как будто каждое произнесенное Серебровским слово превращалось в гирю, и они все повисали и повисали на его плечи, грудь, ноги, голову.

— Завтра тебе выступать в моем хаус-клубе. Там, конечно, нет таких крутых клиентов. Там мелюзга. Но с ними тоже нужно бережно обращаться.

Санька подвигал ногой под столом. Нет, она все еще подчинялась ему, хотя и тоже казалась окаменевшей.

— Конфликт улажен, Леонид Венедиктович, — ворвался в монолог Серебровского красивый голос.

Хотелось обернуться, но Санька не стал мучить и без того онемевшую шею. Обладатель голоса сам подошел к нему, оперся о спинку стула, на котором сидел певец-дебютант, и вдруг брякнул что-то совсем непонятное:

— С попом хуже. Не могут найти.

— Ладно, Сашенька, — милостливо протянул руку Серебровский. — До свидания!

Санька подержался за его холеные пальчики с твердыми камнями перстней, пожал мелкую ручку обладателя красивого голоса и только теперь заметил, что у него куртка из кожи какой-то необычной выделки… Кажется, она называлась вареной.

БУДЬТЕ БДИТЕЛЬНЫ, ЛЮДИ!

В кабинете было холоднее, чем в карцере самой дурной зоны. Отопление отключили строго по графику, но природа не признавала человеческих графиков. Север дунул на Москву прозрачным сухим воздухом, опять сковал лужи в лед и заставил людей вытащить из шкафов дубленки и шубы. Апрель замаскировался под февраль, и хотя говорливые метеорологи обещали потепление, почему-то вообще не верилось, что оно когда-нибудь наступит.

Павел поморщился от колючего вида поземки, стелющейся вдоль стены здания на той стороне улицы, потрогал языком ранку от вырванного зуба, потом посмотрел в зеркало на стене, слегка обрадовался тому, что флюс все же начал таять, но тут же забыл о радости. В зеркале, кроме его собственного лица с уже еле заметной припухлостью на щеке, находилась и красная физиономия Кравцова. С нее на Павла смотрели мутные умоляющие глаза. Ничего хорошего от таких глаз не бывает.

Павел поправил черную вязанную шапочку на голове, поплотнее запахнул куртку на груди и дохнул на зеркало. Оно тут же подернулось мутью. Лицо гостя исчезло, и Павел, поверив зеркалу, повернулся к своему столу.

Рядом с ним на гостевом стульчике упрямо сидел Кравцов. Кожаная куртка нараспашку, расстегнутые три верхние пуговицы рубашки, блестки пота на залысинах. Похоже, для него холод в общем кабинете отдела был жарой.

— Гражданин капитан, — умоляюще сложил руки на груди Кравцов. — Неужели вы мне не скажете фамилии того гада, что мою ласточку?..

Павел вспомнил, каких трудов стоило ему разорвать над собой два сцепившихся потных тела, вспомнил ненависть в глазах Кравцовой, ехидный смех ее муженька, вспомнил свой расколотый зуб, и ему показалось, что ничего этого не происходило на самом деле. Если бы это случилось, то мольбы Кравцова выглядели бы странно. А потом Павел подумал, что не нужно ставить себя на место этого испуганного краснолицего человечка. Все равно у него — другие мозги.

— Очень мало свидетелей, — уже в третий раз за полчаса произнес Павел. — И вообще, я же вас не вызывал. Идите домой, успокойтесь. К тому же следствие по факту гибели гражданки… — он так и не решился назвать ее фамилии. — Ну не мы ведем следствие, понимаете, не мы!

Телефонный звонок принес облегчение.

— Слушаю.

— Зайди срочно, — голосом Тимакова потребовала трубка и тут же заикала гудками.

— Есть, товарищ генерал! — ответил гудкам Павел. — Выезжать на задержание прямо сейчас? Очень опасно?.. Ясно!.. Есть!.. У меня супруг потерпевшей… Извиниться перед ним?.. Есть!

Он положил трубку с видом человека, о котором через полчаса узнает вся страна, и протянул руку в сторону Кравцова:

— Давайте ваш пропуск!

— Значит, вы уходите?

— Но вы же слышали…

— Может, я без вас ознакомлюсь с показаниями свидетелей?

— Давайте пропуск!

Протянутую бумажку он рванул из дрожащих пальцев Кравцова, черкнул по ней какими-то каракулями, пришлепнул их сверху печатью для пакетов и вручил гостю.

— Все, я спешу! Выход сами найдете?

— Да, я помню… По коридору, потом влево, потом лифт… Скажите, она сразу умерла?..

— Сразу, — нехотя ответил Павел.

Папка с делом о наркотиках, внутри которой были и документы по Золотовскому, и материалы следствия о самоубийстве Волобуева, и даже копии с протоколов допросов свидетелей гибели Кравцовой, лежала на его столе.

Папка лежала укором, и он, отвернувшись от надоедливого посетителя, сунул ее в сейф, дважды повернул ключ и только теперь, посмотрев в зеркало, понял, что Кравцов уже вышел из кабинета.

Ключи вечно терялись, и он сунул их в верхний ящик стола, вышел из кабинета и захлопнул за собой дверь. Английский замок услужливо сделал ее запертой. Толчком от себя Павел проверил, закрыта ли дверь, и с удивлением отметил, что Кравцова уже нет в коридоре.

В тот самый момент, когда он подумал об этом, в оставленном им кабинете раздалось покряхтывание. Пухленький Кравцов еле выбрался из-под стола, шлепнулся на стульчик и зашелся в одышке. Сердце, придавленное животом, взбулысивало и никак не хотело работать по-прежнему. Кравцов уже привычно прокашлялся, и сердце, все-таки услышав его просьбу, наконец-то забилось ровно и ритмично. Только боль занозой сидела в его серединке.

Кравцов уже плохо помнил, почему нырнул под стол. Просто следователь так резко схватил со стола папку и так таинственно отвернулся, пряча ее в сейф, что он сразу почувствовал, что именно в этой папке спрятаны все необходимые ему тайны. Стол был канцелярский, двухтумбовый, но со стороны прохода к двери его прикрывала плаха из древесно-стружечной плиты. Кравцов резко сел, обжал коленями живот и по-утиному сделал два шага под крышку стола. Под щелчок сейфового замка он задержал дыхание и закрыл глаза. Ему показалось, что если он вскинет веки, то следователь его сразу найдет. Потом он услышал шипение выдвигаемого ящика стола, звяканье ключей, опять шипение, тяжелый вздох, шаги, и только после хлопка двери разрешил себе открыть глаза.

На правой тумбе белела бирка. «Стол № 121. Ответственный — ст. л-т милиции А. Н. Башлыков».

Мысленно поблагодарив этого неизвестного ему Башлыкова за временно предоставленное убежище, Кравцов выскребся из-под стола и только тогда ощутил сердце.

Во всех углах кабинета висела тишина. Казалось, что у нее есть глаза и она ждет, когда пошевелится Кравцов.

А он, боясь вспугнуть эту чуткую тишину, нашарил в кармане куртки металлический футляр, вывалил из него на ладонь таблетку валидола, сунул ее под язык и только тогда обернулся.

На стене за столом прямоугольниками белели фотографии. С самой большой из них на Кравцова смотрели почти сотней глаз мальчишки в светлых рубашечках. Бабочки на цыплячьих шейках смотрелись смешно и трогательно. Мальчишки были выстроены ярусами, изображая из себя хор, и старательно что-то пели. Фотография передала все, кроме звука, и оттого открывшие рот мальчишки выглядели одновременно зевающими, а вовсе не поющими. Кравцов вскинул глаза чуть выше. Со снимка улыбался парень в форме курсанта. Лицо было симпатичным, но совсем не запоминающимся. Такие лица в прежние годы призывали нас с плакатов не болтать лишнее и вообще быть бдительными. На других фотографиях сидели какие-то парни в одинаковых пиджаках, стояли колонны перед парадом, играл какой-то ансамбль с примитивными электрогитарами. Правее фотографии висела выложенная из детской пластмассовой мозаики картина: красный цветок с зеленым стеблем на синем фоне и подписью «От девочек 11-го «Б». Девочки уже, видимо, давно повыходили замуж и нарожали детей, потому что несколько разноцветных частичек мозаики на картине отсутствовали, олицетворяя исчезающее время.

Валидол наконец-то снял боль, и Кравцов перевел глаза на стол по диагонали от него. Именно на нем совсем недавно лежала папка. Место, где она находилась, выглядело почему-то чуть светлее, чем остальной стол.

Вновь задержав дыхание, Кравцов медленно встал со стула. В висках живым существом бился страх. Сразу стало до одури жарко. Сейф, до которого было всего три-четыре шага, дышал доменной печью.

Не ощущая ног, Кравцов преодолел два метра до соседнего стола, нагнулся и в полумраке разглядел на правой тумбе бирку. «Стол № 122. Ответственный — к-н милиции П. С. Седых». Рука сама вытянула верхний ящик именно из этой тумбы. Его шипение казалось сигналом кобры, готовящейся прыгнуть на Кравцова из угла комнаты. И он, прежде чем посмотреть вовнутрь ящика, бросил взгляд именно в этот угол. Там стояла пластиковая мусорная корзина. В ней не было ни клочка бумаги. Она хранила в себе лишь жуткую черную пустоту.

Не отрывая глаз от этой пустоты, Кравцов пальцами нашарил в ящике связку сейфовых ключей. Их бородки кололись ежиными иглами. Было больно, но Кравцов крепко зажал их в руке. От жара уже ломило поясницу и кружилась голова, и он только теперь вспомнил, что не дышит.

Рот жадно, по-рыбьи схватил воздух, в голове чуть просветлело, и Кравцов шагнул к сейфу.

ПОД ЗВУКИ МУЗЫКИ

— Что ты, как лыжник, в шапке ходишь? — встретил Павла в своем кабинете Тимаков.

Ему легко было изображать из себя закаленного супермена: у ног гудел обогреватель и окатывал начальническое тело теплыми волнами.

— У меня холодно, — пожаловался Павел, но черную вязаную шапочку с головы все же стащил.

За неимением расчески ее роль выполнили пальцы. Со стороны это выглядело примерно, как попытка ветра пригнуть к земле хлебные колосья. Они вроде бы легли, но тут же поднялись.

— Присаживайся. Ушел этот?..

— Кравцов?

— Да.

— Так точно.

— Да-а, это трагедия… Потерять жену…

— Он хотел узнать имя убийцы. Ну, кто сбил…

— Как будто мы его сами знаем!

— Я думаю, той женщине… ну, свидетельнице, можно верить, — осторожно заметил Павел. — Второй раз такое совпадение: две кожаные куртки, вареная и крэк…

— Да-а, сладкая парочка. И как она там сказала?..

— Тот, что в крэке, очень красивый.

— Вот видишь — красивый! Андрей Малько на такой комплимент не тянет. Его бородищу и лысину она бы точно заметила…

— А если он сбрил бороду?

Тимаков задумчиво провел пальцами по щеке. О бритье, как о варианте маскировки, он не думал. Да и когда думать, если почти все время сжирают совещания. И на каждом требуют раскрываемости, раскрываемости, раскрываемости. А он именно сейчас не хотел торопиться. Сеть была почти сплетена. Осталось лишь две-три ячейки, две-три ячейки. Тимаков не ожидал, что тот, на кого они охотились, начнет так резко метаться. Неужели он понял, что для ухода ему осталось место именно в этих двух-трех ячейках?

На подоконнике плакал из радиоприемника Меладзе, упрямо звал какую-то Сэру, у которой губы похожи почему-то на вино, хотя вино обычно бывает мокрое, а губы — твердыми, и странное, нерусское имя этой девицы раздражало посильнее, чем двое в кожаных куртках.

— Что у тебя на Малько? — рисуя на листке каракули, спросил Тимаков.

— Судя по его телефонному разговору с девицей, он должен появиться у нее ближе к полуночи.

— Будем брать.

— А не спугнем Золотовского, Станислав Петрович?

— Он не из пугливых… А если задергается… Тем хуже для него. Значит, наследит…

Истончавшую до тишины песню Меладзе тут-же заменил по-комсомольски бодрый голос ди-джея. Он нес какую-то немыслимую чепуху. Слова, как колорадские жуки в банке, заскакивали у него одно за другое, и оттого трудно было понять, как же он сам понимает себя. Но на коммерческих радиостанциях других ди-джеев и не существовало. Их словно высиживали в одном огромном инкубаторе и потом насильно приковывали к пультам. Впрочем, это было совсем не так, но Тимаков нутром не любил ди-джеев. Поставщик наркоты через стройбат тоже оказался из их стройных рядов.

— Держи связь с наружкой, — мягко приказал он Павлу. — Если вдруг что-то с этим петухом прорежется, тоже будем брать…

— Вы имеете в виду Децибела, ди-джея?

— Да.

— Я звонил в наружку. Полчаса назад. Никаких подозрительных контактов не было. В ночном клубе Децибел вел стриптиз-шоу, потом, после драки у бара, развлекал посетителей дисками…

— В смысле?

— Ну, прокручивал их на си-ди-проигрывателе.

— A-а… А сегодня, до обеда?

— Спал. Вы же сами знаете, в шоу-бизнесе рабочий день длится с вечера до двух-трех часов ночи, а потом они спят до полудня. У Децибела вечером — опять рейв-клуб. Тусовка его любит…

Ди-джей, сидящий в радиоприемнике, объявлял новую песню Кемеровского, и Тимаков тут же вспомнил то, ради чего он вызвал подчиненного.

— Сотемский только что доложил из Кемерово, что курьер из аэропорта поехал в сторону Прокопьевска…

— Седой?

— Рюкзак с сигаретами все так же при нем. Чего он едет в

4 «Искатель» № 2 97

Прокопьевск, мне ясно. Вопросы о другом. Один из них возьми на себя.

— Слушаю, Станислав Петрович…

— Выясни настоящую фамилию Серебровского, хозяина ночного клуба.

— Она настоящая! — воскликнул Павел. — Это у Золотовского подлинная фами…

— Ты приказ понял?

— Так точно!

— Вот это другое дело. И еще, по тому же Серебровскому. Выясни, откуда он родом, в каких краях прошла юность…

— Ясно, — уже не сопротивлялся Павел.

— Ты в секретку спускался?

— Ага, так точно!

Нудный Кравцов так заполонил все его мысли, что Павел чуть не забыл о своей ежедневной обязанности.

— Есть что-нибудь новенькое?

— За эти сутки по докладам агентуры ничего интересного для нас не замечено.

— Совсем?

— Так точно.

— А это?! — резким движением толкнул пальцами по столу бумажку Тимаков. — А на это ты почему не обратил внимания?!

Павел лихорадочно пробежал по строчкам, где было больше цифр, чем букв: номера ИТК, то есть колоний, суммы денег, дни и время суток.

— «Общак» трех зон Забайкалья? — самого себя спросил он. — А нам-то это к чему?

— Думать надо, Паша, думать! — не сдержал раздражения Тимаков. — Одна из зон — та, в которой правил Косых, брат Золотовского. Неделю назад его положили в лазарет зоны. И паханом тут же короновали Клыкина, седого. Если ты еще не забыл, Сотемский следит в Кузбассе за его странным двойником. И как только Клыкина, он же — Клык, короновали, общак трех зон сразу ушел в неизвестном направлении. Я думаю, это неспроста.

Павел встал, еле успев подхватить упавшую с колен шапочку, пошел к двери, и под его мерные шаги ди-джей вычурно громко объявил:

— А сейчас я представлю новую песню обновленной группы «Мышьяк». После гибели ее лидера Володи Волобуева у них появился новый солист с чудной фамилией Весенин. Нет, не Есенин, и не Осенин, и даже не Осин, а так вот по-простому, по-народному, по-сермяжному, можно сказать, — Весенин! И название у их отпадного хита тоже какое-то весеннее, чирикающее, какающее и прыгающее, как человек, который глотнул мышьяку и теперь от него тащится. Ну, не буду вас, дорогие фэны, тормозить, не буду портить мазу, а типа объявляю эту как бы песню под зоологическим как бы названием и как бы не названием «Вор-р-робышек»!

Павел обернулся и глаза в глаза встретился с Тимаковым. Лицо начальника было все таким же мрачным. Наверное, он впервые в жизни был согласен с ди-джеем. Как бы песня, которую они вчера прослушали, сидя в уголке в ночном клубе, вполне заслуживала ерничания ди-джея.

Павел вышел в коридор, аккуратно прикрыв за собой дверь и с удивлением увидел, как с площадки их этажа нырнула к лестнице куртка Кравцова.

Смущенно сплющив губы, Павел прошел в свой кабинет, открыл его и тут же направился к окну. Сверху было хорошо видно, как из-под козырька навеса над входом пробкой выскочила сгорбленная фигурка Кравцова.

Он побежал навстречу потоку ветра, и поземка секла его по ногам, как осколки стекал. От вида его непокрытой головы Павел испытал жалость и тут же натянул на свои волосы шапочку. Сразу потеплело, и он подумал, что Кравцову тоже от этого стало лучше.

Выдвинув ящик стола, Павел достал ключи, открыл сейф, швырнул на стол папку с документами по делу и недоуменно пожал плечами.

Ну с чего это шеф взял, что Серебровский — это псевдоним? Проверяли ведь уже — настоящая фамилия.

РАСКРУТКА НАБИРАЕТ ОБОРОТЫ

Жизнь понеслась со скоростью курьерского поезда. В обед, после четырех часов съемок на клип песни «Воробышек», Саньке казалось, что вчерашний вечер со стычкой, с мрачным седым человеком в черных очках, с мелькающими перед глазами бюстами стриптизерш был как минимум месяц назад.

А в самом начале съемок, когда в голове гудел коньяк, по традиции все-таки выпитый группой на хазе в Крылатском, больше всего мерещилось, что здоровяк с рассеченным лбом ввалится в павильон и все-таки поквитается с Санькой. Его долго, не меньше часа, гримировали, потом всунули в пестрые тряпки, и он сразу ощутил себя придурком. Хотя мог бы ощутить вещью. Особенно после того, как режиссер начал командовать Санькой через своих ассистентов, так ни разу и не обратившись по имени к нему самому.

— Переставьте человека на дальний план! Скажите солисту, чтоб не торчал чучелом, а шевелил руками! Объясните объекту, что ему нужно стоять в фас, а не в профиль к камере!

Санька, не обижаясь на режиссера, на котором мешком сидела такая же придурошная пестрая одежонка, становился то Человеком, то Солистом, то Объектом, и эта маскировка под другие имена создавала впечатление, что все это происходит в павильоне не с ним. Кто-то другой, переставляя за него прозрачные, неощутимые ноги, взбирался по винтовой лестнице, ведущей в никуда, а точнее, в воздух под потолком павильона. Кто-то другой открывал рот в унисон песне, рывками то возникающей внутри здания, то исчезающей среди глазастых прожекторов и фанерных декораций сада. Кто-то другой пытался серьезно смотреть на выряженную в воробышка Венеру, хотя настоящий Санька помирал внутри него со смеху от вида толстой курицы, утыканной вместо перьев серым мохом. Его заставляли строить рожи камере с полуметра, подбрасывали на жестком батуте, несколько раз перемалевывали лицо, и он так и не понял, что же на нем было: то ли синяки, то ли румяна, то ли и то и другое вместе.

Венеру в ее куриной одежде тоже погоняли по винтовой лестнице, разок подбросили на батуте и чуть не уронили при этом на пол, потом заставили выполнять чисто женскую работу — таскать в авоське три десятка яиц. Над ней издевались не меньше, чем над Санькой, но когда режиссер в порядке экспромта заставил разбить сетку с яйцами у Венеры на голове, Санька не сдержался и полез защищать партнершу.

— Уберите посторонних! — новым словом обозвал его режиссер, гневно сверкнул раскосыми глазами и все-таки заставил ассистентов шмякнуть об Венеру сеткой.

Со сноровистостью воробышка она увернулась, и оранжево-желтая масса выплеснулась ей не на голову, а на спину. С криком «Ур-роды!» Венера рванула замок-«молнию» спереди на костюме, сбросила с себя намокшую «птичью» шкуру, и режиссер от радости захлопал в ладоши. Лысина на его сморщенной голове осветилась каким-то ярким светом, будто под кожей зажгли лампочку. На Венере ничего не осталось, кроме полупрозрачных бежевых трусиков, и оператор не выключал камеру, пока она не убежала из павильона в одну из комнат студии.

— Все! Снято! — с лицом, бархатистым от блаженства, объявил режиссер и отер пот с лысины. Свечение сразу исчезло. — Ну как тебе, Аркадий, образ? A-а? Воробышек сбрасывает шкуру и показывает истинную сущность! Понимаешь, истинную сущность! Девушка на самом деле не скромняга, не недотрога, а секс-бомба, эротическая торпеда! Ее нужно только завести! И она покажет такое…

Губы Аркадия в ответ лениво пошевелились. Возможно, он что-то и сказал, но Санька не услышал. Во всяком случае, режиссер сразу как-то успокоился, а Аркадий, тяжело вздохнув, ушел в комнату, соседнюю с той, куда укрылась Венера.

Свободных помещений не осталось, и Санька устало сел прямо на ящик акустической колонки. Ассистенты клипмейкера сворачивали кабели, демонтировали осветительную аппаратуру и декорации, но почему-то казалось, что они все притворяются, что закончили работу, а сами только ждут, когда Санька уснет, чтобы устроить ему пакость.

— Привет, старина! Гонишь строку?! — громко разговаривал по телефону в своей комнатенке Аркадий.

Из-за приоткрытой двери его не было видно, и Санька не мог понять, почему директор орет. Или аппарат плохой, или Аркадий всегда орет, если чувствует, что нужна напористость в решении какого-то вопроса.

— Полосу с рейтингом синглов уже подписали?.. Нет?.. Слушай, родной, надо пристроить «Воробышка» на десятую строчечку… Что?.. Ты не слышал?.. Старик, это же шлягер! Это круче, чем пионерские припевочки лидеров твоего хит-парада? Скоро от «Воробышка» будет выпадать в осадок вся страна!.. Что?.. Какой стиль?.. Не-ет, не техно и не рэп. Попса! Но с наворотами. У парня хороший голос. Сейчас таких почти нет… Что?.. Старичок, побойся Бога!.. Такие «бабки» за десятую строчку! Я же знаю таксу! Я не первый год тусуюсь в шоу-бизнесе! Я же не требую от тебя место в первой пятерке!

Один прожектор, задетый грузчиком в засаленном синем комбинезоне, неожиданно упал. Стекла брызнули по грязному дощатому полу. Возможно, прожектору надоело освещать халтуру, которую лысый режиссер звал клипами, и он покончил жизнь самоубийством. Но режиссер об этом не знал и матюгал неповоротливых ассистентов самой изысканной зековской руганью.

— Старичок, заметано? — радостно заорал в своей комнате Аркадий. — «Зелень» я привезу через час, ну, максимум час десять… Что?.. Точное название песни?.. Я же говорил: «Воробышек»… Тухловатое название?.. Ну, не скажи! А чем лучше «Тучи»? Ну, скажи, чем? «Туча» уже была у Пугачевой, «Иванушки» вполне могли пролететь, как фанера над Парижем. Но не пролетели. Дело, старичок, не в названии, а в раскрутке. И ты это знаешь не хуже меня. Для продвинутой публики название «Воробышек» — самое то…Что?.. Кто солист?.. Весенин!.. Да-да, Ве-се-нин! Что значит, одесская фамилия?! Не одесская! И не фамилия это, а псевдоним! Заодно мульку запустим. Чего?.. Ну, тайну запустим… А потом ты один вроде как секрет фамилии откроешь. Прикинь, а?.. Крутяк, а?.. Ну, все, целую, старичок! До саммита в редакции!

Трубка с блаженством хряснула по аппарату, полежала, отдохнула и снова взлетела к пухленьким губкам Аркадия.

— Привет, старичок! Ну, как эфир? Уже на мази?.. Что?.. Да, видел, видел. Классная передача! Я вообще если телик смотрю, то или твое шоу, или погоду… Что?.. Слу-у-шай, но остальное вообще нет никаких моих личных сил смотреть. Это невозможный момент! Сплошные любители. Провинция в чистом виде! Никакого проблеска таланта! С такими голосами и дикциями этих телеведущих не пустили бы на одесский Привоз продавать семечки! В музыке, кроме тебя, вообще никто не разбирается! Лохи, а не шоу-мены! Что?..

Из своей комнаты лениво выплыла Венера. Она пронесла мимо режиссера безразличное лицо, встала рядом с Санькой, покопалась в сумочке, раздраженно ее захлопнула и попросила у всех сразу и ни у кого конкретно:

— У тебя закурить нету?

— Не смолю, — с зековской грубостью первым ответил Санька.

— Я тоже. Только балуюсь, — обернулась она к режиссеру. — Дай сигаретку, Феллини!

— На! — не взглянув даже на девицу, протянул он вбок пачку.

— Ты б еще «Беломор» дал! — отнесла она в пальчиках подальше от губ лениво вытянутую сигарету и сморщилась, посмотрев на нее.

— А ты своему директору скажи, чтоб больше платил. Тогда и крутым табачком угощу.

Фыркнув, Венера все-таки разрешила своим благородным губкам обжать плебейский фильтр. Щелкнула красивая, под цвет лака на ногтях, зажигалка.

— Я сегодня закончил съемки клипа по одной забойной песне, — снова ожил за дверью Аркадий. — Месяц снимали. В сплошной запарке. Одних «бабок» отвалили двадцать тыщ. Сплошные спецэффекты и компьютерная графика…

Режиссер встал, плюнул на фанерное дерево с нарисованными на нем полуметровыми грушами и ушел из павильона. На выходе врезал сапогом по пустому ведру. Оно с жалостным гулом, кувыркаясь и повизгивая при ударах о пол, пересекло весь павильон по диагонали и на излете попало по стволу другого фанерного дерева. На нем гроздьями висели уже не груши-мутанты, а виноградные кисти. Каждая ягода была размером с крупный помидор. Дерево задумчиво покачалось-покачалось и все же с грохотом рухнуло на пол, раздавив кисти винограда. Из-под него желтым дымком во все стороны ударила пыль.

— Не клип, а шедевр! — стонал в трубку Аркадий. — В финале — элемент эротики. Малина, а не клип! Джексон, Буйнов и Киркоров умрут от зависти!

— Так ты вообще не куришь? — Венера села на уголок колонки и боком подтолкнула Саньку. — А говорят, все бывшие зеки смолят…

— Говорят, что кур доят. Только не всех подряд, — огрызнулся он, но все-таки отодвинулся.

Она снова наехала на него ягодицей, отвоевав еще пять сантиметров. Поясница у Саньки сразу повлажнела, но он, сдержавшись, больше не стал отодвигаться.

— Уже сетка на месяц вперед утверждена? — с сожалением повторил в форме вопроса ответ невидимого собеседника Аркадий. — Старичок, но ты же волшебник! Ты же можешь все! Надо прогнать клип на этой неделе! Кровь из носу надо! Старичок, ты же знаешь, за паблисити я плачу по самой сочной ставке. Что?.. Нет-нет! Я не претендую, чтоб ты снимал с эфира Пугачеву или «На-на». Но можно же сдвинуть подальше какую-нибудь раскруточную певичку! От них и так уже в глазах рябит. Все на один фэйс. Куклы, а не телки!..

— Прохиндеистый у нас директор, а? — струйкой дыма, как гвоздем, проткнула воздух над собой Венера. — Интересно, он меня с таким же напором будет раскручивать?

— Что-что?! — перекрыл ее голос почти охрипший Аркадий. — Какие вокальные данные?.. Очень приличный тембр! Очень! И главное, не фальшивит. Ты же знаешь, как трудно сейчас найти хоть одного исполнителя с нормальным слухом. Все как контуженые. Что?.. Сколько я могу отвалить?.. Что?.. А-а, не телефонный разговор… Все-все, врубился! Через два часа у тебя. Уже бегу к хозяину, чтоб как положено спонсору он тебе… Что?.. Да-да, не телефонный разговор… Целую… До встречи…

— А ты в зоне пел? — стряхнув пепел на его кроссовку, спросила Венера.

Нет, все-таки молчащая женщина чаще всего воспринимается лучше, чем говорящая. Особенно если она очень красива. А то ведь откроет рот — и хоть беги.

Прокуренная хрипотца, что приглушала слова, произносимые Венерой, скорее могла быть у тюремного барда, но не у девушки с миленьким лицом. Но она этого не знала, а может, и знала, но свыклась со своим тембром, как привыкаешь к тесной обуви, и даже не старалась замаскировать его молчанием. А Саньке именно сейчас хотелось посидеть в тишине.

— Чего такие грустные? — резиновым поросенком выпрыгнул из комнаты Аркадий, покачался с пятки на носок.

Латунные носы на его сапогах-казаках горели червонным золотом. Черные джинсы и такая же черная рубашка смотрелись почему-то фиолетовыми. Что-то изменилось в Аркадии за то время, пока он разговаривал по телефону, но что именно, Санька не мог понять. Он не все слышал из-за двери.

— Значит, так… — ткнул пальцем в его сторону Аркадий. — В девятнадцать пятнадцать подскочишь в Кремлевский Дворец съездов. На вахте с черного хода на твое имя будет пропуск. Я тоже подрулю. Чуть позже. Там прогонят несколько номеров на месячную подачу «Песни года». Потусуешься среди звезд. Они должны к тебе привыкнуть. А ты — к ним. С кем надо, я познакомлю…

— Вы же сами говорили, что вечером грейв-клуб, — посопротивлялся Санька.

Он встал еще в начале речи директора и слушал его с вниманием солдата, впервые в жизни увидевшего генерала.

— Не грэйв, а рейв-клуб, — поправил Аркадий. — Это во-первых. А во-вторых, там ты выступаешь в двадцать два ноль-ноль…

— Как обычно? Под фонограмму?

— Нет, на этот раз вживую. Но петь уже не нужно.

— Как это?

— Рэйв-музыка в длинных текстах не нуждается. Она, если по большому счету, вообще в словах не нуждается. Но для композиции неплохо чего-нибудь с выражением пробормотать. Типа «Двигай попой». В общем, там тебе все объяснят. Адрес не забыл?

— Нет.

— Ну, и молодец.

Пружинисто качнувшись вперед, Аркадий шагнул к Саньке, ущипнул его за щеку и весело подмигнул.

— Ну, и хор-роший мальчик, — наконец-то оторвал он мокрые пальцы и с резвостью первоклассника выбежал из павильона.

— Везет тебе, — подала голос за спиной Венера. — Уже на тусовку запузыривают.

— Пошли вместе, — обернувшись, ответил он.

— А пропуск? Там же сплошные гэбэшники на всех входах! Кре-емль!

— А если билеты купить?

— Не-е, это не то! Все равно из зала за кулисы охрана не пустит. Я лучше в рэйв-клуб завалюсь.

Она встала, вплотную подошла к Саньке и снизу вверх дохнула на него пепельницей:

— Мне сказали, что ты в зоне чумовым был. Из кутузки не вылезал. Что-то не верится. Тихий ты какой-то…

— А я поумнел.

— Хочешь суперзвездой заделаться?

— А что?

— Я слизняков не люблю.

Ее серые глаза смотрели вызывающе. Казалось, из них двумя мощными потоками дует горячий ветер и — еще немного — сожжет кожу на щеках и лбу.

— Аркашка брякнул, что мы будем петь вместе, — не отводя ветер от его лица, внятно произнесла она. — А вместе — это хорошо. У тебя красивый нос. Ровный. И чуб. Вас стригли в зоне налысо?

— С-стригли, — с нажимом на «о, процеживая слово сквозь зубы, ответил он.

— Я бы тоже вместе с тобой подстриглась налысо.

— Зачем?

— Мы бы так пели вместе.

— Так уже поют… Эти… как их… «Полиция» какая-то… Две телки… лысые…

Ладони сами легли ей на лопатки. Спина оказалась жестче и костистее, чем предполагал Санька. Ее словно бы выковали из стали. А может, это ладони отказывались хоть что-то чувствовать.

— Я тебя сразу приметила, как ты к шефу первый раз занырнул. Симпатичный, думаю, парень. И с кулаками. Где мозоли-то набил?

— В этом… интернате… Еще до зоны. Мы…

Она мягко, по-кошачьи положила ему руки на плечи. Кожа на лице через минуту должна была лопнуть от жара.

— У тебя что, никогда никого не было? — с сочувствием спросила она и разрешила притянуть себя ближе.

Зачем ладони сделали это, Санька не знал. От его губ до ее губ осталось меньше пяти сантиметров, в глазах мутно стояло ее лицо, и он почему-то перестал ощущать дымный запах из ее рта. Оттуда шел сладкий, ни разу до того не пробованный им аромат. От него кружило голову, будто от плохой водки.

— Ты того… ну, это… красивая, — еле выдавил он. — Я тебя… — И впился онемевшим ртом в ее губы.

Сталь под ладонями сразу расплавилась, превратилась во что-то мягкое, плюшевое. Указательный палец правой руки ощутил под собой замок-«молнию» и медленно, будто боясь того, что сам замок это заметит, расстегнул его.

Она оторвала губы, хрипло, со стоном выдохнула:

— Я хочу тебя. По… пошли в ту комнату… Я…

— Па-а-апрошу па-а-астаронних па-а-а-кинуть па-а-амеще-ние! — рухнул на них сверху чей-то властный голос.

Руки Венеры испуганно слетели с его плеч. Она с вызовом повернулась в сторону, откуда прозвучал голос. Ветер из ее глаз понесся туда, и Санька впервые ощутил, как дрогнули, стали остывать щеки. По ним словно бы водили льдом.

— Тебе что надо, дядя?! — спросила Венера невысокого лысенького мужичка.

— А то, милаша, что здесь сейчас будет клип сниматься. Артисты уже приехали.

Подтверждая слова мужичка, в павильон ввалилась ватага длинноволосых, под ковбоев разодетых парней. У них были настолько одинаковые лица, что казалось, будто вошел один человек, а все остальные — это его отражения в зеркалах.

— Привет тухлым попсушникам! — прокричал идущий первым.

— Нет жизни без «металла»! — поддержал его второй.

— Пиву — да! Сладким соплям — нет! — заглушил их басом третий.

Отражения в зеркале умели говорить.

— Застегни! — спиной повернулась к Саньке Венера.

Замок прожужжал очень громко. Странно, когда он его расстегивал, то даже не услышал.

НА ЗВЕЗД ТОЖЕ НАПАДАЮТ

В холле можно было ослепнуть от яркого света. Хотя в люстрах горели обыкновенные сорокаваттные лампочки. Но по паркету прогуливались такие знаменитости, что Саньке чудилось, будто свет струится и от них.

Вдоль сидений, стоящих под огромными зеркалами, необычной, подпрыгивающей походкой сновал туда-сюда Валерий Леонтьев. Седина в его курчавых волосах смотрелась странно. Санька никогда не видел седых певцов. Ему представлялось, что солисты вообще не стареют. Побоку от Леонтьева перемещался, стараясь не терять дистанции, Володя Пресняков и что-то упорно доказывал ветерану сцены. То, что на нем было надето, не поддавалось описанию. Наверное, лишь он один в мире мог напялить на себя что-то среднее между младенческой распашонкой и монашеской накидкой. Вечная щетина на его щеках выглядела паутиной, которую он когда-то зацепил на бегу и забыл стереть.

Аркадий не появлялся, и Санька совершенно не знал, что ему тут делать. Где-то совсем рядом, за стеной, сотнями голосов гудел концертный зал Кремлевского Дворца съездов, и от одной мысли, что и ему, возможно, придется когда-нибудь выйти отсюда на сцену и ощутить скрестившиеся на тебе сотни глаз, у Саньки повлажнели ладони и стало по-горячечному сухо во рту.

У входа в коридор гримуборных стоял квадратный телохранитель в расстегнутом сером пиджаке. Черная рация в его руке маятником раскачивалась вдоль туловища. Рядом с Лосем он бы, конечно, смотрелся хлипко, но здесь, где большинство певцов оказалось совсем не героического роста, он возвышался скалой.

Из-за его спины, из таинственного, недоступного Саньке коридора, вышел черноволосый парень баскетбольного роста. Его круглое смуглое лицо выглядело заспанным, а седина в пышных волосах смотрелась еще более странно, чем у Леонтьева.

Сбоку вынырнул, будто овеществился из желтого воздуха, Аркадий. Его лысина, серьга, рубаха были все того же, желтого цвета, подчеркивая, что он и вправду ниоткуда не приходил, а возник прямо в холле из молекул воздуха.

— Тусуешься? — стрельнул он глазами по фигурам и сразу замер. — Филипп, здравствуй! — бросился он с выставленной острием кистью в сторону высокого парня. — Как Алла? Все о’кей? Ну, я рад за тебя!.. Саша, иди сюда! Познакомься, это — Киркоров…

Мог бы и не называть фамилию. Санька и так узнал того, кого не узнать невозможно.

— А это — Весенин, — пнул его в бок Аркадий. — Новый солист «Мышьяка»…

— Ты опять в «Мышьяк» вернулся? — удивился Киркоров.

Лицо у него оставалось все таким же сонным. Он и спрашивал так, будто из дремы не мог понять, кто же его растормошил.

— Продюсер попросил, Филипп. Ты же знаешь, я незаменим, если нужно кого раскрутить.

— Знаю.

— Ты сегодня на сцену выходишь?

— Да, последним.

— Ну, правильно! Самый сладкий кусок на десерт… Ну, вы тут потусуйтесь, а я кое-какие дела порешаю…

Он снова локтем пнул Саньку в бок и исчез, будто растворился в желтом воздухе холла. От наваждения стало как-то не по себе, но когда между колоннами мелькнула рубашка Аркадия, похожая на огромную яичницу, Санька подуспокоился и даже что-то сказал.

— Нет, под фонограмму, — ответил Киркоров.

Значит, Санька спросил, живьем ли поют. Неужели и «звезды» давили пальцами на кнопку микрофона.

— А почему? — удивился он.

— Запись для телевидения. Живой звук не идет. Не то звучание. В «кремлевке» вообще плохая акустика. Пойдем присядем…

Сонливость никак не выветривалась из его голоса. Саньке стало жаль певца, и он, сев рядом с ним на длинную скамью, обитую дерматином, подумал, что мало хорошего в жизни артиста, если он так устает.

— Привет, Филя! — возник перед ними крепыш с зачехленной гитарой под мышкой.

Киркоров протянул крупную вялую кисть и вскрикнул от рукопожатия:

— Больно же!

— А ты качайся на тренажерах…

Он живчиком нырнул в коридор гримуборных, и телохранитель даже не моргнул бровью.

— Кто это? — спросил Санька.

— Солист «Любэ», — с жалостью поглаживая кисть, ответил Киркоров.

— Так у них же этот… широкоплечий такой в солистах… как его…

— Расторгуев… А этот — соло-гитара. Мы вместе в «гнесинке» учились…

— А-а…

— Слушай, где тебя вчера носило?! — выкрикнул в сторону холла Киркоров.

Переход от полудремы к резкости, на которую способны только спорящие итальянцы, удивил Саньку. Он с интересом посмотрел на приближающуюся к ним женщину и подумал, что у него что-то со зрением.

На ее голове, плотно, как-то по-арабски обмотанной шелковым белым шарфом, был заметен только нос. От правой ноздри куда-то под косынку, скорее всего к уху, тянулась золотая цепочка. Левой рукой женщина до побелевших костяшек пальцев обжимала за горлышко бутылку коньяка. Такого дорогого сорта еще никогда не видел обеденный стол группы «Мышьяк».

— Аэлита, мы тебя два часа вчера искали! — не гася в себе горячности, выкрикнул Киркоров. — Ты что, издеваешься?!

— Филиппчик, милый, извини, — еле прошептала она сухими губами. — Я вчера так надралась, что вообще отключилась. Ты меня больше ни о чем не спрашивай. Я пока не восстановлюсь, ничего не пойму.

Она проткнула воздух вверх-вниз бутылкой. Таким движением бармен взбалтывает коктейль за стойкой.

— Ладно, иди.

Судя по тону голоса, Киркоров опять впадал в полусонное состояние.

Аэлита медленно уплыла в коридор гримуборных, а в холле началось странное действо. Из-за угла, со стороны черного входа, в царство света вошли два коротко, под качков, остриженных здоровяка в распахнутых на груди коричневых кожаных куртках, остановились, широко расставив ноги, и мутными взглядами начали процеживать зал. Когда их глаза-сканеры отыскали у стены Саньку, лица здоровяков напряглись. Возникло ощущение, что в их головах-компьютерах собраны сведения на всех людей земли, и теперь они отыскивали по форме носа, глаз, ушей, подбородка, лба данные на странного посетителя холла. Санька непонятно отчего улыбнулся, и у здоровяков ослабла ярость во взглядах. Возможно, их успокоило, что рядом с незнакомцем сидел Киркоров.

Правый из охранников поднес к губам рацию, и тут же из-за угла вылетели, точно их вынесло оттуда ураганным порывом ветра, три человека. Двое из них были близнецами здоровяков: коротко остриженные головы, распахнутые на груди коричневые кожаные куртки, черные брикеты раций в кулачищах. Между ними порывисто шел Иосиф Кобзон. В длинном, то ли черном, то ли темно-синем, пальто до пят он был скорее похож на банкира, чем на певца.

Когда они со скоростью курьерского поезда вонзились в коридор гримуборных, один из четырех телохранителей, окаменев, остался у двери. Он оказался одного роста с уже стоящим там парнем и оттого как-то сразу потерял значимость. Он стоял, упрямо не снимая куртку, и Санька подумал, что, видимо, ему платят больше, чем парню в костюме, раз он готов обливаться потом в жарком холле.

— А разве Кобзон не закончил выступать? — удивленно спросил Санька.

— Звезды в отставку не уходят, — ответил Киркоров и тут же вскочил.

Слева, со стороны прохода к сцене, в холл ворвались девчонки. Их было не меньше десяти. А может, и всего пять-шесть. Но они так визжали, кричали и хлопали в ладоши, что казалось, что в холл прорвалось два-три класса средней школы.

— Вот он! — заорала самая маленькая из них.

Ее лицо горело под цвет волос на голове. Она показала пальцем на Киркорова, и фанатки, подчиняясь этому крохотному, с красной капелькой лака на ногте, пальчику, лавиной нахлынули и на Саньку, и на Киркорова.

— Фи-илиппчик, мы тебя любим! Фи-и!.. Фи-и!.. A-а!.. А-а?..

Голоса слились в единый сплошной писк. От него сразу заболели уши. Санька успел отбить от велюрового пиджака Киркорова две-три руки, но остальные уже скользили по телу певца, будто пытаясь выяснить живой он человек или бестелесный полубог, сошедший на время на землю.

— Оставьте меня в покое! — пытался вырваться Киркоров. — Охрана! Где охрана?!

Санька сгреб рыженькую лидершу, с жалостью ощутив под руками худенькое, безгрудое тельце. Где-то под ребрами у нее ошалело, точно заяц, попавший в силок охотника, билось маленькое яростное сердечко. Санька легко оторвал девчонку от пола и отнес в угол холла. Совсем не замечая своего похитителя, она все тянулась и тянулась худенькими руками к Киркорову. Из кармана ее курточки на пол упала бумажка. Скосив на нее глаза, Санька с удивлением увидел нарисованный на клетчатом тетрадном листке портрет Киркорова.

Грохот десяти подошв перекрыл девчоночий писк. Охранники, ворвавшиеся в холл с двух сторон, за несколько секунд растащили фанаток. Они все еще визжали, размахивали в воздухе ногами и пытались укусить своих врагов, но битва уже была проиграна.

— Ты что, сука, наделал?! — заорал на одного из охранников, еле удерживавшего самую толстую из девчонок, пузатый мужик со всклокоченной сединой на крупной бульдожьей голове. — Ты для чего, сука, туда был приставлен?!

— Они… они… сбили меня с ног и через сцену сюда… Ну, не стрелять же по ним?

— Ты уволен! — тут же решил кадровый вопрос мужик. — Тащите их всех на улицу! Выбросите на хрен!

— У них билеты на концерт, — зло посопротивлялся виновник инцидента.

— Я сказал, на улицу!

Подчиняясь общему движению, Санька понес свою пленницу к выходу. Она уже не дергалась и не тянула руки, а только тихо всхлипывала и шептала: «Филлиппчик, я тебя люблю… Я тебе детей нарожаю… Ты такой красивый». В эту минуту впервые в жизни Саньке захотелось ударить девчонку. По заднему месту. Да побольнее. Чтоб на всю жизнь запомнила. Но руки были заняты, а когда они освободились уже на улице, холодный порыв ветра прошил насквозь его свитер и рубашку, обжал ледяными пальцами тело, и он понял, что и девчонке стало так же неуютно.

— Ты далеко живешь? — спросил он, стараясь не смотреть в ее красные глаза.

— В общаге.

— Ну, вот и иди в общагу, — зачем-то сказал он.

Охранники, вынесшие остальных девчонок, так состязались в мате, что, кажется, вздрагивали даже кремлевские ели.

— В чем дело?! — вопросом заглушил всех подошедший милиционер. — Что случилось?! Вызвать «воронок»?!

— В отделение их всех! — скомандовал седой.

— Да отпусти ты их, — попросил Санька. — Соплюхи же. Малолетки.

Пойманная им лично девчонка стояла рядом и пыталась спасти уши в воротнике джинсовой куртки. Но уши были слишком большими. Или воротник узким.

— Прими нарушителей! — то ли потребовал от него, то ли предложил седой, и милиционер, видимо, хорошо и давно знавший его, безропотно подчинился. Его губы тут же приблизились к черному брикету рации, висящей на плече…

Из отделения милиции Санька вернулся к Дворцу съездов только через два часа с лишком. За девчонками приехали вызванные по телефону родители, дело замяли, но на душе все равно остался камень.

Билетерши, памятниками сидящие у входа во дворец, пропустили его с таким видом, словно он всю жизнь работал рядом с ними. Хотя, возможно, все объяснялось гораздо проще: они видели, как Санька вместе с седым выволакивали девчонок, и оттого посчитали и его гэбэшником.

Дорогу в обход зала к фойе он не запомнил. В таких лабиринтах можно проводить конкурсы юных следопытов.

А в концертном зале стояла темень поплотнее ночной, и было непонятно, закончилось представление или нет. Но стоило Саньке шагнуть за плотную, пахнущую пылью занавесь, как темноту разорвала знакомая музыка.

Ощупывая рукой стенку, Санька прошел метров десять, и глаза стали привыкать к полумраку. Все зрители, каких он только мог высмотреть вблизи, оказались женщинами. Это удивило его. До этой минуты Санька считал, что раз мужчин и женщин на земле поровну, то в таких пропорциях они и должны сидеть в концертном зале. Дворец съездов эту статистику упорно опровергал.

— Он! Это он! Миленький! — локтем толкнула соседку женщина на крайнем сиденье и по-молитвенному сложила ладони у подбородка. — Боже, какой красивый!

Ей было не меньше сорока пяти, обручальное кольцо отсутствовало, а платье, которое она, возможно, считала самым большим своим достоянием, стоило около двадцати долларов в палатке у станции метро. Санька сам видел.

А мелодия все набирала силу и, наконец, изнутри ее выплыл голос. Мягкий, грустный, какой-то совсем нездешний голос. Он вместе с мелодией ввинтился в ускорившийся темп и сразу из мягкого и грустного стал сильным и волевым. Санька отыскал певца на сцене. Он резко, порывисто двигался по сцене, почти летал, и Санька даже не поверил, что перед ним тот сонный, вялый Киркоров, рядом с которым он сидел в фойе. Его как будто подменили. Худющие полуголые танцовщицы совершенно не успевали за ним.

Высокая фигура Киркорова, истонченная черным костюмом, ввинчивалась в свет, в музыку, во вздохи зала, и Санька вдруг почувствовал, что никогда не сможет влюбить в себя так много женщин. И дело было не в росте. Наверное, ему не хватало этого умения Киркорова экономить силы для главного. А возможно, в Киркорове жило гораздо больше людей, чем в Саньке. Один из них, когда нужно было, вяло отвечал, вяло пожимал руки и ничего не хотел делать. Другой, появляющийся где-нибудь в телестудии, выглядел скорее английским джентльменом, чем певцом. А третий бесенком вырывался из него на сцену и вытворял такое, что было не под силу десятку цыган, даже если бы они сменяли друг друга несколько часов подряд.

Конечно, и внутри Саньки жили разные люди. Они живут в каждом из нас. Одни умирают. Другие рождаются. Но он до сих пор не определил, какой же из них должен стать певцом. Грустный или веселый, вялый или шустрый.

— Ты-ы… Ты-ы… Ты-ы… — поддержала певца дама, упрямо молящаяся на Киркорова. — Е-эсли ты меня разлюбишь, в тот же вечер я умру-у…

Вразнобой, волнами запел зал. Запела женская душа. Запела половина человечества.

И Санька, зачарованный невиданным зрелищем, не выдержал. Он вышел из зала и сел на первую же попавшуюся скамейку. Наверное, он завидовал. А может, даже ненавидел. Он почему-то лишь сейчас почувствовал, что певцы врут, когда с пафосом признаются друг другу в любви. Или нужно достичь какого-то уровня, чтобы сжечь в душе ненависть и зависть? Он не знал этого. Он еще ничего не достиг…

Только через полчаса, когда в зале не осталось ни одного зрителя, и даже билетерши стали подозрительно коситься на него, он вспомнил об Аркадии. Путь через сцену был свободен, и он без блужданий по лабиринтам Дворца съездов нашел фойе.

Оно было пустынно, как подземный переход в два часа ночи.

— Ты где шляешься?! — из-за колонны, перепугав его, появился Аркадий.

Возможно, он опять смог овеществиться из воздуха. Рубаха-яичница на его груди выглядела остывшей. Освещение в фойе кто-то заботливо убавил.

— У нас рейв-клуб на носу, а ты пропал! — не унимался он.

Из коридора гримуборных вышел уже знакомой раскачивающейся походкой Валерий Леонтьев. Видимо, он выступал в последних номерах концерта. Рядом с ним шел незнакомый Саньке человек и терпеливо слушал рассказ певца.

— У меня тоже такое было. И не раз, — на правах ветерана вспоминал боевую молодость Валерий Леонтьев. — Как-то набросились фанатки на улице и всю шубу в клочья разорвали. А шуба хорошая была, песцовая…

— Да-а, фанатки, — посочувствовал ему собеседник, и они вдвоем унесли из фойе терпкий запах одеколона.

Под скамьей, на которой сидел Киркоров, что-то желтело. Нагнувшись, Санька разглядел, что это два золотых звена цепи, и тут же вспомнил, что на груди Филиппа до нападения девчонок поверх прозрачной шелковой рубашки висел массивный золотой крест на цепи.

— Что это? — подошел ближе Аркадий.

— Вот… Золото…

— Я сторговал тебя на десятое место в рейтинге, — не сумев долго продержать гримасу обиды на лице, объявил он. — Клип прокрутят на той неделе. Завтра подошлю к тебе журналиста. Что говорить, потом скажу. Сволочи, конечно, эти журналисты, но в шоу-бизнесе без них нельзя. Они как микробы в кишках. С ними плохо, а без них вообще помрем…

— А что с этим делать?

На ладони двумя отвердевшими слезами лежали желтые звенья цепочки.

— Как что?.. Отдать надо.

Ладонь приблизилась к груди Аркадия. Он посмотрел на звенья, как на яд, который ему предлагают проглотить, и отступил на шаг.

— Ты что, думаешь, я понесу?!

— А как тогда?

— Ты нашел, ты и отнесешь. Я позвоню Филиппу. А сейчас надо спешить. У тебя через полчаса шоу в рейв-клубе. Беги к моей машине!

ЭКСТАЗ ПОД ЭКСТЕЗИ

Над фасадом Дома культуры, над колоннами сталинской эпохи, в неистовом порыве вперед застыли рабочий и колхозница. На копии с мухинского оригинала они выглядели худее и свирепее, словно уже извели все свои гипсовые нервы от вида снующей между колоннами молодежи с тинейджеровскими рюкзачками за спиной. Молодежь совсем не хотела подхватывать серп и молот из их слабеющих рук. Молодежь жаждала кайфа.

— Опоздали, гадство! — захлопнул дверцу «Вольво» Аркадий. — Хоть бы Серебровского там не было.

Он с резвостью мальчика бросился к колоннам, и Санька еле успел догнать его у двери.

Изнутри, из черного, разрываемого в ритм музыке желтыми, красными, сиреневыми всполохами, пространства навстречу им вывалила веселая компаха человек в пять. Над серебристыми клеенчатыми куртками девчонок странным продолжением этих курток выглядели их бледные лица. На костистых плечиках парней висели пропитанные потом майки. Для трех градусов тепла на улице их одежонки явно не хватало, но они, кажется, не замечали ни холода, ни улицы, ни самих себя.

— Привет, папаша! — наконец заметил один из них Аркашу. — Дай я тебе на лысину плюну. Спорим, что насквозь прожжет, а?.. Знаешь, как грибы прожигают?

Аркадий втянул голову в плечи, будто и вправду знал, что у парня не слюна во рту, а вулканическая магма, и нырнул в грохот музыки. Санька опять последовал за ним и уже через пару секунд понял, что все-таки потерял директора из виду.

В душном, пропахшем потом и табаком зале в проблесках, рождаемых раскачивающимися прожекторами с цветными светофильтрами, извивались, бились в немой истерике, вскидывали к потолку костистые руки сотни парней и девчонок. Никто у них даже и не пытался сблизиться в пару. Каждый существовал сам по себе, и каждый будто бы утратил половые признаки. Парней не тянуло к девчонкам, девчонок — к парням. Их всех ввинтила в свой безостановочный ритм музыка. Она пульсировала с частотой, которая может быть лишь у марафонца в конце дистанции, и каждый в этом душном вонючем зале как раз и напоминал марафонца, пытающегося дотащить свое изможденное тело до финиша.

На девчонке, которая раскачивалась с постаныванием рядом с Санькой, вместо очков на глаза были надеты ситечки для чая, а волосы на голове окрашены в ярко-красный цвет. Когда по ним проходил желтый свет от прожектора, они становились оранжевыми, когда синий — фиолетовыми. А когда в одну секунду сошлись в ее растрепанной головке желтый и синий лучи, она сразу почернела, но стоило прожекторам увести свет в сторону, и жгучая брюнетка опять превратилась в инопланетянку с глазами стрекозы.

— Ты чего встал?! — схватили Саньку за руку и вырвали из толпы.

Спотыкаясь, он взобрался по невидимым во тьме ступеням, шагнул за дверь и сразу ослеп от самого обыкновенного света.

— Слушай внимательно, — голосом Аркадия ответила темнота за зажмуренными веками, и Санька распахнул глаза.

Перед ним медленно проступали, обретая очертания, точно изображения на проявляемой фотобумаге, две фигуры. Справа стоял все такой же маленький и такой же лысенький Аркадий, а слева — красавчик со знакомыми чертами лица. Только на его груди ладненько сидела уже не кожаная жилетка, а куртка с вышитыми на правой стороне груди рядом орденов и медалей. Кресты, кружки и звезды под яркими цветными «колодочками» выглядели почти настоящими. Их хотелось потрогать.

— Я уже в умате, — тусклым голосом пробормотал хозяин медальной куртки Децибел. — Ди-джею в запарке третий час! Мы же договаривались, Аркаша…

— Ну, все-все, не гони! Певец на месте. Вот он. Что нужно петь?

— Да не петь, а гнать речитатив. Я буду незаметно менять диски, ну, чтоб без пауз и переходов, а он, подстраиваясь под ритм, должен бубнить одно и то же… Вот, возьми, — достал он из кармана белых джинсов и протянул Саньке мятую бумажку. — Только выучи сейчас наизусть. В темноте ты еще читать не научился. Ты же не кот?

Не ответив, Санька развернул бумажку и про себя прочел: «Моя мама — экстези. Моя мама — экстези. Кайф. Кайф. Моя папа — экстези. Моя папа — экстези. Кайф. Кайф. Я хочу тебя. Я хочу тебя. Дай мне. Дай мне. Дай. Дай мне экстези».

— А почему папа «моя»? — сморщил лоб Санька. — Это ошибка?

— Так надо, — нервно дернул губами Децибел. — «Мой» сбивает ритм. Врубился?.. Короче, так… Берешь микрофон и живым голосом давишь эту плесень. Можешь повибрировать тембром. Ты же певец. Заметано?

Санька через силу кивнул.

— И запомни: эту торчаловку надо гнать не меньше получаса. Потом я тебе другую дам. Там в основном надо орать: «Подвигай попой!» Это щас модно. Слышал эту композицию?

— Так надо, Саня… Для дела, — важно присовокупил Аркадий и тут же повернулся к ди-джею: — А шеф тут?

— Серебро? — отозвался на вопрос Децибел. — Нет, его сегодня нет.

— Фу-у! — громко выдохнул Аркадий.

Настолько громко, что показалось, что в нем сейчас не осталось ни грамма воздуха.

— У вас попить ничего нету? — попросил Санька. — Горло пересохло.

— Пошли, — двинулся по коридору Децибел.

— Старик, ну ты тут сам, — непонятно кому из них двоих сказал Аркадий. — Мне еще по делам бежать нужно!

Он юлой развернулся на каблучках и быстро, словно боясь, что кто-то из двоих передумает и успеет в полете перехватить его, нырнул в грохочущую тьму.

— Пошли! — уже из глубины коридора позвал Саньку Децибел. — На диске до стопа три минуты с копейками осталось!

У первой же двери, мимо которой прошел Санька, его остановили громкие голоса. В желтой щели не видно было спорщиков, но зато хорошо слышно.

— Кошель, ну дай пацанам в долг экстези! У них ломка! Ну, нет у них сегодня «бабок»!

— Я тебя для чего на работу взял? Чтоб ты даром товар раздавал? Я — не меценат! И не мое это все. Понимаешь, не мое!

— Ну, скажи, как Серебру позвонить! Пацаны драг просили! Ну, вернут они долг!

— Заткнись! Я сказал тебе, эту фамилию никогда не называть!

— Все, Кошель! Могила! Больше не буду!

— Ты покупателей на ЛСД нашел?

— Обижаешь!

— Чтоб к вечеру «бабки» были у меня. Иначе сам знаешь, что бывает…

— Падлой буду!

Из конца коридора заставил Саньку вздрогнуть нервный голос Децибела:

— Я тебя долго ждать буду?!

Стараясь не дышать, Санька отошел метров на пять от странных собеседников за дверью и только потом громко набрал воздуха в легкие. Сразу стало пусто в голове. Он молча взял из рук Децибела стакан с коричневым пепси на дне, в два глотка выпил его и совсем не ощутил облегчения.

— А больше нету?

— Нету! — захлопнул Децибел холодильник.

Внутри белоснежного красавца озлобленно звякнули бутылки.

— Пошли! Уже минута до стопа. А стопа быть не должно! Надо пафос давать под нон-стоп!

Закрыв комнату на ключ, он бегом бросился в сторону зала. Когда он свернул вправо, за угол, открылась уже знакомая Саньке дверь. Из нее вышли двое.

Один был худющим длинным парнем, очень похожим на пэтэушника. У второго на лице читались не меньше тридцати лет от роду и должность человека, привыкшего повелевать.

Когда Санька поравнялся с ними, то в старшем по вареной кожаной куртке сразу узнал клерка Серебровского, который занимался укрощением здоровяка в ночном клубе.

— Здрасьти, — не сдержался он.

По-зимнему холодные глаза парня даже не дрогнули. Он отвернулся к долговязому, посмотрел на его грязные кроссовки и властно произнес:

— Чуть не забыл. Проскочи завтра до обеда по студиям. Надо нового барабанщика найти для «Мышьяка». Они через неделю уже по гастролям гонят…

НОЧНОЙ МСТИТЕЛЬ

Павел сидел в темных холодных «Жигулях» и думал о том, что Тимаков по характеру похож на женщину. С утра заявил в кабинете, что арестует Децибела, а к вечеру передумал. И вот теперь Павел ожидал ди-джея вместе с двумя офицерами из «наружки», а ждать и догонять, как известно, самое неприятное занятие на земле, хотя догонять Децибела они не собирались. Тимаков коротко приказал: «Следить!» — и уехал домой на служебной «Волге».

— На, — протянул Павлу с заднего сиденья чашечку кофе один из «наружников». — Согрейся.

В темноте кофе казался чернее смолы. От него струилось тепло и ощущение дома. Видно, парни из «наружки» так приспособились к своей нудной работенке, что даже ее превратили в нечто уютное.

Жадный глоток ожег горло и дернул, будто за нитку, зуб. Глаза болезненно закрылись, и в нахлынувшей темноте нерв медленно затих. В эту минуту Павел пожалел, что не родился акулой. У них, сволочей, оказывается, сколько раз зуб выпадет, столько раз и вырастет. Но Пашка родился человеком и такого редкого удовольствия был лишен раз и навсегда.

— Лысый вышел, — вырвал его из тьмы сиплый голос.

Со ступенек мячиком скатился Аркадий, впрыгнул в свою «Вольво» и с места газанул с резвостью матерого автогонщика.

— Его не трогаем, — тихо ответил Павел.

Зубу понравилась эта вкрадчивая негромкость, и он не стал огрызаться. А Павел не стал ощупывать языком левый верхний ряд, чтобы все-таки выяснить, какой же это гаденыш по номеру заныл.

— Сегодня Серебровского не было, — напомнил сидящий на водительском месте парень.

У него было усталое безразличное лицо. Казалось, что если бы Серебровский даже появился, он бы этого не заметил. Но Павел хорошо знал обманчивость этих безразличных лиц.

— Курьер до сих пор не вышел, — все так же глухо продолжил водитель.

— Ты длинного имеешь в виду? — принимая недопитую чашку от Павла, спросил парень на заднем сиденье.

— Только он один пять раз входил и выходил из клуба.

Павел подсел в машину «наружки» пять минут назад, и весь этот диалог адресовался явно ему одному.

Музыка вытекала через узкие двери дома культуры на улицу и на издохе доползала даже до «Жигулей», стоящих на противоположной стороне улицы. За пять минут она отыскала где-то внутри Павла ненависть и медленно, на странных дрожжах, поднимала ее все ближе и ближе к горлу.

— Может, стекло поднимем? — попросил он водителя.

— Не положено по инструкции.

— Ты про себя что-нибудь напевай, — посоветовали с заднего сиденья. — Тогда и уши эту отраву не проглотят.

— Чего вы взбеленились? — с хрустом потянулся в пояснице водитель. — Раз молодежи нравится, значит, нормальная музыка. Мы тоже лет десять назад, когда такие же были, ламбаду танцевали, а по телику эти танцульки развратом считали. Ничего— проехали.

— В ламбаде хоть мелодия какая-то есть, — пробурчал Павел. — А тут одно и то же, одно и то же. По полчаса…

— Они от этого и прикалываются, что по полчаса, — защитил молодежь водитель. — У них это хаус-культурой называется, то есть домашней культурой. Они здесь себя как дома ощущают. Техно и рейв — их воздух…

— Пусть бы дышали своим воздухом. Никто б их не трогал, если б они наркоту не глотали, — не согласился парень с заднего сиденья.

— Да-а, это плохо, — на выдохе ответил водитель. — У нас такого не было. Ну, только если чуть-чуть, и то у единиц…

— А у них всех наркота — друг.

— Ты имеешь в виду «drug»[1]?

— Все на Америку равняемся! А у них, я сам читал, губернатор штата Флорида своим законом запретил ночные техно-вечеринки. У них теперь за рейв-пати сажают.

— Да-а, — протянул водитель. — Грубо говоря, теперь в Америке по сравнению с нами — тоталитаризм. Во всяком случае, свободы гораздо меньше…

— Смотри, одного уже выворачивает, — пальцем, всплывшим у левого уха Павла, показал парень с заднего сиденья на левый угол дома культуры.

Там, скорчившись, рвал на асфальт мальчишка с ярко-голубыми волосами, собранными над макушкой в подобие древнегреческого шлема. Слева и справа над ушами голова была обрита налысо.

— Знаешь, как эта прическа называется? — спросил тот же парень Павла.

— Я у мамы дурачок?

— Нет. Ирокез!

— Индейцы, что ли, носили?

— Не знаю. А называется ирокез.

Мальчишка с прической индейца прошлого века дергался, извергая из себя что-то вязкое и тягучее, и коричневый рюкзачок на его спине подпрыгивал и будто бы бил по спине своего глупого хозяина. Рядом стояли парни и девчонки с такими же рюкзачками и такими же по-петушиному крашеными гребнями волос и раскачивали их в безудержном смехе.

— Уроды какие-то, — обозвал их парень с заднего сиденья. — Чего они смеются?

— Это экстези в них смеется, — ответил за водителя Павел. — Наглотались таблеток.

— Длинный вышел с черного входа, — первым заметил парень с заднего сиденья. — С ним — дружок Серебровского.

Человечек в кожаной куртке первым сошел со ступенек и направился через двор к своему «Мерседесу», а к долговязому, сразу забыв о рыгающем товарище, бросилась группка с рюкзачками. Они обступили его как цыплята хозяйку, вошедшую в курятник. Их тонкие шейки вытягивались еще сильнее, чем у проголодавшихся цыплят. Руки долговязого разошлись в стороны от его грязной джинсовой куртки, и рюкзачки на спинах парней и девчонок прямо на глазах у Павла вроде бы стали тоньше и щуплее.

Парню в кожаной куртке осталось пройти метров десять до черного, трехсотого по модификации, «мерса», и тут Павел ощутил, что сейчас что-то должно произойти. Он уже не раз замечал, что если что-то должно пойти не так, то оно не так и пойдет. И когда из-за кустов у тротуара пробкой выскочил действительно похожий на пробку пухленький мужичок, во рту нудной струной заныл зуб.

— Чего это он? — только и успел спросить водитель.

— Это Кравцов! — узнал человека-пробку Павел и оттолкнул от себя дверцу.

— Кто?! — одновременно выкрикнули оба офицера «наружки».

Их вопрос Павел уже не слышал. Он понесся, на ходу расстегивая куртку, на Кравцова. Музыка, которая здесь, на улице, должна была ощущаться громче и напористее, вообще исчезла из ушей. В них свистело какое-то странное существо, издевающееся над Павлом. А в левой щеке в такт свисту иголкой колола боль. Она будто бы хотела пробить кожу и все-таки рассмотреть, куда бежит хозяин.

Без слов, с хыканьем, разорвавшим грудь, Павел бросил себя на Кравцова, когда тому оставалось метра три до парня в кожаной куртке, и сбил на асфальт. Из правой руки Кравцова вылетело что-то серебристое, похожее на птицу, перевернулось несколько раз в воздухе и со звоном ударилось о бордюрный камень.

— Отдай нож! — заорал Кравцов и, по-черепашьи выкарабкиваясь из-под Павла, потянулся в сторону, где упало его единственное оружие.

— Что?! В чем дело?! — только сейчас обернулся парень в вареной кожаной куртке, сорвал с коротко остриженной головы наушники и стал пятиться к «Мерседесу», не в силах оторвать взгляд от барахтающихся людей.

— Пу…пусти, гад… пу…пусти, — хрипел Кравцов.

Он уже на метр протащил на себе врага, но самого врага как бы и не ощущал. Во всем мире для него существовали теперь только три вещи: он, нож и парень в вареной кожаной куртке.

— Уб…бью, все равно уб…бью, — обещал он этому парню.

А тот, уже поняв, что дерутся не пацаны-наркоманы, а два здоровых мужика, И при этом один обещает кого-то убить, спиной ткнулся в холодный металл машины, нащупал в кармане пульт, нажатием кнопки снял сигнализацию и под взвизг «Мерседеса», освободившегося от своего электронного сторожа, рванул на себя дверцу.

— Ты чего?! — подбежали оба офицера наружки и, еле оторвав Павла от Кравцова, поставили его на ноги.

— Он убил мою жену! — с криком бросился в сторону «Мерседеса» Кравцов и ударил с замаха по стеклу со стороны водителя.

Автомобиль беззвучно тронулся с места и, за пару секунд набрав нешуточную скорость, вошел под визг шин в левый поворот и вылетел со двора дома культуры на шоссе.

— Держите его! — показал Павел на Кравцова.

Офицеры «наружки» ему вообще не подчинялись. У них и звания-то были повыше, чем у него. Но в голосе Павла звучала такая надрывность, что они с исполнительностью солдат первого года службы бросились к Кравцову.

А тот уже никуда не бежал и даже не сопротивлялся. Когда двое гирями повисли у него на плечах, он не стал вырывать руки. Он только стоял и отчаянно, одним горлом, рыдал. В свете уличных фонарей слезы на его щеках смотрелись шрамами. Их толстые линии тянулись от глаз к подбородку и вот-вот должны были распороть шею.

Подобрав нож, Павел прихромал к Кравцову и, неприятно ощущая, как дергается от каждого произнесенного слова зуб, укорил:

— Зачем ты так?.. Ты знаешь, сколько за покушение дают?.. Знаешь?..

— Ну и тесак! — удивился водитель. — Им только кабанов закалывать!

— Он… он… в ку… куртке… супругу мою… когда она… сбил на ма…машине…

— С чего ты взял, что он жену твою… — так и не договорил вопрос Павел.

Ему за секунду вдруг стало жарко до боли в висках.

— Ты откуда?.. Ты прочел? — вдруг понял он, почему возле самого обычного дома культуры появился Кравцов.

Горло у того под двумя складками жира все сотрясалось и сотрясалось в рыданиях, но рот упрямо не выпускал звуков, будто решил навеки оставить их внутри.

— Потащили его в отделение! — предложил водитель. — Улика на месте. Там разберутся.

— Не нужно никуда тащить, — внятно и строго произнес Павел. — Я отведу его домой.

— Так ты его знаешь?

— К сожалению, да.

— А чего тут у вас? — вместе с толпой малолеток подошел к Кравцову долговязый.

У него было наглое лицо и очень испуганные глаза. Он оглянулся на ночное шоссе, проглотившее «мерс», и спросил с видом человека, который теперь остался во дворе на правах хозяина:

— Может, телохранителей из рейв-клуба вызвать?

— Не нужно, — зло ответил Павел и под руку повел Кравцова со двора.

Тот подчинился как ребенок, хотя и шел не лучше ребенка, только-только научившегося ходить.

Длинный нож в боковом кармане куртки Павла лежал неудобно. Казалось, что он и не в кармане вовсе, а уже у него внутри, в теле.

ВЫХОД ТАМ, ГДЕ ВХОД

Сержант-конвоир тяжко шлепал каменными подошвами за спиной Андрея и упрямо мычал. Возможно, этот стон казался ему песней, но таких жутких песен еще не придумали на земле, и Андрей не хотел, чтобы она все-таки была исполнена полностью.

— Ты помолчать не можешь? — обернулся он к сержанту.

— Иди-иди, убивец! — прикрикнул конвоир, и его округлое лицо враз стало пунцовым.

— Ты чего сказал?!

— Иди-иди!

Они стояли в полуметре друг от друга и, если бы не люди, грохочущие в коридоре чем-то железным и противным, Андрей бы бросился на охранника и вцепился ему зубами в шею. В короткую, похожую на сосновый пень, шею конвоира. Он потянул цепь наручников за спиной, и металлические кольца еще злее впились в кожу. Наручники были заодно с охранником, и от этого он ненавидел их еще сильнее.

— По-о-осторонись! — потребовали от Андрея и сержанта сбоку.

— Иди-иди, — намертво зазубренную фразу повторил охранник. — Не видишь, людям мешаем…

Что-то большое и твердое наплыло сбоку на Андрея, толкнуло в плечо, и он, подчиняясь ему, сделал шаг в сторону, но не назад. Он не отступил от конвоира, не сдался. Мимо, раскачиваясь, проплыл металлический шкаф. В таких громадинах обычно хранятся документы, которые не доросли по уровню до сейфа.

— Ты полки вынул? — с натугой спросил один из грузчиков, согнувшихся над тяжестью шкафа.

— Ага-а, — простонал напарник. — Ника-акого толку-у…

— Зар-раза, какой чижолый!

— С те-ех времен!

— С каких?

— За-а-астойных…

— Оно и видно.

Конвоир антеннкой рации ткнул в направлении двери, рядом с которой в беспорядке стояли выкрашенные в зеленую краску металлические шкафы-близнецы.

— Тебе сюда, — со злостью добавил он и распахнул дверь.

— Товарищ капитан, подследственный Малько из изолятора доставлен! — крикнул он в глубь комнаты.

— Пусть заходит, — грустно ответил кабинет.

Стараясь не коснуться мундира конвоира, Андрей шагнул за порог и первым увидел… себя. Из зеркала, висящего на дальней стене кабинета рядом с детской мозаикой, на него смотрел незнакомый человек. Вместо хипповой бороды у него проволокой торчала из щек суточная щетина, а на обритой налысо голове смешно, как ручки у кастрюли, торчали уши.

— Ну, вы прям к отсидке готовились, — грустно сказал кто-то из глубины кабинета. — Зачем обрились-то?

— Имидж менял, — под хлопок двери ответил Андрей.

— Присаживайтесь.

У хозяина кабинета были кроваво-красные глаза хронического конъюктивитчика. Можно было еще подумать — алкоголика, но у пьяниц не бывает такой розовой, почти детской кожи на лице.

— Я порезал руки о наручники. Разрешите освободить их… Хоть на время допроса… товарищ капитан, — еле вспомнил Андрей слова конвоира, вброшенные в кабинет.

— Сержант! — крикнул Павел и тут же мучительно стиснул зуб.

После стычки с Кравцовым левая щека ныла без остановки, будто к ней монтеры подключили ток, а потом ушли, забыв о рубильнике. На квартире у Кравцова, куда Павел притащил невменяемого пленника, он нашел в баре полбутылки водки и лечил ею и себя, и хозяина квартиры. Но если неудачливого мстителя он слегка восстановил, то зуб ответил на сорокаградусную полным презрением. Нерв не хотел неметь. Нерв был упрямее Павла.

К утру они еле уснули. Кравцов — на диване. Павел — на полу. Хотя, возможно, Павлу только почудилось, что он спал. Во всяком случае, в голове сейчас было гулко и пустынно, и сидящий напротив обритый человек со смоляными глазами не вызывал никаких ощущений. А ведь он его, кажется, должен был ненавидеть, как возможного убийцу. И еще в душе занозой сидела укоризна. Утром, на докладе, Павел так и не рассказал Тимакову о том, что узнал после стакана водки у Кравцова. Но, с другой стороны, если бы он это сказал, то уже не сидел бы на своем штатном месте напротив подследственного. Утрату документов или утечку информации из тех же документов в управлении никогда не прощали.

С громким щелчком конвоир освободил запястья Андрея от наручников, вышел из кабинета, громко шлепая ботинками, и Павел почувствовал, что должен что-то спросить, но что именно, он уже не помнил.

— Так зачем вы подстриглись?.. И это… бороду… зачем? — показал он на свою шею.

— Вы уже спрашивали об этом.

Стянув болезненные морщинки у углов глаз, Андрей растирал красные полоски на запястьях, но они никуда не исчезали, словно их там нарисовали.

— Я спрашивал? — удивленно вскинул голову от папки Павел.

— Да… А я ответил, что сменил имидж.

— Имидж — это образ?

— Примерно.

— Скажите, почему за последние трое суток вы ни разу не появились в квартире группы «Мышьяк» в Крылатском?

Во фразе получилось много слов, и щеке пришлось не раз дернуться, напоминая о зубе. Павел, спасаясь от боли, закрыл глаза.

— Меня отчислили из группы… Вы же сами знаете…

Закрытые глаза следователя страшили Андрея. Он ни в одном фильме не видел, чтобы следователь разговаривал с подозреваемым, не поднимая век. И от этого казалось, что худенький капитан знает больше его самого.

— Или вы кого-то боялись? — тихо спросил Павел.

— Я никогда никого не боялся…

— А Золотовского?

— Это мои дела.

Глаза Павла рывком открылись. В темноте, в паузе между вопросами, ему вдруг представилось лицо Тимакова, узнавшего о его оплошности с Кравцовым, представилось так отчетливо, что ему пришлось отбросить от себя темноту, в которой жило столь страшное ощущение. Вместо разъяренного лица Тимакова перед ним раскачивалась вперед-назад лысина Андрея Малько. Он смотрел себе под ноги и беззвучно шевелил губами.

— Скажите, вы были в квартире у Волобуева в день его гибели? — задал самый обтекаемый из возможных на эту тему вопросов Павел.

Подумалось, что сейчас эти же беззвучно говорящие губы произнесут в пол: «Нет». Но губы вскинулись и в упор выстрелили:

— Да.

— С кем вы заходили к Волобуеву?

— Что значит, с кем?

— Именно это и означает.

— Я заходил к нему сам.

— Вы зря упорствуете. Есть свидетель того, что примерно за десять минут до гибели Волобуева вы поднялись по лестнице к нему вместе с еще одним человеком.

Пальцы Андрея перестали растирать красный ободок запястья. Они сложились в кулак и громко хрустнули. Такой звук бывает у сучьев, когда их ломают перед растопкой.

Павел только теперь ощутил, что в кабинете все так же холодно, и стянул поплотнее шарф на шее. Ток дергал щеку с прежней силой. Анальгин уже не спасал, но он все-таки достал из кармана куртки полупустую упаковку, выщелкнул еще одну крупную белую таблетку и проглотил ее, не запивая.

— Я заходил к Вовке сам, — стараясь остаться спокойным, ответил Андрей. — И не за десять минут до его гибели, а за час. Еще было, кстати, темно. Я говорил с ним долго, наверное, не меньше получаса… А потом… потом ушел и больше не возвращался…

— О чем же вы разговаривали, если не секрет?

— Я ему… я сказал, что не надо было так вести себя с шефом…

— Шеф — это Золотовский?

— Да… Я сказал, а он… Знаете, Вовку надо было знать. Он как упрется рогом.

— В кого же он уперся?

Павел поймал себя на мысли, что даже не ведет протокол беседы. Он не верил ни одному слову, но, даже несмотря на это, запись допроса следовало оставить в деле, и он, выдвинув ящик, достал из него диктофон, поставил на угол стола и со вздохом нажал на кнопку.

— Продолжайте.

— Вовка узнал, что у шефа не все чисто с его финансовыми делишками, и прямо сказал ему об этом. Вовка вообще не любил, когда его держат за дурочка.

— Этого никто не любит.

— Ну да… А я сразу понял, что если Вовка не пойдет на попятную, то его либо выкинут из группы, либо…

— Что вы ходите вокруг да около?! — не сдержался Павел. — Какие финансовые делишки были у вашего шефа?

— У меня нет фактов. Только предположения.

— Ничего себе предположения! Среди бела дня кто-то выбрасывает из окна звезду эстрады, а вы — о предположениях!

— Значит, Вовка больше знал, чем я…

— Ладно. Вернемся к тому дню. Вы покинули его квартиру за полчаса до несчастного случая. Кто может это подтвердить?

— Я не знаю… Я так… так разругался с Вовкой, что выскочил от него в ярости… Я почти ничего не помню…

На его лысине блеснули капли пота. В холоде кабинета они казались изморозью.

— Нет, помню… Когда я спустился этажом ниже, то в какую-то из квартир была открыта дверь и слышны крики. Кто-то очень сильно скандалил. Мужчина и женщина. Или женщина и мужчина. Ее голос был громче.

— А во дворе?

— Там в углу, кажется, кто-то долбил ломом лед. Но было еще темно… Почти темно… Предутренние сумерки… Знаете, зимой, на смене ночи и дня бывают такие сумерки, что еще хуже видно, чем ночью. Тем более что и фонари уже отключают.

Нагнувшись к черному брикету диктофона, Павел пытался рассмотреть вращает он пленку или сачкует. Диктофон был маленький, пленка еще меньше, и больше казалось, что она не движется, чем движется.

Переведя взгляд на притопленную кнопку «Rec», Павел тихо произнес:

— Криминалистическая экспертиза обнаружила на подоконнике кухни, из которой был выброшен… выпал Волобуев, ваши отпечатки пальцев. Точнее, отпечатки и пальцев, и ладоней. Вы стояли, опершись на подоконник, и смотрели вниз. Что вы об этом скажете?

— Я-a?.. Стоя-ал?..

— Да, отпечатки могли быть такими только в том случае, если окно открыто. Значит, вы как минимум были свидетелем преступления.

— Я… я…

— Куда вы дели вашу куртку?

— Как…кую куртку?

— Коричневую. Из крэка.

— Она это… Она порвалась. Я ее… выбросил…

— Как видите, зря. У нас хватает улик и без куртки…

— А при чем здесь куртка?

— Я же сказал в самом начале разговора, свидетель запомнила вас именно по куртке. А на вашем сообщнике была черная куртка из так называемой вареной кожи…

— Какой-какой?! — наклонился к столу следователя Андрей и положил ладони на его край.

— Вареной…

— Тогда… тогда я знаю точно, кто убил Вовку! — уверенно произнес он.

На его лысине уже почему-то не лежали капли испарины. А смоляные глаза стали тверже гранита.

— И кто же? — откинувшись на спинку стула, спросил Павел.

Ему до того надоел допрос, что он уже завидовал людям молчаливых профессий — сторожам, геологам, художникам. Им можно вообще не говорить годами, и от этого результаты их труда не стали бы хуже. А если сторож, к примеру, засек грабителя? Далекий молчаливый сторож вдруг стал так близок Павлу, что он даже представил решимость, с какой он хватается за ружье. Ему самому сейчас не хватало именно этой решимости.

— Ну, так кто же убил Волобуева? — тронул он щеку тыльной стороной ладони.

Зуб затихал. Наверное, ему становился неинтересен разговор. Возможно, зуб чувствовал, что Андрей Малько врет. В безвыходных ситуациях подследственные чаще всего врут, чтобы отыскать хоть какую-то лазейку к спасению.

— Я должен еще кое-что узнать, — спокойно ответил Андрей.

— Каким образом?

— Вы меня не отпустите? Всего на день…

— Вы смеетесь?

— Значит, не отпустите?

— Конечно, нет.

— Тогда… тогда мне нужно все обдумать, прежде чем назвать убийцу… Точнее, убийц…

— Это будет неплохо. Лучше если убийц, — раздраженно бросил Павел и нажал кнопку под плахой стола.

Под скрип двери комнату наполнил запах едкого сапожного крема.

— Отведите подследственного в СИЗО, — приказал сержанту Павел.

— Есть! — с радостью ответил тот и звякнул наручниками.

— Товарищ капитан, разрешите я у вас на этаже хоть в туалет схожу. Нет больше сил терпеть. Пусть пока наручники не застегивает. Не будет же он мне ширинку расстегивать и это… наружу доставать…

— Не будешь? — иронично сплющив губы, спросил Павел сержанта.

— Не буду, — с брезгливостью в голосе ответил он.

— Ладно. Отведи подсудимого в туалет. По коридору — слева.

— Есть!

В маленький, всего на две кабинки, туалет конвоир вошел следом за Андреем. Он по-прежнему мычал ту же мелодию. Казалось, что внутри сержанта воет волк.

— Дверь не закрывать! — прервав мычание, потребовал он от Андрея.

— Так и будешь на мою задницу смотреть?

— Так и буду.

Круглое лицо конвоира, пропитанное презрением, было похоже на лицо татаро-монгольского захватчика, каким их рисовали в школьных учебниках по истории. Маленькие глазки смеялись, и Андрей вдруг понял, для чего он зашел в туалет.

— Ты скоро?! — прокричал в открывшуюся дверь один из грузчиков.

— Иду! — ответила ему левая кабинка.

Под всхлип воды, спускаемой из бачка, из нее вышел второй грузчик. Его спина бугрилась мускулами. Напарнику явно не хватало именно этой спины.

— Водила торопит. Ему уже ехать пора. А у нас три шкафа, — объяснил он от двери.

— Да иду-иду.

— Ну, чего тянешь? — толкнул конвоир Андрея в спину. — Ты по-маленькому или по-большому?

— По-крупному.

— Быстрее вываливай свое добро.

Пружина с яростью притянула к себе входную дверь, отрезая грузчика от них, и под ее громкий хлопок Андрей с разворота ударил сержанта в солнечное сплетение.

— И-ах! — схватил тот воздух обветренными губами и не поймал.

Андрей ударил еще раз по сгибающемуся под тяжестью телу конвоира и тут же увидел перед собой его загорелую, поросшую рыжим пухом шею. Сцепив кисти в замок, он со всей злостью, которая скопилась в его теле за эти сутки, сверху, как молотом, впечатал их в шею и с удивлением увидел, что конвоир, продолжая движение вниз, рухнул ему под ноги.

В ушах зазвенела странная, никогда до этого не ощущаемая тишина. Казалось, что именно сейчас она взорвется писком входной двери и дюжие грузчики или, что еще хуже, милиционеры из кабинетов на этом этаже ворвутся в туалет и сшибут его с ног. Но тишина всего лишь прервалась капаньем воды из крана. Сочные удары по эмалированной раковине отсчитали три секунды, и Андрей вдруг ощутил, что силы, которые он вроде бы потерял навсегда после трех ударов, вернулись к нему.

Он втащил обмякшее и очень тяжелое тело в кабинку, из которой недавно вышел грузчик, и стал перевязывать ноги конвоиру своим платком. Он оказался слишком коротким, а может, ноги у сержанта слишком ширококостными, и тогда Андрей со злостью вбил платок в рот сержанту. Тот совсем не сопротивлялся, будто ему самому было интересно, чем же свяжет ему ноги подследственный.

Вынырнув из кабинки, Андрей сорвал с вешалки у рукомойника вафельное полотенце и обвязал им руки сержанта, заведенные за спину. Ноги его уже почему-то не интересовали. Потом закрыл изнутри дверку на щеколду и перелез через боковую стенку наружу.

Сердце билось не только в груди, но и в шее, висках, в животе и даже в коленках, хотя там и биться-то было нечему. Больше всего хотелось подставить рот под кран, из которого громко, очень громко били капли. Создалось впечатление, что капли хотели этими звуками поскорее позвать сюда кого-нибудь.

Рука сама довернула кран, и почему-то лишь тогда, когда исчезли тикающие звуки, Андрей понял, что не сможет проскользнуть через милицейский пост у входа. Из прямоугольного, мутного от старости зеркала на него смотрел лысый мужик с зековской щетиной на скулах. Если бы он сам был милиционером, то наверняка остановил бы такого субъекта на улице.

Но что-то же нужно было делать, и Андрей вышел в коридор.

Где-то вдали строчил матричный принтер, пело радио, глухой, урезанный дверью голос доказывал что-то невидимому собеседнику. Коридору был безразличен небритый лысый парень с разбитыми в кровь костяшками пальцев на правой руке, и он никого не выпускал наружу из-за обитых коричневой винилис-кожей дверей.

На площадке мрачно, будто постаменты для незаконченных монументов, стояли два стальных шкафа. Андрей на цыпочках подошел к ближнему из них, под неприятный скрежет открыл дверцу и увидел, что внутри шкафа пусто. Полок, как и говорил тогда шумный грузчик, не было.

Сзади, закончив гудение, остановился лифт, и Андрей сделал то, о чем он секунду назад даже не помышлял. Он шагнул в холодное нутро шкафа и, совсем не ощущая противного запаха пыли и ржавчины, плотно прикрыл за собой дверцу.

— Давай проволоку, — потребовал голос снаружи. — Ты ее, случаем, не заиграл?

— Не-а, — ответил ему другой. — На, завязывай, раз ты такой мастерюга.

Обе дверцы шкафа закачались вперед-назад под чьими-то торопливыми пальцами.

— Завязал?

— Ага. Теперь не откроются.

— Поперли. Еще не хватало, чтоб и в обед с этим дерьмом возились!

— Не-е, в обед не пойдет. Обед — святое дело.

— Кроме него, значит, еще один? У-у, тяжеленный!

— Ага. Тяжеленный. Это уже, братан, от усталости.

— Тогда поперли шустрее.

ЖЕНЩИНЫ ЛЮБЯТ УШАМИ

Санька проснулся от поцелуя. На плече лежало что-то пушистое, похожее на кошку, и пахло табаком. Приподнявшись, он сощурился и только теперь разглядел, что у кошки был женский носик и опухшие губки.

— Венера? — удивился он.

— А ты кого хотел рядом увидеть? Мадонну?

Ее хриплый голос вернул ощущение ночи. Но вернул не целиком, а какими-то обрывками. Перед глазами Саньки будто бы висела искромсанная ножницами рубаха, а он пытался угадать, где же у нее были рукава, а где — воротник.

— А где я?

— У меня дома.

— Ах да, у тебя…

Он с облегчением уронил чугунную голову на подушку, и перед глазами влево-вправо качнулась хрустальная люстра. Ее висюльки были похожи на льдинки. Казалось, еще немного, и с люстры закапает.

— А у тебя красивое тело, — сдвигая простыню, провела она ладонью по его груди и животу.

Кажется, требовалось вернуть комплимент, но Санька толком не помнил, какое же у Венеры тело. Было темно, пьяно, полубредово, и в памяти остались только хрипы и какие-то обрывки слов.

— Ты тоже… того… — все-таки подарил он ей свое восхищение.

— Мне понравилось, как ты в клубе пел про голых девок в раздевалке.

— Я пел?

— Ну да. Сразу после этой чуши про экстези.

— A-а… Это где рифма «елки-палки — раздевалки»?

— Да.

— А я еще чего-нибудь пел?

Как ни странно, тексты он помнил до сих пор. Сначала — про наркоту, то есть про экстези, потом про голых девок в раздевалке, которые хотят то, что входило в рифму к «раздевалке», потом этот дурацкий шлягер всех ночных клубов «Подвигай попой». А потом был глоток виски из широкого стакана, который поднесла возникшая из ниоткуда Венера, еще глоток, и мир почти исчез. Неужели он мог отключиться от двух глотков виски?

— Я много пил?

— Как алкаш.

При этих словах ее ладонь на животе Саньки повлажнела. Ладонь не могла врать.

— И сколько я выжрал?

— Бутылку виски и пару стаканов коктейля. Джин с «Амаретто».

Многовато для жадного Децибела. Он бы столько не дал. У Венеры с собой ничего не было. Виски она наливала из бутылки, которую принес Децибел. Этот противный сивушный вкус Санька помнил. Хвойный дух джина в голове почему-то не ощущался.

— Давай опохмелимся, — предложила Венера и, спрыгнув с кровати, зашлепала босыми ногами к бару.

Ее тело, облитое ровным, странным для апреля загаром, было совсем неплохим. До колен. Все, что ниже, не тянуло выше троечки. Говорят, что такую кривизну ног называют итальянской. Может, макаронникам такое кавалерийское колесо и нравится, но Сашке почему-то захотелось вскинуть взгляд выше.

— Знаешь, что я делаю? — не оборачиваясь, спросила она.

— Пишешь мне письмо?

— Нет, вяжу носки из толстой пряжи.

— Я не люблю толстые носки.

— Я тоже.

Она повернулась всем корпусом. На уровне груди ее тонкие пальчики с усилием удерживали два пузатых бокала на тонких ножках. На краях бокалов алыми капельками дремало по вишенке, а из них, как из шлюпок, торчало по флажку. Их крошечные полотнища несли на себе красную и белую полоски. Страну с таким флагом Санька не помнил. В бокалах плескалось нечто коричневое и мутное.

— Это приворотный коктейль, — объяснила она, подходя к постели. — Виски, ликер «Амаретто» и лед.

— А кого привораживать будем?

— Вообще-то это для дам. Точнее, пьют мужики, чтоб дамы в них влюблялись.

— А без этого не получится?

— У тебя получилось. Ты меня так завалил…

— Без понта?

Он принял из ее подрагивающих пальчиков бокал и первым пригубил.

— А с вишней что делать?

— Можно съесть. На закуску.

— Бедновато будет. А колбасы у тебя нету?

— Чувствуешь вкус виски?

Санька хлебнул еще и ничего, кроме жжения в горле, не ощутил. Вчерашнее пойло в рейв-клубе было не лучше, но и не хуже.

— Это односолодовый виски, — пояснила она. — Самый дорогой. Мне его шеф подарил.

— Золотовский?

— Ты так спрашиваешь, будто не знаешь, кто шеф…

— Значит, он мужик не жадный.

— Он хороший. Он меня человеком сделал.

— Правда?

В голове чуть просветлело. Наверное, все-таки односолодовое виски умело нечто такое, что не под силу его смесовым собратьям.

— Я на лотке у азеров стояла. Фрукты, овощи, орехи. Короче, если только это шамать, от поноса не избавишься…

Ее сухой хрипотце позавидовал бы любой рок-певец. Если закрыть глаза, то возникает ощущение, что она только что сожгла горло стаканом спирта. Но Санька не стал закрывать глаза. Он осмотрел хорошо обставленную комнату, плотно подогнанные доски паркета, картины с геометрическими абстракциями на стенах.

— Дорогие штуки? — ткнул в их направлении бокалом Санька.

— Чего?.. A-а, мазня! Может, и дорогие. Я в этом ничего не понимаю. Дюсик подарил.

— А это кто?

— Ну ты пенек!.. Шеф! Он же Эдуард. Сокращенно — Дюсик…

— И как же он тебя спас?

— Кто спас?

— Ну, ты ж говорила, что азеры, лотки, фрукты…

— A-а, ну да!.. Я как-то стояла, а он на «мерсе» мимо проезжал… Правда, тогда я не знала, что это он. Просто вылез из тачки крутой мужик в клевом прикиде. Ему зачем-то виноград понадобился. Я его так по-классному обслужила, улыбнулась, а он ни с того ни с сего говорит: «Ты эстраду любишь?» А кто ж ее не любит? Я сказала: «Да», а он с ходу: «Позвони мне завтра по этому телефону. Лицо, — говорит, — у тебя фотогеничное». Я, понятно, позвонила. Секретаршей взял. А в певицы не стал раскручивать. У него уже тогда Волобуев в раскрутке был. Не до меня… А теперь вот ты…

— Обижаешься?

— Не-а… Мне Дюсик сказал, что мы теперь парой петь будем.

— Когда это он сказал?

— Вчера вечером.

Этот глоток коктейля оказался самым невкусным. Наверное, пора было глотать вишню. Он жадно сгреб ее губами и ощутил приторную кислоту. Вишня была заодно с коктейлем.

— Он мне не говорил, что мы это… дуэт…

— Еще скажет… Ну, не дуйся! Я же тебя только украшу. Посмотри, какая у меня фигура!

Она вскочила, хрустнув кроватью, и крестом расставила руки. Прямо над ее головой, как бы дополняя крест, висели часы. На них был десятый час.

— Мне Аркадий сказал, чтоб я ему в восемь позвонил!

Санька сбросил ноги с постели, но встать не успел. Венера бросилась на него, придавила к мятой простыне и, раскачивая перед глазами грудями, упрекнула:

— Ты почему меня не хвалишь, женщины любят, когда их хвалят.

— Мне Аркадий…

— А почему у тебя нет татуировки на груди?

— Какой татуировки?

— Буквы «А»…

Он с трудом отыскал ее глаза и впился в них взглядом.

— Откуда ты знаешь про «А»?

— Дюсик сказал.

Теперь уже ее глаза впились в его, и он еле нашел силы ответить:

— Я затер букву.

— Это больно?

— Не очень.

— А где след?

— Отстань!

Он подбил ее левую руку своим локтем, перевернул Венеру и, навалившись, прохрипел:

— Не напоминай мне про зону! Слышишь?!

— Не буду, — тихо ответила она.

Ее пальцы почему-то гладили левую сторону груди. Когда они касались волос у сосков, Саньке было щекотно и страшно. Но он не смеялся.

— Войди в меня, — попросила Венера.

Звонок заставил Саньку вздрогнуть. Звонок почему показался похож на пулю, которая просвистела над спиной. Оттолкнувшись от постели, Санька встал, обернулся к углу комнаты. На тумбочке у телевизора нервно звонил телефон.

— Идиоты, не дадут любовью заняться! — простонала Венера и зашлепала в угол комнаты.

У нее была красная спина. Она будто бы напарилась в бане. Санька посмотрел на свои бледные голые ноги, поросшие тонкими же бледными волосами, и ему вправду почудилось, что он в бане. Потом он посмотрел на левую сторону груди и не нашел там ничего похожего на шрам от бывшей татуировки.

— A-а, это ты, Аркаша!.. Привет!.. Что?.. Ну, ты прям разведчик! У меня твой подшефный. У меня. Передать ему трубку?.. На!

Саньке очень хотелось прикрыться, но ощущение бани не разрешило ему это сделать. В бане никто не стесняется друг друга.

Он подхватил телефонную трубку из ее руки. Она почему-то оказалась легче, чем он предполагал.

— Ты поч-чему не позвонил?! — диктаторским тоном спросил Аркадий.

— Я-a… я-а…

— Тебя, обалдуя, звезда эстрады ждет, а ты…

— Меня?

— Ну, конечно! Я уже созвонился с директором Киркорова… Точнее, с одним из директоров. Их у него несколько. Отвезешь звенья цепочки ему прямо домой. Запоминай адрес!

Именно в этот момент Венера, обняв его сзади, повела руками от груди к животу. От щекотки можно было умереть. Но прежде чем упасть на паркет и задергаться в истерическом смехе, Санька все-таки успел запомнить цифры дома и подъезда на Земляном валу. И еще он понял, что без жертвы Венера его не отпустит. А он и сам не знал, жертва это или приобретение.

РОДИТЕЛЬСКИЙ ДОМ — НАЧАЛО НАЧАЛ

Дом по адресу, который дал Аркадий, оказался внешне столь невзрачен, что Санька мысленно ругнулся на Венеру. Если бы не ее щекотливые пальцы, он бы ничего не напутал.

Во дворе, созданном несколькими домами, стояла церквушка. У нее был жалкий, почти нищенский вид. Она испуганно смотрела подслеповатыми оконцами на серые, похожие на крепостные стены, дома и боялась издать хотя бы звук. Саньке почудилось, что и на него церквушка смотрит так же боязненно, и он уже решил уйти, чтобы не пугать ее, но странная, невиданной длины машина, стоящая у углового подъезда, остановила его. Автомобиль напоминал автобус, по которому сверху шарахнули бетонной плитой: окон — как в автобусе, высота — как у легковушки.

Дверь подъезда, приютившая машину-монстра, отличалась от своих собратьев. Те были пластиково-деревянными, она — бронированной. Санька уже перевидал на своем веку немало бронированных дверей в квартирах, но в подъезде наблюдал впервые.

На звонок никто не открыл. Машина-мутант стояла рядом и смеялась над Санькой солнечными бликами в стеклах.

— Вы к кому? — хрипло ответила так и не открывшаяся дверь.

— К Филиппу Киркорову, — ответил он металлу и только теперь заметил крошечные соты динамика.

— Вам назначили встречу?

— Да. Я… я — Весенин. От Аркадия. Вот…

— Подождите минуточку.

В ноздрях до сих пор стоял едкий запах Венеринского пота. Как говорил один Санькин знакомый по зоне, все мужики одинаковые, только зарплата у них разная, и все женщины тоже одинаковые, только запах у них разный. Насколько Венере повезло с личиком, настолько не повезло с остальным. Санька поежился от одной мысли, что придется рядом с ней на сцене потеть под софитами, и тут дверь щелчком напомнила о себе. Объявлять о том, что она открылась, она почему-то не хотела.

Справа, за стеклом кабинки, памятником стоял чрезвычайно габаритный милиционер и безразлично смотрел на Саньку. Наверное, он точно так же смотрел минуту назад на стенку перед собой.

— Второй этаж, — глухо произнес он.

Мог бы и не объяснять. Белоснежные мраморные ступени закончились на площадке второго этажа. Выше шли обыкновенные, из серого железобетона.

Единственная дверь оказалась тоже бронированной. Она открылась до того, как Санька успел нажать на кнопку, и это немного напугало его.

— A-а, это ты, — из-за порога сказал Филипп.

У него был еще более сонный голос, чем в фойе у гримуборных Кремлевского Дворца съездов. Казалось, что он прямо сейчас, в прихожей, закроет глаза и захрапит.

— Заходи, — предложил он и протянул кисть.

Санька шагнул через порог, и Киркоров прямо на глазах стал выше. Теперь, чтобы с ним разговаривать, нужно было задирать голову.

— Пошли ко мне в кабинет.

Из узенькой прихожей, стены которой были плотно увешаны фотопортретами звезд эстрады, они прошли через огромный зал в комнату, треть которой занимал слоноподобный письменный стол, и Санька только в этой комнате додумался, что это для него висящие в прихожке улыбающиеся певцы были звездами. Для Филиппа они играли совсем иные роли. Кто — друзей, кто — знакомых, кто — просто коллег по работе. Саньке даже стало интересно, в каком качестве воспринимают его, и он с намеком спросил:

— Аркадий обо мне звонил?

— Садись на это кресло, — показал Филипп на мощное сооружение с зеленой кожаной обивкой. — На то не нужно. Это у меня для журналистов.

Санька сел с удовольствием. Всегда приятно, когда человек, достигший многого, считает тебя коллегой, хотя ты еще не достиг ничего.

— Чуть не забыл! — полез в карман Санька. — Я ж из-за цепочки…

Он протянул крупные желтые звенья на ладони. Они почему-то не ощущались золотыми. Наверное, оттого, что даже в этой небольшой комнате было полно дорогих вещей. Чего только стоили золотые весы на столе или шелковые обои стен, много раз повторяющие любовную сценку восемнадцатого века: дамы с осиными талиями в невероятных платьях и кавалер с профилем записного красавчика!

Слева от Саньки, у стены, стоял книжный шкаф. Его лакированные дверцы выглядели скорее пластиковыми, чем деревянными. Санька не любил лакированную мебель. В детдоме, еще в младших классах, он украл из кабинета директрисы, из ее письменного стола, кошелек с тридцатью семью рублями. Шестерок хватало уже тогда, и кошелек, правда, уже без денег, нашли у Саньки под подушкой. Директриса била его метровой учительской линейкой по рукам, которые она приказала положить на ее стол, а Санька молча плакал и почему-то ненавидел стол больше, чем директрису. Лакированный стол чудился ему единственным свидетелем его унижения, и когда уже в старших классах они загружали на борт грузовика мебель для переезда в новое здание, он специально вызвался нести именно этот стол, и когда его уже подняли на уровень борта, ослабил пальцы, и он рухнул на асфальт. Куски лакированного шпона стеклами брызнули во все стороны. Директриса сразу заплакала. И тоже молча. В ту минуту он возненавидел стол еще сильнее.

И вот теперь слева от него стоял его лакированный шкаф-собрат и смотрел на Саньку, усмехаясь цветными глазами книжных корешков. Но еще больше, чем корешков, на стекле шкафа было фотографий Киркорова и Пугачевой. Оба этих лица в разных вариантах виднелись и в серванте рядом со шкафом, и на столе у Филиппа.

— Да, бывают и такие почитательницы, — сгреб Филипп желтые капли в ящик стола и задвинул его. — Значит, ты у Аркадия в раскрутке?

— У него.

— Заметно.

— Правда?

— Уже на десятом месте в рейтинге.

Кожа на лице у Саньки враз натянулась, стала сухой и жесткой. Наверное, сейчас от его щек можно было прикуривать.

— Каком рейтинге?

— В газете. Сам знаешь, в какой.

Он порылся в залежах на столе, где вповалку укрывали бархатистое зеленое сукно кассеты, аудиодиски, газеты, журналы, флаконы с лаками и дезодорантами, ручки, ножницы, бумажки, еще что-то непонятное. По мере разгребания показались письменный прибор, телефон сотовой связи. Создалось ощущение, что еще немного — и из-под завалов появится на свет божий что-нибудь типа музыкального центра.

— Вот. Посмотри, — наконец-то нашел он газету. — На последней полосе.

«10. NEW. Александр Весенин. «Воробышек», — прочел Санька и снизу вверх пробежал по строчкам. Филиппа Киркорова там не было. От этого стало еще нестерпимее стыдно.

— У Серебровского в клубе уже пел? — все тем же сонным голосом спросил Киркоров, но теперь уже в нем сквозила укоризна.

— Да. Пел.

— Понравилось.

— Не очень.

— Это хорошо.

Газета мешала разговаривать. Санька сначала сложил ее вчетверо и провел пальцами по складкам, но, когда увидел, что подушечки стали черными, засунул ее под другие газеты на столе. И как только она исчезла, стало легче на душе. Как будто теперь уже никто не знал тайну его позора.

— Серебровский тоже когда-то продюсером был. Но прогорел. А потом вдруг всплыл. Резко так. У него шикарный клуб?

— Очень.

— Я по клубам не пою. А ты уж думай сам. В клубах популярность не заработаешь…

— А правда, что Серебровский — не настоящая фамилия?

— Мне один человек говорил, что не настоящая. А что?

— Да так…

— Ты Аркадия слушай, да не во всем слушайся, — ни с того ни с сего вяло сказал Филипп. — В шоу-бизнесе все время кто-то кого-то бросает. Или продюсеры певцов, или певцы продюсеров. Придет время — и ты бросишь…

— Значит, Аркадий — плохой директор?

— Обычный. Хороших вообще единицы. Хороший — это тот, кто из глухонемого может сделать звезду…

Со стены, с огромного портрета, на Саньку смотрел еще один Киркоров. Он был в черной шляпе и с еще неразорванной цепью на груди. На портрете Киркоров был похож на цыгана, у которого отобрали его любимую гитару. До того много грусти светилось в его распахнутых карих глазах. Висящий рядом с ним портрет Пугачевой был выписан получше.

— А это… Алла Борисовна дома? — непонятно зачем спросил Санька.

— Нет, она в отъезде.

— Ну, я это… пошел, — еле встал с поехавшего кресла Санька.

Оно оказалось на ножках с колесиками. Кресло сразу утратило в его глазах барскую помпезность. На колесиках оно походило уже не на кресло, а на роликовые коньки.

И еще Саньку удивили потолки. Даже он со своим ростом, подпрыгнув, достал бы до них. На языке повис вопрос, но он тут же сглотнул его. Аркадий что-то говорил о квартире отца Филиппа в соседнем подъезде. Значит, и этот выбор, и потолки были не случайны. Дом составлял часть детства, а человек всегда стремится в свое детство, особенно если оно было счастливым.

То место, которое в сердце Филиппа занимал дом на Земляном валу, у Саньки загромождал своим мрачным обшарпанным видом детдом. Были светлые пятна и на этом фасаде. Но их набиралось до того мало, что они не могли осветить душу.

— До свидания, — пожал Санька огромную руку Филиппа и вышел на мраморную площадку.

Ему очень хотелось напиться до потери сознания.

ЗАБАЙКАЛЬСКИЕ КОМСОМОЛЬЦЫ

— Ну, как там у вас в Москве? — простуженным голосом спросил Сотемского начальник колонии и громко высморкался в застиранный платок. — Когда изменений к лучшему ожидать?

— А чего ожидать? Вон у вас погода какая! Теплынь! А в столице холодрыжник не хуже, чем в январе…

Они шли от жилых домов персонала колонии к зеленой стальной двери КПП и щурились от яркого солнца. Сочная зелень ельника, стелющегося по сопкам до самого горизонта, дополняла ощущение весны, радости, надежды.

— Климат у нас норовистый, — не согласился с собеседником начальник колонии. — Сегодня — теплынь, а завтра как саданет мороз под тридцать да с ветерком, да без снега. Видели когда-нибудь пыльную пургу?

— Нет.

— Недельку у нас поживете — увидите.

— Я завтра улетаю. Из Читы.

— Знаете, как в Забайкалье Читу прозывают?

— Нет.

— Читаго.

— A-а, понятно. Как Чикаго.

— Во-во! В Чикаго гангстеров было полно, а у нас каждый второй — бывший гангстер. Или, по-русски говоря, зек, забайкальский комсомолец.

Они вошли в могильный холод КПП и двинулись сквозь него под клацание замков и удары металлических дверей и решеток. Их было так много, и они так громко закрывались, закрывались, закрывались за спиной Сотемского, что однажды показалось, что последней двери, на свежий воздух, уже не будет никогда, но тут вдруг пропела свою грустную песню обычная деревянная филенка, и снова нахлынуло на них желтое солнечное варево.

Сотемский резко сощурился и сразу даже не понял, кто еще говорит рядом с ним и начальником. И только вскинув ко лбу козырьком ладонь, ощутил, как уходит боль из глаз и как обретает черты стоящий слева от начальника кругленький низенький майор с огромной красной повязкой на левой руке.

Он говорил тихо, с вкрадчивостью человека, который счастлив от того, что ему доверили важную тайну, но говорил с легким заиканием, и создавалось ощущение, что он и не на русском-то говорит, а на финском, где полно сдвоенных гласных.

— Сиидит, тааварищ паадпалковник, в коомнате для-a свиданий… Boot… Рюукзаак, тааварищ паадпалковник, с ним. Чтоо приикажете?

— Клык о его приезде знает?

— Кроот гооворит, чтоо даа… Знаает… Ещео вчеераа он схо-одку в свооем оотряде деелал…

То, что Клык — это кличка седого, нового пахана зоны, Сотемский знал, но про Крота, а это, скорее всего, был все-таки не финский Кроот, а по просто Крот, слышал впервые.

— Где он? — стрельнул начальник взглядом по двору колонии.

Его дальняя часть состояла лишь из двух цветов: бледных лиц заключенных и их же серых телогреек. Яркое солнце выгнало всех из жилкорпуса и заставило подставлять под свои лучи все, что только можно было подставить. Наиболее нетерпеливые оголились по пояс. Их тела, еще более бледные, чем лица, с туберкулезной худобой, проступающей четкими линиями ребер, и синими пятнами татуировок, вызывали жалость.

— Оон наа куухне… В поосудомойке…

— Пошли, — приказал начальник.

Застегнутая на все пуговицы шинель на его груди олицетворяла командирскую строгость и порядок. Но Сотемский еще в Москве взял докладную по этой колонии и хорошо знал, что порядка тут было не так уж много. Зековская верхушка как не дала лет десять назад задавить себя и сделать здесь сучью, или, как ее еще иногда называют, красную зону, то есть зону, где верховодит командование колонии, а не пахан, так и не сдавала своих позиций. Заболевшего Косого сменил Клык, и все осталось по-прежнему. А может, и хуже вышло. Раз Сотемского занесло сюда из Москвы, то, пожалуй, и хуже.

В парной духоте посудомойки их уже ждал худенький заключенный с изрытым оспинами лицом. Над верхней губой у него бисером лежала узкая полоска капель, и, как только он ее стер, пот опять вылез наружу точно такими же капельками. Сотемскому они почудились овеществившимся страхом, и он подумал, что они, наверное, не соленые вовсе, а горькие, как хина. Другого вкуса у страха он не мог предположить.

— Гражданин начальник, вы меня в больничку положите, а? — заискивающе согнувшись в пояснице, спросил человечек. — Положите, а? А то ведь они меня, ежели узнают…

— Кроот, не гуунди! Даавай о дееле!

— Есть, о деле, товарищ майор! — снова слизнул он капли. — Сегодня, во втором часу ночи, у Клыка в отряде сбор был. Точнее, мужики, кто в авторитете, собрались, чтоб Клыка про «бабки» пытать. Он побожился, что с «общаком» все путем. Сказал, что, значит, завтра весточка будет, хотя он, мол, и без весточки Серебру верит…

— Кому? — не сдержался Сотемский.

— Серебру… Он так сказал…

— Ты сам слышал?

— Я дневалил… А они в каптерке… Но я знаю место, где дырка и все слышно…

— Кроту можно верить, — сипло вставил начальник и закашлялся. — Я с вами, урками, сам скоро туберкулез схлопочу…

Лицо зека после похвалы стало еще заостреннее. Он будто бы хотел всем своим существом дотянуться до тела начальника, стать к нему еще ближе, чем до этого.

— Так вы меня в больничку, товарищ подполковник, а? — украл он с верхней губы бисерную полоску.

Начальник, притворившись, что не слышит, чуть согнувшись, смотрел на улицу через грязное мутное оконце и, наверное, видел что-то важное, хотя вряд ли мог хоть что-то разглядеть. Сотемский вдруг ощутил, что подполковнику неприятен весь этот разговор. Как бы там ни было, но в конечном итоге по нему приезжий из Москвы, из самого МВД, узнавал об отсутствии порядка в колонии, и хоть был этот приезжий как бы и не свой, не уировский[2], вряд ли это самокопательство пошло бы на пользу его карьере.

— Что они еще говорили? — на правах самого заинтересованного человека спросил Сотемский.

Серенькие глазки Крота стрельнули по лицу начальника, но тот упрямо все высматривал и высматривал что-то в разрывах между грязными пятнами на стекле, и он все же решился ответить незнакомцу со смоляными, но, кажется, уже давненько не мытыми волосами.

— Они должностехи делили, гражданин начальник…

— Какие?

— Ну, у себя, в верхушке…

— Это ваши дела, — поморщился Сотемский. — А что-нибудь еще про этого… Серебра они не говорили?

— Не-ет…

— А про курьера?

— Я же сказал, гражданин начальник, про должности… Мне бы в больничку…

Сейчас на его верхней губе лежали самые крупные за все время разговора капли, и Сотемский понял, что уже ничего, кроме этих капель, не выжмет из заключенного.

— Вы мне обещали «Дело» Клыкина показать, — напомнил он начальнику.

— «Дело»? — наконец-то распрямился подполковник. — Это можно.

— Раазрешите скоомандовать, чтооб приинесли? — выпятив живот, принял строевую стойку майор.

— Давай.

Майор беззвучно выкатился из посудомойки. В тишине, оставленной им, стало слышно, как шуршат по сухому алюминиевому днищу логуна с надписью «Отходы» тараканы.

— А про курево ты узнал? — хмуро спросил начальник.

— Так точно, гражданин начальник! На воле Клыку «Донх-выл» глянулся…

— «Данхилл», балда!

— Ну да! Вот он!.. Он и тут их смолил. Но на днях закончились они… Вот… В больничку бы…

— Может, и правда, это только курево? — повернув к Со-темскому красное лицо, спросил начальник. — Мало ли какие у авторитетов слабости…

— Он имеет право забрать весь рюкзак сразу? — выстрелил вопросом Сотемский.

— Нет. Не положено. Три пачки выдадим. Остальное — по надобности. Но тоже не больше, чем по три пачки.

— Значит, нужно проверить те три пачки, что он выберет из рюкзака сразу.

— Так надо?

Лоб начальника собрался в столь густую сетку морщин, что Сотемскому стало жаль его. Кажется, даже слышно стало, как заныла сплющенная кожа. Хотя это ныли голодные кишки Крота. Но Сотемский не знал об этом и, глядя на музыкальные морщины, ответил им:

— Надо. Очень надо.

— Значит, выдадим и сразу отберем?

— Нет, это слишком грубо. Может сорвать всю операцию. Нужно… Нужно их на время изъять. Совсем на короткое время…

— Стянешь, Крот? — повернулся к зеку начальник.

У того сразу сверкнули бисерные полоски пота на крыльях носа и во впадинах висков.

— Гра… гражданин начальник… То… товарищ подполковник, он же меня, ежели узнает… Он…

— Ты чего стонешь? Может, ты не по сто пятьдесят восьмой срок тянешь?

— Так точно! По сто пятьдесят во… Но, гражданин на…

— Ты ж, Крот, в поездах сумки и чемоданы тырил, а какие-то три говеные пачки не сможешь? Ты что — фраер гнутый?

— Я — не фраер, — вяло возразил Крот. — Вы же сами, гражданин начальник, знаете, кто я…

— Знаю. Мужик, ломом подпоясанный.

— Так точно, гражданин начальник. Я — не шнырь, не чушка, не козел…

— Потому и прошу. Стянешь?

— На пять минут, — вставил Сотемский.

— Хоть убейте, не могу!

— Ладно, иди, — небрежно махнул рукой начальник. — Что-нибудь придумаем…

— А в больнич…

— Я сказал, иди!

Согнувшись в китайском поклоне, Крот спиной отступал к двери, пока не наткнулся на нее. Его лицо из заостренного стало длинным и серым, как стекло в посудомойке. Он отдал товар, не получив за него ни копейки. Если бы начальник присмотрелся к его глазам, то заметил бы в них ненависть, но он никогда не смотрел в глаза зекам. Он пришел в колонию за звездой полковника и заключенных терпел как ненужный, но прилагаемый к будущему званию довесок.

— Идемте ко мне в кабинет, — предложил он Сотемскому. — «Дело» Клыкина уже у меня на столе. Майор — шустрый парнишка…

ТЕРПКИЙ ЗАПАХ «ДАНХИЛЛА»

До этой минуты Сотемский считал, что седой курьер — двойник пахана зоны. И только когда в комнату, где он сидел в обнимку с рюкзаком, сержант-контролер ввел Клыкина, понял, что все фотографии врут.

Лицо человека — не плоское черно-белое создание, а постоянно изменяющаяся планета. Каждая прошедшая секунда делает его иным, хоть на йоту, хоть на микрон, но иным. Чуть круче ложится изгиб морщинки, чуть ниже сдвигается волосок на виске, чуть выше вскидываются ресницы — и уже нет прежнего лица, уже перед тобой другой человек. Только неподвижное фото могло обмануть Сотемского.

Похожий по снимку курьер оказался на полголовы ниже Клыкина. Глаза — чуть серее, седина — чуть более прорежена последними черточками черных волос, крылья носа — чуть ниже опущены. К тому же курьер со вчерашнего дня не брился, и оттого выглядел старше и изможденнее своего дружка.

— С прибытием, — пожал ему руку Клыкин, вроде бы не замечая лежащий на скамье рюкзак.

— Здорова.

— Как там житуха на воле?

— Полный беспредел.

— Десять минут, — хмуро напомнил сержант-контролер.

— Нам и пятака хватит, — не оборачиваясь, огрызнулся Клыкин.

Неделю назад он наголо обрил голову, и короткий седой ежик на его округлой голове смотрелся насыпанными хлебными крошками.

Под хлопок двери он сел за стол, сколоченный из толстенных досок, но руки на него не положил. Масляная краска, которой покрыли доски месяц тому назад, упрямо не хотела сохнуть. Гости комнаты посетителей уже оставили на ней свои отпечатки пальцев и следы локтей. Курьер, сидящий напротив Клыкина, тоже не стал моститься руками на плаху.

— Вот такие, значит, дела, — посмотрел он вправо, туда, где между листьями герани в ободранном кашпо чернел глазок.

Сотемскому почудилось, что он взглянул прямо ему в глаза. Взглянул с насмешкой, которую не могла скрыть даже щетина.

— Заезжал к пацану? — блеснув стальными зубами, спросил Клыкин.

Уперевшись локтем левой руки в бедро, он водил тыльной стороной пальцев по подбородку и про себя напевал что-то нудное и протяжное. Вся его фигура казалась расслабленной, но кулак правой руки, прижатый к боку, побелел до того, что уже напоминал комок снега, а не кулак.

— Как договорено было, — шмыгнув носом, ответил курьер.

— И что?

— Без лажи.

— Башку на отсечение дашь?

— Ну, Клык, ты гонишь! Я за маму родную не дам, а тут…

— А с кем базар имел?

— С начальницей.

— Сухая тетка?

— Под нафталином.

— И что?

— Фотку показала… Во-от… Так, еще по мелочам поспрошал. Вроде сходится…

— От меня погонишь в колонию, где он срок тянул.

— Зачем?

— Я потом фамилию дам, с кем стыкнуться. С ним тоже побазаришь…

— Недоверчивый ты стал, Клык.

— Время такое. Раньше точно знал, откуда подляну ждать. Теперь — не знаю. Мелкоты развелось. И все шустрят по-черному. Если б не Косой с его болячкой, я б этого сопледона и близко к конторе не подпустил.

— Все равно кому-то петь надо…

— Время вышло, — обозначил свой приход сержант-контролер.

— Ты чего, начальник, мы ж только минуту сидим! — вскочил курьер.

— Время вышло, — упрямо повторил он, и пальцы громко хрустнули на черном тельце рации.

— Я еще посылку не отдал, — потянулся к рюкзаку курьер.

— Что у тебя там?

— Сигареты, колбаса, чай.

— Только в присутствии дежурного помощника начальника колонии.

— А где он?

— Сейчас вызову.

— Расстегивай, — не вставая, приказал курьеру Клыкин. — Пусть ковыряются, раз положено…

Майор с огромной повязкой на рукаве вкатился в комнату так же бесшумно, как и выкатывался из посудомойки. Только теперь у него было лицо человека, которому нестерпимо не хочется делать неинтересную работу.

— Что тут у вас?

— Посылка, — с такой же леностью в голосе пояснил сержант-контролер.

Сержант был худым и длинным, но рядом с майором, который уступал ему в росте голову, казался еще выше и еще худее.

Курьер уже успел выложить на скамью, на которой еще недавно сидел, два батона сырокопченой колбасы, банки тушенки, рыбных консервов, пачки чая, сигарет «Данхилл». На вокзале в камере хранения в рюкзаке были только сигареты и что-то из одежды. Сотемский смотрел на банки, до боли вдавив бровь в обод глазка, и с неприятным чувством ощущал, как резко усложнялась задача.

— Это много, — облизнув пухлые губки, вяло произнес майор.

— А сколько можно за раз? — сделав невинное лицо, спросил курьер.

Короткими пухлыми пальчиками майор переложил норму на левый край скамьи и сверху прикрыл банки красной стопочкой из трех пачек. Получилось что-то похожее на пирамиду древних майя. Курьер, скорее всего, ничего не знал о майя, потому что сравнил горку с другим:

— Это ж пионерская норма, а тут здоровый мужик…

— Не ной, — укоротил его Клыкин. — Раз положено, значит, кранты. Если б все как положено делали, беспредела бы в стране не было…

— Ладно, — вздохнув, согласился курьер. — Я только эту пачку заменю, — взял он в руки верхний «Данхилл». — Сплющил, видать. А это же целых две сигареты…

— Быстрее меняй, — все тем же безразличным голосом потребовал сержант-контролер.

Только теперь Сотемский заметил, какие жадные взгляды бросает он на деревянный батон колбасы. Небось в семье такую роскошь уж несколько лет не ели.

— Вот, — плавно опустил на горку новую пачку курьер и прикрыл ее ладонью. — А остальное куда девать?

— Остальное оприходуем по акту. И будем выдавать. По норме, — разъяснил майор.

Захрипевшая на его груди рация плохо узнаваемым голосом подполковника, начальника колонии, потребовала:

— Ар…аев, ты в ко…нате сви…аний?

— Таак тоочно! — уткнув подбородок в рацию и сделав таким образом целых три складки на шее, с финской страстью удваивать буквы отрапортовал майор.

— Клы…ин еще та…ам?

— Таак тоочно!

— Ко мне е…го!

— Еэсть!

— Это еще зачем?! — под хруст коленок медленно встал со скамьи Клыкин.

— Приийдешь — уузнаешь!

«У» получилось у майора до неприличия протяжным, и Клыкин чуть не огрызнулся: «Не вой!» Что его сдержало, он так и не понял. Начальника колонии он воспринимал так же, как угрюмо сопящего в углу комнаты сержанта-контролера, то есть никак. Если бы позвали из жилзоны, то он бы с коечки даже ноги не опустил. Но справа стоял курьер, а возле него на скамье лежала передача с воли, и нужно было на время стать слабее, чем он был до этого, чтобы потом стать еще сильнее.

— Ладно. Пошли, майор, — кивнул он на ободранную дверь. — Подожди меня здесь.

Это уже адресовалось курьеру. Тот послушно кивнул, проводив спины Клыкина и майора, и сразу вздрогнул от вскрика сержанта-контролера:

— Ну ты глянь, падлюка, опять залез!

Курьер обернулся к окну, при взгляде на которое ошалело вскинулись брови сержанта, и сквозь серые сухие полосы увидел огромного кота, бредущего по вспаханной контрольно-следовой полосе между заборами колонии.

— Вот, гад! — дернулся сержант. — Щас прыгнет на сетку, систему замкнет… Надо сказать охране на вышках… Идемте!

— Куда? — не понял курьер.

— Со мной! В дежурку!

— А тут… еда и вообще…

— Сюда никто не зайдет!

— Я лучше заберу…

— Некогда! Идемте быстро, а то кота током убьет!

Сержант за шиворот вытолкнул из комнаты курьера, и тут же в нее вошли Сотемский и начальник колонии. Сотемскому в ноздри ударил резкий запах пота. За стенкой было суше и приятнее. Он будто бы смотрел фильм. А когда оказалось, что нужно самому стать героем этого же фильма, его удивило столь резкое отличие между ролью зрителя и ролью участника. Наверное, попади он в кабак из «Неуловимых мстителей», любимого фильма детства, и вместо хитрой улыбки цыгана и бумажек на донышках кружек заметил бы уже иное: густой запах пота, едкую вонь самогонки и кирзачей.

— Эту он подменил, — взял верхнюю пачку «Данхилла» начальник колонии.

— Разрешите? — вежливо отобрал ее Сотемский.

И тут же резким движением сорвал с пачки целлофан. Он хрустел, будто свежий снег. Сунув неподатливый комок в карман, Сотемский открыл пачку, высыпал сигареты на подоконник, отковырнул ногтем уголок бумажки с донышка и сразу ощутил, как радостно забилось сердце.

— Ксива? — понимающе спросил начальник колонии.

— Сейчас посмотрим.

Дрожащими пальцами он аккуратно достал бумажку и развернул. От нее пахло французскими духами. Красивые принтерные буквы распечатки лежали на бумажке плотно и казались выстроенными в ровные ряды воинскими колоннами, готовыми идти маршем на победный парад.

«Расписка.

Я, Серебровский Леонид Венедиктович, даю расписку в том, что мною получены от Клыкина Виктора Ионовича 1 (один) миллиард 137 (сто тридцать семь) миллионов рублей».

Размашистая подпись Серебровского тянулась от левого края бумажки к правой. Казалось, что если бы можно было, он бы зачеркнул эту записку, и только чудовищное усилие воли удержало его от этого.

— Вызвать их сюда и предъявить улики? — прокашлявшись, спросил начальник колонии.

— Я не имею таких полномочий, — оторвал глаза от бумаги Сотемский и посмотрел на полосу за окном, по которой все так же разгуливал котяра.

Но ни свежевспаханной полосы, ни кота он не увидел. Перед глазами стояла страница из «Дела» Клыкина, точнее, характеристика на него примерно десятилетней давности. Одна ее строка, будто надувшись и став крупнее, четко выделялась на фоне других.

«Заключенный Клыкин В. И. совместно с его дружком заключенным Сребрянским Л. В. организовал сбор денег с заключенных первого, второго и четвертого отрядов под высокие проценты, а после того, как администрацией ИТК была сорвана попытка построения финансовой «пирамиды» внутри учреждения, устроил драку в помещении хозблока с контролерами ИТК».

От Сребрянского до Серебровского лежала дистанция всего в две буквы. Конечно, это могло быть чистым совпадением, но уж больно похожи оказывались инициалы. Колония, в которой промышляли последователи «МММ», располагалась в уральской тайге, и Сотемский неприятно поежился, представив, что после доклада Тимакову придется ехать еще и туда.

— Сделайте десять ксерокопий с расписки, — протянул он ее начальнику колонии. — И еще нужно это… протокол, что это сделано при свидетелях, и они все текст прочли… И в течение двух-трех минут…

— А как вы это упакуете, чтоб не заметили?

Ногой Сотемский коснулся «дипломата», с которым он вошел в комнату. В нем лежала заранее заготовленная целлофановая упаковка и клеепрокатчик. Поисковые приборы, занимавшие остальное свободное место в «дипломате», оказались попросту не нужны.

— Завтра я позвоню вам из Москвы, — не ответил на вопрос Сотемский. — Нужен максимум информации о Клыкине. Что произойдет после получения расписки, появится ли еще раз седой курьер. Все-все, абсолютно все, что покажется важным вам и вашим людям…

— Понятно, — стал суровее и значительнее начальник колонии.

— А теперь — ксерокс! Как можно быстрее!

ПАБЛИСИТИ ЭНД ПРОМОУШН ПО-РУССКИ

Агрессия мирового шоу-бизнеса, начатая в начале шестидесятых, не знала границ. Певцы, выступавшие в начале века в ресторанчиках перед тридцатью — сорока жующими слушателями, и представить себе не могли, что можно драть глотку перед стотысячным стадионом. Рок-, поп- и прочая музыка оккупировала пивные и ночные клубы, площади городов и пустыри на их окраинах, кино- и даже оперные театры. Если бы на планете оказались большие по вместимости сооружения, чем стадионы, шоу-бизнес без боя занял бы их.

Группа «Мышьяк» до уровня стадиона еще не дотянула. Сегодня вечером ее привезли на драном дребезжащем «рафике» к кинотеатру на окраине Москвы, и, пока они ехали, а по большей части стояли в вечных столичных заторах, Санька изучал затылок нового барабанщика. Он был фиолетовым, и, когда «рафик» останавливался и ветер уже не сек по лицу и не забивал запахи, Санька сначала улавливал горький вкус спирта, исходивший от фиолетовой кожи, а только потом — ворвавшуюся в окошко выхлопную вонищу. У барабанщика чуть заметно тряслись руки, и он старался все время что-то делать ими. Как ни старался, но Роберт, сидевший слева от него, заметил.

Когда вылезли из «рафика» на асфальт, он не сдержался и сказал встречавшему их Аркадию:

— Так не пойдет, Аркаша! У нас не колхозная самодеятельность, а почти рок-группа. Я с алкашом в команде лабать не буду!

— Это временно, — нервно дернул враз покрасневшей головой Аркадий. — На неделю. Не больше. Думаешь, легко хорошего стукача найти…

— Стукачи — в зоне.

— Не хами! — взвился он. — Я шефу все расскажу! Все!

— Ну, и что ты расскажешь?

— Что ты это… срывал концерт…

— Ладно… Не гони… Куда идти-то?

— Отдал? — отвернувшись от побежденного Роберта, спросил Аркадий.

— Чего? — не понял Санька.

— Побрякушки отдал?

— A-а… Ну, да, отдал…

— Как Филя-то?

— Нормально?

— А супруга его?

— Ее не было дома.

— Развелись, что ли? — обрадовался Аркадий.

— Да нет вроде…

— А чего ж ты не спросил?

— Так куда идти? — напомнил о себе Роберт.

Его еще недавно гневное лицо было густо залито безразличием. Оно хорошо гармонировало с трехдневной щетиной на розовых щеках и черным френчем с огромными медными пуговицами. Щетина делала его похожим на Джорджа Майкла, френч, надетый поверх белой рубашки, — на Курта Кобейна.

— Вон — Децибел… Он покажет.

Только сейчас Санька заметил у черного входа сухую фигурку ди-джея. На нем не было ничего пестрого, и оттого казалось, что это не Децибел вовсе, а человек, которому на время дали поносить смазливое лицо ди-джея.

Роберт повис на плече Игорька, и, когда они поплелись к кинотеатру, огненная голова бас-гитариста стала еще краснее. Наверное, потому, что за локтем Роберта исчезла шея Игорька. Виталий с неизбывным полусонным безразличием прошаркал за ними, а замкнул процессию барабанщик-временщик. Он шел, засунув руки в карманы, и это делало его еще более похожим на бомжа с Киевского вокзала. Саньке даже почудилось, что он сейчас обернется и попросит десять тысяч на водку. Не обернулся. И не попросил. Но ощущение бомжа стало еще сильнее.

— М-м-да. Алкаш законченный, — тоже оценил его Аркадий. — А знаешь, как он в свое время стучал?! Ни одному западнику такое не снилось! А теперь… Главное, чтоб до выхода на сцену не наквакался. Короче, проследишь за ним, — попросил он Саньку.

— Он же не грудничок!

— Слово директора — закон.

— Ну, ладно…

— Значит, слушай меня внимательно, — заботливо взял он Саньку под локоток и повел за вонючий «рафик».

Его сгорбившаяся фигурка излучала загадочность. Как плутоний — радиоактивность. Но Санька внутри себя никакой радиоактивности не ощущал и загадочностью шефа не проникся. Он просто думал, что если Аркадий и вправду поделится с ним каким-нибудь секретом, то он, пользуясь минутной доверительностью, попросит его не сводить в пару с Венерой.

— Значит, как говорят в Одессе, ночной клуб и концертный зал — это две большие разницы. Самая большая разница, что в клубе все пьяные и им все нравится, а в зале все трезвые и не хотят хлопать. И правильно, кстати, делают. Если бы на съездах партии не так бурно хлопали, уже б давным давно жили лучше, чем на Западе…

Глазки-бусинки Аркадия стрельнули по сутулой спине барабанщика. Зев черного входа проглотил его последним. И даже не поперхнулся. Наверное, теперь из зева несло водкой.

— Значит, в Одессе… А что я говорил про Одессу?

— Ну, две эти… большие задницы.

— Какие задницы?

— Или разницы…

— Не сбивай меня! — сцепил Аркадий пальчики на Санькином локте.

Они оказались жесткими, будто стальные прутья. А внешне выглядели маленькими сосисочками.

— Я вас слушаю, — только теперь ощутив тревогу, покорно проговорил Санька.

— Значит, группа работает третьим номером. После русской народной и рэпа…

— Рэп — это негры?

— Это у них — негры. А у нас — какие есть.

— А какие есть?

— Саша, ты свои зековские привычки забудь? Подкалывать старших нехорошо. Тем более засракульта…

— Кого-кого?

— Засракульта — заслуженного работника культуры РСФСР.

— A-а, понятно…

— Значит, после рэпа… Ну да — рэпа… Они, кстати, белые, земляки мои из Одессы… Во-от. Значит, после них сделаете «Воробышка». На последнем куплете на сцену полезут девки…

— Откуда вы знаете?

— Не перебивай! Я тебе имидж делаю, а ты… Вот газету за сегодня с рейтингом видел?

— Да.

— Понравилось?

Санька помолчал, вспомнив черноту, оставшуюся на подушечках пальцев после газеты в кабинете Киркорова.

— Через неделю я тебе сделаю девятое место, — вкрадчиво прошипел Аркадий. — А если сегодня получится со скандалом, то раскрутимся и до первой пятерки. Клип, кстати, пойдет по телику в четверг. Запомнил?

— Ну, полезут эти девки…

— Вот-вот! Полезут девки, подбегут к тебе и будут изображать, что хотят тебя исцеловать. Охранник кинется их отгонять. Ты затеешь драку с охранником прямо на сцене, а когда завалишь его, девки бросятся тебя качать…

— Как это?

— Ну, как раньше в спорте было. Руками — и вверх, под потолок…

— Да вы что?! — отпрянул Санька.

Высвободившийся локоть радостно заныл. Санька опустил кисть к бедру и только сейчас заметил, что она отекла и была бесчувственнее плети.

— Это несовременно! — выпалил он Аркадию в лицо. — Я же мужик, а они — качать…

— Ты думаешь?

Лысина с макушки Аркадия поехала вперед, к бровям. Собралась в сотню морщин и морщинок, но так и не доехала.

— Ладно. Скорректируем. Главное, чтоб ты телохранителя побил. Скандал все-таки. В газеты попадешь.

— А этот… телохранитель как из себя? Крупняк?

— Что?.. A-а… Не очень. Это — Лось.

У Саньки от удивления чуть не выскочили глаза. Левым ухом он послушал шум ветра в голых ветвях тополей. Он был все таким же унылым, как и минуту назад. Уши не врали.

— Он же того… на голову выше меня. У него ж кулаки — что гири.

— Ги-ири… Я ж сказал, побьешь — и все. Лось только сымитирует драку.

— А может, лучше, чтоб он меня завалил?

— Это еще зачем?

— А тогда меня девки жалеть будут. У нас народ такой — жалесный.

— Не-ет, тогда скандала не получится. Журналисты уже в зале. Все проплачено. Въехал?

— Ла-адно, — нехотя протянул Санька.

Пальцы оживали так медленно, будто он отлежал руку многочасовым сном.

— Больше скандалов не будет?

— Не дрыгайся, — исподлобья кинул Аркадий. — Если я скажу, что для промоушн надо на мавзолей голым залезть, полезешь как миленький! А не хочешь — вали в свою «дыру»!

Желваки на Санькиных скулах отвердели до кирпичей. Зубы заныли, но расцепляться не стали.

— Запомни: шоу-бизнес — это большая драка, — назидательно сказал Аркадий и вскинул подбородок. — Драка каждый день. Проиграл бой сегодня — обязательно выиграй завтра. Не выиграешь и завтра — все, хана, иди газеты к метро продавай…

— А если голос хороший?

— Таких не бывает, — не опуская подбородка, отрезал Аркадий. — Наша эстрада — это художественная самодеятельность. Местами хорошая. Но все равно самодеятельность. И на Западе — тоже. Голосом не прославишься. Нужны скандалы. Много скандалов. Думаешь, Мадонна стала бы супер-звездой, если бы не изображала половой акт на сцене, а? У нее же ни голоса, ни слуха отродясь не было! Или Джексон кому-то нужен был, если б не тот мальчик, которого он в одно место трахнул, а?..

— Арка-адий, пора! — прокричал с порога кинотеатра черненький человечек.

— Что пора? — обернулся он к нему.

— Русская народная уже пошла! — объяснил Децибел. — Рэпу сказали приготовиться…

— A-а, ну да, — согласился Аркадий. — Пора идти.

— А девок можно в натуре целовать? — зло спросил Санька.

— Как вы мне надоели! Если б не эта вшивая раскрутка, я б уже у Гриши дома был…

Только теперь Санька увидел, что в ухе Аркадия желтыми колечками висели уже две серьги. Когда директор повесил вторую, он не заметил, и оттого, что не заметил, стало противно на душе, будто его все и всюду обманывают, а он ничего не может сделать.

ОХОТА НА ЛОСЯ

Кнопки на микрофоне не было. От него тянулся скользкий черный шнур, и Саньке сначала почудилось, что еще до драки кто-нибудь рванет за шнур, микрофон кирпичом улетит в зал, и уже не нужно будет бить Лося. Чтобы рывок получился не таким резким, он подтянул в руку пару метров шнура и самому себе показался ковбоем с лассо в кулаке.

Головы зрителей торчали неподвижно и хмуро. Их нужно было по очереди заарканить. Ни русская народная, ни рэп их нимало не тронули. Головы выглядели деревянными. Ближе к середине зала их частокол редел, а дальше на стульях сидела пустота.

По кинофильмам Санька привык к тому, что на концертах всегда аншлаг, и от вида полупустого зала ему стало тоскливо. Так тоскливо, будто все, чем он занимался, было напрасно.

— Группа «Мышьяк»! — крикнул с дальнего конца сцены крепыш-конферансье. — Исполняется хит месяца песня «Воробышек»! Десятое место в рейтинге недели по России!

Оскалив в улыбке крепкие голливудские зубы, конферансье нырнул за черную штору занавеса, и оттуда сверху на Саньку свалилась мелодия. В клавишный перебор одновременно вонзились соло- и бас-гитары, замолотил сердечным приступом большой барабан, и он, вскинув микрофон и чуть не промазав мимо первой ноты, ложащейся на текст, скорее заорал, чем запел:

— «Во-орробышек! Во-орробышек! На-ахохлилась опять!»

Сидящий снизу, у сцены, оператор нервно вскинул подбородок, и желтое блюдце лысины, которое до этого было хорошо видно, исчезло. Быстрым движением он бросил руку к пульту и сдвинул несколько тумблеров от себя. Потом повернул к сцене левое ухо, что-то поймал его хрящевой раковиной и вернул один тумблер в исходное.

Успокоившись, Санька уменьшил тон голоса и полегче, уже вибрируя голосом, продолжил:

— «Мне-е поцелуев-зернышек те-ебе хотелось дать…»

Лицо оператора стало кислым. Он будто бы целиком разжевал лимон и никак не мог его проглотить. Тумблеры под его тонкими пальчиками опять начали метаться по пульту.

А зал молчал, точно на похоронах. И глаза у сидящих на первом ряду были грустными-грустными. Такие глаза бывают или у беременных на последнем месяце или у больных перед операцией. Жалость сдавила Санькино сердце, и ему вдруг до боли в висках захотелось расшевелить эти мраморные лица.

Отбарабанив второй куплет, он подтянул к себе еще пару метров шнура и спрыгнул со сцены.

— Ты куда? — в спину ему прохрипел Роберт. А Санька бросился к сидящей в первом ряду веснушчатой девчонке, за руку легко вырвал ее из кресла, подхватил за талию и, глядя прямо в ее серые перепуганные глаза, заорал в черный шар микрофона:

— «Во-орробышек! Во-орробышек! Не на-адо уходить! У ка-аждой ведь из золушек принц должен в жизни быть!»

— Ешчо ра-ано, — еле прошептала она.

— Что рано? — прикрыв ладонью микрофон, спросил он, пока шел проигрыш.

— Рано вас целовать. Мы попозже, на последнем куплете…

Санька посмотрел на утыканный веснушками нос девчонки и почему-то увидел смуглое лицо Аркадия. Мигнул — опять смешной нос, мигнул — лицо Аркадия. Избавиться от его черных выпученных глаз можно было, только отвернувшись от девчонки. Но вместо этого Санька притянул ее еще плотнее и поцеловал прямо в щеку. Губы тут же стали бесчувственными. Быстрым движением стерев с них пудру, похожую по вкусу на известку, Санька впился в узенькие, густо крытые помадой губки девчонки, и она сразу стала невесомой. Под ладонью была уже не окаменевшая спина, а вяло провисший ватник.

— А-а!!! — перекрыв музыку, навалился на Саньку писк, крик, визг.

Он оборвал поцелуй и посмотрел вправо, но ничего не увидел. Перед глазами близко-близко, до рези в зрачках, металось что-то пестрое, яркое, быстрое. Чьи-то худые, деревянные руки охватили его шею, пальцы впились в плечи, в рубашку на спине, кто-то умудрился даже обнять его левую ногу.

— Раз-з-здись! — под какофонию сбившихся инструментов шарахнул по куче малой чей-то рык, и с Санькиного тела по очереди стали исчезать чужие пальцы.

Пестрое, яркое и быстрое отлетело в сторону последним. Отлетело, как ветка, которую он на бегу будто бы сбил своим лицом. Метрах в двух от Саньки стоял Лось и держал за шиворот худощавую девицу в удивительно ярком платье. Девица была выше Лося на полголовы. Иначе как баскетболистку Санька не мог ее представить. Она и движения делала руками, словно пыталась забросить мяч в корзину, но у нее это никак не получалось. Наконец Лось поймал ее руки-плети в воздухе, завернул по-жандармски ей за спину и согнул девицу перед собой в три погибели.

— У-уй, мамо-очки, бо-ольно! — выла она в грязный пол и норовила лягнуть Лося.

А тот, плотно прижав к себе худые ягодицы девчонки, вдруг ощутил себя так хорошо, так блаженно, что на лице даже появилась легкая улыбка.

— Брось ее! — в запале крикнул Санька.

Инструктажа Аркадия он уже не помнил. Его взбесило наслаждение, расплывшееся на дубовом лице Лося. Он возненавидел не самого Лося, а то удовольствие, которое тот получает от унижения явно слабейшего, чем он.

Санька швырнул вправо, под сцену, микрофон и со всего замаха ударил Лося в левую скулу. Музыка только-только оборвалась, и хруст костей подмял под себя все остальные звуки. Лось икнул и повернул к Саньке то же самое лицо. Удовольствие все еще жило в мускулах щек, но гнев уже начинал заливать его в твердую холодную маску.

Наверное, Санька сломал пальцы. Или отбил их. Во всяком случае, он не ощущал, что у него есть правый кулак. Он будто бы размазал его по лицу Лося, и теперь у него остался только левый кулак и ноги.

— Ты чо, гад?! — не отпуская рук девчонки, спросил Лось.

С края губы по его подбородку потянулся кровавый ручеек. Тоненький-тоненький. Как продолжение усов. Но усов у Лося не было.

На грудь Саньки ощущением удушья вернулось воспоминание их первой встречи. Тогда от Лося спас Андрей. Сейчас его рядом не было. А удушье становилось все сильнее и сильнее. Он должен был что-нибудь сделать, чтобы от него избавиться. И Санька, отставив назад правую ногу и откинув плечо, рывком ввинтился в пыльный воздух кинозала и впечатал в ту же скулу Лося шнурки своей кроссовки.

Их иксообразный рисунок красным орнаментом пролег на щеке Лося, и телохранитель с грохотом, какой может быть только у двух врезающихся влобовую легковушек, рухнул на пол.

Отлетевшая в сторону девица сбила Роберта, который стоял с открытым ртом, уже внизу, под сценой, и они вдвоем грохнулись на стулья.

— Ре-о-обра! Ре-о-обра! — заорал Роберт. — Сучка, ты мне ребра сломала!

— У-я… у-я… — в ответ ныла девица, выкарабкиваясь из деревянных клещей подлокотников.

Сразу несколько фотовспышек по очереди облили Саньку и лежащего у его ног Лося нестерпимо ярким белым светом. Одна ударила прямо в глаза, и он, сразу ослепнув, зажмурил их и отвернулся от зала, прикрыв лицо локтем.

— Ты что — идиот? — захрипел кто-то над ухом голосом Аркадия. — Я ж сказал, понарошку… а ты…

— Урод зековский, — добавил еще кто-то.

Локоть сам освободил глаза. Слева от Саньки стоял Децибел. Ненависть из его серых зрачков, казалось, прожигала Саньку насквозь. Как пламя газорезки — тонкую фанерку. В груди стало горячо и больно. Наверное, пламя все-таки достигло сердца.

— Ты что сказал? — еле выжал Санька.

— Урод, я ска…

Правый кулак, которого все так и не было рядом с Санькой, сам ткнулся в мягкий живот Децибела. И только после этого боль пронзила костяшки пальцев. Децибел вернул ему ощущение кулака. А сам, скорчившись и застонав, заковылял на заплетающихся ногах по проходу между первым рядом и сценой.

— Я ж говорил, его нельзя было брать в группу! — закричал выбравшийся из-под девицы Роберт. — Я говорил, Аркаша?!

— Говорил, — недовольно выжевал он маленькими губками, отер густой пот с лысины платком и сразу посмотрел на этот платок.

В его складках лежали две седые волосинки. Их и без того на голове Аркадия оставалось так мало, что он и расчесывался-то не больше раза в неделю. А тут целых две волосинки.

— Пош-шел вон отсюда! — заорал он. — Завтра утром — к Золотовскому!

ВОЗВРАЩЕНИЕ БЛУДНОГО СЫНА

Сны даны, чтоб лечить от боли, полученной за день. Или, наоборот, усиливать боль.

Сны — это планеты, на которых ты еще не был. Там могут дрожать дальние прозрачные горы, гореть фиолетовые закаты и висеть в воздухе треугольные дома, а сам воздух способен уплотняться и неожиданно превращаться в предметы, а предметы подплывать ближе и становиться узнаваемыми. И ты, не ощущая себя, поднимаешь невесомую руку и ощупываешь этот отвердевший, переплавившийся в твердые вещи воздух. Креветки, пропитанные джином, черный, словно оторванный кусок ночи, микрофон, отслоившиеся от кожи темно-синие буквы татуировки, женские губы, такие близкие, такие спелые губы. И вдруг удар ветра, и все это, плавающее вокруг головы, вмиг смешивается с воздухом, становится невидимым и прозрачным, но через секунду вновь сгущается, но уже в другое, в совсем другое. Вишенка на краю бокала, куртка синяя рабочая БУ, коньяк армянский «Ахтамар» крепостью 40 об. %, а % — это свернутый набок нос мужика с запрокинутой вбок головой, а сквозь дырки процента, сквозь прозрачный янтарь коньяка — улыбчивая физиономия, подпертая слева и справа погончиками, а на погончиках — по три крохотных звездочки, а над физиономией — черно-белая полоса газеты. Она опускается медленным театральным занавесом, и уже видны цифры, их десять, ровно десять, а против самой верхней — знакомое слово «Воробышек» и имя Саша, но фамилии нет, а цифра, напротив которой написан «Воробышек», вовсе не единица. Он не знает такой цифры. Чтобы разглядеть ее, нужно приподнять голову, приблизить глаза к газетным строчкам. Когда муть уходит, и цифра вроде бы обретает очертания, то сразу хочется вернуть ей эту муть, потому что перед глазами качается не цифра, а жирный коричневый таракан с красивой прической на голове. У него собраны в гармошку морщины на лбу, а из-под них насмешливым взглядом смотрит холеное лицо Золотовского.

И опять ветер, на этот раз кажущийся уже спасительным ветер размешивает все в прах и, неожиданно превратившись в чьи-то крепкие руки, начинает раскачивать его плечо.

«Проснись! Проснись!»

А разве он спал?

Глаза распахнулись сами. Им первым хотелось разбудить Саньку. В воздухе висел уже какой-то новый предмет. Он не был похож ни на креветку, ни на таракана, ни на микрофон.

Все такой же неощутимой рукой Санька ощупал его, нашел что-то мягкое и сжал его горячими пальцами.

— Но-ос… Отпусти но-ос, — гундосым голосом попросил предмет и, несильно, но властно оторвал пальцы от этого мягкого.

— Ты кто?

— Я — Андрей… Вставай, мать твою… Только тихо…

— А почему — тихо? Разве во снах нельзя шуметь?

— Мужики проснутся. Да вставай ты!

— А ты кто?

— Да Андрей я, Андрей… Барабанщик…

Санька рывком сел на мокром матрасе, всмотрелся в какого-то лысого мужика перед собой и чуть не вскрикнул.

— А это… борода?

— Я сбрил ее. Где твои шмотки?

— А грива… ну, волосищи тут? — провел он ладонью по своей взъерошенной макушке.

— Тоже сбрил. Да пошли отсюда, а то мужиков разбудим…

— Как-ких мужиков?

— Роберта, Игорька, Витальку…

Воздух комнаты, пропитанный полумраком, неожиданно вспыхнул изнутри едко-желтым светом. Испуганно блеснули

металлические стойки микрофонов, пластик соло-гитары, диск тарелки.

— А где они? — о всех названных музыкантах поинтересовался Санька.

— В соседней комнате, в маленькой…

— A-а, ну да…

Только теперь, после того, как отпечаталась в форточке полная луна и свет от нее вымыл полумрак, Санька почувствовал, что воздух, из которого вылепливались вещи, исчез. Он остался в голове, и, чтобы вернуть его, нужно было закрыть глаза. Но этого делать как раз и не хотелось. И сразу вспомнилось, как вчера вечером, а может, уже сегодня ночью — он не смотрел на часы — ансамбль вернулся на хазу в Крылатском. Барабанщик-алкаш отвалил сразу. Как только они загрузились в «рафик» после драки, выяснилось, что ветеран ударной установки за эти короткие пять — семь минут успел утолить жажду водкой и уже не мог ни держать в руках палочки, ни держать себя на ногах.

Лось и Децибел к машине не вышли. Аркадий, пугливо оглянувшись на черный зев входа в кинотеатр, захлопнул дверцу «рафика» и торопливо ушел к своей «Вольво».

На квартире парни почти без слов, как в трауре, завалились спать, а Санька, вдруг ощутив свое одиночество, ощутив, как карьера певца закончена, ушел в большую комнату, постелил тощий матрас и сразу уснул.

— Это твои шмотки? — протянул в его сторону комок Андрей.

— Да.

— Тогда пошли. Только тихо.

Дверь безмолвно выпустила их. Плавно повернулся два раза ключ. Дом молчал, пытаясь уловить хоть какие-то звуки, но Андрей, похоже, научился жить без звуков.

Он с упрямым молчанием протянул Саньке все тот же комок.

— А зачем… мы ушли? — посмотрел на свои измятые серые плавки Санька.

— Одевайся. По дороге узнаешь.

— Зачем ты обрился?

— Тоже — по дороге. Все — по дороге…

ПРОГУЛКА ПО НОЧНОЙ МОСКВЕ

К стеклянной двери с той стороны прихромал заспанный мужик. Фуфайка черного цвета и намертво изжеванные темно-синие штаны делали его похожим на зека, выгрузившего вагон угля.

— Это я, Петро! — прохрипел в щель между стеклянными створками Андрей. — Оперой, мне позвонить надо!

— Ну, ты охренел!.. В полтретьего ночи!..

— Да на секунду открой!

— А кто это с тобой?

— Корефан. Он входить не будет.

— Ну, ладно. Подожди.

Поежившись, он снял стальную скобу с ручек и сделал между стеклянными створками узенькую щель. Мышь бы не проскользнула. Андрей сумел.

Полумрак за стеклом медленно всосал его лысую голову. Она, хоть и начал чуть-чуть отрастать волос, все равно выглядела самым светлым пятном во всей его фигуре.

Больными, неподчиняющимися пальцами правой руки Санька нащупал в кармане джинсов телефонный жетон. На дальнем углу улицы стояли две будки. Новенькие, будто с неба упавшие к старю чей, выцветшей стене жилого дома. На стекле будки четко выделялись буро-коричневые буквы «МГТС», а слева от них была нарисована такой же краской телефонная трубка, придавленная сверху буквой «М». Санька подумал-подумал и нехотя направился к этим надписям. За ними еле ощутимо виднелся брикет телефона-автомата и серая пластиковая трубка, совсем не похожая на ту, что нарисовал на стекле будки художник.

Когда он вернулся через пять минут, Андрей уже стоял на улице и вытанцовывал что-то латиноамериканское своими немытыми ботинками. От вида этого зрелища Саньке захотелось кинуть милостыню в фуражку. Но фуражки на асфальте не было. У ног Андрея ветер задумчиво трепал два обрывка сигаретной пачки. Один обрывок был белым, второй — синим. К первому хорошо подходила лысина барабанщика. Ко второму — Санькины джинсы.

— Ты куда пропал? — раздраженно спросил Андрей. — Я все ноги отморозил!

Он пошел от истоптанного в танце пятачка, словно боялся, что его заставят исполнить тот же номер на бис.

Еле успевающий за ним Санька поинтересовался:

— Ты можешь объяснить, куда мы идем?

— Ты что, не понял?

— Что не понял?

— Я от ментов сбежал.

— И что дальше? Решил вернуться?

— Не совсем.

— А ты знаешь, сколько дают за побег?

— Не пугай. Ты же сам из зоны бежать пытался, — и хитро, одними щелочками глаз, улыбнулся.

— Не из зоны, а из малолетки. И не пытался, а просто бузил. Если б они меня на попытке побега заарканили, я б по Москве не разгуливал…

Не выпуская из щелей глаз улыбку, Андрей шмыгнул носом, сунул мерзнущие руки в карманы куртки и все-таки объяснил:

— Сейчас мы будем офис Золотовского, этого козла, бомбить!

— Ты чего? — остановился Санька.

— Будем-будем… У него в компьютерах да в сейфе такие улики, что менты сразу от меня отстанут.

— И ты докажешь, что не убивал Волобуева?

— Запросто. И не только это.

По инерции Андрей прошел метров пять и теперь, обернувшись, стоял и смотрел на Саньку вроде бы спокойно, но в осунувшемся лице явно читалась просьба. Всем своим видом он умолял поддержать его, но сказать об этом вслух почему-то не хотел. Или не мог.

— А почему ты разбудил меня одного? Там же еще ребята остались. Виталик, Игорь, Ро…

— Мне нужен ты.

— Почему?

— Потом объясню.

— У тебя все потом.

— Не все. Про Золотовского я тебе уже сказал.

— И кто же убил Волобуева?

— Это тоже потом.

— А если прямо сейчас?

— Ты не поверишь.

Санькины пальцы приподняли воротник куртки. Теперь ветер не сек шею. Затылком он почему-то не ощущался. Возможно, внутри головы все еще находился воздух сна, и ветер с испугом обтекал его.

— Но если мы найдем компромат, то «Мышьяк» кончится, — насупившись, предположил самое вероятное Санька.

— Ничего подобного! Мы создадим новую группу. Я найду другого менеджера. Я не хочу, чтобы этот козел ходил на воле. Ты знаешь, чем он занимался последние два года?

— А зачем мне это знать?

— Он отмывал грязные деньги через шоу-бизнес. И не просто грязные, а наркоденьги. У него куча наркокурьеров. Децибел и…

— А ты сам не можешь?.. Ну, к Золотовскому? — пристально посмотрел Санька на лысого Андрея.

Он до сих пор не воспринимал его, безволосого, как барабанщика Малько. Как будто ворвался в квартиру обритый мужик с голосом и глазами Андрея, а он никак не мог раскусить подмену.

— Я не умею вскрывать сейфы, — четко ответил Малько.

— Ну и что?

— Мне сказали, ты это… медвежатник…

— Кто сказал?

— Не важно.

— Если не скажешь, я не пойду.

— А пойдешь, если…

— Если да, то пойду.

— Венера!

Что-то невидимое защекотало Саньку по ребрам. Туда словно бы проникли шустрые пальцы Венеры и заскользили по коже, заставляя ее покрыться пупырышками. Он не говорил ей, что у него статья не только за ограбление магазина, но и за вскрытие сейфа в этом же магазине. Знать это могли только Косой и Клык. Наверное, и еще кто-то знал, но это уже не играло никакой роли. Он сказал: «Да» — и теперь должен был идти.

— Пошли, — глухо произнес он и сам двинулся первым в направлении улицы, на которой находился офис Золотовского.

— Вот и хорошо. Здесь уже недалеко.

Андрей еле догнал его. У него горело лицо, и уже не требовалось греть руки в карманах. Он ощущал что-то типа любви к Саньке, и от этого самому себе казался глупым маленьким ребенком, который выпросил у отца мороженое и теперь быстро перебирает ножками, чтобы не опоздать к закрытию киоска.

— А как мы туда попадем? — вдруг остановился Санька. — Офис под охранной сигнализацией…

— Я знаю код.

— Откуда?

— От верблюда. Точнее, от того мужика в фуфайке, — кивнул он за спину Саньки. — В его конторе компьютерные кабинеты сдаются под охрану в ту же службу, что и офис Золотовского. Я с вахтером уже давно сдружился. Как знал, что пригодится…

— А ты обстоятельный.

— Стараюсь.

ПЛЕННИКИ ПОНЕВОЛЕ

— Здравствуйте, девушка, — как можно увереннее пробасил в трубку телефона-автомата Андрей. — Золотовский, двадцать пять сорок четыре, Ижевск…

— Семенова. Код принят, — сонно ответила трубка. — А почему так поздно?

— У нас самолет в пять утра, а в офисе — документы. Вчера по глупости забыли.

— Ладно. Входите.

Андрей повесил мокрую и липкую, словно давшую сок, трубку на рычажок и обернулся к Саньке. Солист показался ему еще роднее, чем до этого. Будто это не он, а Санька уговорил дежурную на пульте охранной сигнализации разрешить вскрытие помещения.

Ключами, сделанными со слепков, он быстро открыл бронированную дверь, послушал теплую тишину в офисе и вроде бы успокоил напарника:

— Все идет классно.

Хотя скорее себя успокоил. Входная ручка на бронированной двери ведь тоже была мокрой и липкой.

— Щас, щас, — в темноте нашарил он тумблер, перещелкнул им.

Мигавшая на стене красная лампочка умерла, и сразу стало легко на душе. Как будто лампочка прожигала ее.

— Пошли за мной. Свет не зажигай.

— Тут лоб разбить можно.

— Дай руку.

Санька с удивлением ощутил на своих больных пальцах что-то мокрое и дрожащее. Он никогда не думал, что Андрей может хоть чего-то или кого-то бояться. После гонки в троллейбусе и побега в ржавом сейфовом ящике он выглядел героем без нервов. И вдруг — пот на ладони.

— Здесь — двери, — прохрипел Андрей.

— А почему шепотом? Здесь кто-то есть?

— Вообще-то никого, — уже чуть громче произнес он.

— А что за дверями?

Андрей убрал пальцы. К нему только что опять вернулось ощущение ребенка, которого отец ведет за мороженым. И ему стало стыдно, словно он сказал об этом наваждении вслух. Дальний конец коридора, где располагался кабинет Золотовского, тянул его к себе магнитом, но после вопроса Саньки он должен был остаться на время здесь, потому что только ответом мог загладить накатившее на него чувство вины перед этим светловолосым парнишкой, которого он заставил вместе с собой идти на преступление — взлом служебного помещения.

— В этих комнатах чаще других останавливались курьеры Зо-лотовского, — пояснил он и толкнул белую дверцу от себя.

Она открылась беззвучно, будто тоже слушала Андрея и хотела узнать правду о всех своих постояльцах.

— Вот смотри, — он щелкнул выключателем.

Ослепнув от неожиданного света, Санька прикрыл глаза ладонью и, медленно сдвигая ее по лбу, все-таки рассмотрел обстановку. Она совершенно не отличалась от той, которую он уже видел в другой комнате за белой дверью. Только та располагалась ближе к кабинету Золотовского. Плечо вспомнило цепкие пальцы Лося, а глаза — четыре двухъярусные койки, застеленные казенными синими одеялами, и рюкзак поверх них. В этой комнате стояли все те же армейские двухъярусные кровати, но рюкзака на них не было. Вообще ничего не было. Даже окон.

— А сейчас курьеров нет? — спросил Санька.

— Я полдня с той стороны улицы и со двора сек за окнами. Сейчас — никого. А бывало и по три-четыре в день…

— Крутые «бабки»?

— Тысячи долларов. Десятки тысяч… Вот тут, — показал он на нижний ярус в углу, — один чайник месяц жил. Мы, когда сюда приходили, с ним уже как с родным здоровались. Правда, он отсюда в коридор редко выползал. У него лицо и куртка были какие-то одинаковые, все время измятые. Наверное, он прямо в куртке спал. Все время. И куртка у него идиотская была. Яркая такая. Оранжевая. Золотовский на него орал, чтоб сменил. А он так и не сменил. Жлоб, видно, был. А может, сильно к ней привык.

— Что-то грустно тут. Как в зоне…

— Потом этот мужичок исчез. А где-то через пару недель я случайно узнал, что его сбил самосвал.

— Пьяный, что ли, был?

— Нет, не пьяный… Он убегал от ментов. Его взяли на перевозке наркоты. Как курьера. Где-то в провинции. Золотовский часто так делал. Устраивал человека в какую-нибудь контору на сопровождение грузов, а человек потом заодно с теликами или там жрачкой доставлял наркоту. Когда в Москву, когда из Москвы…

— Круто.

— А знаешь, как он «бабки» отмывал?

— Через заграницу?

— Не-ет! Он завышал прибыли группы «Мышьяк».

— Серьезно?

— Пришло на выступление ползала, а он делает документацию, что аншлаг. И цена билетов — как на Пугачеву. Не подкопаешься. Так пойди докажи в налоговой полиции, откуда у тебя миллион долларов! Сразу за цугундер возьмут. А так все шито-крыто. Налоги уплачены как у самого честного в мире коммерсанта. Живи и радуйся!

Он щелкнул выключателем, и навалившаяся на них тьма показалась еще плотнее, чем до этого.

— Пошли в кабинет этого козла…

Ключ долго не хотел проворачиваться. Ключ явно был в сговоре с Золотовским. А может, просто слепок получился нечетким.

— Дай мне, — попросил Санька.

Ключ не подчинился и ему. Может, потому, что у левой руки не такие чуткие пальцы? Но правую он уже не вынимал из кармана куртки. Даже легкое обжатие, сделанное Андреем у белой двери, вызвало резкую боль. Он тогда еле сдержал себя, чтобы не застонать.

— Может, плечом вышибить? — почему-то на Саньку надавил именно этим плечом Андрей.

— А если свет зажечь?

— Погоди. Чуть не забыл. У меня же фонарик с собой.

Желтый свет облил обивку двери. От нее остро запахло салоном «Жигулей». Наверное, темно-зеленое химическое варево, из которого их изготавливали, кипело в одном котле.

— Нужен нож. Или отвертка, — оттянув закругленный край обивки, предположил Санька.

— Есть нож! Перочинный!

Теплая рукоятка легла Саньке на ладонь. Он плотно обжал ее, уперся острием в язычок английского замка и выщелкнул его.

— Ну, ты крутой! — восхитился Андрей. — Левой рукой! Ты же…

— Это пионерская работа. У нас в детдоме все так могли. Только за такими дверями ничего не было. Персонал все до нас разворовал…

— А здесь кое-что есть!

Желтый круг от фонарика рассек кабинет поперек, ожег письменный стол, огромное кожаное кресло, мертвый экран телевизора в углу и зацепился за сейф.

— Вот он.

Круг закачался из стороны в сторону, будто хотел насквозь протереть дверцу сейфа. Подбежав к нему, Андрей обернулся и, никого не видя, вымолвил:

— Там внутри самое главное!

— Это тебя спасет?

— Это уже никого из вас не спасет! — прохрипела тьма и щелкнула выключателем.

От нахлынувшего в комнату света первым умер желтый круг. Развернувшийся на хриплый голос Андрей наставил фонарик на его обладателя, но фонарик уже не оставлял следов. Там, где должен был появиться ровный желтый круг, стоял, раздвинув циркулем ноги, маленький и строгий мужичок с лицом Золотовского. За ним горой дыбился Лось, и именно лицо Лося со ссадиной на левой щеке и оплывшим, почти напрочь закрывшимся глазом все-таки убедили Андрея, что перед ним — настоящий Золотовский.

— Ну что, падлы, грабануть меня решили? — с иронией в голосе спросил директор.

Вчера в обед он сделал идеальную причесочку в самом наикрутейшем московском салоне, весь вечер ощущал себя заново родившимся, и то, что ночью в спешке пришлось сдирать сетку с волос и наносить непоправимый ущерб укладке, взбесило его сильнее, чем звонок с пульта.

— Думали, что если код знаете, то и вломиться сюда можно? — спрашивал он, не отходя от двери. — Ло-охи! Откуда им знать, что я охрану еще на один пульт дублирую!

Санькин больной кулак медленно выплыл из кармана. Пальцы попытались сжаться у бедра, и Санька чуть не вскрикнул. Пальцы не хотели его выручать. Он провел взглядом по двум окнам, перечеркнутым ромбическим рисунком решеток, и с холодком под сердцем увидел, что в кабинет вошли еще трое: Децибел и два мужика в распахнутых на груди серых костюмах. Децибел оставался все в том же черно-траурном, что и на концерте в кинотеатре. Ни чернота, ни подчеркнутая траурность не шли к его сладкому ди-джеевскому лицу. Мужики в серых костюмах были ниже ростом Лося, но Саньке они показались страшнее нескольких Лосей. У телохранителя Золотовского в единственном живом глазу читалась только ненависть. У мужиков по лицам была густо разлита уверенность палача, пришедшего на любимую работу к плахе.

— Сразу оприходуем? — негромко спросил один из них, и только теперь Санька узнал мордоворотов.

Это были охранники из ночного клуба Серебровского.

— Закрыл? — спросил Золотовский Децибела.

— Ага.

— А Роберту позвонил?

— Ага. Щас приедет.

— Ну, а теперь, Андрюша, расскажи, что привело тебя среди ночи в мое скромное жилище? Спать негде? Ты же теперь бомжик? Или я ошибаюсь?

Включенный фонарик висел в руке Малько. Его желтый глаз подслеповато смотрел на незваных гостей. Главным врагом фонарика почему-то ощущались не люди, мрачно стоящие у дальней стены, а свет, льющийся от потолка, от плафона с двумя лампами дневного света. И фонарик, взлетев за плечо Малько, гранатой шмякнул по этим двум лампам. Под громкий хлопок-разрыв и звуки разбивающегося стекла комнату накрыла тьма. Внутри нее раздались быстрые шаги, сопение, тычки, хриплый вскрик, матерная скороговорка, и, когда вспыхнула белым светом настольная лампа, Санька, стоящий все на том же месте, в углу комнаты, увидел лежащего на паркете Андрея. Он пытался свернуться калачиком и упрямо закрывал лицо руками, но мужики Серебровского с не меньшим упрямством били его ногами. Их поочередное хыканье напоминало работу помпы. Лось стоял чуть в стороне и безразлично смотрел на поверженного Малько. Во всей его позе читалось ожидание. Ему не нужен был Андрей. Он ждал своей жертвы. Санька еще раз попытался сжать пальцы. Они все-таки подчинились, но от боли сыпанула испарина на виски.

— Хватит, — тихо приказал Золотовский.

Он уже сидел в своем черном кожаном кресле. В нем он выглядел гораздо спокойнее, чем у двери. Как будто целью его прихода были не ночные гости, а любимое кресло.

— Еще губы разобьете. А мне поговорить с ним хочется… Поднимите его.

Серые костюмы послушно вонзили свои лапищи под мышки Андрею, рывком поставили его на ноги.

Золотовский опоздал. Губы Андрея уже оплыли, враз посинели и, пожевав кровь, выплюнули на паркет два зуба.

Брезгливо поморщившись, Золотовский все-таки спросил Андрея:

— Что ты у меня искал?

— Ты… ты… ты… зверь… Ты… преступник… Ты…

— Твое мнение меня не интересует. Зачем ты залез в офис? Хотел перед ментами отмыться? На меня компромат собирал?

— Ты… ты… убил… Вовку…

— А я думал, ты… Собственно, точно так же, как и милиция. Как видишь, у меня с силовиками одинаковая логика…

— Убил ты… Ты испугался, что Вовка про все твои дела кому надо расскажет…

— Задушить его? — заботливо спросил левый из серых костюмов.

— Еще успеешь… Ты хочешь сказать, что я его лично выкинул в окно?

С усилием толкнув что-то по шее кадыком, будто и не соленую кровавую слюну он глотал, а свой страх, Андрей вскинул голову и выпалил:

— Нет, не лично. Вовку выбросил в окно Роберт и Кошелев, этот пес Серебровского…

Удар под дых сбил ему дыхание и заставил согнуться, но лапы под мышками не дали ему этого сделать. Они рванули его вверх, и Андрей, хватая воздух огромными, ставшими негритянскими, губищами, упрямо договорил:

— А по…потом… Они же вдвоем… на тачке сбили женщину… свидетельницу и подставили ме…меня…

— Ты сам подставился, — не согласился Золотовский. — Может, это мы налепили твои отпечатки по подоконнику Волобуева. А? Мы?

— Ну и что?

— Я знаю, почему ты вернулся тогда в квартиру. Ты хотел помешать их разговору. Но не успел. Если бы не твоя девица… Точно? Ведь ты с ней говорил по телефону-автомату с соседней улицы? Невезуха тебе с ней. То менты у нее на хазе ловят, то ее истерика по телефону помешала. Бабы — они такие. Один вред от них…

Андрей ответил молчанием. Его глаза из сильных вдруг как-то сразу, за секунду, стали сонными и грустными.

— Поэтому ты опоздал. Ты вошел в подъезд, а он как раз выпал из окна. Кстати, он мог и сам выпасть. Он же с утра уже укололся. Он же наркота был. Мои люди только помогли ему быстрее поймать кайф в полете… А потом ты кинулся к диктофону на полке. Точно? Ты же знал, что к Волобуеву придут Роберт и Кошелев, и попросил его записать разговор на пленку. Правильно? А когда ты вошел в квартиру, то ни моих людей, ни Волобуева, ни пленочки уже не было. Ты, наверное, подумал, что они здесь? — кивнул он на сейф. — Ты жестоко ошибся. Я прослушал ее и сжег. Зачем оставлять такие улики? Отпечатки, коричневая куртка, побег— этого хватит, чтобы законопатить тебя на всю катушку в Сибирь. Будешь в художественной самодеятельности зоны играть…

— Так мы его что, отпустим? — грустно спросил самый активный из серых костюмов, левый.

— Я пошутил. Суда не будет. Из Москвы-реки в день по два утопленника вытаскивают. У нас как раз комплект, — повернулся он в кресле к Саньке. — А ты чего молчишь? Чего друзей не выручаешь?

Далекий, приглушенный дверью звонок не дал ему ответить. Хотя он и без того не знал, что отвечать. Санька ждал, а когда ждешь, то вопросы только отвлекают от ожидания.

— Это — Роберт, — кашлянув, красивым голосом сообщил Децибел.

Вышло похоже, будто он объявлял будущего исполнителя. Но вместо музыки раздался угрюмый бас Золотовского:

— Шустряк!.. За полчаса доехал!

— Мотор, видать, поймал, — предположил Децибел.

— Лось, иди его впусти!

ПОЧТИ НАПОСЛЕДОК

Санька лишь раз в жизни видел, как грузовик на ходу сносит капотом забор. Удар — и только пыль вздымается на том месте, где стояли некрашеные доски.

Когда оба серых костюма ничком рухнули на паркет под натиском чего-то черного, настежь распахнувшего дверь, а отлетевший влево Андрей сбил тумбочку в углу комнаты, и с нее громко, с прощальным звоном, упал хрустальный графин, Саньке почудилась сцена с грузовиком и забором. Только с одним отличием — не было пыли.

— Что-о?! Ло-о-ось! — вскочил в кресле Золотовский и тоже рухнул на пол, сбитый еще одной черной фигурой.

В затылки людей Серебровского, в обритые плоские затылки, одновременно вмялись резиновые дубинки, и хрипящие в пол серые тела сразу затихли.

— Не задуши его. Он слабак, — повернулся Санька в сторону омоновца, заламывающего руки Золотовскому.

Почти беззвучно, словно и не их дело находиться в эти ночные минуты в чужом офисе, в кабинет вошли трое: седой, черноволосый и человек с повязкой на щеке. Седой выглядел человеком, которому уже давным-давно все надоело в жизни. Даже галстук на его шее был завязан подчеркнуто небрежно. У черноволосого огромный казацкий чуб слипся и смотрелся совсем не огромным. Его красные глаза хранили долгую-долгую бессонницу. А в глазах парня с забинтованной щекой жила боль. Он напоминал человека, ехавшего на прием к стоматологу и по ошибке попавшему в этот сумасшедший офис.

— Опять зубы, Паша? — участливо спросил Санька.

— Тихий ужас, а не зубы. Врагу б отдал. Навсегда… Ну, дай я тебя обниму…

— Здор-р-рово! — сжал его твердую спину руками Санька.

— Успели? — спросил чубатый.

— По-моему, да, — освободившись от объятий, пахнущих каким-то резким лекарством, ответил Санька. — Роберта взяли?

— Еще на лестничной площадке.

Сотемский, закинув пятерней подальше на макушку слипшийся чубище, этой же лапой тиснул Санькины пальцы.

— Ой-ой! Не жми! Отбил я их…

— Об кого?

— Лося видел? Ну, возле входа?

— Это амбал такой?

— Да.

— С разбитой скулой?

— Да.

— Станислав Петрович, — обернулся Сотемский к седому, — а вы боялись, что Санька в их компанию не впишется! Еще как вписался!

— Ну, здравствуй, Башлыков, — ладонями сдавил Санькины плечи Тимаков, долгим взглядом изучил лицо подчиненного и, не найдя ничего, что бы остановило его, крепко обнял.

— Я так и снал, — из угла подал голос Андрей.

Буква «з» у него уже не получалась.

— Значит, ты — мент? — то ли спросил, то ли утвердительно произнес он.

— Он — не мент, — ответил Сотемский. — А старший лейтенант милиции Александр Степанович Башлыков.

— Все правильно. Я не ошибся.

— В чем?

— Я с первого дня понял, что он — не тот, кем себя выдает.

Он старательно подбирал слова без буквы «з». Но никто из четверых этого не замечал. Счастливые люди редко что замечают.

— Почему? — спросил все-таки заинтересовавшийся Санька.

Тимаков уже выпустил его из своих начальственных объятий и тоже вопросительно смотрел на Андрея. Ждал ответа и Сотемский. Лишь Павел, отвернувшись, изучал испуганное лицо Золотовского, который сидел у стены и боялся пошевелить наручниками, впервые в жизни сцепившими кулаки на его пухлом животике. Казалось, что только Павлу из них четверых неинтересен рассказ Малько.

— Я тогда, в троллейбусе, уже кое-что понял, — пояснил осторожно присевший на край стула Андрей. — Ты не впрыгнул в переднюю дверь, хотя она была к тебе ближе, чем средняя.

— Ну и что? — уже не понял Санька.

— Человек из провинции, тем более бывший осужденный, так бы не сделал…

Он обошел слово «зек», удачно заменив его на «осужденного», и с облегчением вздохнул.

— Почему? — все-таки не соглашался Санька. — Почему не мог?

— Ты явно жил до этого в столице. Здесь не привыкли входить в переднюю дверь троллейбуса. Она чаще всего или закрыта, или открыта на выход…

— Молодец, — похвалил Тимаков.

— А потом… потом, — сделал вид, что не услышал его Андрей, — я увидел, как после записи в студии ты надевал кепку. Штатские люди так не надевают. Они ее накидывают. А ты аккуратно примостил. Будто фуражку. Ровненько-ровненько…

— Поэтому ты меня и разбудил одного?

— Да, именно поэтому. То, что внутри сейфа и внутри компьютера, для тебя было не менее важно, чем для меня…

— Это ты ошибаешься, — радостно сообщил Павел и поправил бинт на горящей щеке. — Он здесь уже побывал до тебя.

— Вре-о-ошь, — прохрипел Золотовский. — Сигнализа-ация…

— А зачем по ночам сюда ломиться? — постоял за друга Павел. — Он днем после съемок клипа сюда заскочил. Правильно?

Санька нехотя кивнул.

— Лось впустил его. Башлыков прошел в приемную и секретаршу не застал. Сунулся в кабинет, а там — пусто. И компьютер включен. На экране — кое-что интересненькое. И он рискнул. Взял и скопировал все бухгалтерские файлы, а заодно и списки курьеров. В сейф даже лезть не нужно было.

— Не может быть, — простонал Золотовский.

— Может, — огрызнулся Санька. — Ты в одной из комнат за белой дверью с Венеркой развлекался. Слишком уж громко она стонет. Я когда мимо шел, услышал. Ей бы не в певички идти, а в артистки…

— Стер-р-рвец!

— Я тут, Станислав Петрович, вспомнил про телефонный жетон, — обернулся Санька к Тимакову. — У меня ж он всего один был…

— Ничего. Хватило и одного. Хотя, если честно, брать банду я намеревался через пару суток. Хотел посмотреть на реакцию Клыкина…

— Клы-ык? — удивленно прохрипел Золотовский. — И он против меня?

От его выставочной прически не осталось и следа. Крашеные волосы разметались по лысине, уже не в силах ее замаскировать, а мешки на подглазьях набухли до размера крупной сливы. Да они и были синими, будто слива сорта ренклод.

— С-сучара Клык! Подсунул гаденыша и сам…

— Мне дал письмо Косой, — напомнил Санька.

— Косой — пешка, — с видом знатока пояснил Сотемский.

Он последним из всех присутствующих видел Косого и Клыка и от этого ощущал себя носителем самой главной истины.

— Идею отмывания наркоденег через шоу-группу раскрутили Клык и Серебровский, он же — его бывший сокамерник Сребрянский.

Павлу опять захотелось провалиться под пол. Доверившись районному ЗАГСу, где был зарегистрирован три года назад брак Серебровского, он не стал копать глубже. А если б копнул, то где-нибудь в архивах Душанбе, бывшей столицы бывшей союзной республики, отыскал бы запись о том, что Сребрянский сменил фамилию на Серебровский. Границы новых стран СНГ спасли многих преступников и чуть не спасли Серебровского.

— Золотовский, он же — Марута Федор Федорович, был взят в дело сразу, — продолжил ликбез Сотемский. — Но на правах чернорабочего…

— Вре-о-ошь, — прохрипел от стены Золотовский и, звякнув наручниками, отер тыльной стороной ладони пот со лба.

Санька с удивлением посмотрел на его лоб. В офисе было довольно свежо. Кондиционер, который не выключали даже на ночь, упрямо гнал и гнал вовнутрь комнаты свежий, со льдинкой, воздух.

Остро блеснувшие печатки на пальцах Золотовского уплыли вниз, к животу. Бородавка на его массивном подбородке подер-галась-подергалась, но все-таки разрешила губам произнести то, что так тревожило бывшего продюсера:

— Я не был чернорабочим. Я не был пешкой. Это ложь. Я…

— Ну, может, и не чернорабочего, но самую грязную работу, в том числе транспортировку наркотиков и бухучет по отмыву денег, вел он. А Косой вообще в дела не лез. Ему хватало помощи брата. Хотя она была довольно мнимой…

— Не ври. Я помогал ему. Я…

— Только сменой зоны строгого режима на общак.

— Это уже много.

— Не знаю. Может быть.

Грохоча стальными каблучищами по узорчатому паркету, в кабинет вошел коренастый омоновец с маской на лице, сквозь щель изучил всех стоящих, сидящих и лежащих и безразличным голосом доложил, обращаясь к Тимакову:

— Товарищ подполковник, поступил доклад: Серебровский и Кошелев взяты на квартирах!

АПЛОДИСМЕНТЫ, АПЛОДИСМЕНТЫ…

Служебные кабинеты — самые скучные помещения на Земле. От вида канцелярских столов, угрюмых сейфов и запыленных компьютеров зевота тут же тянет скулы, а глаза сами собой вскидываются на часы. Если на них уже горит «09:01» или «10:01», значит, рабочий день стал на целую минуту короче. И на душе чуть легче.

У Саньки на руке часы уже показывали «09:02». Но он не подумал о минутах. До этого у него рабочий день состоял из круглых суток, и он утратил ощущение жадности к теряемым на работе часам жизни.

— А Пашка где? — пожав руку, спросил он Сотемского.

— Пошел зуб рвать.

— Бедняга. Его пора по телевизору показывать детям. Чтоб меньше сладкого ели.

— А он его и в детстве не ел.

— Тогда не надо показывать.

— Шеф не может понять, откуда у этого вшивого ди-джея Кошелева служебный номер телефона Пашки. Ты как думаешь?

— Служебный? — удивился Санька. — А что, его так сложно добыть?

— Добыть-то все можно. Даже атомную бомбу. Не ясно только, зачем?

— Кошелев мог взять его у Кравцовой, — предположил Санька. — Я так понял из разговора шефа, что они с Лосем приходили к ней на Тушинский рынок.

— Гениальная идея! — подпрыгнул на стуле Сотемский. — Так ее и зафиксируем в тексте!

— Фиксируй!

Подойдя к стене, увешанной фотографиями, Санька достал из кармана красный пластиковый шестиугольник и вставил его в мозаику. Цветок на ней стал намного лучше. С его лепестка будто бы стерли грязь.

— Хорошие девчонки у нас в детдоме были, — вздохнув, произнес он. — Вот брал как талисман — и все прошло нормально.

— Везучие, значит, девки. Замуж все вышли?

— Нет, не все.

— Еще выйдут. Слушай, а чего ты вечно свой интернат детдомом зовешь? Разве это одно и то же?

— По привычке. Он сначала, когда я в него попал, детдомом назывался. Потом стал интернатом. А сейчас вообще круто называется— учебно-воспитательный комбинат. Может, со временем еще как-нибудь переименуют…

— М-м-да. Представиться: «Я из комбината»… Не звучит. Детдом — это уже иначе…

Подровняв ударами по плахе стола стопочку белой бумаги, Сотемский аккуратно положил ее перед собой, щелкнул шариковой ручкой и с интонациями телевизионного диктора, читающего сообщение ИТАР-ТАСС, объявил:

— Сотемский. Собрание сочинений. Том сто пятнадцатый. Отчет о командировке по местам боевой и трудовой славы граждан Клыка, Косого и прочих…

— Значит, они меня проверяли? — повернувшись от мозаики, спросил Санька.

— Как положено. Седой в Прокопьевск заезжал. В детский дом, где Грузевич жил до колонии.

— Обошлось?

— Как видишь. Мы твое фото в виньетку впечатали.

— Какую виньетку?

— Ты что, в своем комбинате… ну, детдоме по выпуску не фотографировался?

— Да, снимались.

— Портретами? В виньетках?

— Нет. Мы сразу всем классом, на общий снимок. Скамейки ярусами поставили.

— А у них — портретами. После восьмого класса. Мы твое лицо под фамилию Грузевича и впечатали. Классная дама после моего инструктажа все сделала как надо. Когда седой пришел, она сначала поупиралась, а потом этот снимок показала. Седой и оттаял.

— Значит, это он был, — вспомнил отражение мрачного лица в стекле часов Санька. — Седой…

— Где был?

— Через потайную дверь из комнаты в кабинет на меня смотрел. Запоминал.

— Какую дверь?

— Это я так. Бредить начал… А в Анжеро-Судженск не заезжал? Это рядом…

— Ничего себе рядом! Считай двести пятьдесят километров!.. А что, надо было заехать?

— Да нет. Это я так. Родной город все-таки. Почти все из нашего детдома там остались. Один я в училище на милиционера уехал учиться…

— В колонии ваших, небось, немало по выпуску из детдома село?

— У нас в классе почти все — девчонки. Три пацана только… Двое — сели. А я вот — тут. По другую сторону фронта…

Со стены Санькин затылок сверлили совсем взрослыми, грустными глазами девчонки и мальчишки выпускного класса анжеро-судженского детдома. Оборачиваться не хотелось. Среди тех, кто скрестился бы взглядами с Санькой, были и те двое, что теперь сидели за грабежи…

— Может, ты бы на компьютере набрал? — посоветовал он Сотемскому.

— Нету привычки. Мысли путаются. А на бумагу — то, что надо… Кстати, хорошо, что ты про рюкзак и седого сообщил. Без него картина б неполная вышла. Ты ж помнишь, шеф сначала Золотовского главным в группировке считал. Потом, когда от тебя первые сведения пошли, — Серебровского. И только потом мы доехали, что главный — Клык.

— Неужели они решились больше миллиарда наличманом перевезти? Да еще поездом! Ты видел этот рюкзак?

— Спрашиваешь! Не только видел, но и нюхал. Вместе с Героем. Да только рюкзак уже сигаретами пах, а не «баксами»…

— Ты же сам говорил, миллиард рублей. При чем здесь «баксы»?

— Это общая сумма. А в партии в основном стольники были. «Зелень». «Общаковские»…

— Да-а, теперь Клыку не позавидуешь.

— Я сказал начальнику колонии, чтоб за ним во все глаза следили. Пришить могут в любую секунду.

А Санька почему-то вспомнил, как они вдвоем с Тимаковым сидели в холодном кабинете другого начальника колонии, не исправительно-, а воспитательно-трудовой, для малолеток. Вспомнил, как негнущиеся пальцы не хотели листать дела воспитанников, и как Тимаков, развернув очередную серую папку, перечеркнутую от угла к углу красной чертой, удивленно произнес:

— Смотри-ка — похож! А, Башлыков, похож на тебя?

Санька без желания изучил лихое лицо на фотографии и не согласился:

— Совсем не похож.

— Орел? — спросил Тимаков начальника колонии, и тот, плотнее сдвинув на груди накинутую на плечи полковничью шинель, со знанием дела пояснил:

— Перевоспитанию не поддается. Если б не демократия с ее новыми законами, я б уже давно его на взросляк выкинул. Ему ведь восемнадцать уже исполнилось…

— Сильно бузит?

— Да он сейчас за отказ от несения наряда по кухне сидит в одиночке!

— Родители есть?

— Не помню, — покраснел полковник.

Хорошо ориентирующийся в «Делах» Тимаков быстро отыскал справку-характеристику на парня.

— Смотри-ка! Из детдома! Грузевич! А имя, как у тебя, — Александр.

— А что за детдом? — с видом знатока спросил Санька.

— В Прокопьевске.

— Это не мой.

— Не имеет значения.

Через неделю «воронок» вывез из колонии-малолетки Александра Грузевича, но привез в колонию общего режима уже Александра Башлыкова…

— А как там мой двойник? — спросил Санька уже написавшего несколько строк Сотемского.

— Какой двойник?.. A-а, Грузевич! Рвет и мечет.

— Он еще в больнице? В этой… в психушке?

— Конечно. Если б мы его в малолетку вернули, зековский телефон сразу бы до Клыка дозвонился.

— Надо шефу сказать, чтоб освободили парня.

— Это еще за что?! Пусть свое досидит. Уже телефонограмму в больницу отправили.

Работающий на сейфе Сотемского радиоприемник, до этого что-то говоривший, о чем-то певший, какие-то мелодии игравший, но вроде бы и не существовавший, потому что ни слов, ни песен, ни музыки никто не слышал, вдруг сообщил вкрадчиво:

— Девятое место в последнем хит-параде заняла песня группы «Мышьяк» «Воробышек»…

И сразу Санька увидел, что кроме них в кабинете есть радиоприемник.

«Надо же! — удивился он про себя. — Аркаша такой «движок» запустил! Через неделю еще и на первое место поставят».

— Мягкая, лирическая песня, пронизанная нежностью к девушке, на которую никто не обращает внимания, пришлась по душе многим нашим слушателям, — приятным женским голосом сообщало радио. — Обратил на себя внимание и чистый голос певца. За последние годы мы уже так привыкли к хрипотце и мужицкой грубости голосов многих наших «звезд», что прозрачный юношеский тембр Александра Весенина на их фоне приятно порадовал слух…

Сотемский, уперев кулак в левое ухо и занавесив от Саньки чубом бумагу, нещадно скреб по ней гвоздем шариковой ручки. Если ему сунуть за ухо гусиное перо, он бы сразу сошел за летописца. Столько величия и скульптурной монументальности было в его напряженной фигуре. Радио он, скорее всего, не слышал. Во времена летописцев радио не было. В эту минуту Сотемский здорово оправдывал свое старомодное имя Мефодий.

А Саньке стало так грустно, что он даже сел. Если бы не голос дикторши, он бы рассказал Сотемскому, как его опоила снотворным Венера, как почти расколола, не найдя на груди какую-то татуировку, хотя начальник колонии вообще ничего не говорил о татуировках на теле Грузевича, рассказал бы о шустром Аркаше, о том, как из немых делаются поп-идолы. Он бы еще о многом рассказал, но плотный чуб Сотемского все раскачивался и раскачивался, и показалось, что Санька в кабинете сидит вообще один.

— «Вор-робышек! Вор-робышек! Не на-адо уходить», — незнакомым голосом запело радио.

Наверное, самое странное на нашей планете — это видеть себя со стороны, например по телевизору, и слышать себя со стороны, например по радио. Происходит отделение человека от человека. Ты и здесь, в комнате, и там, в телевизоре или радиоприемнике. А кто из вас настоящий, сам не знаешь. То ли не верить, что ты — там, то ли тому, что ты — тут.

Санька не поверил, что поет все-таки он. Голос был действительно приятным, грустным, но все-таки не его голосом. Оператор на пульте перестарался, чрезмерно очистив его. А может, сделай Санька погромче радио — и все бы изменилось, но ноги не хотели поднимать его.

От звона, оживившего телефон на столе, он вздрогнул. Такого звука в песне не было, и оттого она еще сильнее показалась чужой.

— Слушаю, — тихо ответил он трубке.

— Здорово. Это я — Андрей…

— A-а, здравствуй.

Чуб Сотемского все мел и мел по столу. Скоро там должна была появиться дырка.

— Тебя еще можно Санькой величать? Или…

— Можно.

— Аркадий тебя не нашел еще?

— Нет.

— Он передал, что не хочет с тобой работать.

Андрей мастерски обходил слова с буквой «з». Но причмокивания все равно выдавали его опухшие губы. Он будто бы целовал каждое слово. Возможно, он первым на Земле научился прощаться со словами. Что ни говори, а сказал — как потерял.

— Не хочет — и не надо.

— Я тоже так думаю. Ты пойми, Санька, какой бы ни был этот урод Солотовский, — нет, мимо этого «з» он пройти не смог, — это все равно одна мафия. Они все друг друга ненавидят, все готовы ножку подставить при первом же случае, но когда дело касается их корпоративности…

— Да понимаю я все. Я теперь для них — как прокаженный. Но я же не собирался «звездой» стать. Я был в служебной командировке. Оперативная разработка это называется…

— Так ты савясал? — с неизбывной грустью спросила трубка.

— Что-что?

— Ну, я имел в виду, уже не будешь петь?

— Поздно уже, — вздохнул Санька. — Мне — двадцать три…

— А Меладзе во сколько запел? — умудрился он выжать «з». — А Новиков?

— Это исключение из правил.

— Санька, ты — идиот! У тебя такой чистый голос! Роберти-но Лоретта в подметки тебе не годится!

— Не преувеличивай!

— Ты знаешь, зачем я тебе звоню?

Кажется, у него начало получаться «з», и он готов был употреблять только те слова, где есть эта буква. Точно так же ребенок, научившийся говорить «р», вставляет рычащую букву куда нужно и не нужно.

— Я создаю новую группу! — оглушил криком Андрей.

— Что?

— Ну, не то чтобы создаю, а как бы возрождаю. Уже без… без Роберта, — еле назвал он его. — Название старое — «Мышьяк». Директор — я. В группе — Виталик, Игорек, я и…

— А где ты соло-гитару найдешь? — не вставил ожидаемое «я» в паузу Санька.

— Это мои проблемы.

— Кстати, о Роберте. Ты знал, что у него такая же куртка, из коричневого крэка?

— Я же тебе как-то говорил, что мы втроем их покупали. Игорек свою действительно продал, а Роберт… Куртка исчезла после гибели Вовки. Продавать он ее не хотел. Или боялся. Оставил у Кошелева. Но еще раз одел. Когда ту женщину сбивали…

— Зачем?

— Они уже знали, что убийцу ищут по коричневой куртке…

— По двум курткам. Коричневой и черной вареной…

— Ерунда это все. Раз в меня вцепились, «сообщник» вам уже был не нужен. Если б я не сбежал…

— Мог бы и не драпать. Я и без того на Роберта и Кошелева вышел.

Трубка озадаченно помолчала. Трубка не верила. А верить нужно было. Уже почти не осталось тех, кто был достоин этого чувства.

— Без брехни? — откуда-то издалека, будто бы из глубин своей души спросил Андрей. — Честно, верил, что не я?

— Да ну тебя!.. Слушай, мне работать надо. Бумаг — куча! Ты чего звонишь-то?

— Как чего?! — опешил Андрей. — Я же тебе русским языком объяснил, я создаю группу! Пойдешь солистом?

— Нет! — раздраженно крикнул Санька в трубку. — Я устал от шоу-менов, клипмейкеров, раскруток! Я не буду петь! Надоело!

— Ну, извини, — подавленно ответил Андрей, и вместо его голоса трубка запульсировала гудками.

Точно в такт санькиному сердцу. Наверное, трубка сочувствовала ему. Но он все равно положил ее на рычажки.

— Лысый звонил? — не поднимая головы, спросил Сотемский. — Пашке из-за него строгач влепили. Хотя он вроде и не от него сбежал…

На затихающую, слабеющую мелодию «Воробышка» наложились аплодисменты. Видимо, теперь такими звуками по радио старались подчеркнуть успех песни. Музыка исчезала, а хлопки ладоней медленно нарастали. Как раньше писали, переходили в бурную, продолжительную овацию.

— Ударники все немножко с придурью, — добавил Сотемский. — Малько — не исключение.

Было похоже, будто он озвучивает то, что пишет именно в этот момент.

Что-то новое, еще прежде не испытанное, подбросило Саньку со стула. Он кинулся к черному кирпичу радиоприемника, выключил его и с удивлением услышал в ушах продолжающиеся аплодисменты.

И ТИХО ЗАКРЫВАЕТ СЦЕНУ ЗАНАВЕС…

В 12.31 в дверь кабинета Тимакова постучали. Сотемский и Седых никогда этого не делали. Вздохнув, Тимаков убрал со стола в портфель термос с супом, хлеб в целлофановом пакете и ложку, подождал, когда постучат повторно, и только после этого крикнул на дверь:

— Заходи, Башлыков!

— Я на минутку, Станислав Петрович, — показалось смущенное Санькино лицо, потом его серый свитер и только потом он весь целиком.

Еще с конца восьмидесятых, когда почти во всех бедах винили людей в форме, причем любой — что армейской, что пограничников, что милицейской, — эмвэдэшники перестали носить ее на службу. Входили в здание гражданскими, выходили гражданскими. И сейчас, когда уже на форму так не косились на улицах, по-прежнему ее игнорировали. Башлыкова, например, он всего раз видел в погонах старшего лейтенанта. Как раз в тот день, когда ему эти погоны вручили.

Да Тимаков и сам сидел в клетчатом костюме при галстучке. Не подполковник милиции, а клерк в аудиторской фирме.

— Привыкаешь к родным стенам? — спросил он и рукой указал на стул слева от себя.

— Вы извините, что в обеденный перерыв…

— Какой перерыв! Ты же сам знаешь, что он у нас условный. Или уже забыл?

— Нуда… Условный…

— Башлыков, я вот все думал об одной вещи, — откинулся на кресле Тимаков. — Про какой такой троллейбус говорил этот лысый…

— Малько, — быстро назвал бывшего коллегу по группе «Мышьяк» Санька.

— Вот-вот! Малько! Где это ты так садился в троллейбус, что он тебя раскусил?

— Обычный троллейбус, — пожал плечами Санька. — Рейсовый.

— Да ты садись! Садись!

— Спасибо.

Санька примостился на самый краешек стула. Он больше висел в воздухе, чем сидел.

— Вот… Значит, — снизу, как на высоченную гору, продвинул Санька по краю стола бумагу.

Она испуганно легла по левую руку от Тимакова.

— Что это? — подвинул он ее к себе. — Рапорт? О чем?

— Я это…

Лицо Тимакова из благостного сразу стало каменно-строгим. По нему будто холодом лизнуло. Так по вечерам осенью в считанные минуты стягивает ледяной коркой лужи. Еще недавно веселая рябь от ветра пробежалась, ан глядь— и все, чистое стекло. Ударишь — трещины пойдут.

— Ты что, с ума сошел?

— Подпишите, Станислав Петрович…

— Да ты что!.. В двадцать два года — и увольняться…

— Уже двадцать три.

— Почему двадцать три? — непослушными, дергающимися глазами посмотрел Тимаков на список под стеклом на столе.

— Мне в колонии стукнуло. В смысле, в служебной командировке. Можете не проверять… Я петь хочу. Наверное, вы меня не поймете, но у меня ощущение, что я смогу… Ну, не хуже других…

Тимаков пружинисто вскочил. Кресло, отброшенное им, ударилось о стену и жалобно, на одной истеричной ноте, зазвенело.

— Я не понимаю тебя, Башлыков!.. Мы послали представление на орден. Понимаешь, ор-ден! И не какой-нибудь, а Орден Мужества! Министр на последнем совещании приказал на твой пример равняться. У тебя же прямая дорога до полковника уже открыта. Ты ж как в космос слетал. Больше делать ничего не нужно. Один этот орден и твоя слава тебя к спокойной старости доведут…

Санька не поднимал головы. Глаза упрямо считали дырки для шнурков на кроссовках. Получалось то десять, то двенадцать. Если брючина черных джинсов чуть сползала, то выходило десять, если задиралась, то двенадцать. Если бы так же легко можно было что-то менять в жизни. Например, и служить, и одновременно петь. Но делать можно было только что-то одно. Десять и двенадцать дырок тоже одновременно не появлялись.

— Ну, что случилось, Саша? — вплотную шагнул к нему Тимаков.

Увидев его ботинки совсем близко от своих кроссовок, Санька туг же встал. Но голова все равно не хотела подниматься.

— Ну, посмотри мне в глаза…

Санька с трудом выполнил приказ. И тут же замер от удивления. Он никогда так близко не видел глаза начальника. Они были поперек рассечены красными ниточками сосудов, а на серых дисках зрачков жалостно смотрелись черные точки. Почему-то подумалось, что одна из них появилась именно сейчас, после его дурацкого рапорта.

— Неужели тебя не ужаснула грязь внутри шоу-бизнеса? Неужели ты ее не нахлебался? — уже тише говорил Тимаков.

— Я не знаю, Станислав Петрович… Может, и грязь. Но когда поешь, какое-то чувство…

— У нас хор в управлении есть…

— Я в детдоме в хоре пел. Знаю. Это не то. Это как просто воды выпить… А на эстраде… ну, как ситро, а не просто воду… А может, и как водку. Сразу в голову ударяет…

— Кто-то уже звонил тебе? — все понял Тимаков.

— Да. Они зовут. Репертуар-то уже есть. Немного, но есть… Подпишите рапорт…

С минуту продолжалась дуэль глазами. Тимаков дрогнул первым. Его взгляд сразу стал вялым и сонным. Будто у плотно надутого воздушного шара вышел воздух.

Он вернулся к успокоившемуся креслу, сел в него, резко написал в левом верхнем углу рапорта «Согласен» и подчеркнул чем-то похожим на буквы своей фамилии. Глаза упрямо не хотели подниматься на бывшего подчиненного.

— Станислав Петрович, — грустно произнес Санька, — у меня одна просьба…

— Какая? — еле выдавил Тимаков.

— Сделайте от министра звонок, чтоб Косого прооперировали. Он еще пару лет тогда проживет. А так, без операции, умрет же…

— Хорошо. Что еще?

— Все.

…………………..

Дорогие друзья!

Читайте новые романы

И. Христофорова

«Деньгам не больно»

и «Мышьяк — напиток королей»

в журналах «Мир «Искателя» (1’ 98)

и «Библиотека «Искателя» (2’ 98).

Василий ВЛАДИМИРСКИЙ

ПРОРИЦАТЕЛЬ

Однажды летним вечером у подножия гор появился человек по имени Инэй. Он пришел издалека, и серебряные пряжки его сандалий в виде кленовых листьев поблескивали на солнце. Инэй держал в руках длинный, покрытый чужеземными рунами посох и совсем не казался усталым.

Горный кряж висел над цветущей долиной, острые пики поднимались к облакам. Выше светлых лесов, цепляющихся корнями за расщелины скал, где пахло разогретой сосной и кизилом, выше тихих альпийских лугов и голых коричневых плоскогорий сверкали и переливались на солнце величественные ледники Обители Богов. Инэй усмехнулся, снял с плеча походную сумку и шагнул в тень придорожных деревьев. Поужинав, он расчистил древний, опутанный вьющимися травами жертвенный камень там, где начинались скалы. Опустившись на колени, зачерпнул из мешочка на поясе горсть зерна и бережно высыпал его на алтарь. Когда он коснулся пальцами серого камня, тот засветился изнутри, словно огромная драгоценность, и копья зеленого света пронзили густую листву олив.

Той же ночью он увидел во сне богов.

…Он стоял в круге света, в центре огромного тронного зала. Седобородый старец, сидящий на резном троне на возвышении, с интересом смотрел на Инэя. За пределами светового круга поднимался плотный, проколотый ледышками звезд мрак, и только фигуры тех, кто окружал трон, светились собственным внутренним светом. Их было много, но все они — и зеленоглазая женщина с алыми полураскрытыми губами и грацией кошки; и другая, стоящая справа от трона, холодная, как глыба льда и одетая в синюю тунику; и еще одна — медноволосая, стройная, с сапфировой застежкой плаща и совой, неподвижно сидящей на ее плече; и юноша с золотистыми локонами; и мужчина с мрачным обожженным лицом — не отрываясь смотрели на Инэя.

— Кто ты такой, смертный, и что тебе нужно от бессмертных богов? — спросил сидящий на троне, и эхо его голоса гулко раскатилось по залу.

Инэй секунду помедлил, прежде чем ответить.

— Мое имя Инэй, хотя едва ли само по себе оно вам что-нибудь скажет. Тридцать лет тому назад в дождливую и ненастную ночь я появился на свет на одном из маленьких островов Эгейского моря. И мой отец, и мой дед, как и все в нашем роду по мужской линии, с самого детства умели открывать людям их будущее, и этот дар в полной мере передался мне. Много лет я изучал сокровенные науки на родине и в чужих краях, делая все, чтобы отточить свое мастерство. И сегодня, о Громовержец, я хотел бы попытаться предсказать судьбы бессмертным богам Эллады, ибо ничто в мире не сплетается настолько тесно, как жизни людей и судьбы их богов.

За пределами круга черный вихрь закружил серебряные блестки созвездий, и потянувшийся откуда-то сквозняк коснулся лица Инэя, но тут же растаял в потоке тепла. Мужчина на троне улыбнулся.

— Зачем твой дар всемогущим богам, сплетающим нити этого мира, ясновидец? Что в Элладе изменяется с течением времени кроме того, что угодно изменить богам? Мы знаем о будущем все, что нам нужно знать, и никто из смертных не может добавить большего.

— Вы действительно так думаете? — Инэй позволил себе усмехнуться. — Вы управляете землями и людьми, живущими на них, но тем не менее мелкие отклонения от плана не могут не происходить помимо вашего желания. Вы задаете основные контуры событий, но неуправляемые случайности будут существовать всегда, и ни человек, ни бог не может быть уверен, что однажды такая случайность не окажется для него фатальной.

Сидящий на троне нахмурился.

— Ты выбрал не самое подходящее место для подобных речей, смертный. Но мы готовы выслушать тебя. Во всяком случае, пока это забавляет нас.

— При любом уровне могущества всегда есть опасность появления непредвиденных факторов, — проговорил Инэй. — И чем протяжнее могущество во времени и пространстве, тем больше эта вероятность. Я предлагаю не догадки, но знание о том, что произойдет неизбежно — завтра или спустя эпоху, значения не имеет. Собственная судьба должна интересовать даже бессмертных.

— Я уверена, что ты не такой бессеребреник, каким хотел бы казаться, — сказала стоящая слева от трона женщина с кошачьими глазами. — Твое предложение достаточно заманчиво, но ведь ты наверняка потребуешь немалую награду. Я полагаю, нам лучше удовлетвориться меньшим, не давая каких-либо обещаний смертному, пусть даже и такому могущественному, как ты.

— Что ты на это скажешь, Инэй? — спросил Громовержец.

— Я всегда верил в высшую справедливость, — ухмыльнулся Инэй. — Но… Видите ли, меня больше интересуют не мирские блага, а чистое знание. Как вы понимаете, то, что я получу, если вы согласитесь, само по себе уже бесценно. Что же до остального, то я претендую только на то вознаграждение, которое вы сами выберете для меня. Большего мне не нужно, а согласиться на меньшее не позволяет моя гордость.

Громовержец окинул богов пристальным взглядом.

— Хорошо, Инэй. Мы согласны. Завтра на рассвете, в этом зале.

…И следующим утром огромная птица с пурпурным оперением, траурным по краям, подняла Инэя к вершинам гор.

Он снова стоял перед богами в том же самом зале, и клочья тумана плыли над полом. Инэй молчал. Где-то высоко, наверху, над горами свистел холодный обжигающий холодный ветер, а в Обители Богов было тихо и спокойно. Инэй поднял голову и посмотрел на непроницаемые лица.

— Мы согласны с твоим условием, ясновидец, — произнес Громовержец, и его глаза блеснули. — Все, что тебе может понадобиться, ты найдешь здесь. Мы даже поможем тебе, Инэй, по мере сил. — Он опустился на резной трон, и добавил: — Можешь начинать.

Инэй с достоинством поклонился и вытянул перед собой руки. В пустоте между его разведенных ладоней появилось бледное серебристое сияние. Когда продолговатое клубящееся облако полностью сформировалось, Инэй откинул голову, и прикрыл глаза, начал лепить из света странные призрачные образы…

Высшие иерархи Земли смотрели со своих мест, как из люминесцирующего тумана выплывает лесной пейзаж. Приглядевшись, можно было различить стоящего на поляне вечно юного бога. Он нервно, совсем по-человечески затравленно оглядывался по сторонам. В одной руке он сжимал короткий меч, а в другой — круглый щит с золотой насечкой и красной руной в центре. Около полудюжины крылатых человекоподобных существ с острогами и сетями в руках хлопая крыльями, кружились над поляной, и бог вяло отмахивался от них мечом. Наконец одно из этих существ рванулось вниз, намереваясь прыгнуть на спину юному богу. Но юноша оказался проворнее — его короткий меч, блеснув рыбкой, рванулся навстречу, и до половины погрузился в черную грудь. Демон закричал и забился, и бог с трудом извлек свой клинок из раны. Воспользовавшись заминкой, еще два создания спикировали на поляну. Юноша ударил одного из-демонов мечом в лицом, полоснул другого по крыльям, но третий демон, подкравшийся сзади, накинул на него сеть.

…Видение поляны, леса, ручья и куска неба, только что занимавшее половину зала, вновь сжалось до размера клубка и исчезло в ровном сиянии. А Инэй, закусив губу, уже лепил из тумана следующий образ…

Эта была мастерская — та самая мастерская, которая могла принадлежать только одному из бессмертных. Стены просторного помещения были увешаны разнообразными инструментами; отражаясь в стальных зеркалах, развешанных по углам комнаты, пылал каменный горн… В центре мастерской кряжистый бородатый мужчина, с усилием парируя железным молотом удары стальных кулаков, отступал пред огромным металлическим человеком. Бисеринки пота подрагивали на лбу у кряжистого бога, инкрустированный бриллиантами корпус машины ослепительно блестел, отсветы горна окрашивали ее позолоченные шарниры во все оттенки пурпура. Внезапно мужчина перекинул свое орудие в левую руку и с силой обрушил его на куполообразную голову машины. Железный человек отшатнулся, и молот скользнул по плечу на пластинчатую грудь украшенную мельхиором, разрывая тонкие стальные листы. Черный огонь выплеснулся из рваной трещины на груди, и огненный шар с алыми прожилками вспух на месте мастерской…

Огонь, заставивший богов зажмурить глаза, внезапно иссяк, и на ладонях у Инэя появилась и начала расти маленькая фигурка Громовержца. Верховный бог держал в руке голубовато светящийся потрескивающий посох, и всматривался в горизонт, где поднималась чудовищная фигура великана, слепо шарящего руками в густом молочном тумане, едва доходящем ему до колен…

— Хватит! — Громовержец, бледный как смерть, приподнялся на троне. Инэй вздрогнул и опустил руки. Его ноздри затрепетали. — Довольно, смертный. Ты показал более, чем достаточно.

— Но, Громовержец, я только начал…

— Довольно, — повторил Громовержец, и Инэй понял, что время перечить прошло. — Трудно поверить, что мы когда-нибудь совершим такие глупые ошибки, но я верю тебе, смертный, как это ни прискорбно.

Инэй склонил голову в поклоне, потом поднял глаза на Громовержца.

— Э-э… Все это очень печально, почтенные боги, но как нам быть с наградой за предсказание?

В глазах Громовержца зажглось темное пламя.

— За то, что ты открыл вечным повелителям мира их гибель, смертный, ты будешь ослеплен и сослан на один из островов Эгейского моя до тех пор, пока берега Эллады не изменят своих очертаний.

Инэй стиснул кулаки так, что костяшки пальцев побелели.

— Но за что?! — Его голос на мгновение перекрыл раскатистый бас Громовержца. — Я не нарушил условий договора! Если такова ваша судьба, я все равно не могу ничего изменить. Нельзя обвинять человека в том, что еще не произошло!..

— Твоя самонадеянность безгранична, смертный. Ты умеешь предсказывать будущее, и занимаешься этим много лет, но стоит ли людям знать свою судьбу — ты никогда не задумывался над этим? Возможно, походя ты отравил кому-то остаток дней выматывающим ожиданием смерти, болезни, несчастья — и в этом, прежде всего, твоя вина.

— Но разве я заслужил наказание, достойное убийцы?!.

Громовержец сложил руки на коленях. Все поплыло перед глазами Инэя. Свет померк…

— А как бы ты на моем месте наградил человека, предсказавшего смерть тем, у кого впереди была вечность? — тихо проговорил Громовержец.

МИР КУРЬЕЗОВ

Прилипчивые воры

«Я видал на своем веку странных преступников, но такой мне еще не попадался, — рассказывал сержант полиции бразильского города Белу-Оризонте. — Нас было двенадцать человек, включая восьмерых пожарных, и нам пришлось «арестовать» вместе с вором с десяток половых досок».

Полиция арестовала некоего Серджио де Са по обвинению в краже при отягчающих обстоятельствах. Де Са оказался токсикоманом, а клей, необходимый ему для удовлетворения своего пагубного пристрастия, он воровал в магазинах. В субботний вечер он забрался на склад фабрики, где производили клей. Увидев полные чаны с вожделенным продуктом, де Са не сдержался и сунул нос прямо в один из них. Как и следовало ожидать, от ядовитых испарений он потерял сознание и упал, опрокинув на себя емкость с клеем. Когда он очнулся, сдвинуться с места он не смог и был вынужден пролежать так до понедельника, пока на фабрику не пришли рабочие. Отодрать незадачливого грабителя от пола оказалось невозможно, и полицейским пришлось воспользоваться мотопилой, чтобы вырезать его вместе с половицами. Хозяин фабрики потерял дневную выработку, а де Са — часть кожи со спины.

«Что это за люди такие? — удивляется полицейский. — Психи какие-то. В прошлом месяце мы арестовали парня, у которого из обеих ноздрей тянулись «усы» из клея. Он умер в заключении. Кто-то назвал его моржом, и он смеялся так, что у него кровь пошла носом».

Обезьяны с лукошками

Минувшим летом яблоневые сады в пригородной зоне Токио снова подверглись нашествию обезьян. Однако, в отличие от всех предыдущих, нынешнее вторжение было поистине небывалым. И дело тут даже не в масштабах набега, хотя он и впрямь был беспримерным, а в его тактике и технической оснащенности набегавших.

В этот раз обезьяны, словно сговорившись, действовали группами и на удивление четко. Больше того: в каждой такой группе было два-три лукошка — или. проще говоря, пластиковых корзинки, не иначе как подобранных на близлежащих Помойках. Столь невиданное зрелище, честно признаться, ввергло в изумление не только готовых ко всему сторожей, но и видавших виды зоологов. Притом — до такой степени, что люди, буквально остолбенев, долго стояли и молча наблюдали за творящимся у них на глазах бесчинством.

А разбойницы тем временем дружно и беспрепятственно сняли богатый урожай — и были таковы.

О пользе ярости…

и змеиной кожи

Сорокалетнему жителю Техаса Валентино Гримальдо, большому любителю коротать досуг в пустыне. однажды крупно не повезло. Его укусила в ногу коралловая змея — тварь, как известно, страшно ядовитая.

Незадачливый техасец неминуемо бы погиб, если бы вдруг не пришел в неописуемую ярость. Он схватил обидчицу за хвост и принялся молотить ее по всему что ни попадя — а в округе, заметим, были сплошь одни камни. У змеи от такого обращения, понятно, тотчас же дух вон. А взбешенный Валентино вслед за тем совершенно бессознательно оторвал змеюке голову, содрал кожу и — на сей раз вполне осознано — перетянул ею укушенную ногу наподобие жгута…

В больнице, куда некоторое время спустя укушенный явился за экстренной помощью, только подивились его оригинальной сметке. И без лишних слов вкололи ему положенную дозу противоядия. В самом деле, ну что тут еще скажешь — пожалуй, только одно: ярость, пусть даже слепая, иной раз бывает на пользу. Как, прочем, и змеиная кожа.

INFO

Главный редактор

Евгений КУЗЬМИН

Редактор

Ирина БАХМЕТЬЕВА

Художники

Анатолии АДАШЕВ, Алексей ШАР

Александр ШАХГЕЛДЯН

Компьютерный набор

Людмила ЦЫГУЛЕВА

Верстка

Юрий БЕСПРОЗВАННЫЙ

Технолог

Екатерина ТРУХАНОВА

Адрес редакции

125015, Москва, ул. Новодмитровская, 5а, комн. 1607

Телефоны редакции 285-88-84, 285-47-06

Издатель и учредитель журнала

ООО «Издательский дом «ИСКАТЕЛЬ»

© «Издательский дом «ИСКАТЕЛЬ»

ISSN 0130-66-34

Подписано в печать 02.02.98. Формат 84x108 1/32. Печать офсетная. Бумага газетная. Усл. печ. л. 10,8. Тираж 40 000 экз. Лицензия № 071275. Заказ № 89050. Адрес редакции: 125015, Москва, Новодмитровская ул., 5а Телефон. 285-88-84. Отпечатано с готовых диапозитивов в АО «Молодая гвардия» 103030, Москва, Сущевская ул., 21

…………………..

Сканирование и обработка CRAZY_BOTAN

FB2 — mefysto, 2025

Примечания

1

«Drug» (англ.) — наркотики. Созвучие со словом «друг».

2

Уировский— от УИР (управление исправительных работ).

Content

ИСКАТЕЛЬ 1998
№ 2 (230)

Содержание:

Дорогие друзья!

Игорь ХРИСТОФОРОВ СМЕРТЕЛЬНОЕ ШОУ

ЗА ПОЛГОДА ДО НАЧАЛА ШОУ

ЗА ТРИ МЕСЯЦА ДО НАЧАЛА ШОУ

ЗА МЕСЯЦ ДО НАЧАЛА ШОУ

ЗА ТРИ ДНЯ ДО НАЧАЛА ШОУ

ЗА СУТКИ ДО НАЧАЛА ШОУ

ИТАК, ШОУ НАЧИНАЕТСЯ! СЛАБОНЕРВНЫМ ПРОСЬБА ДАЛЬШЕ НЕ ЧИТАТЬ!

ГРУППА «МЫШЬЯК» ПЬЕТ ТОЛЬКО КОНЬЯК

В ШОУ ПОЯВЛЯЕТСЯ ДИ-ДЖЕЙ

ШОУ-МЕН МЕНЯЕТ ФАМИЛИЮ

ПЕРВЫЙ ШЛЯГЕР В ШОУ НАЗЫВАЕТСЯ «ВОРОБЫШЕК»

РЮКЗАК СЕДОГО ПРИЗРАКА

КУРТКА ПОЯВЛЯЕТСЯ СНОВА

НЕ ВСЕМ НРАВЯТСЯ ВОРОБЫШКИ

БУДЬТЕ БДИТЕЛЬНЫ, ЛЮДИ!

ПОД ЗВУКИ МУЗЫКИ

РАСКРУТКА НАБИРАЕТ ОБОРОТЫ

НА ЗВЕЗД ТОЖЕ НАПАДАЮТ

ЭКСТАЗ ПОД ЭКСТЕЗИ

НОЧНОЙ МСТИТЕЛЬ

ВЫХОД ТАМ, ГДЕ ВХОД

ЖЕНЩИНЫ ЛЮБЯТ УШАМИ

РОДИТЕЛЬСКИЙ ДОМ — НАЧАЛО НАЧАЛ

ЗАБАЙКАЛЬСКИЕ КОМСОМОЛЬЦЫ

ТЕРПКИЙ ЗАПАХ «ДАНХИЛЛА»

ПАБЛИСИТИ ЭНД ПРОМОУШН ПО-РУССКИ

ОХОТА НА ЛОСЯ

ВОЗВРАЩЕНИЕ БЛУДНОГО СЫНА

ПРОГУЛКА ПО НОЧНОЙ МОСКВЕ

ПЛЕННИКИ ПОНЕВОЛЕ

ПОЧТИ НАПОСЛЕДОК

АПЛОДИСМЕНТЫ, АПЛОДИСМЕНТЫ…

И ТИХО ЗАКРЫВАЕТ СЦЕНУ ЗАНАВЕС…

Василий ВЛАДИМИРСКИЙ ПРОРИЦАТЕЛЬ

МИР КУРЬЕЗОВ

Прилипчивые воры

Обезьяны с лукошками

О пользе ярости… и змеиной кожи

INFO

Примечания