Другие времена. Антология

(сост. Татьяна Ивлева)

© Коллектив авторов, 2021

© Т. Ивлева, составление, 2021

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2021

* * *

Мы, хранимые в рамах времён…

В. Маяковский

Михаил Синельников / Москва /

Родился в 1946 г. в Ленинграде, ранние годы провел в Средней Азии. Автор 33 стихотворных сборников, в том числе, однотомника (2004), двухтомника (2006), сборника «Из семи книг» (2013) и книги «Поздняя лирика» (2020). Эссеист, автор многих статей о поэзии, переводчик, главным образом, поэзии Востока. Собственные стихи переведены на многие языки. Составитель ряда антологических сборников и хрестоматий, главный составитель в долгосрочном Национальном проекте «Антология русской поэзии». Академик РАЕН и Петровской академии. Лауреат многих российских и международных премий, среди которых национальная премия Антона Дельвига, Премия Ивана Бунина, Премия Иннокентия Анненского, Премия Арсения и Андрея Тарковского, Государственная премия Таджикистана имени Рудаки и др.

Первые воспоминания

Младенчество. Туманное начало.

Дорога прямо в пекло по сугробам.

Там будущая родина встречала

И обдавала жаром и ознобом.

Туда побег из ленинградской дали,

Где жизнь и смерть, любовь и малярия

Ребенка друг у друга вырывали

И обнимали, как Рахиль и Лия.

И наклонялся врач невозмутимо,

И возникали джинны — как назвать их?

И молчаливо проходили мимо

Семь лихорадок в полыхавших платьях.

Вожатый

Во внешности ничего заслуживающего доверия[1].

Децим Юний Ювенал

Изысканный сын эфира,

Доподлинный Ювенал,

Он джемпером в пятнах жира

Химчистку обременял.

Добытое на Тишинке

В комиссионку нёс

И двигался на поминки —

Под проливень вдовьих слёз.

Живущий по расписанью

Фуршетов из года в год,

Крутой волосатой дланью

Намазывал бутерброд.

Со всеми запанибрата,

Всё думал: «Нажраться где б?»

А «завтрак аристократа» —

Давно зачерствевший хлеб.

Но скучен без этих шуток,

Фантазии и вранья

Истории промежуток,

В котором застрял и я.

Во мраке лилово-сером

Закатных имперских лет

Водил он меня по сферам,

Оставившим в сердце след.

* * *

Луна туземная всходила,

Саманный озарив дувал,

И выступавшие светила

Отец ребёнку называл.

Ещё узнаю в зыбком беге

Дней исчезающих, горя,

Что были ранние ночлеги

Под небом Азии не зря.

Пойму, что жизнь дана вторая

Мирам, кружащимся в огне, —

Ещё светить, дотла сгорая,

Всезрящей силой быть вдвойне.

Что мыслью вспыхнувшей отвечу

Неотвратимому лучу,

Что вещей черноте навстречу

Со дня рождения лечу.

* * *

Всё снова привычная эта напасть,

Всё та же при встрече беседа

И эта безбожная, темная страсть,

Быть может, любовь сердцееда.

Назойливость эта всё вновь и опять!

Давно уж сойтись с ним пора бы!

Свободна! Казалось, ну что ей терять!

Какая-то придурь у бабы…

Но сердце дрожит и противится всё ж.

Как лошадь она, иль овечка,

С угрюмым хозяином, вынувшим нож,

Не хочет пройтись недалечко.

* * *

Что там вспомнить? Сосны, булку с тмином,

Плоский берег, пленной жизни ход…

Величает встречный «господином»,

А дорогу спросишь, так соврёт.

Был как будто существом единым

Этот неуживчивый народ.

И в войну немногословно-грубы.

Их болотный не страшил туман,

И валили чащу лесорубы,

Донимая псковских партизан.

Это же угрюмое сопенье

Непокорства, злости и грызни,

Превращаясь в хоровое пенье,

Бушевало в праздничные дни.

Петр Дамиани

С тем итальянцем, сумасшедшим слывшим,

В душе сойдешься, доживая век.

«Бог может сделать бывшее не бывшим» —

Должно быть, он в отчаянье изрек.

Не повернёшь в обратную дорогу,

Минувшее истаяло в дыму,

Но есть ответ на все вопросы к Богу,

На поздние претензии к Нему.

Vita Nova

Через столетье после Блока

Взбегал я на ступени

Собора, взмывшего высоко

В сиятельной Сиене.

Он пряничный (мечтанье детства),

Весь празднично-весенний,

Чуть захмелевший от соседства

Заоблачных селений.

Да только мы намного старше.

Не зря прошли, пожалуй,

Чернорубашечников марши

В Европе обветшалой.

За это, за одно хотя бы

Вам новой жизни навык —

Бурнусы эти и хиджабы

С дымком китайских лавок.

Деревня

От рёва ранних певней

Ещё теперь знобит…

Бродил я по деревне,

Внедрённый в сельский быт.

Я с этим бытом сросся,

Вёл поиск в эти дни

Народа-богоносца

Среди своей родни.

И кто-то хаял Бога,

Боялся не Его,

А нового налога,

Но пил под Рождество.

И кто-то в подпол прятал,

Куда за водкой лез

Икону — трансформатор

Энергии небес.

* * *

То карагач корой корявой,

То желудь, найденный в траве,

Грядущей грезящий дубравой,

Напоминают о свойстве.

Случайной косточкой рождённый,

С любовной нежностью храним,

Мой домочадец, ствол лимонный

Стал исповедником моим.

Должно быть, мы исчезнем скоро,

И, может быть, не в первый раз

Уничтожаемая флора

Окажется сильнее нас.

В борьбе корней немой и рьяной

Забудется дорога к нам.

Так в джунглях мощные лианы

Скрывают вход в пещерный храм.

Степановка, Воробьевка

Картуз дворянский с бородой раввина

И тяжба Музы и Марьи Петровны,

Одышка, беспредельная равнина

И пульс неровный.

Варенье, крендель, кофий, вдоволь сливок

И две любви, березы среди елей,

Стихотворенье — как души обрывок

И взлёт качелей.

И свежий запах вспаханного поля,

И мотылька перед свечой томленье,

И дочка от цыганки, вот и воля

И представленье.

И мертвый шар, к мирам летящий новым,

И Млечный Путь, и встречный астероид,

И матери письмо в гробу сосновом,

Который вскроют.

Иностранке

К. Б.

Но есть слова, как, например, «зегзица»…

Всё над веками реет этот звук!

Едва раздастся, и тебе помстится

Плеск Лукоморья, синева излук.

Тысячелетней речи сердцевина,

Горячей сгусток русскости самой…

Здесь брезжит нечто, перед чем повинна

Пустыня говорливости немой.

Я это вам переведу едва ли,

Но есть слова, пронзающие нас,

И «омоцю бебрян рукав в Каяле»

Звучит, чтоб слёзы хлынули из глаз.

Досье

И приключений в том досье немало,

И разговоров, начисто забытых.

Не зря их эта папка принимала,

И, может быть, надолго сохранит их.

Уже давно нет выдачи оттуда,

И всё-таки осталась на бумаге

Постыдная, погибельная груда

Страстей и страхов, приступов отваги.

Ещё не скоро там воспламенится,

В чугунной печке корчась и бледнея,

Летописанья каждая страница…

Так что же долговечней и прочнее?

Чужих признаний непоспешный почерк,

Машинопись доносов обветшавших,

Иль несколько почти случайных строчек,

Из глубины заоблачной упавших.

* * *

Антитела антителами,

Но, медленно тесня тепло,

Такое ледяное пламя

В душе бессмертной наросло!

То отвлекаясь на минуту,

То над собой свершая суд,

Она готовится к маршруту,

В который жалость не берут.

И, зная, что не будет краток

Заветный этот перелёт,

Её горячечный остаток

Случайным встречным отдаёт.

Борис Хазанов / Мюнхен /

Борис Хазанов (псевдоним Г. М. Файбусовича) родился в Ленинграде, вырос в Москве. Учился в Московском университете, на последнем курсе филологического факультета был арестован, получил 8 лет по обвинению в антисоветской агитации, отбывал наказание в Унженском исправительно-трудовом лагере. Позднее окончил медицинский институт, работал врачом, кандидат медицинских наук. В связи с участием в Самиздате был вынужден покинуть Советский Союз и поселился в Германии. Живет в Мюнхене.

Париж и всё на свете

I

…Итак, я поселился «на Холме», à la Butte, как здесь говорят; когда вы бредёте от бульвара Клиши вверх по улице Лепик, мимо мясных, овощных, рыбных лавок, мимо выставки сыров, киоска с газетами всего мира, кондитерских, кафе, китайских ресторанчиков, по узкому тротуару, где теснится народ, но никто никого не толкает, где играют, сидя на корточках, дети, где какая-нибудь девушка вам улыбнётся, не думая о вас, где торчат такие же бездельники, как вы, где звучит стремительная речь, где журчит смех, — и дальше по улице дез-Аббесс, мимо кафе «Дюрер», мимо какого-то русского ресторана, мимо книжного магазина, где вам зачем-то понадобился «Le Disciple» забытого Поля Бурже и вы лавируете между стопками книг на полу, и вниз по дез-Аббесс, и снова вверх, и поворачиваете к Трём братьям, попадаете на маленькую площадь, к дому-пристанищу поэтов, художников и актёров со смешным названием Bateau-Lavoir, что можно перевести как Корабль-умывальник или Мостки для полоскания белья, — кто тут только не побывал, здесь ошивались Ван Донген, Хуан Гри, Модильяни и толстая муза Аполлинера Мари Лорансен, Пикассо писал здесь «Авиньонских барышень», — когда вы снова каким-то образом оказываетесь на улице Лепик, которая кружила следом за вами, и опять вверх, и опять вниз, — то кажется, что вы, как землемер К. до замка графа Вествест, никогда не доберётесь до Холма в собственном смысле, хоть и видите его над домами то там, то здесь, в перспективе тесной улочки, за купами деревьев, — и вот, наконец, остановка: крутая, с многими маршами лестница. Минут двадцать займёт последнее восхождение. Или вы можете встать в очередь перед фуникулёром. Или подойти вплотную по верхним улочкам Монмартра. Теперь она вся перед вами: полуроманская, полувизантийская, с белыми, круглыми, как сосцы, продолговатыми башнями-куполами церковь Святого Сердца, Sacré-Coeur. С крыши портала два всадника, король Людовик Святой с крестом и Жанна д’Арк с поднятым мечом, взирают на весь Париж.

II

О Париже сказано всё, как о любви — всё, что можно сказать; и в Париж приезжаешь, как будто возвращаешься к старой любви. Даже тот, кто окажется здесь впервые, почувствует, что он уже был здесь когда-то. В других городах ощущаешь себя пришельцем, гостем, паломником, туристом; в Копенгагене, волшебном городе, чувствуешь себя туристом; во Флоренции чувствуешь себя гостем. В Венецию приезжаешь, чтобы увидеть Пьяцетту в вечерней мгле, зыбкие воды и тусклые отблески дальних огней, и почти невидимую в темноте громаду Святой Марии Спасения по ту сторону Большого канала, проплыть, отдавая дань ритуалу, по ночным водам в чёрной лакированной гондоле, вспомнить всё, что было читано, слышано, увидено на экране, — и остаться гостем. В Чикаго, с его downtown, чья красота и величие превосходят воображение европейца, с огромным, как море, озером Мичиган, с молниями автострад, уносящихся к бесконечно далёкому горизонту за сплошными, во всю стену стёклами ночного затемнённого кафе на девяносто шестом этаже небоскрёба Хенкок, — говорят, оттуда видно четыре штата, — в Чикаго, хоть ты и бываешь там чаще, чем в Москве, остаёшься чужестранцем. И, покидая Венецию, покидая Чикаго, думаешь: когда-нибудь приеду снова. Простившись с Парижем, тотчас начинаешь скучать. Тосковать — по чему? Невозможно сказать. Да всё по тому же: по мрачной башне Сен-Жермен-де-Пре на перекрестке искусств и литературы, carrefour des lettres et des arts, как кто-то назвал его, — с недавних пор здесь красуется табличка: «Площадь Сартра и Симоны де Бовуар», славная чета сиживала в кафе Флор, в двух шагах отсюда, — по вовсе не знаменитому маленькому кафе напротив старого дома на углу улиц Бюси и св. Григория Турского, где я прожил однажды шесть счастливых дней, куда заворачиваю каждый раз, каждый год. По набережным Левого берега, по шкафам, лоткам и стендам букинистов — кто только не рылся в них, — по Мосту искусств и Новому мосту, который на самом деле самый старый, ему без малого четыре века. В Париже мы все жили ещё прежде, чем там оказались. Что это: свойство парижского воздуха или заслуга французской литературы?

III

Париж не меняется — по крайней мере, так утверждает молва, — и не потому ли, что этот город, как никакой другой, наделён способностью принять тебя как своего. Не зря он был назван столицей девятнадцатого века, и, в самом деле, можно лишь удивляться тому, что всё в этом городе существует по сей день: и крутые крыши с мансардами, и дома без лифтов, и скрипучие лестницы, и окна до пола, наполовину забранные снаружи узорными решётками. Дешёвое барахло, вываленное из магазинов прямо под ноги прохожим, розы, попрошайки, старики на скамейках — всё как встарь, город давно смирился со своей ролью быть ночлежкой великих теней, огромным словарём цитат, и всё так же течёт Сена под мостом Мирабо, с которого некогда смотрел на воду поэт, дивясь тому, что всё ещё жив, и высоко вдали непременно Монмартр с сахарной головой Святого Сердца. Я прекрасно понимаю, что и то, о чём я говорю, — повторение сказанного тысячу раз.

Ах, поздно мы проторили сюда дорожку. В Париже нужно жить в юности. В Париж нужно приехать, чтобы сделать его органом своей души, а не только частью наскоро усвоенной культуры; нужно сделать так, чтобы всегда, как память о собственной жизни, стояли перед глазами эти мосты над рекой в солнечном тумане, эти дворцы и площади одна другой краше: Старый Париж — город архитектурных ансамблей, куда ни повернешь, повсюду эти изумительно продуманные, стройные, разумные и прихотливые свидетельства градостроительного гения, которые примиряют тебя с историей, заставляют верить, что труд поколений не пропадает даром.

В одном стихотворении Арагона говорится, что птицы, летящие в Африку из Северной Атлантики, опускаются, как на протянутую руку, на территорию Франции. Очертания страны напоминают ладонь. Франция открыта двум морям. О двух этнических фондах, образовавших нацию, кельтском и романском, писал Андре Зигфрид ещё каких-нибудь полвека назад. Сравните портрет нормандца Флобера — короткая шея, широкое мясистое лицо и вислые усы старого галла — с физиономией узколицего аскета с впалыми щеками, уроженца Бордо Франсуа Мориака, вы увидите два характерных французских типа. Но сегодня, глядя на толпу в парижском метро, где каждый четвёртый — выходец или сын выходцев из стран бывшего Французского Союза, потомок и представитель чёрного человечества, для которого не существовало Греции, Рима, Средневековья, Ренессанса, Нового времени, Революции, думаешь о том, что к двум фондам нужно добавить третий, африканский, что здесь происходит рождение новой цивилизации, о которой сегодня мы ничего не можем сказать, и городу предстоит разродиться ею и выдержать ее натиск.

IV

Бродить по городу, сидеть в парках, заглядывать «в вертепы чудные музеев» — после обеда. Зато с утра, проглотив завтрак (довольно скверный в сравнении с немецкими, австрийскими или заокеанскими гостиницами), мы поднимаемся к себе в номер, мы вперяемся в молочный экран. Не начать ли нам, братие, трудных повестей…

Увы, начинали не раз. Роберт Музиль жаловался, что у него в чернильнице асфальт вместо чернил, а в другом письме сравнивал себя с человеком, который пытается зашнуровать футбольный мяч размером больше, чем он сам, — а мячик меж тем всё раздувается. Нужно отдать себе внятный отчёт, в чём состоит задание. О чём мы, собственно, собираемся поведать миру? Похоже, что записыванье мыслей о романе — суррогат самого романа. Графоманский зуд, порождённый страхом перед пустыней экрана.

Написать о том, как некто собрался писать грандиозный роман-панораму своего времени, вместо этого он пишет о том, как этот роман не удаётся. Ибо время ненавидит таких, как он. Написать роман о писателе-отщепенце.

Написать роман о сером, неинтересном человеке без имени, без биографии, без профессии, без семьи, о человеке, которого только так и можно назвать: некто. О субъекте, чья бесцветность оправдана лишь тем, что ему выпало стать свидетелем эпохи, враждебной всякому своеобразию, и когда, наконец, он взялся за дело, уселся за компьютер, — он остаётся тем же, кем был: песчинкой в песочных часах. Нет, мы не призваны на пир всеблагих, мы не зрители высоких зрелищ, куда там, — мутный вихрь увлёк нас за собой, скажем спасибо родине, что удалось унести ноги, возблагодарим судьбу и злодейское государство за то, что они оставили нас в живых.

V

Говорят, роман умер. Умер как литературный жанр, опустился на дно, как Атлантида. Это утешает. Значит, дело не только в неудачливом сочинителе. Это даже не новость: покойник умирал не раз. Осип Мандельштам толковал о крушении человеческих биографий в эпоху великих социальных потрясений, что означало, по его мнению, крах европейского романа — «законченного в себе повествования о судьбе одного лица». Натали Саррот (спустя тридцать лет) объясняла, что персонажи классической прозы, пресловутые характеры, — это фикции: реальная человеческая личность неуловима, непредсказуема; судьба вымышленных героев, сюжет, интрига — всё это износилось до дыр; роман, каким мы его знали со времён поздней античности, изжил себя. «Вот почему, когда писатель задумывает рассказать какую-нибудь историю и представляет себе, с какой издёвкой взглянет на это читатель, — им овладевают сомнения, рука не поднимается, — нет, он решительно не в силах».

De te fabula narratur — сказано о нас с тобой, приятель.

И, однако, погребение не состоялось, и с тех пор панихиду по роману справляли ещё много раз.

Роман возрождается, как Феникс, в новом оперении, чтобы умереть в очередной раз. Роман умирает всякий раз после того, как появляется реформатор романа. Мандельштам объявил роман «Жан-Кристоф» последним произведением этого жанра; но Ромен Роллан не был новатором. Зато после Пруста стало в самом деле казаться, что писать романы больше невозможно. Андре Жид в «Фальшивомонетчиках» вновь поставил дальнейшее существование романа под сомнение. Вирджиния Вульф («Миссис Деллоуэй») ещё раз заставила серьёзно задуматься о жизнеспособности романного сочинительства. Автор «Улисса» подвёл под романом окончательную черту. Кафка сызнова закрыл роман. Музиль, оставшись в лабиринте один на один со своим романом-Минотавром, пал в единоборстве, но успел нанести роману смертельный удар.

Король умер — да здравствует король!

VI

Эпоха ставит сочинителя перед вызовом, а сочинитель дрожащим голосом бросает вызов «эпохе». Я подумал, что заметки «по поводу», может быть, столкнут с места мою работу. Писать о том, что проза не вытанцовывается, роман не даётся? Но ведь это означает, что где-то в неведомых далях его персонажи всё-таки живы и машут руками — то ли прощаются, то ли зовут к себе.

Отсюда, между прочим, вытекает, что роман в лучшем случае может состоять лишь из фрагментов. Что такое фрагмент (от frango, ломаю)? Обломок чего-то; нечто начатое и брошенное. Но вот появилась эстетика фрагмента, стилистика фрагмента, наконец, филология и даже философия фрагмента.

Это эпоха фрагментарного сочинительства. Это какие-то недописатели, они всё не дописывают. Мерное, последовательное повествование — достоянье других времён, когда герой романа был субъектом исторического процесса. Сейчас он только объект истории.

Век миновал, «наш» век, — не хотели бы мы, недобитые жертвы, принадлежать этому гнусному веку! Но что было, то было, и, мнится, время подбить итог. Найти общий знаменатель, соединить диагоналями события, как соединяют линиями звёзды на карте неба. Пусть в действительности светила удалены друг от друга на огромные расстояния — для наблюдателя это созвездие, нечто целое. Скажут, что получается круг, называемый petitio principii: задавшись вопросом о характере эпохи, мы тем самым уже исходим из представления о целостной эпохе. Между тем ещё предстоит собрать её по кусочкам, как скелет ископаемого ящера, и Бог знает, получится ли что-нибудь путное из разрозненных обломков.

Самые разные события происходят в одно время, под общим знаком, но лишь годы спустя осеняет мысль о тайной перекличке, о взаимозависимости; эта зависимость кажется объективным фактом. На самом деле она представляет собой умозрительный конструкт. Но ведь именно так пишется летопись времени. Так скрепляются проволокой фрагменты черепных костей, кусочки рёбер и позвонки. Динозавр стоит на шатких фалангах исполинских конечностей. Выглядел ли он таким на самом деле?

VII

От памяти никуда не денешься. Гипертрофия памяти — старческий недуг наподобие гипертрофии предстательной железы. Молодость побеждает агрессию памяти, молодость, собственно, и есть победа над памятью, забвение — механизм защиты; мы молоды, покуда способны забывать. Но незаметно, неотвратимо наши окна покрываются копотью воспоминаний. Отложения памяти, как известь, накапливаются в мозгу. Старение — потеря способности забывать. Вот что это такое. Бессонница воспоминаний. Сидение без сна перед домашним экраном, на котором проплывают очертания материков под мурлыканье космической музыки. На самом деле перед глазами проплывают годы. Мы умираем, раздавленные этим бременем.

Но прежде мы успеваем заметить, что историей правит случай. Словно великий Романист раздумывал, какой сюжетный ход ему избрать, и в конце концов хватался за что попало.

В каждом сюжете скрывается неисчислимое множество вариантов, и каждая страница, как и всякий день жизни, — перекрёсток многих дорог. Куда направиться? Почему отдано предпочтение этому варианту, а не другому? Невозможно отделаться от мысли, что самыми важными поворотами жизни мы обязаны случайности, и не то же ли совершается в истории? Рим (говорит Паскаль) постигла бы иная судьба, будь у царицы Клеопатры нос на полдюйма длиннее. Что мешало военному губернатору Иудеи вздёрнуть на позорный столб уголовного преступника Варавву, а Иисуса помиловать? Последующие века выглядели бы по-иному.

Стрелочник перевёл стрелку, и поезд послушно свернул на другой путь, и вот уже другой пейзаж бежит за окошком, другие станции, другие земли. Тот, кто, подобно историку, смотрит назад, видит много рельсовых путей, все они сходятся к одному единственному пути; но для того, кто смотрит вперёд, веер дорог не сужается, а раздвигается. Лишь одна из многих возможностей будет реализована. Однако и прошлое когда-то было будущим. Всякая история есть всего лишь осуществившийся вариант. Подчас вероятность случиться тому, что не случилось, была ничуть не меньше того, что случилось. Так в старости женщина с сожалением вспоминает о претендентах на её руку, которым она отказала. Вместо этого вышла за какого-то сморчка. Так шахматист раздумывает над проигранной партией, вновь расставляет фигуры и переигрывает игру.

«Жизнь без начала и конца. Нас всех подстерегает случай…»

VIII

Гигантская тень нависла над русской литературой: тень Льва Толстого. Несчастная уверенность в том, что жизнь нации бесконечно важнее, чем жизнь и участь отдельного человека, настолько велика, что побуждает сочинять народно-исторические эпопеи до сих пор.

Замысел кажется величественным, вдохновляет, окрыляет, а как дошло дело до исполнения… Медуза переливалась красками радуги, пока плыла в воде, стоит её выловить — комок бесцветной слизи.

Произведение, сказал Беньямин, — это посмертная маска замысла. (Das Werk ist die Totenmaske der Konzeption.)

Странно, что никто (по-видимому) не задумался всерьёз, отчего потерпела фиаско эпопея самого знаменитого прозаика наших дней. Замысел был пограндиозней «Войны и мира». Ответ как будто лежит на ладони: идеолог пожрал художника; писателя погребла лавина документального материала; приёмы письма и гротескный слог сделали прозу неудобочитаемой; оставаясь в веригах устарелой поэтики, романист спасовал перед областью действительности, запредельной его жизненному опыту. К этому можно добавить несколько частных неудач и прежде всего неумение создавать женские образы, пробный камень всякого беллетриста. Всё это так. И всё же коренная причина лежит глубже. Фатальной ошибкой была презумпция архаического жанра. Проект всеохватного эпоса, в котором судьба и поступки действующих лиц, будь то царь или крестьянин, купец или революционер, должны выглядеть как отражение истории, был заведомо обречён. Хочешь не хочешь, а роль персонажей становится функциональной. Им незачем оставаться живыми людьми, жить собственной жизнью: они кого-то — или что-то — «представляют». От этой патриотической или антипатриотической роли — злополучной иллюстративности — им некуда деться. Многоосная музейная колесница с паровым котлом, неприспособленная для современных дорог и скоростей, ползла еле-еле и, наконец, стала. В который раз пришлось убедиться, что время монструозных эпопей прошло совершенно так же, как «умчался век эпических поэм».

IX

В третьей главе «Улисса» Стивен Дедалус произносит фразу, которую, должно быть, не раз повторял его создатель: «История — это кошмар, от которого я пытаюсь очнуться». Говорят, Джойс, узнав о начале Мировой войны, сказал: а как же мой роман?

Снова задаёшь себе вопрос, возможно ли связать то, что никак не связывается, найти волшебное уравнение литературы, соединить два времени, историческое и человеческое. Мы оказались в ситуации тотального отчуждения человека от истории. Никогда прежде зловещие призраки Политики, Нации, Державы, Славного Прошлого и как они там ещё называются — не вмешивались так беспардонно в жизнь каждого человека, не норовили сесть с ним за обеденный стол и улечься в его постель. Никогда человеческие ценности не были до такой степени девальвированы, никогда стоимость человеческой жизни не падала так низко. И, может быть, литература — единственное, что у нас осталось на обломках веры в исторический разум, литература, которая всё ещё отстаивает суверенность личности, литература, последний бастион человечности. Может быть, поэтому роман и остался в живых.

X

Итак, я приземлился в CDG. Аббревиатура, означающая: Шарль де Голль. Огромный аэропорт раскинулся на северо-востоке от города. До Монмартра не так уж далеко. Миновали ворота Ла-Шапель, свернули с бульвара маршала Нея к авеню Клиши, подъехали к устью сбегающей вниз узкой мощёной улочки, таксист извлекает багаж из багажника. Пятнадцать шагов вверх по улице Толозе, пешком, чемодан на колёсиках, ноутбук в сумке через плечо.

Просят извинения: только что съехал прежний постоялец, в номере ещё не прибрано. Выйдем на улицу в рассуждении закусить где-нибудь рядом. Весенний день, будничная суета, и чувство внезапного счастья от знакомого запаха дрянной кухни из подвальных окон соседнего дома. Счастья вернуться в Париж.

Евгений Чигрин / Москва /

Поэт, эссеист, автор 6 книг стихотворений. Публиковался во многих литературных журналах, в европейских и российских антологиях. Стихи переведены на европейские и восточные языки. Лауреат премии Центрального федерального округа России в области литературы и искусства (2012), Международной премии им. Арсения и Андрея Тарковских (2013), Горьковской литературной премии в поэтической номинации (2014), Всероссийской литературной премии им. Павла Бажова (2014), общенациональной премии «Золотой Дельвиг» (2016) и Оренбургской областной премии имени Сергея Аксакова (2017). Является участником многих российских и международных литературных фестивалей. На иностранных языках книги Е. Чигрина выходили в Польше, Украине, Сербии. Живёт в Москве и подмосковном Красногорске.

Привратник солнца

* * *

«…Вчера я жил и только позже умер», —

Он говорит, терзается во сне.

Ночь в чёрной форме, как бригаденфюрер,

Да в змейках света, да в плохой луне,

Которой он выбалтывает душу,

На полуслове обнимает ад

И падает, как ветвь сирени в лужу,

За всё, в чём был и не был виноват.

Воображает, что могло быть хуже,

Да разве может без неё дурней?

Когда миры, как сутинские туши,

Поджарены на медленном огне

Воображенья, будь оно неладно.

На бок перевернулся и вздохнул.

…Зелёную отраву муза жадно

Курила сбоку. Заливал абсурд

Его мозги, и призраки стояли,

Переминаясь на пустых ногах,

Как будто смерть от жизни охраняли,

Передавая по цепочке Страх…

Вчера ты спал, и был белее мела:

Размытый кадр, в сиреневом она,

Над нею вилась в нимбе подземелья

Смерть выходного солнечного дня.

* * *

Там, где падает снег, паровозы идут по воде…

Б. П.

Поезда в Поронайске идут по холодной воде,

Проводник поднимает глаза к синеватой звезде,

Машет ручкой составу зимой, а весною поёт,

На любой остановке написано прописью: «Nord».

Твой двойник до сих пор засыпает в зелёном купе:

Сновиденье цветёт, и архангел сидит на гербе

Незнакомого места и курит чертовский табак,

И мальчишка стоит, точно некий из прошлого знак.

Поронайский состав до Парнаса дотянет навряд:

Отгадать парадиз стало трудно, а выглянуть в ад —

Много проще, чем жизнь чешуёй зарифмованной скрыть,

И архангел вверху продолжает в затяжку курить.

Остановка. Вагон проводник открывает. Душа

Вышла в мятом своём и куда-то идёт не спеша

По воде ли, по суше… Ты выпустил слово. Ты сам

Что-то плёл о таком полуночникам и поездам.

Смотрит ангел-очкарик-двойник-одиночка на юг,

Нет в печурке огня, тот, что бился, отбился от рук…

Паровоз постоит и, заправившись сказкой морской,

Станет слушать опять, как тоскует твой голос живой.

* * *

В пятом, шестом ли, десятом, двенадцатом сне

Старый знакомый советовал: не выходи

Ни за стихами, что тупо сгорают в огне,

Ни за огнями из грустных сердец. Погляди,

Как их костёр оплетает, полена в огонь

Серый привратник гадеса бросает смеясь,

А за окном беспризорный ребёнок ладонь

Тянет за чудом, в котором, как в сказке, пропасть

Можно не в шутку, когда он и сам Муми-тролль —

Маленький зверь, потерявшийся в трудных местах.

Ветер вдыхает кошмар, выдыхает бемоль,

А на поверку выходит иголкой в мозгах.

Маленький тролль… Где-то слышится выстрел: баба́х!

Где твоя мама? И сам я без мамы давно.

Так мы и смотрим в неясных до боли мирах

Белый арт-хаус: в снежинках и мраке кино.

Тут и сказать бы: о чём эта лента, о чём?

Выйти из дома, ребёнка от стужи спасти,

Вымести вьюгу метёлкой, разжиться огнём,

Призраков ночи смахнуть до последней звезды.

* * *

Никуда не уйдёт от тебя зима,

Ибо снег не вокруг, а в тебе опять.

Перепутаны сны, в одеяле — тьма,

Не Мореной, а кем-то другой кровать

Заколдована так, что кошмар внутри

Муравьём огневым атакует стих.

Эти твари пришли из другой земли.

Побледнел от безумия твой ночник.

Это так или вовсе не так, дружок?

Киноварный термит, а за ним другой…

Ну, закрой-ка глаза, ты ещё не плох,

До утра доживается нелегко.

Засыпай. Забывайся. Скрипучий март,

Накрутив циферблат, принесёт хоть что…

Хочешь птиц африканских увидеть, брат? —

Говорит кто-то белый в твоём пальто.

* * *

Настроенье у местного автора — заросли мглы,

Он рассеянно смотрит на выходки бабьего лета,

На лице его — «пофиг»… Заляпаны красным дворы,

К лазуриту небес прилепилась янтарная мета…

Вот и бродит один, облака оплетая в стихи,

Постаревшим кустам завещает дары писанины,

Зависая в тени, в депрессняк загружая мозги,

Там открытые файлы: задвиги, нюансы, картины,

И размытые сны, и бессмысленность тайн и забот,

Обернись — не узнаешь сестру, превратишься в дракона,

В дауншифтера, что отпускает свой маленький плот,

Забирается в хостел Европы, твердыш экономя.

Тут бы выручил нас старый кольт или, скажем, ружьё,

Что висит на стене, а точнее, когда-то висело…

Затуманенный взгляд. Вперемешку с листвой вороньё,

Дерева в золотом, в старом свитере мятое тело

Незабывшего мать (скоро восемь, как в землю её…),

Незабывшего, как ослепительны буквы в когорте

Налетающих рифм, я кому говорю, дурачьё?

…Фантомасы бабла прокатили в коричневом «Форде».

* * *

Среди миров, в мерцании светил

Одной Звезды я повторяю имя…

И. А.

…Нет никого. В июль вкатилась осень,

Закрыло солнце на большой замок,

Две стрелочки свела на цифре восемь…

Три небоскрёба — маленький Бангкок —

Зависли над рекой. Река огнями

Реклам полна. Пространно над водой.

Сновидческая жизнь над берегами

И дальше за холмами темнотой

Нездешней дышит: оплетает слово,

Проводником невидимым молчит.

Глядит луна, равно в аду корова…

Не видно яблок скрытных Гесперид.

Заснуть над книгой слабым и счастливым,

Как будто мёртвый с Книгой мёртвых, но —

Себя приметить бедным и стыдливым

В каком-то обернувшемся «давно».

Заснуть над книгой. Демонов — в камины

Воображенья — как дрова сгорят!

В сновидческой играют клавесины

Без музыкантов. Возникает ад,

А может, рай, ещё точнее — воздух

Ворованный… Кто так сказал? Забыл.

Летим с бродягой-ангелом на отдых

К одной звезде в мерцании светил,

С которой мы на связи по смартфону:

Пишу в WhatsApp над грязною рекой,

Под нами Стикс? — почтение Харону

И тётке Смерти с пепельной косой.

* * *

Не спрашивай, откуда осень и

Блуждает кто по жёлто-лисьим листьям,

Дублирует холодные слои,

Читает жизнь по выдуманным письмам…

Вот дерево, что хочет улететь

За птицами в Габон и занзибары.

Слепилась осень — золотая смерть,

Всё шире открывают двери бары,

В них одиноких глаз не разглядеть,

Когда они клоня́тся над бокалом,

В котором «Баллантайнс» уже на треть…

И кто тогда не выглядит усталым?

Такое вот повторное кино.

А фосфор фонарей — намёк, собака,

Что вышла на болота заодно

С библиотекой сумерек и страха.

«Не подходи к болотам торфяным», —

И мне писал Джеймс Мортимер когда-то…

Теперь лишь космос, то есть аноним

Космический с записками формата

Не финиша. С насмешками в окне

О трёх башках Геката и собака,

В огромном фосфорическом огне

Горят-горят все знаки Зодиака.

Молоко неизвестной силы

«В октябре и демоны пьют глинтвейн», —

Повторял старик, точно это мантра,

Не сумевший выучить «Журавлей…»,

Улетевших в Африку. Саламандра

Одевает тёплое: шкуру-мех

Бестиарий-маркет подкинул твари,

Положи в огонь и — услышишь смех

Мастерской глубин, где плетут кошмары.

Прикоснись слегка — изо рта зверька

Молоко пойдёт неизвестной силы,

И твоё лицо, и твоя рука

Переменит цвет, как в кино вампиры.

Это цирк? Не цирк. Наливай в бокал,

Осуши огонь под оттенки света

Постаревшей лампы, и сам ты стар,

Ничего не слышишь помимо ветра…

В октябре и ангелы пьют вино,

Эликсир небес заливают в глотки.

Молодой старик будто видит дно

Демонизма, а, перерывши шмотки,

Посреди находит очки: вот-вот —

И гляделки тоже деталь у Босха;

Помнишь триптих, где сатанинский крот?..

Что-то, видно, есть в закромах у мозга,

А вернее бы написать — в мозгах,

Спорадически не в ладах со словом…

Всё же осень — это ещё и страх:

Будь к приходу бабы с косой готовым.

Ржавый цвет луны. Рыжий цвет листвы.

Осень жизни и — сорок капель в рюмке.

За окном дома, словно бы мертвы

От покатых крыш до пастушьей сумки.

Жёлто-китайское

Призрак осени спит беспробудно,

Ветер тянет туземную весть,

Облетает с кустов поминутно

Цвета сангрии нежная шерсть.

Прямо в море пикирует жёлтый,

Постаревший востоком дракон,

В лапах зверя живой или мёртвый?

В мертвецах я совсем не силён.

Пасть раскроет и щёлкнет клыками —

Желтоликих накроет лафа,

И проявится над головами

Белый заяц в сетях колдовства.

В ступе зайца бессмертия травы,

Чай Сун Ши, макадамия в пыль

Перемешаны соком агавы,

А над ним облаков монастырь.

…Прямо в море спикировал жёлтый,

Может, синий, как яйца дрозда,

Левый глаз, будто воском натёртый,

В правом ворон кричит: «Никогда!»

…Есть лекарство? Ну есть, но — стащила

Всё бессмертье воровка Чан Э,

В ней расширилась тёмная сила,

Мозг пылал в лазуритном огне.

Превратившись в небесную жабу,

В Лунной Башне пришлась ко двору…

Призрак осени лунную лампу

Просит выдать бессмертье к утру.

Давнее. Островное

…Баклан надрывается в крике тоски,

Трёх малых в долблёнке качают потёмки:

Расставили сети в местах рыбаки,

Всё море Охотское в лакомой сёмге.

Здесь тянутся абрисы тучных равнин

И спит визави колоритный Хоккайдо.

Здесь сопки вбивают в созвездия клин,

Луна закрутила неспешное сальто,

Лучом зацепившись за каменных баб

С японских времён отдыхающих возле

Пернатых, сложивших воде дифирамб,

Бамбука, что слушает шумное море,

Всю азбуку Морзе, циклоны, шторма

И, видимо, потусторонние души…

В лучах маяка островистая тьма,

Вдоль неба расплылись астральные лужи.

Там крутится жёлтых людей колесо,

И тянется в воздухе что-то паучье…

Там с ложечки кормит Мацу́о Басё

Луну, чтобы стало в блужданиях лучше.

Пальто

Смотри: зима в личине декабря

Опять детей зацапала с утра

И одарила сахарною пудрой.

Вот так проснёшься, выглянешь в окно —

А жизнь прошла, иллюзии на дно

Легли, как то прославленное судно[2],

Где жизнь спадала с каждого лица,

И музыку играли до конца,

И альбатросу не хватало неба.

Так говорю, и — блазнится, что та

Костлявая с косой из-за куста

На автора глядит совсем без гнева:

Скорей индифферентно в смене дней,

А жизнь светлей играющих детей,

И Снежной королеве что тут делать?

А если тролли в воздухе парят

И зеркало одушевляет ад —

Пошли на три ублюдочную челядь.

Всё как-то легче обмануть себя,

Когда в бокале градус декабря

И день уже как точка невозврата.

Заглянет демон — угощу его,

Не зря смешали это волшебство:

Для привкуса четыре капли яда,

Зато во сне проснёшься молодым,

Захваченный волнением чудным,

И что-то там покажется в природе,

И ты опять в летающем пальто

Идёшь к любви на праздник или до…

Чтоб выпить утро на волшебной ноте.

Андрей Ширяев / 1965–2013 /

Андрей Владимирович Ширяев (18 апреля 1965, Целиноград — 18 октября 2013, Сан-Рафаэль) — русский поэт, прозаик. Член Союза писателей Москвы. Автор «Записок об Эквадоре». Андрей Ширяев родился в Казахстане в 1965 г. Учился в Литературном институте им. Горького на отделении поэзии в семинаре Юрия Левитанского. Начинал карьеру, работая журналистом, артистом, редактором отдела Интернета в журнале Hard’n’Soft, затем главным редактором раздела юмора на портале ПОЛЕ.RU. В начале 2000-х переселился в Эквадор, жил в городе Сан-Рафаэле. Был владельцем эко-ресорта Arcoiris в джунглях реки Напо, левого притока Амазонки. Организатор и ведущий международного конкурса писателей-фантастов «Эквадор». В результате тяжёлой, быстро прогрессирующей болезни, не желая терпеть дальнейшего ухудшения здоровья, покончил с собой 18 октября 2013 года.

* * *

Привычно доедать до последней крошки,

привычно доживать до финальных титров.

Сценарий жизни старой подвальной кошки

достоин девяти уссурийских тигров.

Сценарий лжи. Леплю куличи из ила,

тяну больное, путаясь в алфавите.

Честней, пока не поздно, разлить чернила,

и кинуть грош Харону, и встать, и выйти;

и вновь — по темноте за бессонным стражем,

в окраинном кинозале, в луче экранном,

где мир, подобно мне — короткометражен,

а я — всего лишь пепел над океаном.

* * *

…и сражение роз неизбежно, и злой лепесток

в трансильванскую глушь заскучавшими пальцами сослан,

и неспешно галеры сквозь сердце идут на восток,

погружая в остывшую кровь деревянные вёсла.

Здесь, где кожа подобна пергаменту, падают ниц

даже зимние звёзды и мята вина не остудит,

бормочу, отражая зрачками осколки зарниц:

будь что будет…

Так ли больно тебе, как тебе не умеется знать

об искусстве любви, безыскусный мой, бедный Овидий?

Одиночество пить, как вино, и вином запивать

одиночество в чашках аптекарских взломанных мидий.

Говори мне: кому — я? Зачем я на этих весах?

Кто меня уравняет с другими в похмельной отчизне?

…а прекрасный восток оживает в прекрасных глазах

слишком поздно для жизни.

* * *

Так и будет. Вымокнет сирень,

смолкнут скрипки, выгорят обои,

и поманит пением сирен

этот мир, покончивший с тобою.

И не хватит воска. А дожди

не способны вылечить от жажды.

Я когда-то вспомню — подожди —

это тело, данное однажды.

Заструится сладкое вино,

наполняя жертвенную чашу,

дух поймет, что так заведено,

и ягненок удалится в чащу.

Тело оправдается строкой;

угадать в любимой Соломею

и познать от рук ее покой

только этим телом и сумею.

Не затем ли в небо нас вели

медленные скрипки на концерте,

чтобы притяжение земли

нам понять, как притяженье смерти,

мне понять, от смерти уходя,

что любовь страшнее и священней.

И последним выходом дождя

оборвать цепочку воплощений.

* * *

Поздним летом в унылой Москве

жар отходит от камня. Кривей

мостовые, грязнее вода

под мостами, чьи грузные тени

проминают поверхность, когда

потускневших пернатых орда

покидает остывшие стены.

Все уходят куда-то на Юг,

к одичалому морю. Поют

нечто странное в странном своем

и почти неподвижном исходе

в облака, в чуть заметный проем,

где и мы, задыхаясь, поем,

покорившись тоске и природе.

Жить в отечном отечестве. Знать

наперед. Обветшалую снасть

обновляя, предчувствовать день,

может быть — не охоты, но — ловли

тощей рыбы в холодной воде.

Не дойти и уснуть на гряде,

приспособив садок в изголовье.

Ты не видишь меня. Для тебя,

в окаянные трубы трубя,

поднимается рать и растут

вертикальные ливни, и волны

прочь уснувшую рыбу несут.

Ты не плут. Ты не выживешь тут.

Я не выживу там. И — довольно.

* * *

В далёкой дали, за орбитами планет

танцует женщина, похожая на свет.

А рядом — там, где сушится бельё,

танцует свет, похожий на неё.

Играет сын, похожий на неё.

Кружится мир, похожий на неё.

Танцует женщина. И на её плече —

танцует космос в тоненьком луче.

* * *

Родившийся под утро ветер тих

настолько, что пустыня — отпустила.

Четырежды ещё взойдёт светило,

четырежды коснувшись рук твоих.

Падёт рассвет и грянут топоры,

блестя белками, кромками блистая,

и галки закричат, изобретая

горбатый ритм, связующий миры.

Осенний воздух наполняет дом,

ведёт меня по лабиринтам комнат.

Но воздуха не хватит, чтобы вспомнить

то, сколько мы не прожили вдвоём.

Не хватит ни вина, ни ворожбы,

ни веры в неземное притяженье,

в смешенье слёз и слов кровосмешенье

в попытке уберечься от судьбы.

И — хватит. Ночь садится на кровать,

на мой кораблик изо льна и луба.

И счастье мне прокусывает губы,

мешая забывать.

* * *

Новая ночь творения. Медленно и легко

тает в моём подсвечнике слепок шестого дня.

В глиняной кружке плещется тёплое молоко.

Ночь в астеничном городе, требующем меня.

Что остаётся, Господи? Вброд перейти поток,

в чьей-то случайной комнате бросить на стол ключи

и, упираясь теменем в скошенный потолок,

долго стоять над пропастью выгоревшей свечи;

в тёмных горстях настаивать пепел и сердоликлица,

сердца и улицы. И доливать настой

взятой в сосуде жидкостью. Выбор не так велик.

Белой, чужой, разбавленной. Красной, своей, густой.

* * *

Светает. Океан перебродил

и двинулся в предгорья — вал за валом.

Движенье рыб. Движение светил.

Такая мощь в неспешном, небывалом,

неумолимом празднике воды,

что даже вихрь, косматые следы

несущий вдаль по черепашьим скалам,

притихнет и пополнит легион

гранитных волн.

Я жду восхода. Кончик языка

скользит по раскалённым альвеолам,

лицо обезображено тяжёлым

скупым восторгом, злая тьма зрачка

затягивает радужку — похоже

на полный цикл затмения, на дым,

на стыд, на крик, на угольный мешок…

Ведя сухими пальцами по коже,

я сдерживаю яростный смешок.

Забавно то, что ты меня таким

пока ещё не помнишь. Хорошо,

что ты — не помнишь.

Играет Бах. Пылает кровь. На помощь

небесным скрипкам, воспевая полночь,

приходит нежный утончённый ад

порочного барочного гобоя.

Пифагорейский музыкальный ряд.

Пылающее рвётся в голубое,

и птицы в небе страшно говорят,

и эти капли алые горят,

горят на пенном лезвии прибоя.

Уходят люди — вверх по склонам гор.

Торжественно и горько. До минор.

Качнутся плети высохшей лаванды,

мяукнут ставни, прогоняя сон.

Ныряя под лиловые гирлянды,

ты босиком выходишь на балкон

и видишь, что рыбацкому посёлку

осталось жить, от силы, полчаса,

что бестолку молиться втихомолку

и прятать слёзы, глядя в небеса,

что смерти нет, что ты опять умрёшь,

когда-нибудь, сегодня, и родишься

когда-нибудь — сегодня? — прорастёшь

проклюнешься, протянешься, продлишься

в чужом прекрасном теле, что другой

начнётся ритм, и отворится дверца,

где вечно бьётся космос, точно сердце —

непостижимый, жадный и тугой.

Я молча наблюдаю за тобой

и помню, что, примерно, через двести

коротких лет вернётся этот сон.

Всё повторится: океан, балкон,

предчувствие утраты, Бах, прибой.

Ты будешь рядом. Мы не будем вместе.

Таков закон.

Свершилось. Тоника, субдоминанта — кода.

Сырой настил, больничный запах йода,

обломки скрипки, пара чёрных слив,

морской травы подгнившие волокна…

Отсюда, светлая, нет выхода. Прилив

стучится в окна.

* * *

Голубка, прощай. Поцелуй на прощанье

горчит миндалём. Протяни мне ладони

звенящими чашами жаркой латуни,

литаврами смеха даруй мне прощенье!

Голубка, прощай. Обедневшим вассалом

познаю опалы больную свободу

и где-то за третьим вокзалом забуду

твоё настоящее. Помни весёлым.

Голубка, прощай. Поминай меня лихом.

Я лгал тебе так, что, пожалуй, и не был

с тобой никогда. Холод падает на пол,

на листья, на поле, политое лаком.

Голубка, прощай. Февралём рукописным,

слепым, рукопашным закончится эта

двоим непонятная странная смута.

Ты станешь распутной. Я стану опасным.

Голубка, прощай. На изломе минуты

застывший троллейбус — архангел вечерний,

и ночь твоя через лиловое с чёрным —

две медных монеты.

* * *

Облако причаливает к горе.

К облаку причаливает самолёт.

Так ли уж важно в этой простой игре,

кто и кого насколько переживёт?

Братское небо, влажная простыня.

Звёзды ложатся в пашню плечом к плечу.

Семя двудольное, космополита, меня,

пусть закопают в космос. Я так хочу.

* * *

Здравствуй, сердце моё.

В нашем сдвоенном ритме — причал

и рыбацкая лодка, и дрозд в облетающей кроне,

и солёный закат, напевающий эту печаль

одинокому чёрному псу на обветренном склоне.

Отпускаю с ладони. Прощай. Говори обо мне

с облаками и городом. Ты замираешь на грани

и, сгорая медовой пыльцой в кафедральном огне,

рассыпаешься смехом и звёздами в зябком тумане.

Уходи. Каждый шаг от попыток пропеть и прочесть,

каждый шаг до утра — точно плуг, обрубающий корни.

А вокруг пустота голосами летучих существ

что-то сбивчиво шепчет. И плачет — светло и покорно.

Владимир Порудоминский / Кёльн /

Владимир Порудоминский (1928) — писатель, автор многочисленных книг по истории русской культуры. Составитель и комментатор изданий русских писателей-классиков. В отечественной и зарубежной печати публикуются его рассказы и повести, мемуарные повествования, очерки и статьи.

Старик на обочине

Старик сидел на земле, опустив ноги в придорожную канаву, налитую водой после ночного дождя. Вокруг раскинулась побуревшая от долгого зноя степь, полоса дороги рассекала ее надвое. Направо поглядеть или налево, дорога тянулась куда-то до горизонта, и еще дальше.

Давно уже (годов он не считал) старик шел и шел по дороге, как она вела его, не обременяя себя раздумьем, где он есть и куда идет. И всюду на бесконечном пути его встречала война. Поля были истоптаны сапогами, искалечены колесами, деревья и кустарник обглоданы пулями, осколками снарядов.

Солнце припекало, старик чувствовал его плечами сквозь ветхий полушубок, но всё никак не мог унять озноб. Холщевые штаны его были мокры, от дождя или от недержания, и земля под ним была сырая, с ночи.

Ноги у старика болели. На левой и вовсе багровела открытая рана.

Старик огляделся. Место хорошее. Только и есть вокруг земля и небо. Если здесь зароют, будет лежать на приволье.

Вдали на дороге показались трое верхами. Старик, сощурясь, высматривал: что за люди. На своем веку он перевидал и обдумал несметное множество разных людей, но пристальное любопытство попрежнему неугасимо влекло его к ним.

Трое приблизились. Под передним, наверно, главным, был серый конь хороших кровей, под другими двумя — лошади простые, крестьянские.

Всадники приметили старика и остановились.

«Кто такой?» — сурово спросил главный.

Его кожаная куртка была перехвачена хорошей офицерской портупеей с большой, тяжелой кобурой на поясе.

«Хожу по белу свету».

В глазах у старика светлело небо.

«И далёко ли ходишь?»

«Земля просторная».

«На что тебе простор? — у главного подергивалась щека: контузия, должно быть. — Тебе и трех аршин хватит».

«Хватить-то хватит, да свои три аршина не сразу сыщешь».

«Это ты не сумневайся. — Главный положил ладонь на кобуру револьвера. — Мы тебе твои три аршина враз определим».

«Это у вас быстро», — согласился старик.

Молодой конник, почему-то в матросской рубахе под солдатской шинелью, выехал чуть вперед и принялся стаскивать висевшую на спине винтовку.

«Из попов, небось? — засмеялся он. — Бородищуто отрастил».

«Погоди, — остановил его главный и снова повернулся к старику: — Какого рода-звания будешь?»

«Звания самого простого — человеческого. Другого вроде бы и не имеется».

«Звание имеется разное, — строго сказал главный. — Красный и белый, буржуй и пролетарий, господа и народ. Так оно по-нашему выходит…»

«Да разве все они не люди? Добрые, злые, хорошие, плохие, а — люди».

«Были — люди, — встрял в разговор третий всадник, чернобородый, в крестьянской одежде. — Были люди, когда с мужика шкуру драли. А теперь — дай нам наше в людях походить».

«И как же это — в людях?»

«Землю, скотину промежду собой поделим поровну, а господ да буржуев — к стенке», — объяснил чернобородый.

«Да отчего же непременно к стенке? Не надоело убивать-то?»

«Нам не убивать никак нельзя, — сказал главный. — У нас с капиталом последний, смертельный бой. Либо мы его, либо он нас. Пока врагов революции не уничтожим до последнего, новую жизнь не построим».

«Вы разве новую строите?»

«Ты что, незрячий? По земле ходишь и не видишь, что вокруг делается».

«Вижу: телега перевернулась кверху колесами, каждый запрягает и волочит в свою сторону. А дорога — вот она. Если телегу опять на колеса поставить да сесть всем вместе, можно мирно решить, по-божьи».

«Я говорю — из попов, — засмеялся молодой в матросской рубахе. — Ишь, стелет!»

«По-божьи народ завсегда в дураках останется, — сказал чернобородый. — А телега твоя, может, и вовсе давно без колес».

«А ты старик — опасный, — дернул щекой главный. — Тебя за твою агитацию расстрелять надо. Да пули жалко: сам долго не протянешь, вон колотит-то всего».

Лошади нетерпеливо переступали ногами. Черные искры дорожной грязи летели из-под копыт…

«Ну, не меня, хоть пулю пожалел», — улыбнулся старик.

«Ты, старик, смотри», — главный похлопал ладонью по кобуре и тронул коня.

«Смотрю…» — отозвался старик.

Он когда-то много думал о смерти как о пробуждении, такое и произошло с ним.

Приговоренный к смерти течением болезни, докторами, близкими, газетчиками (уже и последние слова произнес, которые впору напечатать в любой биографии), он вдруг и впрямь пробудился: откуда-то снова явились силы, и снова всё ему удавалось, — невидимый ушел он от всех, от болезни, от докторов, близких, газетчиков, заполнивших маленькую, прежде неведомую железнодорожную станцию, ныне прославленную тем, что он здесь умирал, и, отныне сам никому неведомый, двинулся в путь по открывшейся перед ним бесконечной дороге. Годы прошли (годов он не считал), и теперь ему суждено быть погребенным на этой дороге, если, конечно, среди прохожих и проезжих найдется добрый самаритянин, который не поленится вырыть яму и закопать его. Говорят, в древности мудрецы завещали хоронить их на большой дороге, чтобы ноги живых, идущих дальше, топтали и разносили по миру их прах. А тут, надо же, всё само образовалось.

…Лихорадка не унималась. Рана на ноге кровоточила. Когда-то, в давней жизни, о которой он почти разучился вспоминать, врачи нашли у него воспаление вен. Ему давали порошки, меняли повязки. Слуга Илья Васильевич возил его по дому в кресле-коляске на высоких колесах. Старик в недоумении покачал головой. Стал вспоминать, когда же это могло быть, но не вспомнил.

В отдалении, в той стороне, куда проехали конные, послышались частые выстрелы. Люди продолжали убивать друг друга.

Наталия Орлова / Москва /

Окончила Литературный институт в семинаре Е. М. Винокурова. Стихи публиковала в разных периодических изданиях, в том числе, в журналах «Новый мир», «Знамя», «Юность», «Арион», «Континент». Переводила произведения поэтов Грузии, Армении, Азербайджана, Киргизии. Абхазии, Осетии. Автор ряда статей о поэзии Серебряного века. В 1986 г. в тбилисском издательстве «Мерани» вышел сборник стихов и переводов Натальи Орловой «На синем пороге», в 2004 г. в московском издательстве «Совпадение» была издана её книга «Dolce vita». В 2014 г. в издательстве «Прогресс/Плеяда» книга избранного «100 стихотворений».

Прощание

Ты — не путь, ты — сплошная распутица,

Сам не верящий в это житье.

То, что сбудется, то — и не сбудется

И придет на прощанье твое.

Что хотелось — сбылось оно в почестях,

То, что снилось, — забылось, ушло

И уже не сияет, не хочется,

И не надо писать набело.

Но осталась загадка смертельная

Да оглядка шинельных равнин,

Корабельная вьюга недельная

За провалами башенных спин.

Спят леса, заколдованы реченьки,

Ждут глаза, да неслышен ответ.

И сказал бы, да, видимо, нечего,

Нет возврата и — выбора нет.

Читая Тютчева

«Ты скажешь: ветреная Геба,

Кормя Зевесова орла,

Громокипящий кубок с неба,

Смеясь, на землю пролила…»

А я скажу тебе: «Вернее —

Скрижали жизни перемкнуть,

Взять черепашку-скарабея

И положить себе на грудь.

И снова маленькое солнце

Помчится огненной звездой

И благодарно оттолкнется

От тверди, льдисто-голубой.

И над Землею фараонов,

И над молчаньем русских рощ

Очнется окрик Ааронов

И вседержительная мощь,

И пробужденная планета

Взлетит на звездном ветерке,

А мы-то думали, что это

Нам только снится вдалеке.

Мадагаскар и Запад дикий,

И остров с пальмами, ничей —

Все — узрят Царственные Лики,

Корабль, исполненный очей.

Неузнаваемые лица

Приникнут сладостно к земле,

И всем удастся поместиться

На этом малом корабле.

А Кто вовне мирами правит,

Спасая грезящий народ, —

И Солнце новое — поставит,

И Землю — переназовет».

Обрываются строфы

Обрываются строфы,

И ломается стиль —

Это дней катастрофы

Перевернутый фильм.

Все ушло без остатка,

Покатилось, стряслось…

От былого достатка —

Только обод да ось.

Всю планету пробила

Непонятная слизь,

И глядит, как могила

Удивленная жизнь.

Не больничная запись —

Беглый росчерк Чумы,

Нет других доказательств —

Это видели мы.

Сколько умных и смелых —

На свидании с ней —

В одеяниях белых,

В окруженье теней.

Здесь уже не работа,

Не пустой парафраз —

Выносили без счета —

И ложились за нас.

Над мучительной дыбой —

Вместо воздуха — дым,

Вы-то с ними могли бы —

Жить дыханьем одним?

Побратимы, земляне,

Мужики, братовья —

Те, кто в смертном зиянье

Встал за други своя.

Вековая подмога —

Где за брата — медбрат.

Вы, как Ангелы Бога, —

Все вернули назад.

…Подымаются башни —

Небоскребов крестцы —

И — над ямой вчерашней —

Прежних дней близнецы.

Шарада

…Заводов корпуса, и гулкие парады…

Молчание полей, дороги да кресты…

И стынет Мавзолей — под стенами Масады,

С усмешкой переняв наследье Калиты…

Как душен этот день… Пускай пошлют за нею…

Бессчетная родня… Нахлебники да сброд…

Кому нужны они, все эти Хасмонеи…

Их Время принесло… И Время унесет…

Ну вот, уже среда… Пришел Иосиф Флавий…

Опять заговорит, не стану принимать…

Все говорит, что я — кого-то обезглавил…

Еще бы… Как — не я… А кто?.. Ему ль не знать…

А ненадежный Рим — всесилен и нахмурен…

…Где Флавий? Пусть придет — размыкает беду…

Почили сыновья… Почил веселый шурин…

И Мариамна — плавает в меду.

Зима 2021

Прокручиваясь в сумерках прогорклых

И встряхивая мерзлые гроба,

Земля с трудом упрятывала мертвых

В пустые ледяные короба.

И длящаяся сутками зевота

Не отпускала искривленный рот,

И множилась, и множилась работа

Горбом неотменяемых забот.

Несли-несли, везли-везли, тащили

И прятали, затаптывая снег,

А сумерки — метелями дымили,

И шел возами — уходящий век.

И — в столбняке ночи диаметральной

Стоял, как призрак, помертвелый дым,

И плыл пластами — солод погребальный —

Над сонным брегом, рукавом пустым.

И — на прощанье, на перроне этом,

Проскальзывая между «да» и «нет»,

Стояли перед Светом и Заветом —

В соседстве колосящихся комет.

Утреннее размышление

Но — сосуд беспомощный, скудельный —

Общей радостью — до пьяна пьян,

Что нам — этот туман запредельный,

Мы — крестьяне, мы — дети крестьян.

Нас — лихая беда — не задразнит,

Вековая молва — не сразит,

Мы — не верим, что Солнце — погаснет,

И земля — ничего не родит.

Нам твердят, как угрюмым медведям,

Что чудесное прошлое — дым,

Да ведь мы — никуда не уедем

И тем более — не улетим.

Ведь еще нам — нисколько не поздно,

Разглядев пустоту под собой,

Все принять в этом коробе звездном,

Только уж за него — ни ногой.

А не то — нам прямая дорога,

Пробираясь проселками тьмы,

Достучатся до Господа Бога

И увидеть, что Он — это мы.

Политик

Поет в толпе — щебечущая ложь,

Гремят оркестры, цирки и литавры.

На суд людской — управы не найдешь,

И что ему — заслуженные лавры?

Теперь ему — до смерти засыпать

В объятьях небывалого сиротства

И ни на миг всерьез не принимать

Мгновенного участья или сходства.

Когда Седьмая двинулась Печать,

Кто долго ждал, тот, наконец, дождался —

Земле — в великих родах помогать,

Чтоб пуп Земли — в руках — не развязался.

И вот когда все сделалось всерьез —

От первого призванья — до начала,

И вот тогда все истинно сошлось,

И Время — Вием — пальцем показало.

Он тот, кто дал нам — парус и весло,

Кому б и впрямь — беседовать с богами,

Чтобы ее — в провал не унесло,

В пустой отвал — под нашими ногами,

Кто — не сносил веселой головы,

Был — к Минотавру — добровольно загнан

И — под шумок лепечущей молвы —

Последней безнадежностью оправдан.

Виталий Амурский / Париж /

Родился в Москве в 1944 году. Прежде, почти автоматически, как в анкете, написав эти слова и дату, я совершенно не задумывался о том, что помимо сугубо канцелярской функции они могут нести иной — более глубокий смысл. Сейчас же понимаю — несут. Указывают на принадлежность к тому месту, которое не имеет ничего общего с тем, что называется так нынче. Календарная отметка тому свидетельство. Да, я из того города, который назывался Москвой, но не был (во многом) ни внешне, ни тем более внутренне, схож с нынешней столицей. Да, я из той страны, которой тоже больше нет, разве что природа её, суть её остались прежними. В каких-то случаях это помогает верить в лучшее, в каких-то — наоборот — лишает такой веры, а значит — опоры.

* * *

Подробности минувшего крошатся,

Подобно штукатурке на стене,

И надо бы со старым распрощаться,

Однако же мешает что-то мне.

Так, иногда Тишинку[3] вспоминая,

Себя я вижу в кепке набекрень

На фоне декораций, где — пивная,

Площадка волейбольная, сирень,

Звонков трамвайных резкие обрывки,

У газировщиц звяканье монет,

Бензоколонка, школа возле рынка,

Которой, впрочем, как и рынка, нет.

Печалюсь ли? Нет, в общем-то, нисколько.

Скорее, лишь осадок на душе,

Ведь из обрывков тех, из тех осколков

Единый мир не воссоздать уже.

Не так уже щедра и многолика

Была в нём жизнь и воля — уцелеть,

И те, кто жили в нём — почем фунт лиха

Не спрашивали, зная о цене.

* * *

Снежок предновогодний серебристый

Привиделся недавно мне опять,

Такой же чистый, как при декабристах,

Когда ещё темно, лишь стыдно спать.

Казалось, жизнь спокойна, как оазис,

Была в пространстве том без берегов,

Но в ней с ума сходил Валерий Тарсис,

Безумствовал Аркадий Белинков.

В ней тьма скрывала Аржака и Терца,

А перед вольным словом чуя страх,

Поэта именуя отщепенцем,

Над Бродским измывалась власть в «Крестах».

Определивший время то застойным,

По-своему был прав, возможно, — да…

Но для меня оно с чуть слышным стоном

Слилось, таким оставшись навсегда.

И вот опять, как будто в свете лунном,

Что просочиться в комнату сумел, —

Перед глазами: «Чаадаев», «Лунин»

Из серии тогдашних ЖЗЛ.

Карантин 1830-го года

И снова Пушкин, Болдино, холера,

Да и к Москве зараза подползла,

Но на балах лихие кавалеры

Там кружат дам, как прежде, допоздна.

А он в глуши то пишет, то ладони

К вискам приставив, в думах о себе,

О Натали, о будущем их доме,

О полной неизвестности судьбе.

Иль, оседлав коня, летит куда-то, —

Не в гости по соседству, просто прочь,

И гулко бьют копыта листьев злато,

Что ветром намело из ближних рощ.

Потом отчёты скучные листает,

Смолкает, слыша слово «карантин»,

Не думая, что это время станет

Прекраснейшим из прожитого им.

Как, впрочем, знать, из Рая или Ада

Выглядывают звезды по ночам,

Случайно ль рядом с ним и «Илиада»,

И книжка со стихами англичан… [4]

О, щедрая на яркость красок осень —

Мозаика разрозненных картин!..

Но задаюсь я лишь одним вопросом:

Что, если б не тогдашний карантин?..

* * *

«Москва! Как много в этом звуке…»

Пушкин

Какая разница, что Кремер и Бешмет

Играют там, а Пушкин в бронзе прежний,

Ведь города былого больше нет, —

Исчезли те дворы и те скворечни.

Понятны перемены, только я,

Прикидывая ворох чувств навскидку, —

Не в силах на брусчатке у Кремля

Представить искромётную лезгинку.

* * *

Памяти Бориса Клименко

На Владимирской горке не встретимся,

Сквозь вечернюю бирюзу

Не для нас огоньками засветится

Даль, раскинувшаяся внизу.

Но с Монмартра глядя на крыши

Сероватые, как зола,

Вспомню я о тебе, и увижу

Русь, что Киевскою звалась.

Та, где нынче слепые, ярые,

Как из лет, что не знали мы,

Свистят стрелами кудеяровыми

Ветры с северной стороны.

А восточнее, очумело

Над озябшей землёй кружа,

Стаи птиц, антрацита чернее,

Режут воздух острей ножа.

* * *

Живя вдали, страны своей лицо я

Эпохи девяностых знаю мало,

Но то, что высветлялось в песнях Цоя,

Сомнений у меня не вызывало.

Бывало, не умел понять толково,

Куда идёт отечество, качаясь,

Лишь убеждался, слушая Талькова, —

Оно в беде, однако не скончалось!

Под северо-восточным ветром острым,

Сознание надеждами лелея,

Следил, как там развенчивали монстров,

Горгульями смотревших с мавзолея.

Сейчас, увы, ни тех надежд, ни веры, —

Лишь горечь, что нельзя вернуть обратно

Ни в Петушки уехавшего Веню,

Ни рыбаковских мальчиков с Арбата.

* * *

Как же память нас с минувшим спарила, —

Думаю, смотря фотоальбом, —

Но не лучше новое, чем старое

(Я, понятно, тут не о любом).

Впрочем, в дни, что нынче непогожие,

Не забыл — хватало их и там,

Разве ж были мы тогда моложе

И ещё привычны к синякам.

Игорь Шестков / Берлин /

Игорь Шестков (Igor Heinrich Schestkow) родился, вырос и жил до эмиграции в Москве. После окончания МГУ 10 лет работал в НИИ. Занимался самообразованием, рисовал, в восьмидесятых годах участвовал в выставках художников-нонконформистов. В 1990 году выехал как турист в ГДР и на родину больше не вернулся. Живет в Берлине. Пишет рассказы и эссе по-русски.

Нордринг (отрывок из готической повести)

Жил я тогда в блочном доме в берлинском Марцане. Была у меня соседка по лестничной площадке, Дорит Фидлер. Тихая такая, неприметная женщина. Бывшая гэдээровка. Не высокая, но и не коротышка, не толстая и не худая.

Сколько лет ей было, когда я впервые ее увидел, — не знаю, может 55, а может и 60, но выглядела она на 42.

Ходила, гордо запрокинув голову.

Короткая стрижка. Брюнетка. Седые пряди.

На ее узком лице застыла вечная улыбка, как это бывает иногда у продавщиц, работников похоронных бюро и педиатров.

Взгляд как бы удивленных карих глаз спокойный, уверенный… но с непонятным темным огоньком.

Я говорил ей при встрече: «Халло!»

Старался, по так и не изжитой привычке мачо, вложить в это слово особый интерес.

Она отвечала сухо и кратко. Халло.

Легкий звук падал и исчезал.

После смерти мужа она жила одна в четырехкомнатной квартире.

Другая моя соседка, все-про-всех-знающая энергичная толстуха рассказывала: «У Дорит дома — идеальная чистота. Наверное, убирается все время. Ни пылинки, как в операционной. Кухня умопомрачительная, на стенах — фотографии породистых лошадей. В гостиной крест черный с мертвой головой. Книжки про НЛО и Атлантиду. Бюст Одина с двумя воронами. В спальне — драконы китайские бумажные на веревочках. И везде — горшки с цветами. Бегонии. Всех видов и оттенков. Красиво, но… как будто не по квартире ходишь, а по оранжерее. Или по кладбищу поздней весной».

…

Мы, хотя и жили дверь в дверь, не общались, как это и принято в большом городе. Я занимался своей писаниной, боролся как умел с различными хворями, а госпожа Фидлер жила жизнью молодящейся, не унывающей вдовы. Играла в теннис на платном корте неподалеку, учила английский язык на курсах, регулярно плавала в бассейне, посещала берлинское общество оккультистов «Черная лампа», принимала у себя любовника и гостила все лето в его загородном доме, окруженном ореховыми деревьями и виноградниками, где-то под Дрезденом, — все это поведала мне все та же толстуха…

Даже лифтом не пользовалась, спускалась и поднималась на седьмой этаж пешком.

Друга госпожи Фидлер я ни разу не видел, не пришлось.

Толстуха описывала его так: солидный господин из Штутгарта, высокий и богатый. Вдовец. После объединения Германии купил недвижимость на Востоке. Владелец конного завода. Не иначе как колдун. Приезжает на своей шикарной черной БМВ и забирает нашу Дорит с собой. Кажется, они учились в одном классе в провинции, и она была его первой любовью. Друг в друге души не чают.

Толстуха завидовала фрау Фидлер и не скрывала этого.

— Да, завидую. Потому что она — старая, а здоровье и фигура, как у молодухи. Потому что у меня нет богатого любовника с БМВ и призовыми лошадями. Меня никто не любит, кроме моих крошек…

Крошками толстуха называла своих несносных померанских шпицев, при каждой встрече истошно меня облаивающих и норовивших укусить за ногу.

…

Так мы и жили — параллельными жизнями пять или шесть лет. Со стороны квартиры фрау Фидлер не доносилось ни звука.

А несколько недель назад до меня вдруг дошло, что я давно не видел мою соседку. Случилось это в ванной комнате. После того, как я побрился и зубы почистил. Я посмотрел на себя в зеркало и подумал: «Давно не видел госпожу Фидлер».

Ну, не видел и не видел. Может быть, переехала.

А несколько дней назад опять встретился с толстухой. Она сажала розы на газоне. А шпицы были к ограде привязаны. Поздоровался и заговорил о нашей соседке. Та отвела взгляд, три раза копнула землю тяпкой и сказала: «Ты не знаешь? Она умерла года полтора назад. Заболела. Легла в больницу. Домой не вернулась. Похоронили ее в Грайфсвальде. А квартира стоит не тронутая, потому что наследница, дочка, не хочет разбирать вещи, выбрасывать, ремонтировать. Только бегонии сложила в огромный синий мешок и увезла куда-то. Может, выкинула… Любовник, понятное дело, пропал, может, тоже умер… Да, так все и кончается на свете. Кому мы нужны, мертвые? Могильщикам да червям. И кого теперь тревожит, знала она английский или нет… Нам с тобой тоже не долго осталось небо коптить».

Толстуха любила порассуждать о тщете человеческой жизни и о неминуемом конце.

…

Меня, признаться, известие о смерти соседки не расстроило. Только кольнуло что-то в горле. И моргать захотелось почему-то.

— Ну, умерла и умерла, что теперь делать? Все умрем. А дочку ее я прекрасно понимаю. Вещи матери выбрасывать — все равно что второй раз хоронить. Мучение.

Постарался поскорее выкинуть госпожу Фидлер из головы.

— Все и так паршиво. Начну рассусоливать да размазывать, — раскисну. Я себя знаю.

Вроде бы, получилось.

А вечером, в постели, в полусне, задумался о соседке. Представил себе, как она лежит в гробу… а гроб стоит на сцене, на столе… позади стола — черный крест… в зале публика, все нетерпеливо ждут кого-то. Меня?

Бывает так, начинаешь вдруг думать о том, о чем думать вовсе не хочешь. И думаешь, думаешь. Какая-то неведомая сила возвращает и возвращает неприятные мысли в голову, заставляет концентрироваться на том, от чего хочешь поскорее избавиться. И это противоестественное возвращение, и концентрация, и картинки, которые как бы назло нам рисует наше воображение… причиняют боль.

Опять кольнуло в горле.

Ворочался, ворочался, принял успокоительную таблетку. Гомеопатическую.

Но как ни пытался, ни задремать, ни хотя бы перевести мысли на что-нибудь приятное — так и не смог.

Пришлось прибегнуть к крайнему средству. Помассировал член… представил себе голую грудастую блондинку на безлюдном солнечном пляже. Обычно эта пошлая картинка быстро переносила меня в розовый эротический мир, сажала на волшебные качели наслаждения и не отпускала до семяизвержения.

Нет, не помогло, тучи заволокли небо, брызнул дождь, блондинка оделась и ушла с пляжа, подрагивая от холода и превращаясь в мою умершую жену, качели не качались, а ночной домашний мир стал еще темнее и безнадежнее.

В голову лезли воспоминания о кратких встречах с этой женщиной, незаметной госпожой Фидлер.

От уха к уху каталось эхо: «Халло, халло, халло…»

Мне чудилось, что она страстно шепчет мне что-то, но я не мог разобрать, что.

То и дело она приближала ко мне свое лицо, как будто слепленное из стеарина, с приросшей к нему улыбкой. Страшное лицо.

Мертвые, наполовину вытекшие глаза… под пятнистой кожей что-то шевелилось.

…

Мука продолжалась до трех часов.

В четырнадцать минут четвертого… дверь моей спальни неожиданно открылась, и в нее беззвучно вошла нагая женщина.

Покойница! Я сразу узнал и узкое лицо, и улыбку, и удивленные глаза.

Сердце сжалось, в горле закололо.

Женщина подошла к моей кровати, пристально посмотрела на меня, кивнула многозначительно… затем открыла среднюю створку моего платяного шкафа и влезла в него.

Призрак?

Или подавленное желание?

Не успел я об этом поразмышлять, как она опять вошла в спальню…

Подошла к моей постели, поглядела на меня несколько секунд — на лице ее отобразились нетерпение и злоба — и опять влезла в шкаф.

Я слышал, как скрипят ее зубы.

Нашел в себе силы пошевелиться и проговорить несколько слов я только во время шестого или седьмого ее появления.

— Не уходите, прошу.

На ее безжизненном лице проступил румянец. Глаза сверкнули. Губы покраснели.

Она присела на край моей постели. Я откинул одеяло и жестом пригласил ее лечь со мной рядом.

— Хочешь меня, ковбой?

Несмотря на то, что ее голос — даже не походил на человеческий, женский, это был голос неодушевленного предмета, мраморной статуи или манекена, вынужденного выдавливать из себя звуки, я ответил: «Да, моя повелительница».

Откуда-то до меня долетели аплодисменты.

И она легла рядом… а через минуту оседлала меня.

Во время любви я думал о море. Холодном северном море в шторм. Может быть потому, что тело моей партнерши было холодным как лед.

Аплодисменты не утихали.

После оргазма заснул неестественно быстро. Черный мустанг унес меня в свою страну.

Проснулся утром как отравленный… тошнило, тело ломило, суставы ныли сильнее, чем обычно.

Позавтракал через силу, мутными глазами просмотрел новости в интернете и только потом вспомнил о ночном происшествии.

Случившееся представилось мне странным, нереальным…

Списал все на фантазию во время мастурбации.

Что только ни померещится во время печального одинокого секса стареющему мужчине?

…

День пролетел мимо меня как воробей, ничего не осталось в памяти, только нерезкая косая черта в воздухе.

К вечеру я разволновался — а вдруг она опять придет? Не для того, чтобы заняться со мной любовью, а чтобы кровь у меня выпить?

Хотел было повесить крестик и последнюю головку чеснока из кухонных запасов на дверь спальни, но вспомнил корчмаря из «Бала вампиров», рассмеялся и не стал этого делать. Может и зря.

Лег в постель и стал ждать. Перед глазами опять замелькали фигура и лицо покойной соседки. Заснул.

В три часа проснулся, мокрый от пота.

А в три часа четырнадцать минут она опять появилась. Нагая. Вошла в спальню и присела на край моей постели.

Невидимый зал дружно зааплодировал.

…

Она приходит ко мне каждую ночь уже три недели.

Каждый раз я просыпаюсь утром… отравленный, с болью во всем теле. В ушах шумит. Все дни напролет ничего не делаю, жду ночи, как наркоман — укола.

Если это продолжится еще какое-то время, я умру.

Пожаловаться мне некому, даже обсудить мое положение не с кем, друзей давно унесла судьба, немногочисленные родные, справедливо обиженные на то и на это, уже годы не отвечают на мои звонки и электронные письма.

Не хочется верить в то, что я спятил или впал в старческий маразм. И к психиатрам идти не хочу. Не верю я этим шарлатанам. Не помогут, только жизнь испоганят.

Решил для начала обратиться к частному детективу.

Пусть покопает, возможно что-то и прояснится. Ведь кроме того, что толстуха мне рассказала, я ничего о Дорит Фидлер не знаю. Может, толстуха все врет…

…

Нашел прямо тут, в Марцане, частное детективное агентство «Аргусово око»… Позвонил, представился.

— Приходите прямо сейчас, господин Сомна. Ваш номер — тридцать пять. Назовите его на входе. И ждите в зале ожидания. Вас вызовут.

Пришел.

На вывеске, рядом с входом в башню, в которой находилось агентство, был изображен огромный глаз. Глаз грозно и бессмысленно смотрел в пространство.

В просторной, хорошо освещенной комнате сидели мужчины. Чем-то похожие на меня. Немолодые, испуганные, обескураженные, люди с серьезными проблемами.

Подумал: «Неужели и к ним приходят по ночам покойницы?»

Посмотрел на них повнимательнее, и отогнал эту мысль. Скорее — это обманутые мужья. Жертвы шантажа или моббинга. Не получившие наследства наследники…

Вызывали нас по номерам. Через десять минут меня принял маленький плотный человек, почти лилипут, лысый, спокойный, с большими руками и колючими бровями. Энергичный и самоуверенный. В небольшой комнате без окон, на стенах которой висели фотографии каменных истуканов с острова Пасхи.

— Ломан. Частный детектив.

— Очень приятно. Антон Сомна.

— Чем я могу быть вам полезен?

— Видите ли, мое дело не совсем обычное… не знаю, с чего начать. Мне хотелось бы узнать все, что можно, об умершей женщине, моей бывшей соседке.

— Понимаю. Поверьте, тут все дела — необычные. Не стесняйтесь, расскажите мне все, что о ней знаете. Если вы не возражаете, я запишу ваш рассказ на диктофон. После окончания расследования все записи уничтожу.

Я не возражал.

Рассказал ему все. Разумеется, о главном умолчал.

— Господин Сомна, у вас не было близких отношений с вашей соседкой? Извините, я должен это знать.

— Нет, ничего подобного не было. Я видел ее за то время, что живу в Марцане, может быть, семь или восемь раз. В нашем подъезде. Мы не разговаривали даже. Только здоровались.

— Для чего же вам нужны сведения о чужой, практически незнакомой женщине?

— Я автор. Начал писать новый роман, прототипом для главной героини которого, так уж получилось, стала моя умершая соседка. Мне нужен материал… нужны подлинные факты ее жизни.

— А придумать не хотите?

— Придумывать все равно придется. Но, чтобы убедить читателя, заставить его сочувствовать героине, нужно что-то непридуманное… фундамент… Нужна правда.

Детектив посмотрел на меня скептически. В глазах его читалось недоверие. Он слишком хорошо знал людей.

— Вы существенно облегчили бы мне задачу, если бы рассказали все, я подчеркиваю все, обстоятельства дела. Но вы, я вижу, пока к этому не готовы. Что же… идите в кассу и заплатите 800 евро. После этого возвращайтесь сюда, и я кратко расскажу вам о том, как будет проходить наше небольшое расследование. Касса этажом выше. Лестница слева. Не забудьте взять квитанцию.

…

Заплатил. Кассирша посмотрела на меня сочувственно. Прошептала: «Держитесь!»

Неужели знает? Или у меня на лбу все написано? Огненными буквами.

Деньги у меня с собой были, потому что интернетная реклама «Аргусова ока» предупреждала: «Только за наличные. От двухсот евро в день».

После того, как господин Ломан осмотрел квитанцию, тон его смягчился, взгляд подобрел.

— Для начала я обращусь в муниципалитет и проверю, жила ли действительно указанная вами персона рядом с вами, умерла ли, где и когда похоронена. Не было ли проблем с наследством. Постараюсь достать копии заключения врача и свидетельства о смерти. Загляну на кладбище, проверю могилу. Потом пойду в полицию и узнаю, есть ли у них досье на вашу соседку. Затем найду дочь и побеседую с ней о матери, обыщу ее квартиру. Затем займусь любовником. Посещу конный завод под Дрезденом. Расспрошу хозяина о школьных годах госпожи Фидлер. В пятницу, 24 января… жду вас тут в десять часов утра. Покажу то, что нарыл, а вы решите, достаточно ли вам «правды». Более серьезное погружение в жизнь вашей соседки потребует долгой кропотливой работы и будет вам дорого стоить.

— Как вы все успеете за четыре дня?

— У меня есть свой самолет. А погода, как вы видите, стоит превосходная. Сухая и ясная. Хм… сдается мне, господин Сомна, что вы ждете от меня не посещения кладбища и разговора с дочерью. Последний раз призываю… расскажите мне то, что тревожит вас на самом деле, что заставляет небогатого малоизвестного писателя (извините, мы навели справки) платить 800 евро за… заведомо бесполезное расследование.

У меня опять кольнуло в горле.

— Вы догадались, почему я тут?

— Полагаю, да. Последнее время подобные случаи участились. Мир гибнет.

— Тогда прошу вас, не мучайте меня, выполните свою работу, может быть, вы найдете что-то, что позволит не только объяснить то, что происходит со мной, но и как-то противостоять этому. Имейте в виду, вы, возможно, тоже столкнетесь с тем, с чем я сталкиваюсь сейчас каждую ночь.

— Понял вас. Ну что же, постарайтесь продержаться до пятницы, а за меня не беспокойтесь, у меня есть карманный протонный ускоритель.

И детектив Ломан шутливо изобразил охотника за привидениями из известного фильма восьмидесятых годов.

В эту ночь она опять появилась в моей спальне.

Прохрипела своим страшным голосом: «Зря ты впутал в наши дела этого смешного гнома из агентства. Он тебе не поможет, ковбой. Никто тебе не поможет. Не хочешь покататься на своей гнедой лошадке?»

Раскрыла покрытые трупными пятнами бедра и с силой притянула меня к себе…

…

В пятницу…

В кресле Ломана сидел другой человек. Одет он был как католический священник. В черную сутану с фиолетовыми пуговицами.

Сухощавый, узкоплечий.

Породистое, умное лицо. Очки, как у Германа Гессе.

Он говорил, как бы посмеиваясь… кривя тонкие бледные губы.

— С прискорбием должен сообщить вам, что наша фирма понесла тяжелую потерю. Вчера вечером во время полета из Дрездена в Берлин погиб один из наших лучших сотрудников, детектив Ломан. Самолет его по невыясненной пока причине врезался в средневековую башню. Возможно попал в турбулентность. Или гидравлика отказала. Смерть наступила мгновенно. Все его записи, фотографии и другие документы — сгорели. Агентство вернет вам заплаченные вперед деньги.

Человек в черной сутане вежливо поклонился и вышел из бюро. А я поплелся в кассу.

Жалко старину Ломана. Не знаю, что с ним произошло, но подозреваю, что покойная госпожа Фидлер нанесла ему визит в кабине самолета.

Интересно, в какую башню он врезался. Неужели в ту, старинную темную башню, рядом с которой синее озеро, в котором отражается облако?

Вышел на улицу в расстроенных чувствах.

Самолет, башня, бегонии, черный крест, Один, могила в Грайфсвальде, детектив Ломан, мертвая госпожа Фидлер, охотники за привидениями, блондинка на пляже, священник в черном и аргусово око… все это смешалось в голове в пестрый ком, и ком этот превратился в чудовище с огромной плоской треугольной головой… чудовище ревело, постоянно меняло формы и цвета и царапало мне мозги.

Инстинктивно оглянулся, чтобы еще раз посмотреть на рекламную вывеску детективного агентства — и не удивился тому, что она пропала. Бетонная двадцатиэтажная башня высилась в ста метрах от меня во всем великолепии своего уродства.

Решил поехать домой, хотя и предчувствовал, что не увижу больше ни свою улицу, ни наш одиннадцатиэтажный дом, ни толстуху с ее шпицами.

К остановке тихо подплыл современный красавец-трамвай, неизменно пробуждавший во мне чувство гордости за цивилизацию. Комфортабельное, вместительное, чистое и очень быстрое транспортное средство.

Вошел и сел на первое попавшееся свободное сидение.

Моим соседом оказался странный человек в темно-вишневом пальто и вязаной шапочке. На ногах его были кожаные туфли, пожалуй, слишком элегантные для Марцана. Тоже можно было сказать и о квадратных очках в темно-вишневой оправе и о перчатках. В правой руке он держал палочку с конусом электрически посверкивающей сахарной ваты, а в левой — серебряное ведерко со льдом, из которого выглядывало золотое горлышко бутылки. Кристалл?

Я отвел глаза от соседа и задумался о своих делах… но через несколько мгновений опять посмотрел на вишневого господина. Сахарной ваты в его руке уже не было — неужели съел? И ведерко отсутствовало. Зато он держал в руках два наполненных до половины узких бокала… один из них он протягивал мне.

— Прошу тебя, Гарри, тебе стоит выпить это. Полегчает.

— Почему вы зовете меня Гарри?

— Потому что так тебя на самом деле зовут.

— Гарри? Гарри кто? Неужели инфантильный Поттер? Трудно представить себе персонажа мерзее! Или Гарри Жестокий, английский пират, или Гарри Кровавый, знаменитый борец с монстрами… Грязный Гарри с пистолетом? Гарри-ангел или Гарри-кусокдерьма?

— Выбирай сам, меня это не касается.

— Откуда вы меня знаете?

— Мы давно знакомы.

— Я вас не помню!

— Так написано в сценарии, потому и не помнишь.

— В каком сценарии?

— Меня не уполномочивали все тебе объяснять. Я должен предложить тебе бокал шампанского, а ты должен выпить и сказать: «Баснословно!»

— Ладно, давайте рюмку.

Я выпил и произнес то, что он хотел. Жидкость в бокале заслуживала похвалы. Удивительно приятный вкус.

Издалека послышались жидкие аплодисменты. Какой-то нахал крикнул с галерки: «А мне не предложите рюмочку? Похвалю по-царски».

На этот выкрик мой сосед отреагировал так: «Выпивка и закуски — после второго антракта, ваше величество. Извольте потерпеть».

А мне сказал: «Так-то лучше, Гарри! Ага… что у нас тут дальше? Да, да, как я мог забыть…»

Сосед легонько тряхнул головой, и все вокруг нас изменилось.

Мы все еще ехали в трамвае, одни… остальные пассажиры исчезли.

Трамвай наш покинул знакомый мне мир и мчался куда-то через пустое пространство.

— Куда это мы едем… или летим?

— Мы стоим на месте, это мир вокруг нас летит, летит назад. Через несколько секунд — посадка на Марсе.

Сосед еще раз тряхнул головой… и вот… мы оба уже бредем по красной планете. В серебристых скафандрах… Месим пыль. И переговариваемся друг с другом по радио.

— Вот уж действительно — баснословно. На кой черт вы меня сюда притащили? Что у вас в сценарии — борьба за выживание, поиск ушедших цивилизаций или сражение с роботами?

— Всего понемножку. Вон, посмотри…

Впереди нас сверкала разноцветными огнями громадная футуристическая постройка.

— Это что?

— Чудесное место. Нордринг. Перекресток миров…

— Понятно. Это наша цель?

— В настоящий момент — да. Тебя там ждут.

— Кто меня тут может ждать?

— Не прибедняйся, ты человек известный. Если не ошибаюсь, предпоследняя твоя новелла называлась «Марсианские ликоподы». Так вот, ее прочитали, сочли небезынтересной и… материализовали и оживили все описанные тобой персонажи. В естественном, так сказать, окружении. Тебя ждут для того, чтобы ты сам… выпустил их на волю, перерезал ленточку.

— Простите, но моя книжонка — это всего лишь ужастик, легкое, развлекательное чтиво. Почти что пародия. В какую больную голову пришла мысль материализовать летающих электрических угрей и гигантских демодексов? К тому же существующих только в воображении моих героев, сходящих с ума от радиоактивного излучения.

— Именно, именно, в твоем тексте действуют не только электрические угри, но и астронавты, ученые, специалисты по паранормальным явлениям. Мужчины и женщины. Милые персонажи, надо отдать тебе должное.

— Да, но это условные, упрощенные до функции характеры, облегченные литературные конструкции. Ничего общего не имеющие с живыми людьми. В финале они сами превращаются в чудовищ.

— Не собираюсь вступать с тобой в литературоведческие споры. Вот и двери в шлюз. Входи, не стесняйся. Все, что ты встретишь в этом здании — придумал ты сам. Не забывай об этом! Живи своей мечтой, как завещали древние. А я удаляюсь, адьё, терпеть не могу эти командировки!

Он исчез, а я подошел ко вторым дверям… не дверям, а высоким тяжелым воротам с рельефными изображениями распятых обезьян на левой и правой створках.

Из-за ворот доносились яростное рычание, жалобный визг, чавканье и хруст разгрызаемых мощными челюстями костей.

Ворота медленно открылись, и я шагнул в неизвестность.

Владимир Бережков / Москва /

Владимир Бережков родился 26 февраля 1947 в Москве. Окончил Московский государственный педагогический институт им. В. И. Ленина (1978). По специальности филолог. Песни пишет с 1963 г., преимущественно на свои стихи. В 1968 г. стал лауреатом Новосибирского фестиваля авторской песни. В 1987 г. У Бережкова вышла книга «Мы встретились в раю», изданы также одноимённые аудиокассета и компакт-диск.

* * *

Проснусь на утренней заре —

Туман выделывает штучки,

Петух горланит кукаре,

Ни облачка вокруг, ни тучки.

Росой покрытый, замер сад,

Но над крыльцом уже висят

Две наглых стрекалки-летучки.

В туман не опуская крыл,

Над речкой тихо ястреб плыл,

Как нарисованная птица,

И солнцем полная луна

Совсем не думала садиться;

Венера к ней прикреплена,

Поскольку ведает она,

В какую сторону светиться.

Как чист их отражённый свет —

Уже нигде ни складки мрака,

И петуху поет в ответ

В мажоре верная собака.

Я времени заметил грань

И задержался на крылечке,

Мне хорошо в такую рань

В июле, на земле, у речки.

Чего искал я столько лет?

Какого не хватало знака?

Я сам — как отражённый свет,

Во мне — почти ни складки мрака.

Пахра

Люсе

До лета, глядишь, не помру,

Развеется снежная замять —

И выйду на речку Пахру,

На скрытую ветлами заводь.

Там звуков не слышно других —

Журчанье в древесной запруде;

Там в желтых кувшинках нагих

И лилиях белых, как груди,

Неспешно — ведь все впереди! —

Река, словно девичья шея

Тонка, глубиной до груди —

Затянет меня, ворожея.

Я видел твой плавный изгиб,

Где даже речная крапива,

В которой едва не погиб,

Пышна, зелена и красива.

Там стаи нахальных мальков,

Подплыв к незабудкам небесным,

Глядят, не боясь башмаков,

В открытую синюю бездну.

А к ночи взойдет соловей;

Черемуха в клочьях тумана;

И ветром, слетевшим с ветвей,

Потянет тревожно и пьяно.

Русалка мелькнёт за рекой

Вся в лилиях, белых, как груди…

И если б не снег над Москвой,

Не жёлтый каток мостовой —

Остался бы с нею, в запруде.

1997 — Москва

Кадаши

Осталась церковь в Кадашах,

Где мы компанией гуляли,

В розлив портвейн стаканом брали

И говорили во дворах.

Дома московского ампира,

Канал, вчерашняя вода…

Гремела варварская лира —

Я пел по-сво́ему тогда.

Замоскворецкие цветы,

Осенний палисадник яркий

И церковь тихой красоты,

Где мы во дворике под аркой.

Не замечая дней своих,

Мы ждали будущее наше…

Под кирпичом кремлёвских башен

Оно прошло, и шум утих.

Сегодня истина не с нами —

Мы проворонили года;

Летят окурки именами

В канал, где старая вода.

Тогда и надо было жить!

Кто знал, что дальше будет хуже,

И нам затянет горло туже

Времён связующая нить.

И осеняет лишь теперь

Меня, уехавших, ушедших

Та наша арка, словно дверь

Времен живых и сумасшедших.

1985 — Москва

* * *

Герой арены ломает стены,

Стилист искусно плетёт роман.

Чей голос слышится нам со сцены

И кто диктует в тетрадь обман?

Ему — хватает вчерашней пены,

Она — внимает четвёртым снам…

Но очень редко ангел белый,

А не лукавый слетает к нам.

Сгущает тьма промежуток букв,

Скрывает ритм удар хвоста,

Счастливый автор колотит в бубен,

Перо цепляет узор листа,

Он одержим вдохновеньем тела —

Уже нет дела, чей выдох там…

Ведь очень редко ангел белый,

А не лукавый слетает к нам.

* * *

Зацвёл ручеёк-ручей,

Живая ушла вода,

В землю ушла,

Как не была…

Лей, дождичек, лей!

Я вышел в лес на край болотца —

Какая топь лежит, дыша!

Подземный ключ с натугой бьётся,

Но застревает в камышах.

Не подойти и не умыться,

Но — красота, и запах — мёд!

Большая птица суетится,

Кричит, что знает, зачем живёт.

Зачем, зачем? За тем болотцем

Она живёт, где проскакал

Весной ручей, рождённый солнцем,

Юлил, всё камушки искал.

И я — на берегу излуки

У переставшего ручья…

Шумят слова — лесные звуки,

Их перевод не знаю я.

Зацвел ручеёк-ручей,

Живая ушла вода,

В землю ушла,

Как не была…

Лей, дождичек, лей!

* * *

На станции Тайнинка

По Яузе-реке

Вела меня тропинка,

И шёл я налегке.

И посреди моста я

Застыл, оторопев —

Там диких уток стая

Качалась нараспев…

Как вы сюда попали —

Ведь здесь в реке — мазут,

Трава жива — едва ли,

В кустах — дорожный зуд.

И, поседев от пыли,

Пчела сидит в цветке…

Как вы сюда приплыли

По Яузе-реке?

И я им хлеб бросаю

С бетонного моста —

Но равнодушно стая

Скрывается в кустах.

Их, видно, кормят лучше

Пивные мужики.

По Яузе, по луже

Плывут мои куски.

Река мой хлеб уносит,

Мой хлеб, гляди, не мил!

Не так я что ли бросил,

Да крупно отломил…

Но вот одна склонилась

И хлеб у ней в руке…

На станции Тайнинской,

На Яузе-реке.

1980 — Москва

* * *

Нет проще ничего, нет ничего обычней,

Начало всех начал — звучит он по земле —

Крик боли — этот воздух — сжатый и привычный,

И без него нам как без соли на столе.

Он человеку дан с его дыханьем Богом,

А всё, что не болит — мертво, чем не зови,

Но как бы жили мы на выдохе без вдоха? —

И нам оставлена соломинка любви.

И что нам в дебри лезть и спрашивать ответа —

Прислушайся, гляди — ответ на всех один,

Ведь в каждом что-то есть от солнечного света,

И каждый ищет сам, как этот свет найти.

Я руку протяну — тебе — ну что ж, бывает!

Всё будет хорошо… я, как и все — дышу.

А если что болит — то, значит, заживает…

Соломинка струною — я её держу.

Что дальше судьба нам предложит —

Глоток — я никак не отдышусь!

Оставь мне соломинку, Боже,

Уж я за неё удержусь.

1982 — Москва

* * *

Ах, жизнь — мне заданный урок —

Я до сих пор тебя не сделал…

А ну назавтра выйдет срок —

Учитель спросит: «Где ты бегал?».

И я с испугом оглянусь

На тех, с кем мы давно в завале,

И прошепчу, и улыбнусь —

А я не знал, что задавали…

1979 — Москва

Дмитрий Гаранин / Нью-Йорк /

Дмитрий Гаранин — США, Нью-Йорк (также Германия, Баден-Баден). Родился и вырос в Москве в годы брежневского застоя. Окончил МФТИ, защитил диссертацию по теоретической физике. В 1992 эмигрировал в Германию, работал в университетах. С 2005 года — профессор на физическом факультете Lehman College CUNY в Нью-Йорке. Писал стихи в 1978–82 и 1988–89 годах, затем с конца 2012 года. Автор многих книг стихов, изданных под собственной маркой Arcus NY. Публикации: «Крещатик», «Слово/Word», «Журнал Поэтов», «Дети Ра», «45-я параллель», «Зарубежные задворки», «Сетевая словесность», «Золотое Руно», «Черепаха на острове», «Мастерская», Антология «70», «Литературная Америка», «Черновик-онлайн», «9 Муз», «Asian Signature» (Индия, на английском).

Деколумбизация

Скоро укажут: евреев отправить в Египет,

в Африку чёрных, а белых — обратно в Европу!

Суд состоялся, коктейль справедливости выпит.

Вещи собрать и грузиться на лайнеры скопом.

Освободим для индейцев простор этих прерий.

Негры в саваннах пускай, что хотят, учиняют.

Всех, кто в «плавильный котёл» по ошибке поверил,

примет история древнего мира седая.

Тихо поселимся в дальних провинциях Рима.

Игры в рабов и господ поведём на природе.

Бред, что нашествие варваров неотвратимо!

В планах богов повторения не происходит!

Baden-Baden, 7 September 2020

* * *

Ни над чем нельзя смеяться, всё свято.

Под улыбки тонкой кожей — страданье.

Их комфорта строевые солдаты,

если что, под томагавки мы встанем.

Мы усядемся в цепях на галеры —

исторически обиженных свозим.

Принимаем трибунал высшей меры,

что в поддержке озабоченных грозен.

Мы по-прежнему хотим быть полезны —

сознаём всю переломность момента,

по-над краем вулканической бездны

растянувшись полицейскою лентой.

New York, 25 October 2020

* * *

Политкорректно признаться в любви ко всем,

никого особо не выделяя,

не затрагивая остроугольных тем,

и без места, на подножке трамвая

мимо заварухи проехать на голубом глазу,

если что, в кювет незамедлительно спрыгнуть,

сигнализируя «иду на грозу»,

хоть и, в сущности, всё это уже обрыдло.

Быть неукоснительно настороже,

с авиабилетом в кармане, с запасом бензина

для форда, внешне потрёпанного, в гараже,

и с годящейся для снега резиной.

Потому что в сезон революции надо бдить,

ясно видеть, до какого всё доходит до края,

когда те, кому чужда в спасении прыть,

все, как мухи осенние, замирают.

New York, 25 October 2020

Октябрьская песнь

По закону Бернулли в воронке давление падает.

Чуть в трубу затянуло — под ложечкой засосёт.

Половину всех нас это по-настоящему радует.

Долгожданный случился Октябрьский переворот!

Здесь доходчивый рэп нам звучит Аппассионатою,

и воинственной пляски круженье колышет костры.

Собираются в скорый отъезд, кто бесцветьем запятнаны —

жирных пингвинов стаи — как минимум, до поры.

Победителей спор разгорится, кто был угнетённее

и кому надлежит в компенсацию поугнетать.

Пусть на бирже к зиме насовсем побуреют зелёные —

жнём энергию ветра, электрификации мать!

На последние вольты во тьме осветим наши лозунги.

По девичьим ланитам катится мужская слеза.

Интерсекции, вспрянув, пошли друг на друга с угрозами.

Для движенья открыта ухабистая полоса.

New York, 9 November 2020

* * *

Светильник разума угас

И расплодились тараканы

Не догоняют мысли странны

Усатый их иконостас

А мне всё хочется дойти

Куда-нибудь сквозь сон чудовищ

Бредёшь и пьяный пеленг ловишь

В надломе воли и кости

Быть может повернуть назад

Стремясь нашарить пуповину

Склониться головой повинной

Разоблачённый казнокрад

В существованье обделён

Самим рожденьем без согласья

Мне электрическим ненастьем

Покажет молнию неон

И если есть ещё права

Податься ль по цепи направо

Пусть слева курится отрава

Слежались волглые слова

30 November 2019, 6 November 2020

* * *

На обрыве звучанья речи

Раздаёт свои краски осень

И пока всё ещё не вечер

Мы помедлить её попросим

Пусть уходит на слом эпоха

Но не сразу покой нарушат

Нас привычно пьянит риоха

Удивительно сладки суши

Не особо спешат агенты

Распыляя в мозгах отраву

Оцепляя нас красной лентой

И прессуя морально слабых

Дан истории ход обратный

К поворотам она привыкла

Нам грядёт изучать цитатник

Нам костёр пионерский вспыхнет

New York, 3 November 2020

Песнь справедливости

Ты не можешь ничем возразить

Когда властно зовёт справедливость

Это просто как жаждущим пить

Наливаешь раз сердце забилось

К ним сочувствием если ты добр

И тогда не пройдёшь мимо входа

В лучший мир отрицающий вздор

Привилегий твоих и свободы

Распахни же в слепящее дверь

И поддайся весеннему чувству

Будь как все и увидишь поверь

Как точны инструменты Прокруста

Справедливость маячит вдали

И достичь её верное дело

Лишь бы в ногу напарники шли

И ярмо как влитое сидело

New York, 5 November 2020

Dominion

Кладу свой голос на алтарь

Голосовательной машины

То мой народовластью дар

Вдруг он закаркал беспричинно

Внутри побайтно проходя

Рядами странных трансформаций

И будто спрашивал куда

И собирался с кем-то драться

На пыльной тыльной стороне

С трудом нащупав узкий выход

Он появился чуждый мне

И злобой классовою пыхал

Потом завыл через оскал

Кривых зубов заточки острой

И к зиккурату зашагал

На жуткий рёв таких же монстров

New York, 17 November 2020

* * *

За власть бюрократической машины

сражалась рать, где каждый — голова.

Там были все, и белые мужчины

свои низвергли белые права.

И протрубили СМИ победу —

закончен век неравенства, треклят!

Сейчас комфорт придёт реформ по следу,

и только слышно — головы летят.

New York, 21 November 2020

* * *

Заснуть качаясь на весах

Сном разума хотя б на время

Чтоб не накатывался страх

Чтоб не видать пришельцев племя

Средь благодатной темноты

Скрываться от чудовищ стаи

Не слышать рёва тамады

Дремать пока грехи считают

До времени как приговор

Неумолимой формой складен

Объявят честно и в упор

Ты взвешен был и лёгким найден

New York, 6 November 2020

* * *

Не вешай носа пионерка

И галстук на груди не комкай

Как белые подруги ломкой

Пусть не найдёт тебя проверка

И пусть добавят адвокаты

Недостающих привилегий

Тебе для достиженья неги

И пропуск для вхожденья в страты

Чтобы на сессии коленной

Поднять настрой задорным свистом

Завоевать любовь сексиста

Стать запевалой в жизни тленной

И не теряя ни минуты

Хоть мир-волчок отныне сбрендил

Примерить утром новый гендер

Всех отношений сбросив путы

Царить с корнями вырвав рабство

Политпросвет увидеть первой

И к этой щели тропкой верной

Хоть через тернии продраться

New York, 17 February 2021

* * *

Ещё чуть-чуть, и станет жизнь зелёной.

Через асфальт побеги прорастут.

И красоту не только сквозь айфоны,

а наяву увидим там и тут.

Мы за едой пройдём тропой животных —

законом все уравнены в правах.

Не будет гетто, населеньем плотных,

и разницы — левак или правак.

А в небесах орлы расправят крылья,

и заповедник дроны обозрят.

Центральный мозг расскажет сказку былью —

реальностью, усиленной стократ.

New York, 22 February 2021

* * *

Строится Город Солнца

Через четыре года

Взлелеянное потомство

Примет новую моду

Получат набор гениталий

Чуть-чуть математики спорной

О климате трали-вали

Расы от бурой до чёрной

Гордые разнообразьем

Свободы пронизаны светом

В масках от хвори заразной

В ряд в униформы одеты

New York, 5 March 2021

Cultural Appropriation

Если чёрные мне нравятся —

это, видимо, расизм.

У костра затею танец ли,

свой потешить атавизм,

где все голые и дерзкие,

барабаны вводят в раж,

где полезу без задержки я

на культурный абордаж.

New York, 19 March 2021

* * *

А искусство сидит на заборе и поплёвывает.

Ведь не дело царей — воспевать суету безбашенных!

Для него не предмет, что искусственно тут намалёвано,

и за плакатом вдали перспективы страшные.

Это всё для него суета суэцкая,

от которой полглобуса разобьёт гемикрания,

и в пыли суеты прорастёт советское,

где и в зелени ростков окостенение и отмирание.

Не об этом оно, и его предмет ограниченный,

тот, который ласкает художника взор участливый —

без концепций, без примесей — органический.

Отдельные существа в поисках мелкого счастия.

В объективе искусства жизнь макроснимковая —

вон там жук по засохшему стеблю следует.

Так и люди средь песчаных дюн песчинками

сеются перед ним без закона и ведома.

New York, 23 November 2020

* * *

Морозец устало покусывает

Цвета всевозможные кожи

Шубейки сверлит безыскусные

Но к телу пробиться не может

Немного уже остаётся

Тиранить бредущих Бродвеем

С Дедами-Морозами сходства

Достичь мы навряд ли сумеем

И местным снегурочкам чёрным

Скорей по фигурам бикини

Ведь скоро конечно же скоро

Зима скоротечная схлынет

New York, 28 February 2019

Инна Иохвидович / Штутгарт /

Родилась в Харькове. Окончила Литературный институт им. Горького. Прозаик, эссеист, литературный критик. Публикации в литературных сборниках, альманахах, и пр. Победитель и финалист различных литературных конкурсов. Лауреат международной премии «Вольный стрелок: серебряная пуля» издательства Franc-tireur USA. Живет в Штутгарте (Германия).

Великий сказочник и его последовательница

«Ах, мой милый Августин, всё прошло, всё…»

Слова из песенки

Сегодня ей исполнилось семьдесят! Срок жизни человека по Библии. В семьдесят скончался псалмопевец Давид, в семьдесят же умер и он, её любимый Сказочник — Ганс Христиан Андерсен!

Она смотрела на его старинное фото, купленное лет двадцать назад на блошином рынке. Не только сегодня, в безрадостно юбилейный день, а всегда оно притягивало её. И всегда она садилась за непотребно белый письменный стол, купленный в «Икее» (компания будто бы торговали мебелью для больниц и госпиталей) и подолгу смотрела на его лицо. И обычным было это, какое-то родственное чувство странной связи между ними! Притом, что со временем не улетучивалось оно, а крепло. Она догадывалась, в чём дело. Множество «НЕ» связывало их! Не-казистость, неуклюжесть, не-обычность или, по-современному, нестандартность (даже во временных рамках совершенно разных сообществ), не-способность к учёбе, в конце концов — не-красивость, не только внешности, но и самого образа жизни!

Детство, правда, было разным: у него после смерти отца-башмачника, когда мать пошла в прачки, непроходимая бедность. У неё обошлось без этого.

Но оба с детства нервные, эмоциональные, болезненно восприимчивые. Еврейство его миновало, в отличие от неё. Но учился он в школе, где не было физических наказаний, то ли в «еврейской», то ли в «благотворительной», куда принимали и евреев. То есть, и он с детства был меченым!!!

И, им обоим, уже взрослым, в ночных кошмарах виделась школа. Гансу Христиану являлся строгий ректор, издевавшийся над ним. Для него школа так и осталась самой мрачной порой. А ей — либо урок математики и она у доски, готовая сжевать мел, либо классный руководитель, неведомо за что ненавидевший её. Она называла школу «тюрьмой народов!»

И у неё, как и у него, был хороший от природы голос, внятная красивая дикция. Это качество дано было им вроде компенсации. Но, если у Андерсена голос пропал в театре, когда он на второстепенных ролях напрягал голосовые связки, то она свой довела до хрипоты «запойным» курением. Ведь когда-то давно она нуждалась в общении, а сигарета была средством коммуникации…

Любви, как её понимали окружающие, ни у неё, ни у него не было. Зато была Мечта о Ней. И сама эта мечта была больше людской «любви»! Так что, не правильно был назван фильм об Андерсене «Жизнь без любви». Это ж надо было придумать такое о человеке, который травинку малую, и ту любил!

Похожесть сквозила даже в мелочах. Если у Андерсена в руках всегда был носовой платок (об это свидетельствовали его современники, жители датской столицы), то у неё в руках бумажные салфетки «Tempo» — так их называют в Германии, по известной марке салфеток. Ведь у неё из-за синдрома «сухих глаз» из покрасневших глаз лились слёзы, и нос тоже постоянно был на «мокром месте».

И его день рождения, второго апреля, она всегда отмечала рюмкой водки в привычном и совсем не тягостном одиночестве. Люди бы только мешали ей писать сказки…

Она писала «Сказки для всех»: и для детей, и для взрослых. Вот так, в разных временах, в разных жизненных обстоятельствах сосуществовали их души — сказочников, в этом она была уверена, как и в том, что солнце ежедневно восходит на востоке…

Она, в отличие от него, писать начала поздно, лет под тридцать. Из-за невозможности «сердцу высказать себя»! Из-за того, что некому было «поведать о печали своей»! Одна, одна, вне компаний, неформальных сообществ, всем не своя, чужая.

Но сказки, как и Андерсен, стала сочинять поздно, лет через двадцать пять от начала своего писания «в стол».

Да и нынче, к семидесятилетию, на её счету был один лишь диск со сказками. Она и этому была рада.

С тех пор, как стало ей ведомо о том, как пришёл к своему концу великий сказочник, она сама начала опасаться спать у края кровати или дивана.

Ведь Ганс Христиан упал с кровати и расшибся!

И три длинных года он промучился…

Андерсен был одинок, но, человек, всемирно известный и отнюдь не бедный, он провёл годы, умирая, на собственной вилле.

Она же не имела права на падение! Тоже одинокая, жила она в современной каморке, в комнате, что была одновременно спальней, столовой и кухней. Получая «пособие по старости» да имея немецкое удостоверение «тяжело больного инвалида». В своём упорном противостоянии валившимся на неё болезням она сама себе определила «программы минимум и максимум». Максимум заключался в том, чтобы не умереть слепой (а она продолжала слепнуть), и оставаться на своих ногах. Чтоб не слечь и не быть никому в тягость!

Потому, каждое утро, вставая, она благодарила Господа за то, что дал дожить ей до этого дня, и за то, что защитил от травмы, не дал разбиться, как это случилось с Гансом Христианом!

К тому же она тоже пыталась достигнуть Андерсеневского результата: написать, как и он, сто пятьдесят пять сказок! Он, мужественный, продолжал писать и в постели. Когда он скончался, то в постели его нашли почти дописанную новую сказку. Это его мужество воодушевляло её.

Часто она пела песенку из сказки про «Свинопаса». Эта песня была то ли сказанием, то ли легендой про некого Августина, жившего во времена чумы в Европе. Вот он вроде бы и сочинил её. Про то, что «всё проходит, что и чума пройдёт, и всё-всё…». Когда-то давно она прочла, что в 70-х годах восемнадцатого века в России, в Москве, на Спасской башне Кремля тоже была мелодия Августина, совпавшая с чумными годами…

Но сегодня, в свой юбилей, возможно, и последний, она пела эту песню на свой лад: «Ах, любимый Андерсен, всё пройдёт, всё пройдёт!» Неслышно пела, внутренним своим голосом, почти «про себя». Словно кто-то мог услышать её…

И удивлялась себе, некой своей глубинной успокоенности от немудрёной песенки, усмирявшей душевное смятение не меньше, чем любимая книга Экклезиаста из Библии, которая первой поведала ей, что «всё проходит».

Художник и его муза

Девушка была столь сексапильна, что он не смог пройти мимо. Она облизала свои пухлые губы, а он только прошептал: «Вот это товар!» …И проснулся.

А чувство было такое, будто его кто-то разбудил. Он хотел было рассердиться, да увидал тревожный взгляд Кити.

— Как тебе? Хоть чуточку лучше, милый?! — чуть слышно спросила она, а он вместо ответа прикрыл веками глаза.

«Неужели я покраснел?» — подумал он, открыв глаза и отмечая исхудавшее во время его болезни её родное некрасивое лицо.

— Кити! Я сейчас тебе что-то скажу!

— Не надо, милый, ты ещё слаб! Скажешь, если не забудешь, через два-три дня. Врачи не рекомендуют много общаться.

— Хорошо, — согласился он, чувствуя не только слабость, но и ощущая, что его снова затягивает в себя то ли сон, то ли видение, то ли какая-то пучина…

Снова появилась эта девушка со своим, будто бы всегда приоткрытым ртом.

— Молодое мясо! — вновь будто бы произнёс он и почувствовал, как она, прижимаясь, наваливается на него своим гладко-тяжёлым телом.

Откуда-то пришло воспоминание, что это именно она «наградила» его хламидиозом!

Это из-за неё (или из-за его неразборчивости и постоянной жажды новизны «молодого мяса») ещё и проклятый конъюнктивит! Это, пожалуй, было самым тяжёлым испытанием для него. Шутка ли, художник, да без ясного, всевидящего ока, с постоянно воспалёнными глазами, красными и слезящимися!

Он открыл глаза — то ли через миг, то ли через ночь. Кити спала рядом с ним, с его кроватью, сидя на стуле и положив голову на столик, соединявшийся с функциональной кроватью. Он отметил, что отключён от всех приборов, да и от капельниц тоже. Получалось, что он спал, пусть и с мучительными, из прошлого, снами, но сам!

Жена спала, хоть и с неудобствами, но крепко.

А он изучал, будто впервые увиденное, её лицо. С неправильными чертами, с чересчур большим ртом и крупным носом, но лицо его Возлюбленной!

Она была его первой женщиной, когда они ещё подростками впервые занимались любовью, как они тогда, в конце шестидесятых, называли секс.

В семнадцать лет он её бросил, ему необходимо было покорять мир, не только как художнику, но и мужчине… Ему нужны были женщины, много женщин, и натурщиц, да и просто «хороший товар»! Но победы над ними, ощущение себя как Победителя таили в себе и неприятные сюрпризы вроде венерических болезней.

Однако — до появления СПИДа и новых венерических болезней — над этим можно было особо не задумываться. Он экспериментировал не только в живописи, но с женщинами в сексе практиковал всё, что было известно человечеству со дня сотворения мира.

Одна из его совсем молоденьких женщин забеременела. Ему шёл пятый десяток, он решился обзавестись ребёнком — и женился!

Стал отцом, болевшим вместе с сыном, терпевшим его боль и переживавшим его страдания… И только тогда внезапно понял, что, вероятно, впервые в жизни вышел за пределы собственного «Я», став Отцом!

Благодаря ребёнку привязался и к ней, писал её Мадонной с ребёнком, Матерью всего живого. Поражался и собственной нежности, родившейся в нём. Став Отцом, он стал и Мужем!

Но счастье не только не бывает полным, часто оно становится и своей противоположностью. Он оказался внезапно брошенным. Никогда в жизни ни один «товар» не бросал его!

А эта маленькая женщина, которую он сделал матерью и женой, бросила его! И только лишь потому, что самым сокровенным желанием её оказалось — жить за рубежом!

Она быстро окрутила бельгийца-искусствоведа, что писал диссертацию по творчеству её супруга…

Он был потрясён! Унижён и уничтожен — как мужчина, как отец, в конце концов, как художник! Ему, создателю, предпочли интерпретатора его творчества!

Переживал, постарел и поник, не мог жить. Ему казалось, что могучее течение жизни, пульс которой он ощущал, иссякло. Он не мог, да и не хотел — ничего!

Подобно безумцу, бесцельно шатался по городу, сидел в винных погребках, рюмочных, дешёвых забегаловках, продающих алкоголь на разлив… Так проходили дни, а ночью он впадал в тяжёлый пьяный сон.

Однажды его окликнул женский голос, показавшийся одновременно знакомым и незнакомым. Нехотя обернувшись, он увидал стройную женщину в огромных, на всё лицо, солнцезащитных очках.

Видя его недоумение, она сняла очки, и он узнал свою первую девушку, подругу отрочества и юности Катю. Он называл её Кити — по имени героини из романа «Анна Каренина». В одно мгновенье мрачный до того день будто солнцем осветился!

— Кити! Ты ли это, моя хорошая?!

— А кто ж ещё?! — зазвенел колокольчиком, как некогда, её голос.

И Кити своей любовью вытащила его с самого дна! Этого её сильного чувства хватило на них двоих!

Она заменила ему бывшую жену, увезённого сына, умерших родителей и не бывших у него сестёр и братьев — всех-всех, весь людской мир…

Вскоре она развелась с мужем, с которым, по её словам, «коротала время до смерти»

Друг в друге они нашли всё, чего им в жизни не хватало.

На родине они жили непостоянно, месяц-другой в году: то были на выставках и биенале в разных странах, то его приглашали в университеты читать лекции, то получали гранты…

Он стал не просто известен, а даже знаменит!

К тому же, по мнению бывших коллег в родном городе, благополучен, а может, даже и богат. Ему завидовали во всём, в особенности тому, как повезло ему со второй женой!

Он знал обо всём, как и о том, что любит её, как самого себя, а подчас ещё и больше, чем самого себя!

Вот только болеть он стал. Но при этом оставался спокоен. Он знал: Кити вытащит его из любой болячки!

Вновь его мучил конъюнктивит, что за границей отчего-то назывался синдромом «сухих глаз».

«Как это сухие глаза, когда из них текут слёзы?!» — постоянно недоумевал он.

Заболел он, среди лета, пневмонией. Поначалу не хотел ложиться в больницу, сидел на не помогавших антибиотиках… Наконец Кити настояла на его госпитализации.

Почти в бреду лежал он под капельницей. Кити, находилась при нём круглосуточно, спала на стуле, когда спал он, и бодрствовала, когда он открывал глаза.

Но вот он лежал, рассматривая свою единственную Кити, а она, бедняжка, спала, даже не подозревая, как он любит её…

Наталья Говша / Онтарио, Канада /

Наталья Говша — писатель, поэт и художник. Живет в Миссиссога, Онтарио, Канада. Изучает философию, алхимию и синтез религий. Это знание отражено в ее стихах, рассказах, картинах и рисунках. Ранее она опубликовала две книги стихов на английском языке «Дневник Женщины» (февраль 2015 г., Нью-Йорк) и «Если ты посмотришь в небо» (сентябрь 2018 г., Нью-Йорк). Работы опубликованы в различных журналах, альманахах, антологиях. Ее рисунки и картины были включены в видеофильмы нескольких песен. Готовится к печати ее третья книга рисунков и стихов на английском языке «Нарисованные истории».

Давид Поташников / Флорида /

Давид Поташников, родился и вырос в Киеве, в настоящее время живёт во Флориде, США. Учился в Белорусском Политехническом Институте (БПИ) на факультете архитектуры по специальности градостроительство. В 1970–1971 годах был членом команды КВН БПИ, которая стала тогда чемпионом СССР. Двадцать четыре года работал по специальности в Минске. Долгие годы был дружен с большим поэтом Вениамином Блаженным (Айзенштадт). В 1995 эмигрировал с семьёй (женат, двое взрослых сыновей) в США. Со временем стал профессионалом в области программного обеспечения. Стихи писал с детства, но по приезде надолго замолчал. Вернулся к стихам несколько лет назад. Пока нигде не публиковался, за исключением одного стихотворения в газете ещё в студенческую бытность. Уныхахия — придуманный мной термин для жанра кисло-сладкого (иронически-лирического) памфлета, в котором смешаны горечь, сарказм и любовь.

Уныхахия #1

Не властны мы в своих душевных смутах,

Всегда в разладе сердце и мозги,

В страстях своих, обидами раздутых,

Самим себе мы — главные враги.

Самим себе все то прощаем льстиво,

Что никому другому не простим —

Ведь нами движут добрые мотивы,

Дорогу в ад мы ими замостим…

Дорога в ад — ни рытвин, ни колдобин,

Широкая, прямая как стрела,

И сервис ненавязчив и удобен,

Да совесть закусила удила…

Мы мечемся, куда бежать, неясно:

Под гору — стыдно, в гору — тяжело…

Тоска внизу, вверху небезопасно,

В пещеру бы, где тихо и тепло.

В пещеру бы, и там упиться в стельку

И накуриться всяческой травы,

И все забыть, и так прожить недельку —

Но все пещеры заняты, увы!

Все лучшее, увы, не нам досталось —

Вот в этом самом, «лучшем из миров»,

Мы тщимся ухватить хотя бы малость,

Но мир уже фатально нездоров,

Слегка смердит, ещё не видно тленья,

И лишь углы затянуты тоской,

Но страшный вирус самоистребления

Уже раскормлен тупостью людской.

2016

Уныхахия #3

Где-то нас, конечно, любят.

Не хамят и не грубят.

Приласкают, приголубят,

Душу в пух растеребят.

Где-то нас, конечно, ценят,

Где-то нас, конечно, ждут.

Не обманут, не изменят,

За спиной не предадут.

Где-то нас не усредняют,

Без причины не винят,

На других не разменяют

И с другими не сравнят.

В нетерпении сердечном

Ждут нас где-то, только где?

На пути, наверно, Млечном,

На неведомой звезде…

2016

Уныхахия #4, или Ода лжи

Оттого, что больно ранят

Правды острые ножи,

Скоро правду всю забанят.

Всем удобней жить по лжи.

Ложь — царица Интернета,

Президентов и толпы.

Сладко верить ИхТамНету.

Правдолюбцы все глупы.

В правдолюбии убогом —

Те, кто с правдою — отчаль!

Есть во знании во многом

Неподъёмная печаль…

Небылица, нескладуха —

С ними каждый день хорош!

Только ложь ласкает ухо,

Утешает только ложь.

Ложь — народу как нужна ты!

На искусное враньё

Набегают меценаты,

Как на падаль — вороньё.

Клюква, сверху и дони́зу,

Все ветвистей и густей.

Вон прекрасная маркиза

Вся цветёт от новостей!

Правда — чушь, холера с нею,

Ею давишься, жуя —

Врите, врите, не краснея,

Врите, жены и мужья,

Профессура и студенты,

Бизнесмены и бомжи,

Алкаши и президенты —

Совершенствуйтесь во лжи!

Врите, дети и старушки,

Диссиденты и совки,

Ложь вкусней любой ватрушки,

Без вранья как без руки.

Правде нужно быть скромнее.

А брехне — наоборот.

Чем нелепей ахинея,

Тем отзывчивей народ.

Без брехни народу грустно —

Правда, сядь и отдохни.

Врите! — письменно и устно,

Вдохновенно и искусно —

Мир погибнет без брехни.

Ложь — перчатка типа замши,

Чтоб за жабры брать судьбу.

А живущих не соврамши

Всех мы видели в гробу.

Если истина дороже,

Чем любимый друг Платон,

Можно запросто по роже

Схлопотать за моветон.

Мир мутирует весомо —

Эй, генетик, подскажи,

Это что за хромосома,

Накопительница лжи?

Это функция какая,

Это что за железа,

Чтобы врали, не икая,

Беззастенчиво в глаза?

…Слаще мёда, мягче пуха,

По периметру и сплошь

Обволакивает ухо

Упоительная ложь.

Всем простить, мой друг, пора бы

И обиды и долги.

Лучше жить, как баобабы.

Самому себе солги,

Обмани себя, мой милый,

Понапрасну не грусти,

Лжи доверься легкокрылой,

Сказку в сердце запусти,

Воскреси из мглы забвенья

Души, полные любви,

И прекрасное мгновенье

Хоть на миг останови.

2017

Уныхахия #9, или Апология закоренелого анахронизма

Я, может быть, из племени зануд.

Но не люблю, когда меня клянут,

И лица, перекошенные злобой.

Я, может быть, судьбой слегка примят,

Но не в восторге, если мне хамят

И спор ведут не сердцем, а утробой.

Я, может быть, тактичен не вполне,

Но оскорбленья — это не по мне,

Мне по душе иные аргументы.

И если кто-то на меня орёт,

Тоскливо мне, скажу вам наперёд,

Я — персонаж не этой киноленты…

Я, может быть, продукт иных времён,

Тавром почтенья к личности клеймён,

Засим от прочих требую того же.

Я не акула и не крокодил,

Детей не бил и жён не уводил,

Я различаю лица, а не рожи.

Пророки с оттопыренной губой

Помои в уши льют наперебой,

Кичась ненормативным лексиконом,

Своей непогрешимостью пьяны;

Высокой злобой речи их полны,

Удел толпы — молиться их иконам.

Каких сигналов им не посылай,

А все равно сбиваются на лай,

Учтивость им, что клинопись узбекам.

Своим умом посмел ты жить? — увы,

Оплёван будешь с ног до головы,

Тебя уже не числят человеком.

Как я устал от от этого хамья,

Его теперь повсюду до фига,

Оно стрекочет весело и бойко…

Любитель оскорбительных острот,

Сперва отмой от них свой грязный рот —

Пусть это будет рот, а не помойка.

Представь себе, что можно и не так,

Без грязных слов и матерных атак,

По сути, мне и надобно немного:

Любезностью возьми меня в силки,

Учтивостью меня обволоки —

Тогда размякну я для диалога.

А нет — так нет. Игра не стоит свеч.

Предпочитаю вежливую речь,

С её старинной прелестью особой.

Я, может быть, из племени зануд.

Но не люблю, когда меня клянут,

И лица, перекошенные злобой.

2018

Уныхахия #10

Крикнешь ближнему в ухо — а он глухой.

Глянешь в очи ему — не видать ни зги.

Все по горло наполнено требухой.

Той, которой прислуживают мозги.

То ли всех охмурил закулисный маг,

То ль опять обнаглели вокруг враги,

То ли внутренний голос орет впотьмах,

Оттого, что ему не видать ни зги…

Спотыкаясь, бредешь не поймешь куда.

Поводырь заглох, как завел в тайгу.

А друзей — не видать, а врагов — орда.

В общем, вся катавасия — ни в дугу.

Эх, найти б режиссера — а ну, вылазь! —

Кто затеял, сволота, всю эту хрень —

Вот его-то и надо бы мордой в грязь —

Чтоб могильною тьмой показался день…

Можно ножик под ребрышко — не впервой.

И доигрывать партию без ферзя.

Только вот незадача — прохвост-то свой.

Своего, по понятиям, сдать нельзя…

2019

Уныхахия #12, или Баллада о вменяемости

И друг любимый на меня

Наточит нож за голенище.

Сергей Есенин

Я вменяем. Ты вменяем.

Не тушуйся. Не робей.

Адекватны, все мы знаем,

Чайка, голубь, воробей.

И погода адекватна:

Вслед за осенью — зима.

Хоть и есть на солнце пятна,

Не сошло оно с ума.

Всё как будто бы неплохо…

Есть одна деталь, увы.

Невменяема эпоха.

Это — боль для головы.

Впрок ли прошлого уроки,

Если память напряжём?

Есть в отечестве пророки!

Но не в нашем, а в чужом…

Невменяемы народы,

Страстью движимы благой.

Есть причуды у природы.

Кто вменяем, тот изгой.

Мы с тобой не догоняем.

Всё пошло теперь не так.

Делай вид, что невменяем.

Кто вменяем, тот дурак.

Так протухли и раскисли

Коллективные мозги,

Что забудь о здравом смысле.

Свой покой побереги.

Нынче модно быть кретином.

Скромно следуй за толпой.

Здравый смысл — под карантином.

Кто вменяем — тот тупой.

И давай рассудим здраво:

Если хочет большинство,

Каждый здесь имеет право

Быть немножечко того…

Притаись, как все, под маской,

И ни с кем, мой друг, не спорь.

Нас накрыла, как фугаской,

Удивительная хворь.

Слышим, видим, обоняем,

Но под гладкой кожурой

Баснословно невменяем

Каждый третий. И второй.

А вменяемость когда-то,

Век назад, была в цене…

Вот когда? Не вспомню даты.

Или всё приснилось мне?

Мне сияло временами

(Если выйду на балкон)

Небо звёздное над нами.

Ну и нравственный закон

Наполнял благоговеньем

Душу тёмную мою…

Я тем сказочным мгновеньям

Панихиду пропою —

Вопреки вождям-парторгам,

До краёв, до самых гланд

Затоплял меня восторгом

Тот закон (спасибо, Кант).

А сегодня от насмешек

Мной он бережно храним:

Слишком много злобных пешек

Потешаются над ним.

Крепко нынче сел на днище

Резвый некогда фрегат.

Точит нож за голенище

Где ни глянь, на брата брат.

Ты вменяем? Значит, болен.

Раз не хочешь быть как все,

Будешь живо отфутболен

На обочину шоссе…

Но пока — не смять меня им.

В общий гроб не уложить.

Ты вменяем, я вменяем.

Как-то надо с этим жить.

Разве можно на попятный,

Если рядом — хоть убей! —

Триумфально адекватны

Чайка, голубь, воробей?

2020

* * *

Мы блуждаем в лабиринтах сочинённой Богом пьесы,

Режиссёр куда-то вышел, позабыв о нас с тобой,

День и ночь над нами стаей вьются ангелы и бесы,

Вьются ангелы и бесы и галдят наперебой.

Мы слоняемся по сцене, мы свои не помним роли,

И от пьяного суфлёра тоже вряд ли будет толк.

Видно, мы — прости, Создатель! — эту пьесу запороли,

Нас галёрка освистала и партер угрюмо смолк.

Потрясающие маски шьют актёрам костюмеры,

Но пустеют коридоры, стоит только кашлянуть,

За кулисами гуляют незнакомые химеры,

И актёры по гримёркам дружно приняли на грудь.

Масло пролито на рельсы заплутавшего трамвая,

День пропитан серой влагой обесцвеченных небес,

И в окошко вместе с ветром, заунывно подвывая,

Кто-то бьётся в исступленье — ли ангел, то ли бес.

Вечерами чьи-то тени шевелятся в полумраке,

Мы от них ползём на сцену, перепившись в лоскуты,

Но и там из декораций подступают вурдалаки,

По привычке разевая окровавленные рты.

А за окнами и в душах всё печальней и темнее,

Плачут ангелы и бесы, в синем сумраке роясь.

И партер глядит на сцену, постепенно цепенея,

А галёрка матерится, сразу плача и смеясь.

И, с презрением к партеру, переполненному спесью,

Нежно глядя на галёрку, как она ни сквернословь,

Проплывает одиноко светлячком по поднебесью

Лучезарное светило под названием Любовь.

2020

Антония Гутова / Потсдам /

Родилась в Молдавии. По профессии — художник. С 1999 живет в Германии. Стихи пишет с юных лет. Переводит немецких классиков и современных поэтов. Победитель международного поэтического турнира в Дюссельдорфе (2010 г.) Многие стихи переводились немецкими авторами. Стихи и переводы публиковались в журналах «Эдита», «Neue Zeiten», в русско-немецких альманахах «Светотень», «Контуры», «Силуэты», «Горизонты», а также в антологиях «Четвертое измерение» СПб., 2008, «Тени Европы», СПб., 2009 г., «Куда летит кленовый лист», СПб., 2010, «Голое небо» СПб., 2012, СПб. Автор поэтического сборника «Звуки далекой флейты».

* * *

Что рассказать ещё

пред ликом поля,

где многих латы сложены

и путь закончен;

где твердь изрыта шрамами

невидимых сражений,

дождями слёз полита

не очерствевших душ;

где призраки толпятся одиночеств,

а память преданней собаки;

где в соснах трёх закручен лабиринт,

а солнце мимолетно, и туманы

растят чувств небывалых огоньки;

где усомнившихся ждёт

откровений участь,

где всё так зыбко и серьёзно,

а пораженья возвышают…

Что рассказать еще,

бросая в землю зёрна?

01.11.2013

Я мечтаю…

От себя ударяюсь в бега

И блуждаю на подступах к свету…

Я рисую стихи,

Сочиняю цвета

И к себе возвращаюсь при этом.

Опадая на дно, я цепляюсь за верх,

По лучу выбираюсь на сушу

И мечтаю, чтоб вновь

Ослепительный стерх

Охранял бы в гнезде —

Наши души.

Чтоб в объятьях весны

Растворилась вражда

И все чёрные сны улетели,

Чтоб цвели небеса,

Чтоб журчали снега

И пролески опять голубели.

05.03.2015

Лето

Сегодня день собой велик

после раздумий тусклой ночи,

и ширь его смести велит

за окоём туч серых клочья.

Для белых пышных облаков

пути небесные открыты,

за ними вслед, устав от быта,

душа стремится из оков.

Ей напитаться б силой света

в просторах солнечных долин,

там, где в лазури чашу лета

несёт прекрасный господин.

30.06.2020

* * *

Спадёт тогда с очей завеса —

Зловещих непроглядных туч,

Когда оценим в жути леса

Животворящий солнца луч.

Когда ступая в топь болота,

Глас выдохнем свой к небесам,

Всем сердцем призовём кого-то,

Кто луч протянет спешно нам.

Когда, почти что умолкая,

Отринет сердце липкий страх

И вдруг — спасётся, поднимаясь

Звездою в огненных лучах.

Осветит шаг приветным светом

Тому, кто хочет восходить,

Кто ищет истово ответы,

Кто выбрал в лоне Света жить.

11.12.2015

* * *

Принакрылись белым снегом

Серые дома — проплешины зимы,

Где отдавшись зрелищам и хлебу

То ль живём, то ль доживаем мы.

Каждый день бросаясь словно в омут,

Мы не в силах что-либо менять,

Не умеем жить мы по-другому,

Ропщем то на Бога, то на мать.

Мир трещит и делится на части —

Между ними есть еще мосток.

Время осознать, какой мы масти

И ступить на огненный порог.

13.12.2017

Молитва

Благодарю, мой Бог,

за боль, за муки,

за радость маленьких побед,

когда в бессилье опускались руки,

ты охранял меня от бед.

И в миг отчаянного часа,

когда душа безжизненна во мгле,

ты изливаешь снова чашу

своей заботы обо мне.

Тьмы отметая наступленье,

касаясь влагою ланит,

«Ничто, — мне шепчешь в утешенье,

Твоей души не сокрушит».

2007

* * *

Неизбежность наползает,

Катит времени каток,

Окружает, завершает

Чей-то жизненный урок.

Всё оставив без утайки,

Исчезают старики,

По пути сбиваясь в стайки

Вдоль неведомой реки.

Передав нам место с краю,

Свой изношенный мундир.

Стало быть, мы отвечаем

За оставленный нам мир.

Ищем новые ответы,

Хлеб несладкий свой жуём,

Всё что нажито планетой,

На плечах своих несём.

Хватит ль времени — не знаю,

Нам усвоить свой урок,

Неизбежность наползает,

Катит времени каток…

04.10.2016

* * *

Так злу вольготно в этом мире,

Но всё же есть в нём и добро.

Не раз поэты в новом стиле

Расскажут то, что так старо.

И лишь один из поколенья

Своей талантливой рукой

Напишет жизни продолженье,

И мир заблещет новизной.

Есть потому во всём движенье

И устремление вперёд,

Что неизменно появленье

Того, кто новое несёт.

Врата откроются для тайны,

Которой подступает срок.

Он будет вовсе не случайным,

В родном отечестве пророк.

Сотрутся правдою химеры,

Другой наступит сразу век,

Сознаньем чистым, светом веры

В нём обновится человек.

29.03.2021

* * *

Что наша жизнь? — сизифов труд.

День каждый — начинать сначала:

Вставать, откинув одеяло,

Неторопливо умываться,

Пить чай и медленно жевать,

И сделать что-то собираться.

27.10.2013

* * *

Ложится мгла

на старые ступени,

всё так же зябнет

в мелких чувствах человек, неужто зря

из крошечных мгновений

слагалась соль земли

за веком век.

09.12.2020

Странник

Мы затаились по домам,

Там недовольство по углам.

Там застоялся воздух ссор,

А сердце рвётся на простор.

И вот уже я по полям

Иду куда, не знаю сам.

Лиловой дымкой манит лес,

И необъятна ширь небес.

А ветер, гладя мне виски,

Уносит груз моей тоски.

Освобождение — в душе,

И посох-друг в моей руке,

И облаков нарядный флот

Ко мне торжественно плывёт.

Пыль на дорогах так тепла,

Как материнская рука.

Мне улыбаются цветы

И что-то шепчут вслед кусты.

Я, как они. Здесь им я — свой.

К себе вернулся я домой.

Я так же прост и так же чист,

Мне близок каждый малый лист.

Дыханьем лета дышит грудь,

В травинке каждой — жизни суть.

Мы все едины. Мы во всём.

Бог из всего нам создал Дом.

Тот мир прекрасный, что вокруг

Нам передал из своих рук.

Но отвернулись от него,

Живём, не зная для чего.

Мы затаились по домам.

Там недовольство по углам.

Там застоялся воздух ссор.

А сердце рвётся на простор.

2002

* * *

Синь неба вдыхай, пока жив.

В золоте солнца купайся.

Пением ручья омывай усталость.

Касанием ветра сметай огорчения.

Вникай в беседы деревьев и птиц.

Дружи с грядками и кланяйся полю.

В поклонах — любовь твоя к Земле.

Без любви этой — нет хлеба насущного.

Без любви этой — любая правда слабеет,

Без любви к Земле — нет будущего!

24.06.2014

Римма Запесоцкая / Лейпциг /

Родилась в городе на Неве, работала социологом, зоопсихологом, в археологических экспедициях, дворником, кочегаром, машинисткой, редактором и библиографом в Библиотеке Академии наук, редактором и корректором в различных издательствах. Ее стихи и проза печатались в ряде журналов, в сборниках и альманахах. Она автор двух стихотворных книг: «Постижение» (1994) и «Мост над пропастью» (2014) и книги прозы «Избранные сны» (2016).

Факс из английского консульства

Эта абсурдная, но характерная для нашего «постперестроечного» сознания история произошла летом 1996 года, когда в Петербург приезжала с визитом принцесса Маргарет, младшая сестра английской королевы. Я тогда недолгое время работала корректором в одной питерской газете, имевшей репутацию прогрессивного нового издания, свободного от тоталитарного идеологического балласта.

В тот день среди прочих материалов на мой рабочий стол легла и эта заметка о визите высокой гостьи. Там было, в частности, сказано, что принцесса Маргарет — дочь королевы Елизаветы и короля Георга IV. Хотя в мои обязанности не входило знание генеалогии королевского дома Великобритании, я сразу поняла, что с этой информацией не всё в порядке: каким образом Георг IV мог быть отцом ныне здравствующей принцессы, если Георг V, как вспомнилось, был кузеном последнего российского императора? О королеву Елизавету я сначала тоже «споткнулась». «Энциклопедический словарь» разрешил мои сомнения: оказалось, что есть две Елизаветы: и нынешняя королева, и королева-мать; а вот отцом принцессы был, конечно, не Георг IV, a Георг VI. Было очевидно, что это элементарная опечатка, и я, не предвидя никаких сложностей с выяснением данного вопроса, обратилась к сотруднику, ответственному за выпуск номера, а тот, поскольку этот текст был составлен на основании факса из консульства Великобритании, направил меня к автору заметки — молодой журналистке из отдела Культуры. И тут началось «очевидное — невероятное». Журналистка заявила мне, что принцесса Маргарет, несомненно, дочь Георга IV, потому что именно так написано в факсе из Английского консульства. Я очень удивилась такой странной логике и стала объяснять очевидные вещи: что Георг IV появился в русском варианте текста в результате перестановки палочки — римской единицы. Но молодая журналистка категорически не желала воспринимать мои слова — это было видно по ее лицу. В качестве последнего довода я предложила ей заглянуть в «Энциклопедический словарь», но такого «оскорбления» она вынести уже не могла. «Послушайте, вы, — даже покраснев от возмущения, обратилась она ко мне, всем своим видом показывая, что только хорошее воспитание и демократические взгляды не позволяют ей прямо послать меня куда-нибудь подальше, — я отвечаю за каждое слово, за каждый знак в этой заметке, составленной по факсу из Английского консульства, а в нем напечатано — Георг IV, можете сами убедиться». — И она протянула мне оригинал факса. Там было сказано, что принцесса Маргарет — младшая сестра королевы Великобритании Елизаветы II. (В заметке, предназначенной для публикации в газете, этой информации уже не было — журналистка почему-то сократила ее как маловажную, создав этим путаницу с двумя Елизаветами.) Нелепая опечатка в виде Георга IV также присутствовала в этом тексте. Я поняла, что ничего доказать в отделе Культуры мне не удастся, и снова пошла к сотруднику, ответственному за номер. Он, однако, сразу заявил, что за текст отвечает автор заметки и только с ней нужно решать этот вопрос.

Ситуация становилась безвыходной, у меня от этого явного абсурда разболелась голова, и я уже не понимала, что еще можно предпринять. Вернувшись в корректорскую, я решила посоветоваться с коллегами, но те отнеслись к этой ситуации философски и начали объяснять мне, что я напрасно так переживаю; они, мол, тоже раньше пытались доказывать свою правоту, но потом это им надоело. Ну и пусть номер выйдет с такой безобразной опечаткой. Ведь я указала на ошибку, а меня не захотели слушать. Значит, виновата будет журналистка — автор заметки, ее накажут, и правильно сделают. Да, «непробиваемость», негибкость мышления и самомнение молодой журналистки «новой формации» просто поражали, и мне, честно говоря, тоже хотелось, чтобы ее некомпетентность стала очевидной. Но еще больше мне хотелось, чтобы текст, с которым я работала, вышел без такой безобразной ошибки. Пока я пыталась пробить головой эту «китайскую стену», верстальщики уже набирали полосу завтрашнего номера с этой информацией, где по-прежнему не сдавал своих позиций Георг IV. Действовать нужно было быстро. Я решила сделать последнюю попытку: обратилась к старшему корректору и попросила ее все-таки попробовать «достучаться» до сотрудника, ответственного за номер. Она согласилась и вскоре привела его в корректорскую, где он лично прочитал в «Энциклопедическом словаре» годы жизни Георга IV и Георга VI, после чего лишь развел руками и стал рассуждать вслух: «Это сколько же лет должно быть принцессе Маргарет, если она дочь Георга IV?..» Выходило, что очень много, современные люди столько не живут. Будучи неглупым человеком, он понял всю абсурдность ситуации. Послали за автором заметки, но та уже покинула редакцию. Вместо нее прибежала одна из начальствующих дам и запричитала: «Нет, нет, нет, это факс из Английского консульства, дипломатический документ, мы не можем, не имеем права менять в нем ни одной буквы!». После этих слов, прозвучавших, очевидно, как пароль или секретный код, я увидела вдруг на лицах присутствующих такую растерянность, а точнее — элементарный страх, что не поверила своим глазам. Наступило гнетущее молчание. Куда там последней немой сцене из «Ревизора»! Мне показалось, что сцена, которую я наблюдала в этом натуральном театре абсурда, превзошла ее по силе выражения эмоций «прогрессивно мыслящих» журналистов новой России, можно сказать, культурной элиты страны. Такое не придумать, наверное, и гениальному писателю, так достоверно не сыграть и очень талантливым актерам. Да, рабская составляющая натуры «демократических» журналистов, не выдавленная по капле (не захотели они последовать примеру А. П. Чехова!), обнаружилась во всей красе перед Господином Факсом Из Английского Консульства, текст которого был, оказывается, настолько священным, что даже явный абсурд в нем не подлежал исправлению. Прошло какое-то время, прежде чем ответственный за номер сотрудник пришел в себя и принял волевое решение. Он заявил: «Исправлять не будем, раз нельзя, но сокращать-то можно. Поэтому убираем абзац про родителей принцессы. Неважно, кто она и откуда»… Вот в таком виде и была напечатана эта многострадальная заметка, составленная по факсу из Английского консульства: мол, приезжает к нам откуда-то какая-то принцесса Маргарет (ведь информация о том, что Маргарет — сестра английской королевы, еще раньше была вычеркнута из текста).

Я не хотела больше идти на эту неблагодарную службу, но все-таки пришла — и даже получила награду: журналистка, автор заметки, изволила со мной поздороваться (что, надо сказать, не было принято в этой «демократической» газете). Таким жестом (который был использован лишь единожды, что подчеркивало его исключительность) сотрудница отдела Культуры на доступном ей языке, вероятно, выражала мне благодарность: ведь я своей настойчивостью отвратила от нее заслуженное наказание — не считать же наказанием творческую командировку в Нидерланды. Через некоторое время я услышала по радио, что она получила за серию статей о Голландии премию на конкурсе молодых журналистов. Такая вот история с географией.

Наталья Гребенко / Пльзень /

Родилась в городе Новогрудок, Беларусь. Специалист в области историко-культурного наследия. Более десяти лет жила в Бельгии, потом переехала в Чехию. Стихи пишет с ранней юности. В 2009 году в Лондоне вышел первый сборник стихов Натальи Гребенко «Полет в неизвестность…», также ее стихи были опубликованы в сборнике «Пушкин в Британии», альманахе «Золотая строфа», журнале «Кругозор» и других печатных и электронных изданиях.

* * *

Полутона, застывший Лондон…

С картин старинных мастеров

Туман спадает, словно локон.

Его вуалевый покров

Морщины улиц облекает,

Как рифма вязи тонких строф.

Рассвет в помятом, теплом фае

Плывет на лодке вдоль реки,

В своих ушедших снах блуждая.

Немые звезды-ночники,

Растаяв на свету, украдкой

Мечты запрячут в тайники.

Здесь тени кажутся загадкой,

И на распев считает шаг

Дождем разбуженная кладка.

Одев потрёпанный пиджак,

Спешит в делах незримый город,

Биг-Бен идет: «Тик-так, тик-так…»

В ознобе поднимая ворот,

Он утоляет на Флит-Стрит

Надежд неизмеримый голод.

Немного пьян, слегка хандрит

Случайно отразив в витрине,

Устало-серый колорит.

Огни в играющем камине

Слагают из углей сонет.

Его не будет и в помине.

Один из мириад фацет,

Спасенный кистью от потери.

Лишь горсть рассыпанных монет…

2014

Стиль короля

(посвящается стилю Буль)

Время во фраке из черного дерева

И черепаховый блеск маркетри

Золотом лоз бесконечность отмеряли…

Статью спокойного высокомерия

Цоколь увенчан… Молчанья пари…

Веер пальметок, символика лилии…

Лик Аполлона, изыски пике…

И прихотливо изогнуты линии,

Пышность аканта, геральдика имени…

Огненной бронзы круженье в витке…

Блики сияний зеркал над консолями…

Четкий картуш на военный сюжет…

Образ вполне завершён кабриолями.

С музыкой, мягко даримой виолами,

Стиль короля. «Невозможного нет!»

2007

Измена смерти

Веер бабочкой порхает,

За рисунками скрывая

Лунный лик с улыбкой «но»…

Как прибой ласкает берег,

Кутает нагое тело

Расписное кимоно…

Тихий отзвук сямисэна,

Нежный взор молчит покорно…

Что же робок самурай?

Поцелуй со вкусом вишни —

Вот она, измена смерти,

Её самый острый край…

2008

* * *

Камертон Луны

На нотном стане ветвей —

Безмолвный бемоль.

У тонкой струны

В театре ночных теней

Главная роль.

Звучание тишины

Лунные звуки.

Мелодия с вышины

В зале кабуки.

2020

Япония

Слезинка звёзд на лепестке пиона,

Несмелый взгляд — смущенное молчанье.

Журчит ручей, сбегая вниз со склона…

Легка так акварель, очарованье.

И тонкая тропинка, нитью шёлка,

Ведёт все выше, с небом на свиданье…

На лотоса цветок присела пчелка,

Любуясь вновь жемчужным отражением.

Пусть камыша шумит густая челка…

Восход зари подарит вдохновенье,

Окрасив небо лаской снов ириса,

Рождая первый луч — судьбы мгновенье…

Да шум ветвей зелёных, кипариса,

С оглядкою на гибкий стан бамбука,

Вбирает солнечную радугу нарцисса…

Там древней мудрости рождается наука.

Полутонов тончайших смысл глубокий.

И сердца стук — загадка чувств и звука…

Такой безбрежный мир, такой далёкий.

В садах вселенной лепестками вишни.

Ты был там, подскажи, он одинокий?..

2006

Мария Савкина / Санкт-Петербург /

Родилась в Ленинграде в семье философа и музыканта. С самого детства начала писать стихи, с 5-ти лет играть на скрипке, с 13-ти увлеклась написанием песен. Уже в пятнадцать лет Мария выступает на крупных площадках России с известными рок-группами. 2014 год — плодотворный композиторский период: Мария работает в песенном жанре и пишет аранжировки к альбому «Игра в классики» (гр. «Сурганова и Оркестр»), получившему статус «Золотого альбома» России. Авторский проект Марии, в котором представлен ее музыкальный и поэтический талант — рок-группа «PlanetaVE». Среди ценителей ее творчества много представителей творческих профессий. Стихи Марии Савкиной неоднократно публиковались. «Если бы меня спросили, что такое стихи Марии Савкиной, я бы ответила: „Мария Савкина — это Пикассо в поэзии, та же органичная изломанность линий, та же обнаженность эмоций, та же симфоничность и музыкальность“», — такую оценку стихов Марии дала поэт Татьяна Реброва.

* * *

Где-то на Земле

есть наш крошечный дом,

а где-то есть миры

гораздо больше, чем наш.

Там безумный бог

роняет Землю, как мяч —

покатился мир.

Но в этот миг неудач

просто ты обнимай меня еще.

В этой маленькой тьме мне хорошо.

Подлый год был белым —

клетки календарей совершенно пустыми.

Полчища дикарей казались мне милыми:

бегали, спотыкались и мерились силами.

А просто ты обнимай меня еще

в этой маленькой тьме.

* * *

Сколько нелюбви впереди,

сонного души забвенья.

Бродим во тьме

под настроение.

И боимся дать слабину,

гордо выправляя спину.

Снова ко дну

по серпантину.

Вновь пыльный сезон:

я вижу только звон,

он рвет по лоскутам.

Вновь черный горизонт,

но всё будет хорошо —

мне обещали Там.

Мне бы не искать середин,

просто помнить запах моря.

Но среди льдин

черпаю горе.

Разрушают ветхие сны едкими лучами лампы,

а вдоль стены

сумрака эстампы.

Вновь пыльный сезон,

я вижу только звон,

он рвет по лоскутам.

Вновь черный горизонт,

но всё будет хорошо —

мне обещали Там.

* * *

Без тебя тишина и покой?

Ветер между могильных плит.

Заунывных мелодий вой

с этим ветром тоскливо летит.

Я подхватываю и пою:

подпеваю, запомнив едва.

Гулом, звенящим за упокой,

аккомпанирует листва.

Юрий Радзиковицкий / Эссен /

Радзиковицкий Юрий Михайлович — педагог с сорокапятилетним стажем, проработавший многие годы в системе народного образования Ставропольского края: учитель русской словесности, инспектор отдела образования, директор гимназии. С 1999 года проживает в городе Эссен, Северная Рейн-Вестфалия. В течение десяти лет работал в Воскресной школе, обучая детей чтению и основам правописания по разработанным им авторским методикам. Написал и издал книги: «Истории Листии», пособие для родителей по обучению детей чтению; «Потаенные смыслы», начальный курс понимающего диалогового чтения для учащихся старших классов; «Окна», книга рассказов; «Тормашки», занимательные очерки по истории русских слов и выражений; «Оригами бытия», собрание эссе, мемуаров, новелл и повестей; «И дик, и чуден…», сборник фантастический прозы. С текстами указанных книг можно ознакомиться на авторском интернет-сайте: про-чтение. рф

Зеркало. Сказка не только для детей

Люди хотят, чтобы их окружали только зеркала. Чтобы отражать и отражаться.

Айн Рэнд

В одном доме тихо жило-было большое овальное зеркало. Жить для него — означало висеть на стене в коридоре. Вернее, висела рама, в которую зеркало было вправлено. Рама была тяжёлая и украшенная затейливой зеленоватой мозаикой.

Основным занятием зеркала было отражение всего, что оказывалось перед ним. Например, лиц, которые, вглядываясь в себя, пытались тут же внести необходимые изменения в свою внешность и уходили, довольные увиденным отражением. Часто подбегала девочка с двумя косичками на худеньких плечиках. Она строила в зеркало гримасы и убегала, показав напоследок язык неизвестно кому.

Но постоянно в зеркале отражалась старая потемневшая картина, писаная маслом. На этой картине, висевшей на противоположной стене, было изображение древнего загадочного, почти сказочного замка, затерянного в заоблачных высотах закарпатских гор. Казалось, что ещё чуть-чуть, и какой-то запоздалый путник постучится в дубовые двери, обитые железом, и зажгутся огни в тёмных окнах мрачного замка, звякнут запоры и засовы, …и начнётся страшная история про одинокого странника и приведение, ждущее здесь свою случайную жертву.

Зеркало сочинило много таких жутких историй. Но никому их не рассказывало. Не дело зеркалу рассказывать истории, даже если они и захватывающе интересны. Его дело отражать! И зеркало любило этим заниматься. Но суть в том, что всё, что оно могло отражать, были только несколько знакомых лиц, физиономия дурашливой девочки и этот замок с его ужасами, придуманными самим зеркалом. И всё! Больше ничего!

Правда, в нём иногда, но очень редко, случайно отражались какие-то кусочки неба, дома, деревья. Эти изображения долетали до него из далёкого окна только в солнечную и ясную погоду, и если были раздвинуты узорчатые занавески. Но благодаря такой редкой возможности, зеркало узнало, что существует огромный мир, красивый и интересный. И ему всегда хотелось оказаться в этом мире и отразить его весь в себе, чтобы и люди, и эта озорная девчушка, вглядываясь в зеркало, одновременно со своим отражением видели этот неповторимый мир и были зачарованы им.

Об этом она часто говорила с маленьким зеркальцем, что лежало в замшевой сумочке, которую иногда забывали на полке под тяжёлой рамой зеркала. И та неоднократно подтверждала, что этот мир велик и разнообразен. Ведь маленькое зеркальце часто брали с собой и открывали в самых разных местах, чтобы навести порядок на своём лице. И тогда в нём отражались корзины цветов в киосках и озорные зайчата в зоопарке, великолепные особняки и морской залив, зелень лесов и зигзаги тропинок на лугах, зубчатые вершины гор и затейливые облака на лазоревом небе рано утром, на зорьке.

Однажды, во время одного из таких занятных разговоров, маленькое зеркальце из замшевой сумки сказало, что оно узнало, как можно помочь овальной собеседнице увидеть этот огромный мир и отразить его. Оказалось, что ей случайно стало известно, что капельки воды, высыхая, превращаются в лёгкий пар и уносятся ветром далеко-далеко, где они потом выпадают дождём в реку, озеро и море.

— Тебя же моют тёплой водой, — продолжала собеседница. — Хотят, чтобы ты было чистым. И ты долго после мытья бываешь влажным, пока капельки воды не исчезнут, не улетят. Раз так, тебе, овальной моей подружке, надо улететь вместе с этими капельками-путешественницами и с ними же выпасть потом в реки и ручейки, озера и моря, болота и океаны, и даже в лужи. И попав туда, ты сможешь отразить весь большой мир.

Овальное зеркало часто потом задумывалось над этим заманчивым советом:

— А может быть, мне, действительно, улететь с маленькими каплями воды и встретиться с этим загадочным и бесконечным миром, — размышляло оно.

И наступил тот миг, когда зеркало решилось и однажды улетело далеко-далеко, выпав потом с дождём везде, где могло: в реки, в озёра, пруды, ручейки, моря и океаны, и даже в многочисленные лужи, большие и маленькие, на улицах и площадях, на бесконечных дорогах и причудливых тропинках.

И с тех пор все реки и озёра, моря и океаны, и даже лужи стали отражать всё, что оказывалось вблизи или над ними. Раньше такое отражение было невозможно, а теперь, благодаря овальному зеркалу, покинувшему свою красивую раму-клетку, стало возможным. Оно теперь жадно отражает весь этот прекрасный и удивительный мир. И остановиться не может! Такое оно жадное до этого мира, огромного и чарующего.

А что стало с тяжёлой рамой, что висела в коридоре? В ней нет теперь зеркала, но есть изображение того загадочного замка, что было на картине на противоположной стене. А на месте картины там висит портрет маленькой девочки с косичками на плечах, всё ещё показывающей язык всем, кто проходит мимо.

И ещё. Не мойте своё зеркало тёплой водой. Иначе вы обнаружите, что у вас нет зеркала, а есть изображение загадочного замка. А ваше зеркало уже начало жадно отражать огромный и прекрасный мир. Вы всё же хотите его найти? Оно вам дорого? Ищите тогда его в реке, в озере, в море, в луже, что рядом с вашим домом. И не ходите по лужам: вы обязательно разобьёте те удивительные изображения, что творит овальное зеркало. Берегите лужи, и вы спасёте этот изумительный мир, что так любовно отражён в них.

So wie so Leben. Арабеска эссенская

Жизнь не в том, чтобы жить, а в том, чтобы чувствовать, что живёшь.

В. Ключевский

Совершенно неожиданная жара для Северной Рейн-Вестфалии. Уже с утра под тридцать градусов. И ни дуновения ветерка, ни долгожданных облаков, уж не говоря об освежающем благодатном дожде. Всё живое изнывает. Даже буковые деревья напротив балкона начали сбрасывать листву и сухую кору, неожиданно став почти белоствольными. Чтобы выйти из дому, надо сделать определённое усилие: уж больно не духоподъёмным кажется это выдвижение под палящий зной остервенелого солнца. Но холодильник и фруктовая ваза на столе дают совсем однозначные указания: идти в магазин надо. И в очереди на выполнение этой директивы никого нет. Собрался и пошёл в ближайший магазин «Reve». Он не из дешёвых, но уж лучше переплатить и сократить свои подсолнечные страдания. Уже возвращаясь с увесистой сумкой, надо ведь отсрочить время до следующей вылазки в огненный мир, останавливаюсь на перекрёстке. «Куда ж нам плыть?» Может быть, пойти прямо, под светофор и далее, на следующем перекрёстке, свернуть налево, чтобы зайти в магазин приветливого афганца, сносно говорящего на русском языке: «Здравствуй! Где ты был? Почему я тебя не видел? Заходи. Чаю хочешь? Покупай. Всё дешево. Бери больше. Давай я тебе помогу? Что тебе надо?» А мне хочется сегодня купить только упаковку турецкого галетного печенья. Или свернуть сразу налево и зайти через сотню метров в «бекерайку» и купить брецелей, выпечку в виде винтажных вензелей, чуть солоноватых и достаточно жёстких. Легенда гласит, что когда-то баварский король поручил испечь хлеб, сквозь который можно было увидеть солнце. Так появилась национальная немецкая выпечка — брецель. Мой выбор пал в пользу этих кренделей, если их так можно обозвать. Но не потому, что мне приспичило лицезреть сквозь них раскалённую плазму дневного светила. А только затем, что они вкусны и долго хранятся. Направившись в сторону кондитерской, я шёл вдоль оживлённой автомобильной трассы, невольно наблюдая за разнообразием транспортных средств. А когда оторвал глаза от этого калейдоскопа цвета, форм и мелькающих силуэтов водителей и их спутников и взглянул в сторону каменных строений по левую руку, полагая, что дошёл до намеченной цели, то встретился глазами с полным человеком, восседавшим в инвалидном электромобиле. Он медленно ехал мне на встречу, при этом очень внимательно рассматривая меня. Что его заинтересовало во мне. Возраст, осанистость, седовласые пышные усы и борода, кепи с несуразно длинным козырьком, моё медленное вышагивание, обременённое тяжестью ноши и вымученное пеклом — не знаю. Но, уже почти подъехав ко мне, он с лёгкой миротворной улыбкой произнёс: «So wie so Leben» («Так или иначе — это жизнь»). Я не успел ответить ему, так как мы с ним разминулись. И вскорости вошёл в «бекерайку». Сделав там предполагаемую покупку, зашагал домой, всё ещё находясь под впечатлением от этой неожиданной встречи. Чем больше я над ней размышлял, тем более сущностной она мне казалась. Ведь этот инвалид с позиции своих нелёгких жизненных обстоятельств, заметив многое, осложняющее моё существование, решил меня воодушевить, сказав, что мы всё ещё живы, не взирая ни на что. Мы живы: нас греет пылкое солнце, навстречу летят автомашины, вороны на деревьях затеяли грай, и обнажённость женщин под палящими лучами всё ещё притягивает наши взоры и будоражит кровь. А жизненные тяготы лишь маленькая толика нашей жизни. Некая дань ей. Сами эти мысли достаточно банальны. Но возникшие в результате такого милосердного посыла совершенно незнакомого человека, они приобрели значимость не откровения. Нет. Но такое соприкосновение с уже известной истиной сняло с неё покров истёртости и банальности. Она вдруг стала в данный момент очень смыслоозначенной и долго после этого случая жила во мне как некий источник жизнеутверждающего настроения и поведения.

Я был кустом

Я — лишь маленький завиток пены на гребне волны, уходящей в мгновение ока в безбрежность природы и человечества.

Ж. Маритен

Мне нравится следить за бегом речных вод. И как-то, чтобы продлить это удовольствие, я решил надолго задержаться на речном взбрежье. И осуществил это самым кардинальным способом, став большим раскидистым кустом, что рос в десятке метров от речного потока. Я долго потом вспоминал те ощущения, то восприятие жизни, те радости, те удивления и наслаждения, те испытания, что мне дала моя «кустовая» жизнь. Вот в вечерних сумерках налетит тёплый ветерок, запутается в космах моих веток и листьев, расшевелит меня после полуденной дрёмы и улетит далее играть с белесыми верхушками речных перекатов и водоворотов. Наступающая ночь своими сумерками, а потом и темнотой скроет берега реки. Лишь лунные блики бесшумно бегут по плотной поверхности речных вод. Но иногда вся эта благость взрывается, и из речных глубин взлетает нечто серебристое, с ощеристой зубатой пастью и красными навыкате глазами. Взлетит, зависнет высоко над водой и с шумом плюхнется вниз. Долго потом под лунным мерцанием расходятся круги по речной глади. А то падёт под утро с реки влажный покров тумана, и начнут появляться в туманной дали неясные тени, какие-то затейливые фигуры и очертания. Заухает во мгле сова, с другого берега глухо ей ответит другая. Жутковато становится моей «кустовой» душе. И захочется тогда солнца, света и ярких бликов на речной глади.

Бывает, что налетит жестокий ураган: мощный и злобный. Силится тебя с корнем вырвать из земли и отправить куда-нибудь подалее, скажем, в волшебную страну Оз. Пригнёшься в такие минуты, скукожишься, вцепишься в землю всеми корнями и корешками, забудешь всё на свете, только одну мысль лелеешь: удержаться, удержаться, удержаться. Как внезапно налетел, так внезапно и исчез непрошеный налётчикхулиган. И сразу тишина. Расправишь веточки, шевельнёшь листочками, вздохнёшь с облегчением всем существом и подставишь всего себя под тёплые капли дождя. Умоешься, очистишься от принесённой ветром пыли и грязи. Глянешь в уже появляющуюся синеву небес и тут же захочешь вслед за поэтом воскликнуть: «И жизнь хороша, и жить хорошо!..»

Михаил Рахунов / Чикаго /

Михаил Ефимович Рахунов (1953) поэт, переводчик, международный гроссмейстер по шашкам, родился в Киеве. С 1995 года живет в г. Чикаго, США. Автор четырех книг стихотворений, многократно печатался в русских и зарубежных журналах.

* * *

С женой в кино шагает друг,

Сидеть им дома недосуг,

С высокой липой наравне

Их тени пляшут на стене.

Горят прилежно фонари,

Им быть в дозоре до зари,

И спит на новенькой скамье

Вершитель судеб — Бытие.

Сегодня крутят славный фильм,

Там ловкий вор неуловим.

В кино шагает старый друг,

Планета делает свой круг,

Стучат часы, бегут года

За холм, за реку, в никуда…

Параллели

Мир двуличен — он по краю

Вьёт и радость, и беду.

Я на поезд опоздаю,

Я на поезд попаду.

Буду ехать первым классом,

Спать на полке с багажом,

Разбавлять горилку квасом,

В ресторане пить боржом.

Врать о Лондоне соседке,

Петь в плацкарте «Ямщика»,

Фолиант мусолить редкий,

Ночь сражаться в «дурака».

На конечной остановке

Побегу в метро не то,

Увезет водила ловкий

Нас с попутчиком в авто.

Буду ярок, как на сцене,

Проведу весь день в пивной:

Этот мир — он тем и ценен,

Как шкатулка, он — двойной.

Вы попали под машину,

Укатили за бугор —

Всё на равных, все едино

С давних лет, с недавних пор.

А все-таки жизнь прекрасна…

А все-таки жизнь прекрасна,

И, что там не говори,

У жизни, устроенной наспех,

Есть цельное нечто внутри.

Стучится в окошко ветер,

Летят журавли на юг,

И чувствуешь: всё на свете

По правилам и не вдруг.

И легкими воздух вбирая,

Ты думаешь налегке,

Что всё — от края до края

Послушно твоей руке,

Что всем управляет будто

На этой земле человек:

Взмахнешь — и настанет утро,

Еще раз — и выпадет снег…

* * *

Умирает старое, прорастает новое,

Только в полном здравии серебро столовое.

Вынули, почистили — отгуляли праздники,

И в буфет — подалее, для другой оказии.

Пусть дома разрушены, души пусть развеяны,

Но живет столовое серебро вне времени.

Знающее в точности меру своей ценности,

Спрятано, ухожено — и навеки в цельности.

Не дано нам, пишущим, быть в такой же почести.

Не дано нам, ищущим, — ни в труде, ни в творчестве.

Все так хрупко, временно, как весна на Севере,

Как листок скукоженный на осеннем дереве.

* * *

Немного наивная ясность

И ритма упругая плоть…

Есть только причастность — причастность

К твоим озареньям, Господь,

К твоим нестареющим звездам

В моей двуязычной судьбе,

Которые разно и розно

Вещают собой о себе.

Я часть твоего проявленья,

И отзвук пространств и времен,

И дар, что мне дан от рожденья,

Бесспорно, тобой окрылен.

И там, где родятся светила,

Где тайны твоей глубины,

Моя зарождается сила —

Метафоры, звуки и сны…

* * *

Как бабочка из гусеницы тела

Рождается в прекрасной новизне,

Моя душа проснулась и взлетела,

Чтоб стать свободной и не тлеть во мне.

Душа парит, расправив крылья, где-то

Осталось ночь, сияньем смущена.

Все это сон. Но, вместе с тем, все это

Любого изумительнее сна.

Земля внизу, я вижу все извивы:

Вот горы, реки, сёла, города;

Деревья сада — уголок счастливый,

Торосы, снег — глухое царство льда.

Я окрылен, и мне понятен сразу

Весь Божий замысел и весь его расчет.

Все вдруг открылось и привычно глазу:

Меняет краски, временем течет.

И пусть одни не призывают Бога,

Другие бьют поклоны горячо —

Я рядом с Ним, я у его чертога —

Гляжу на мир через его плечо.

Алла Кречмер / Нетания /

Автор пяти романов и четырех поэтических книг, состоит в СРПИ — союзе русскоязычных писателей Израиля, лауреат международного фестиваля «Открытая Евразия» (2018, Тайланд) — 3-е место в категории «Проза»; финалист международного фестиваля «Эмигрантская лира», Бельгия (2019 и 2020); лауреат международного фестиваля «Словенское поле» — 1-е место в заочной номинации (2020), 1-е место в международном конкурсе имени Саши Чёрного; 2-е место в конкурсе православной лирики имени Ивана Крестьянкина; финалист поэтического конкурса «Русь моя» (2020). Финалист международного литературного фестиваля «Арфа Давида» (2019), Израиль. Печатается в поэтических сборниках в Израиле, России, Беларуси, Бельгии, Болгарии, Германии, в журнале «Русское литературное эхо», Израиль.

Степь

Пыль поднимает бегущий в степи табун,

Прячутся звери вокруг — их пугает топот.

Если взойдут в поднебесье сто тысяч лун,

Ветер погони навряд ли сойдёт за шёпот.

Ветер погони по-волчьи и быстр, и лют,

Хлещет арапником, вот мне плечо задел он.

Освободила судьба от надёжных пут —

Кони сбежали, не видя вдали предела.

Неба шатёр освещён золотой зарёй.

Всполох на нём, словно блеск на атласной ткани.

Солнца восход нам напомнит пожар степной,

Будто сам Тэнгри[5] от бед и невзгод шаманит.

Даже столб пыли в рассветных его лучах

Станет дождём золотым и, земли касаясь,

Он превратится в счастливого века прах,

Тот, что в извилинах памяти исчезает.

Что остаётся нам в жизни? Степной ковыль,

Каменный идол в скрещенье дорог забытых,

И ни жилья, ни колодца на сотни миль,

Только развалины, камни, кресты и плиты.

Февраль в Петербурге

Мой город, снегом занесённый,

Опять в плену февральской вьюги.

Дыханьем юноша влюблённый

Подруге согревает руки.

Ещё неделя, и с разбега

Ворвётся март неукротимый.

А нынче, кажется, навеки

С зимой сроднились нелюдимой.

Февраль затянет пояс туже.

Он копит на людей обиды.

Дрожат на улице от стужи

Атланты и Кариатиды.

Весь лёд коньками разрисован

Здесь, на катке, напротив окон.

А снеговик, как грустный клоун,

Гуляет в сквере одиноко.

Снежинки, словно балерины,

В полёте кружат пируэты.

Холодный ветер дует в спину

Бредущего в тоске поэта.

Идёт от Невского к Дворцовой,

А там вразброд огни и тени.

И поиск рифмы пустяковой

Ему, как светопреставленье.

А в небесах снежинкам тесно,

Летят с дождём в густом тумане.

И снова Ангел странным жестом

Рукою машет на прощанье.

Напомнит нам, что мир не вечен,

И что душа сгорит, как факел.

Но как прекрасен в этот вечер

Сквозь снега пелену Исаакий.

Осенняя дорога

Безлюдье и безлесье,

Осенняя стезя.

По городам и весям

Бегут, летят, скользят

Опавших листьев орды

И всадники-ветра,

Усталые когорты —

Унылая пора.

Посыпан снежной солью

Подмёрзшей грязи ком.

Я осени невольник

Иду своим путём.

Иду, отбросив морок

Несбывшейся мечты.

То роща, то пригорок,

То мокрые кусты.

Непросто мне отречься,

Мои метанья — блажь.

Жизнь не бывает вечной,

Да и любовь — мираж.

Вернётся бумерангом

Тоска во тьме ночей.

А вслед мне смотрит ангел.

Продрогший и ничей.

Бунин в Грассе

Разноликие дома,

Запахи духов и розы.

Жизнью пишется роман,

В нём опять любовь и слёзы.

Жизнью пишется строка

О любви последней, грустной.

Но печаль её легка —

Та, что слышим в речи русской.

Зори утра из-за гор,

Суета на старой вилле —

Там, где каменный забор

Скрыт ветвями бугенвилий.

Город пыльных площадей

Щедро дарит напоследок

Сон о темноте аллей.

О лугах российским летом.

И о знойной тишине

Чаепитья на террасе.

Было это или нет —

Дни любви и грусти в Грассе.

Дима Кандид / 1963–2021 /

Дима Кандид (Дмитрий Кандидов) — фотохудожник, родился в 1963 в Москве. Окончил театрально-техническое училище (ТХТУ) по специальности «театральный свет». Там же, в училище, детское увлечение фотографией (тогда еще аналоговой) получило серьезную теоретическую и практическую основу. С 2010 года увлекся дигитальной фотографией, остался, однако, верен убеждению, что фотография должна получаться сразу, без компиляции. С 1991 года обосновался во Франкфурте-на-Майне, член немецкого Союза Художников (BBK Frankfurt), участвовал в выставках и арт-событиях. В 2014–2016 годах путешествовал по Индии. Был одним из инициаторов проекта «Senstallations» в 2017. Излюбленные мотивы: настроение пейзажа, неповторимость личности, текучесть времени.

Когда я узнала от друзей, что Димы с нами больше нет, мне невольно вспомнилась строка из песни Вероники Долиной: «Мы все надеялись на чудо… а чуда не произошло». Сгорел — быстро и тихо. Несправедливо. И для всех неожиданно — потому, что все, кто знал и любил Диму, надеялись на чудо…

Татьяна Ивлева

Вспоминаю несколько наших «фотографических прогулок» по Франкфурту. Всегда интересно наблюдать за работой профессионала. В здании университета в Вестенде, где свет из огромных окон падает отовсюду, он сделал несколько моих, наверное, лучших портретов. Человеческие лица меняются непрерывно. У нас у всех тысячи лиц, как у Шивы — рук. Как найти среди них наше подлинное, совпадающее, хоть отчасти, с нами самими? Здесь «техника» не поможет, нужны интуиция и талант. Диме это поразительно удавалось.

Алексей Макушинский

Мы и виделись-то с ним всего пару раз. Но меня завораживали его работы. Я любил этого человека. Наверное, за талант!

Борис Марковский

Не хочу о нём в прошедшем времени. Дима — светлый человек, открытый новому опыту, знакомствам, странам. Я думаю, он выбрал свой псевдоним Кандид не столько из-за схожести с фамилией, но из-за внутреннего подобия герою романа Стругацких «Улитка на склоне» — такой же упорный, готовый каждый раз начинать сначала, чтобы дойти до заветной цели, будь то земное или божественное, занятная, ещё никем не замеченная, сценка жизни или приближение к Богу.

Виктор Штивельберг

Дима Кандид — прекрасный фотограф! Его любовь к фотографии и путь, который он выбрал, ещё раз подтвердили, что Свет, Композиция и Момент — это наша Святая Троица. Жаль, что мы не познакомились лично.

Владимир Сычёв

Есть тип людей, настолько наполненных бесконечным внутренним светом и настолько искренне хороших, что поначалу подозреваешь подвох. Потом выясняешь — подвоха нет. А потом они уходят. Всегда слишком рано. Остаются фотоработы, на которых мир лучше, чем он есть. Остаётся свет.

Александр Ланин

Кандид видел и тонко чувствовал привычный мир, его хрупкую красоту, неповторимость. Умел передать свое видение нам. Лица на фотопортретах — живые, с историей и биографией. Он верил в красоту и доброту. И веровал. Легкий, веселый, он всегда оставался на стороне света. Он и сейчас там.

Полина Орынянская

Осознание того, что Димы нет больше с нами, так и не пришло. Напротив, чувство его присутствия не покидает, в большой степени благодаря его работам. Каждая фотография подсвечена Диминым талантливым, весёлым и мудрым взглядом создателя и участника прекрасного карнавала жизни. Похоже, Диме удалось сложить из своих фоторабот слово «Вечность».

Анна Германова

Дина Дронфорт / Франкфурт-на-Майне /

Дина Дронфорт (1963, Москва) — поэт, куратор литературного проекта «Невод». Родилась (1963) и выросла в подмосковном Томилино, живет в Германии с начала 90-х годов. По профессии IT-специалист, свободное время отдает литературе и фотографии. Публикуется в ежегодной «Антологии поэзии русского зарубежья» издательства «Алетейя» (СПб.), сетевом альманахе «45-я параллель», журнале «Крещатик», альманахе «Эмигрантская Лира». Лауреат литературных конкурсов в Бельгии и Германии. В 2009 году вышла книга стихов «Огонь в ладонях». Готовится к выпуску новый поэтический сборник «Корни для Юлии».

Фото на кухне

Эта кухня не старится —

стариться мне.

Помнишь, кошка-красавица,

тюль на окне…

Мыли чайник фарфоровый.

Куришь ещё.

Расставаться нескоро нам —

снова прощён.

Всё поправится, верую!

Ждали не зря

понедельника, первого

и января…

Весенний напев

От вороньего диалекта

до шафрановой стайки нот —

разомлев на припёке, ветка

кулачок листвы разожмёт.

Всё вернётся — дождём по листьям,

маргаритками в мураве.

Всё, как водится — так же быстры

те же ласточки в синеве.

В берегах лебединых стариц

та же будет бродить вода.

Те же лошади — стать и глянец!

Только я не вернусь сюда.

По примятой траве у края

утонувших в воде лещин

навестить вас придет другая,

постарев на пяток морщин.

Мимо яблони, мимо окон,

по тропинке к вам не приду —

я останусь гулять в далёком,

зеленеющем вечно, году.

* * *

То ли снег, то ли слива роняет цвет.

Посмотри в окошко! Ответа нет.

За безвременьем звёзд, за одним штрихом,

угасает имени звук… О чём

в тишине задумался твой телефон?

По теплу ладоней скучает он

или видео сливы цветущей в нём,

или наше селфи, ещё вдвоём.

* * *

Твоего рожденья не отметят

ни молва, ни новая звезда.

Безрассчётно растеряв года,

как-то проживешь на этом свете.

Но в конце попробуешь свести

воедино нити всех событий

и придешь на Суд не как проситель —

но как сын — с ответами в горсти.

Людмила Маршезан / Париж /

Родилась и получила высшее образование в Харькове, но по национальности парижанка с русской душой; с 1984 года проживает в Париже. Три книги в соавторстве с мужем опубликованы по-французски. По-русски издается: в «Русской Мысли», «Из Парижска», «Смена», «Крещатик» и др. В 2018 году вышла книга «Рассказы из Парижа» (Алетейя СПб). В 2020 году лауреат международного конкурса имени дюка де Ришелье в номинации эссе «Бриллиантовый дюк». В 2021 году награждена медалью Джека Лондона за творческую изобретательность и вклад в развитие современных литературных традиций.

Матери и дети

Раннее детство ребёнка определяет жизнь взрослого человека.

Конфуций

Париж, ежедневно меняя своё лицо, бережно хранит в памяти вековые истории. Его улицы — открытая книга с многозначительной скрытой сутью. Попытаемся «прочесть» нарядную и элегантную Сент-Оноре. В XVIII веке в доме № 374 находился знаменитый салон Madame Жофрен, который называли литературным королевством Сент-Оноре. Традиция сохранилась и в XIX веке, но уже в доме 261, на фасаде которого метровыми буквами значилось: кафе «Voisin» — легендарное место встречи освистанных авторов: Альфонса Доде, Густава Флобера, Эмиля Золя, братьев Гонкур. У каждого в прошлом был театральный неуспех. Иван Тургенев влился в этот круг гениальных писателей, предварительно дав клятву о его публичном «освистании» в России. Что может быть восхитительнее дружеской утонченной беседы под стать изысканным блюдам? Зал ходил ходуном от взрывов смеха и громового голоса великана Флобера (1 м 85 см). Ранимый Густав, рано вырвал из сердца любовь к женщине, заменив её подвигом служения искусству. Он избегал шуточек, касающихся слабого пола, но как обойтись без них, если неразлучные братья Гонкур, которых называли единым именем Жюль-Эдмон, по-братски делились очаровательной любовницей. Тургенев от души веселился. Он был человеком лёгкой эротической впечатлительности. Здесь, среди друзей, в опьянённом литературой обществе, он сбрасывал своё добровольное любовное ярмо, ощущая себя свободным и счастливым.

Братья Гонкур оставили в своём дневнике записи о Тургеневе: «Это очаровательный колосс (1 м 91 см), нежный, беловолосый великан. Добродушное выражение его глаз ещё подчёркивается ласковой напевностью русского акцента» Удивительно, что Иван Сергеевич, как его прозвал Гончаров, «бархатный плут», при всей своей богатырской фигуре обладал почти женским «пискливым» голосом. Как и у всех незаурядных людей в нём совмещались многие противоположные черты, пытаясь примерить непримиримое: совершенство человеческого духа и любовь к замужней женщине, — досадный трагический разлад, истрепавший его душу. Устами своего героя Базарова автор говорит, что «мы приблизительно знаем, отчего приходят телесные недуги, а нравственные болезни происходят от дурного воспитания». Он сам добровольно величал себя «овечьей натурой». В письме к Некрасову, Тургенев писал: «Меня надо высечь за мой слабый характер». О его «слабом характере» ходили исторические анекдоты. Вот один из них.

Поспорили Толстой и Достоевский, кто лучше роман напишет. Судить пригласили Тургенева. Иван Сергеевич сидит у себя в кресле и думает: «Достоевский — человек нервный. Если я скажу, что его роман хуже, он и зарезать может. С другой стороны, Толстой — граф. Тоже лучше не связываться. А ну их совсем». И в ту же ночь уехал к Полине Виардо в Париж.

Как же так сложилось, что в здоровом теле — овечий дух?

Придётся нам заглянуть в Иваново детство.

Понедельник, 28 октября 1818 года (9 ноября по новому стилю). Свежевымытый, после дождя, осенний день. В полдень, в Орле, родился Иван Сергеевич Тургенев. Однако орлом он не стал. Мать обрезала крылья. Может быть поэтому, сам не ведая свободы, мальчик ловил птиц, держал их в неволе. Его колыбелью стало село Спасское-Лутовиново. При большом достатке матери, Варвары Петровны Лутовиновой, имевшей свой оркестр, театр, огромное барское имение в берёзовой роще с оранжереями, винными погребами, с домом в сорок комнат и конечно, церквушкой, детство Ивана Сергеевича должно стать волшебным. Не стало. Жестокость матери, отравившая юные годы ребёнка, запугала его на всю жизнь. Оскорбления и бессмысленные наказания деформировали характер Тургенева. Отец, изящный красавец, поглощённый донжуановскими подвигами умер рано, в 41 год. Варвара Петровна отыгрывалась на ребёнке за измены мужа. Она не была счастлива ни как жена, ни как мать. Кроме птичьего пения, Иван слышал вопли наказуемых крепостных и по себе знал «как хороши и свежи были розги» Варвары Петровны. Детство определяет всю жизнь человека.

В Лутовиновой текла кровь необузданных и полновластных бар. Нрав Варвары Петровны был крутой. Её эгоизм, властолюбие, а подчас и злоба развились вследствие жестокого и унизительного обращения с нею в детстве. В шестнадцать лет ей пришлось бежать из материнского дома, спасаясь от сексуальных домогательств отчима. Шестьдесят вёрст пешком! Задыхаясь, она вошла в дом дяди, старого холостяка, владельца села Спасское. Более всего, дядя любил псовую охоту. Варвара невольно и бессознательно усвоила некоторые мужские привычки и вкусы, выработав у себя мужскую строгость и самостоятельность. Оставшись после смерти дяди полновластной владелицей огромного состояния, Варвара Петровна требовала беспрекословного повиновения. Она была некрасива собой: небольшого роста, немного сутуловатая, глаза чёрные, сердитые, неприятные. Зло и властность были в ней натуральны и естественны. «Праздник зла» — так прозвали её соседи.

«…Опять повторяю мой господский, деспотический приказ: ты можешь и не писать, но я Николашку непременно высеку, жаль мне этого, а он прехорошенький и премилый мальчик. Смотрите, не доводите меня до такой несправедливости». Деспот меленького роста не понимала, что любовь нельзя заказать или выпросить шантажами. Мать не приняла вступление Ивана Сергеевича на литературное поприще: «Дворянское ли это дело? Да и кто же читает русские книги?» Madame тиран прекрасно говорила, писала и читала по-французски. Иван Сергеевич тоже владел многими иностранными языками. Легко вошёл большой Московит в парижскую литературную жизнь. Быстро появилась у него французская «шкурка». Его называли зеркалом русских противоречий: барин, либерал, западник, малодушный, щедрый, робкий, гениальный. Подобно российскому двуглавому орлу на гербе, он смотрел одновременно и на Восток и на Запад. Трагическое раздвоение.

Варвара Петровна основательно подмяла характер сына, что отразилось не только на нём, но и на характере его литературных героев мужчин, умирающих накануне, так и не совершив подвиг. Это нерешительные тюфяки, вечно сомневающиеся, да ещё и с претензиями. «Я таких любить не могу», — говорит Зинаида из «Первой любви». А кто может? Прототипом этих «ненастоящих» мужчин является сам Тургенев: «Я всегда в своих романах неудачным любовником изображаю себя».

Любовь Ивана Сергеевича к Полине Виардо, как некая психологическая загадка, решается довольно легко, если вспомнить мать Тургенева, маленькую, некрасивую, властную женщину. Тургеневу хорошо знакома радость подчинения, выполнения всех желаний Виардо, лишь бы она отвечала любовью и верностью. Но она бессовестно изменяла. И тогда великий классик создавал в своих произведениях образ женщины, жестоко страдающей и дорого заплатившей за свою измену. Полина Виардо родила сына Поля 20 июня 1857 года, т. е. 9 месяцев спустя после приезда Тургенева. Поль мог быть его сыном…, но в этот период у Виардо в любовниках ходил известный художник Ари Шеффер, который долго писал её портрет. Иван Сергеевич страдал и ничего не писал. Его мучила драма неизвестности: Поль Шеффер или Поль Тургенев? «Песнь торжествующей любви» нашего классика, скорее песнь неразделённой любви. Подле Виардо Тургенев нашёл оригинальное существование «вблизи бытия».

Тургенев — страстный охотник, но Виардо «охотница» была более высокого ранга. В её сети попадала только «крупная дичь». Полина держала его на столь коротком поводке, что Иван Сергеевич, влюбившись на старости лет в талантливую актрису Марию Савину наступил на «горло своему чувству», испугавшись, что Виардо вышвырнет его из гнезда. Так и прожил он всю жизнь на краю чужого гнезда, проиграв битву любви.

А счастье было так возможно… Вот, что пишет Иван Сергеевич ко дню рождения Савиной: «Вы стали в моей жизни чем-то таким, с которым я уже никогда не расстанусь». Вздохнул и расстался, написав ей после страстной встречи в вагоне поезда: «Влюблён ли я в Вас — не знаю…» А кто знает? Варвара Петровна?

Одно из любимых слов писателя — «меланхолия», а небо было для него «пустой беспредельностью», где затерялось его странное детство.

Волею судьбы Тургенев оказался хранителем талисмана А. С. Пушкина. Того самого сердоликового перстня, подаренного молодому ссыльному поэту в Одессе, Елизаветой Воронцовой, в знак любви. После смерти Александра Пушкина, этому талисману Жуковский придал новое символическое предназначение: он должен был из раза в раз передаваться достойнейшему из новейших писателей.

Такой писатель родился 21 мая 1914 года в Российской империи в городе Вильно. В 14 лет, вместе с матерью он переехал в Ниццу, но русский язык не забыл и в честь Пушкина назвал единственного сына Александром. Ему нравился причудливый каприз дальнейшей «судьбы» Пушкина. Его внучка Софья Николаевна вышла замуж за великого князя Михаила Михайловича Романова, внука Николая I. Таким образом, поднадзорный поэт и его самодержавный цензор породнились в третьем поколении! Поэтому судьбе он не доверял, а сам творил свою историю, свои легенды… Он сказал, что писатель должен быть по возможности совершенен. И он стал героем войны, получив все высочайшие французские награды, а крест за «Освобождение» на чёрно-зелёной ленте пришпилил к его груди лично генерал де Голль. Как вы догадываетесь, было за что. Всю войну любовь матери питала сына мужеством и уверенностью в победе. Он и не подозревал, что уже несколько лет назад закончился её земной путь, но мать была актрисой и гениально сыграла последний акт своей жизни, написав предварительно 250 писем сыну, которые постепенно пересылались ему друзьями. Этот иконописный образ мамы напоминает звезду, которая уже угасла, но свет её любви ещё долго продолжает сиять. Сын посвятил ей книгу-памятник «Обещание на рассвете». «Вместе с материнской любовью на заре вашей юности вам даётся обещание, которое жизнь никогда не выполнит. С первым лучом зари вы познали истинную любовь, оставившую в вас глубокий след. Поэтому повсюду с вами яд сравнения и вы томитесь всю жизнь в ожидании того, что уже получили…»

Мина Овчинская, символ абсолютной материнской любви, удивительно точно выбрала имя сыну — Роман, как эпическое произведение большой формы всей своей жизни. Вечерами читала ему Пушкина, Толстого, Тургенева, пела романс: «Гори, гори моя звезда». Выбор псевдонима поэтому не случаен: Ромен Гари — военное прозвище, ставшее с 1951 года официальной фамилией. Создание в 1974 году Эмиля Ажара не имеет эквивалентов в истории литературы. Ажар — это апофеоз гениального выдумщика Гари, сила и богатство его творческого воображения. За щедрый душевно-сердечный роман «Вся жизнь впереди» Гари-Ажар второй раз награждается Гонкуровской премией! А вот получить сердоликовый перстень Пушкина было не суждено. Увы, он был украден из Пушкинского музея, куда его передала Полина Виардо, после смерти И. С. Тургенева.

Для Ромена Гари талисманом его жизни была бесконечная и неиссякаемая любовь матери, которая так верила в него: «Ты станешь посланником Франции, известным дипломатом!» и он стал. Дипломатом. Героем. Знаменитым писателем, в прозе которого чувствуется мужество фраз и идей, а не изящная акробатика слов — это язык сердца. У Гари была светлая цель — разбудить читателя, «вакцинировать» его человечностью и вместе создать всемирное братство: «Настанет день, когда любовь признают самым главным чувством». Максимализм — вечный двигатель духа Гари.

Иван Тургенев и Ромен Гари — оба были выразительными, эффектными, яркими, запоминающимися, избалованными поклонницами. Любили франтить, изысканно одевались, почти не пили вина и не играли в карты. С восхищением читатели принимали каждое произведение этих авторов. Их богатырское телосложение, синь глаз, щедрость, не знающая границ, притягивали многих. Они объездили всю Европу и знали выдающихся людей своего времени, а на всех языках изъяснялись удивительно свободно. Они оба могли бы претендовать на звание «гражданина мира». У них был настоящий успех и восхищение. Многие фразы из их текстов стали крылатыми. Но если Тургенев заботился, прежде всего, о восприятии читателей, передавая запахи леса и цветов, то задача Гари — изменить мир, сделав его справедливее и человечнее. Недаром, его роман «Обещание на рассвете» горячо любим (несмотря на изучение в школе), молодёжью: «Воспитанный в воображаемом музее доблести и благородства, но не обладая удивительным даром своей матери видеть мир в радужном свете своей души, повзрослев, бросил миру отчаянный и гордый вызов, чтобы сделать его достойным наивной мечте своей матери, которую я так нежно любил». Гари натура мощная, победоносная, не знающая преград — горящий! Ажар и Гари происходят от горения и жара души, подчеркивая этим русское происхождение автора. Он даже зажигал сигару с двух концов, чтобы наглядно показать свой псевдоним — гореть! Не всегда легко и свято было у него на душе. Но свет в его произведениях, напоминает нам, что мы пришли в этот мир, чтобы сделать его справедливее. Живое эхо Гари по-прежнему актуально звучит, нужно только его услышать и запечатлеть в памяти.

Ромену Гари (Роману Кацеву) было бы не понять охотничьей страсти Ивана Сергеевича: убивать изящнейших птиц и одновременно восхищаться природой, знать наизусть пение дроздов и малиновок, названия цветов и растений. Если, будучи мальчиком, Тургенев ловил птичек, заточая их в клетку, то Гари на дипломатическом посту бывая в престижных домах, включая Белый Дом, — распахивал клетки, давая птицам свободу.

Тургенев был любезен до приторности, Гари — горек и насмешлив.

Пути Тургенева и Гари не отличались унылой прямизной. Слава сменялась сложными отношениями с окружающими. О них писали по-разному: влюблённо и ненавидяще, равнодушно и с завистью. Но им удалось зацепить за живое читателя, разбередить душу. Конфликт отцов и детей — вечно актуальная тема. Ещё Конфуций утверждал, что «твой сын, не твой, а сын своей эпохи». К сожалению, И. С. Тургеневу не удалось выйти из модели поведения барина и эмоциональных привычек, сформировавшиеся с детства. Его герои — мужчины страшно пугаются внезапностью счастья и не знают, что с ним делать. Ведь самому автору хорошо знакома радость любовного подчинения, он позволил Madame Виардо похитить его целую жизнь, шепча ей: «Буду счастлив тобою», не осмелившись сказать: «буду счастлив с тобою».

И. С. Тургенев с ранних лет невзлюбил брак и семью, потому что не было у него настоящей семьи и никто его не любил по-настоящему. Одиночество детства. Полина Виардо нутром сильной женщины сознавала, что Иван Сергеевич, при всей своей любви, не опора, а романтическо-поэтический туман, томление. Ломать налаженную супружескую жизнь Виардо не сочла нужным, но держала его при себе, как вздыхателя. Может быть поэтому Тургенев отличался полным отсутствием задора. Его скорее можно было упрекнуть в крайней мягкости и уступчивости. Жизнь его была полна упущенных возможностей. Тургеневу хотелось иногда заявить свою личность, но детский страх мешал и официальной спутницей писателя стала подагра. После получения наследства матери в 1851 году Тургенев приобрёл право равенства с другими гостями в салоне у Полины Виардо. Попрощаться с Варварой Петровной ему не удалось, когда он приехал, она уже лежала в земле Донского монастыря. Говорили, что не сдавалась она до последней минуты и в предсмертный час велела оркестру играть весёлые польки.

Гари писал с болью о невосполнимой утрате: «Постоянно возвращаться на могилу своей матери, воя, как покинутый пёс».

Тургеневу смерть матери принесла свободу, независимость, богатство. На кладбище, как собака, не выл, а написал повесть о собачке «Муму» — как преступление и наказание, где в самодурной барыне все узнали Варвару Петровну.

Старая французская пословица гласит: «Матери, воспитывайте детей так, чтобы у них остались ещё слёзы поплакать на вашей могиле». Только слепой дождь сжалился над бедной, несчастной богачкой Варварой Петровной Лутовиновой, пролив несколько слезинок на кладбищенскую землю Донского монастыря.

Стихотворение 25-летнего Ивана Сергеевича, которое гусар Эраст Абау положил на музыку «Утро туманное, утро седое…» кажется написано ностальгирующим по молодости старцем. Тоска и печаль так гениальны, что жить не хочется. Какое-то символическое эхо грусти дрожит в этих строчках. Они хранят печать чего-то таинственного из жизни автора. А ведь жизнь молодого человека только начиналась… удивительно позорно. По горящему пароходу в панике метался девятнадцатилетний Иван Тургенев, отталкивая женщин и детей, пытаясь первым пробраться в спасательную шлюпку. Матушка написала ему гневное письмо: «Почему могли заметить на пароходе одни твои ламентации… Слухи всюду доходят! Там дамы были, матери семейств… ты трусил… Это оставило на тебе пятно, ежели не бесчестье, то радикальное». Мать требовала подвига, не понимая, что именно рабское воспитание привело сына к малодушию. Пятно это — Тургенев носил всю жизнь. Перед самой кончиной, уже без сил, попросил Полину Виардо записать по-французски рассказ об этом пожаре, объясняя, что трусливым молодым человеком был не он, а другой, похожий внешне на него человек. Рукопись хранится в доме-музее Тургенева в Буживале.

Мать Гари воспитала героя. Он воевал в воздушных силах Свободной Франции. Из их эскадрильи в 200 человек осталось в живых пятеро. Ромен был штурманом на бомбардировщике и вся ответственность за выполнение задания ложилась не него. Гари, тяжело раненый в живот, с ослепшим от взрыва пилотом, сбросил бомбы на объект и только потом дал команду возвращаться. Наверное, впервые в истории ВВС, ослепший пилот, благодаря чётким инструкциям Гари, после нескольких попыток, сумел приземлиться. Ромен Гари потерял сознание, но на лице была радость. Он выполнил наказ матери: «Славный мой сын, я горжусь тобой… Будь сильным!»

Жизнь Ромена Гари — это серия прорывов, это борьба в полном смысле этого слова. Жизнь Ивана Сергеевича Тургенева напоминает спокойный степной пейзаж, где только время от времени появляются холмы и овраги — враги. Оба они были с выдающимся творческим талантом, короче говоря — гении. Но один гений с «овечьей натурой», другой — настоящий герой. Песнь русскому языку — самое главное в наследии Тургенева. У Гари — особое чувство ответственности и вины за несовершенство мира.

Сны очень много значили в жизни Тургенева. Он относился к ним с опаской, как будто сквозь обычный мир пробивался другой, таинственный страшный. О призраках он не только писал, но говорил, что видел их. Вот его записи: «А на душе у меня темнее тёмной ночи… Могила словно торопится проглотить меня». Страх смерти и горестное уныние одолевали Ивана Сергеевича на протяжении долгих лет жизни. В шестьдесят лет он перестал быть созвучным времени, оторванный от родины и эпохи.

«Тот не живёт, кто боится смерти», — сказал Лев Николаевич Толстой. Ромен Гари не боялся ни войны, ни смерти. Боялся торжества пошлости. Он был хозяином не только своей жизни, но и смерти, утверждая, что утром познав истину, вечером можно спокойно умереть. 2 декабря 1980 года Ромен Гари сложил с себя полномочия Рыцаря Человечества. Он застрелился в своей квартире на rue du Bac… Но любимые писатели вне смерти. Жизнь продолжает жить в их произведениях. Подобно живым людям, могилы и памятники в чужом краю одиноки и беззащитны. Поэтому гроб Тургенева с почестями увезли на родину, а прах Гари развеяли над любимым Средиземным морем, поэтому у него нет памятника из бронзы и гранита и это хорошо, ибо он бессмертен. Его смерть — это не уход, это возвращение к читателям.

На мраморном барельефе трибуны зала заседаний Национального собрания Франции величественно выделялись императорские орлы. После революции их превратили в республиканских петухов простым способом: подрезали орлиные крылья и прилепили петушиные гребешки. Петух, вроде бы и птица, с красивым оперением и голосом, но вот летать не умеет.

Дорогие матери, позвольте вашим любимым «орлятам» научиться летать, лелейте их крылья! Не забудьте, что

Быть женщиной — великий шаг,

Быть матерью — геройство!

Париж

Этот город красив и в слякоть, и в дождь,

Его славили все поэты.

Прислушайтесь… Здесь Достоевского дрожь,

Любви безответной лето.

Ахматовой Анне в Люксембургском саду

Читал стихи Модильяни.

Николай Гумилёв шептал: «Умру

Без гениальной Ани».

Классически просто Марк шагал,

Создавая свои шедевры.

Маяковский влюбившись, ужасно страдал,

Рассыпая в бульвары нервы.

Марина Цветаева «тайной тоской»

Сей город в стихах наградила.

Не знала она, что явной тоской

Нагрянет в Париж пандемия.

Жизнь превратилась в кошмарный сон,

Улыбки в «намордниках» стынут.

Любопытно… Тургенев, влюбился бы он,

Увидев в маске Полину?

* * *

Меня накрыли купола́ небес,

Заштопанных алмазною звездою,

А может, просто вдруг попутал бес,

И мне приснилось детство золотое.

Как старый сад в заре алел,

Крыжовник нежно-грубый спел,

Как мать шептала мне тогда:

«Гори, гори, моя звезда!»

А что люди вообще делают?

Делают вид. Стареют

И головою седеют,

Накапливают страхи

И отглаженные рубахи.

В лучшем случае — книги,

На десерт поедая фиги.

Только есть на земле чудаки,

Сумасшедшие простаки.

Просто так сердца зажигают —

Новым светом весь мир освещают,

Согревая зарёю рассвет,

Утверждая, что смерти нет!

* * *

Я судьбу ласкаю, как кошку.

Покорившись, удачи мне шлёт:

Брызнет солнышком на дорожку,

Крылья золотом подошьёт.

Мила Лангборт / Нью-Йорк /

Родилась и выросла в Москве. Окончила Московский Авиационно-Технологический Институт, затем Институт Современного Бизнеса и Академию Международного Бизнеса. В конце 1997 года с семьей переехала в Америку на постоянное место жительства. С тех пор живет в Нью-Йорке. Работала IT аналитиком/инженером в нескольких американских компаниях, включая крупную финансовую корпорацию, а также знаменитый телевизионный канал FoxNews. Всегда увлекалась литературой и поэзией. Пишет стихи и прозу. Член Клуба русскоговорящих писателей Нью-Йорка. Публиковала свои стихи и рассказы в нью-йоркских журналах, а также в Альманахах Клуба русскоговорящих писателей Нью-Йорка. Лауреат Международного Конкурса «Пушкинская Лира». Почетная Грамота Международного Конкурса «Пушкинская Лира» «За интересную тематику и неожиданные поэтические находки».

Были ли мы лучше?

(из цикла «Ностальгия»)

Не знаю, были ли мы лучше? Были проще.

С родителями жили, и бывало,

Надоедала тёщина жилплощадь,

Ох, как же она нам надоедала!

Но мы терпели, некуда деваться,

На всех парах мы все равно домой летели,

Чтоб вместе встретить праздник, чтоб обняться.

И понимали… нет людей роднее.

Мы ели пищу, что и наши предки,

Испытывая радость и свободу,

Калорий не считали и в газетке

Между собой делили бутерброды.

Не знаю, были ли мы лучше? Были чище.

За деньги мы любовь не покупали.

Хотя и я, и ты, и он был нищим,

За деньги мы друзей не предавали.

Мы были проще, с радостью дарили

И сами благодарно принимали.

Мы искренне друзей своих любили,

Ну, иль хотя бы просто уважали.

Подруга фотографию прислала,

Той куклы самой, что я подарила.

Вы не поверите, ни много и ни мало,

Но тридцать лет она ее хранила.

Не знаю, были ли мы лучше? Но сильнее.

В боях за колбасой очередями

(Мы крепче были, были здоровее)

Выстаивая долгими часами…

Сурово делая дела, чтоб просто выжить,

Не знаю, были ли мы лучше? Молчаливей.

Нам не мешал ненужный рой мыслишек.

Не знаю, были ли мы лучше? — Но счастливей…

Виртуальный мир

Виртуальный мир расширил границы,

На экране мелькают знакомые лица.

Мне хотелось в глаза твои окунуться,

Да уже и не хочется прикоснуться.

Я бы сказала: хочется удавиться.

И если так, если это случится,

Думаю, что никто и не удивится.

Никто не заметит потери бойца,

И бард свою песню споёт до конца.

Ну подумаешь, одним лицом

Стало меньше в Зуме,

Виртуально пляшем, виртуально поем,

Нам не до раздумий.

Много лет назад, в фантастических фильмах

Видеоаппарат телефонный мы так любили,

Может, и не верили, но так мечтали,

Что вот кнопку нажмёшь и — как будто в реале.

Мама не дожила… тогда не было скайпов и чатов…

И тихонько ушла, с родными не попрощавшись.

Вот счастливые мы в виртуальном, придуманном мире!

Друг у друга в гостях, как в одной коммунальной квартире.

Мы влюбляемся в чате, мы любим в WhatsAppe.

Сидя где-то в холодном, сыром каземате,

На экране мечтаем о чуде-юде.

…И рожаем, и провожаем — в Ютюбе.

………

Виртуально поем,

Виртуально танцуем,

Виртуально уйдём

В мир иной в том же Зуме…

День без новостей

Сегодня день без телефона,

Сегодня день без новостей,

Когда вдруг мир стал очень тонок,

И ты не ждёшь плохих вестей.

Когда стал мир совсем прозрачен,

И вскрылись тайны бытия,

И жизни смысл почти утрачен,

Есть в мире только ты и я.

И ты, пошевелив рукою,

Вдруг ощутишь души тепло,

Как будто ангел над тобою,

И кровь, как терпкое вино.

И мириады звёзд зажгутся,

Светящие тебе одной.

И хочется к ним прикоснуться,

И хочется пойти домой,

Где недопита чашка чая,

Открыта книга у камина,

Раскрыты ноты у рояля,

И мы с тобой совсем невинны,

Сидим, молчим, как изваянья,

Пытаясь тишину услышать.

И ангелы, махнув крылами,

Грехи нам отпускают свыше.

Юрий Арустамов / 1934–2014 /

Юрий Арменакович Арустамов (4 апреля 1934 — 17 июля 2014) поэт, гроссмейстер СССР по шашкам родился и большую часть жизнь прожил в Баку. После армянских погромов в Баку (1990) жил в Москве, затем в Израиле. Автор двух книг стихотворений «Вкус полыни» 2006 г. и «Моя родина — русский язык» 2016 г.

Эмигрантский романс

(разлука ты, разлука, родная сторона…)

О, позволь повторять это имя,

задушевное имя твое,

поднимаясь холмами крутыми,

или падая в небытие.

Не понять, где Фонтанка, где Лета,

где мазурка на шумном балу,

и чеканная четкость сонета

переходит в певучую мглу.

Киммерийское солнце не стынет,

и оазисов нет по пути.

Видно, мы заблудились в пустыне,

и не можем друг друга найти.

А когда-то ведь думалось гордо:

нипочем нам и Зевс и Харон.

Но уже из горящего порта

в ночь отчалил последний паром.

…Вспоминаю опять и опять я

то, что знаю и так наизусть.

И пускай невозможно объятье,

но останется память.

И грусть.

Тонкий луч пронижет темень

Деревенские закаты,

хор кузнечиков и ос.

Месяц выплыл из-за хаты,

как серебряный вопрос.

Тонкий луч пронижет темень

и вонзится в тополя,

как петух, что клюнул в темя

пожилого короля.

И означится на почве

синеватая тесьма.

Завтра на районной почте

не дождаться мне письма.

Я не знаю даже, где ты,

ненаглядный свет в окне,

и любимые поэты

не подскажут это мне.

…Водку пьет и курит нервно

и тоскует молодец —

не найти ему царевны.

Вот и сказочке конец!

Памяти ифлийцев

Слава книгам, что не были созданы!

За собою обрушив мосты,

под военными мрачными звездами

в бой вступали мальчишки Москвы.

Ополченцами и новобранцами

выбирали по росту судьбу,

неумелыми тонкими пальцами

обхватив спусковую скобу.

Не надеясь на жизнь, слишком длинную,

проходя сквозь стальной суховей,

они строки слагали былинные —

все во славу Отчизны своей.

…Называют кафе «Бригантиною»,

говорят, что стихи не горят.

Только ветер кружит над равниною

пепел книг невоскресших ребят.

И ведет нас привычной дорогою

злая память, чужая вина,

И глядит снова мачехой строгою

в наши детские лица война.

Что за сила нас всех отмолила,

сохранила для этой земли,

где лежат в безымянных могилах

молодые питомцы ИФЛИ?

Диоскуры

Не представить прочнее союза,

мы с тобой, как земля и трава.

Но сестер победившая муза

Интернета вступает в права.

И созвездья горят в Зодиаке,

и друг другу навстречу летят

только братьям понятные знаки —

лебединая песнь лебедят.

Раскаляется клавиатура,

прикоснуться спешат две души,

но не встретиться вновь Диоскурам,

все равно там — пиши, не пиши.

Вот сижу я, пристойный, как пастор

(в мире не было лучше бойца).

Забери, мой возлюбленный Ка'стор,

все бессмертье мое до конца!

Звездным курсивом

Геннадию Семенченко

Продолжается вечная гонка.

Патрулирует ангел в ночи.

И боксер ждет финального гонга,

и к больному несутся врачи.

Я захвачен заботой старинной

и забавой на все времена.

Помогите мне, Анна с Мариной,

и большая, в полнеба, Луна!

Но начертано звездным курсивом,

что всё только томленье и дым,

и что муза юна и красива,

вот и тянет ее к молодым.

На Парнасе тебя задержали,

моя радость, совсем неспроста.

Так и тянет сказать, как Державин,

что немотствуют ныне уста.

Не страшусь ни тоски, ни опалы,

ни безумного бега минут.

И в саду длинноногие каллы

дружелюбно при встрече кивнут.

Парк чудес

Лене Ханиной

В парк зайдешь — и сюрпризы такие начнутся!

Прилетает кукушка — крыловская птица.

Ничего не пророчит и выглядит куцо:

понимает, что в пифии вряд ли годится.

Лист кленовый без слова расстанется с веткой

и к ногам упадет, словно приз лотереи,

и напомнит об осени, желтой и ветхой,

и стране, где неплохо живется евреям.

Но пока еще лето горит бесшабашно,

без единого пятнышка синяя сфера.

Поменяться бы с кем-то судьбой баш на баш, но

это сделка плохая, по сути — афера.

Дальше — больше: река как подобие Леты

и гора — слепок той, где Сизиф тащит камень.

Сядь под ней, отдохни и пиши триолеты.

Все равно все друзья назовут их стишками.

А снаружи гуляет-поет себе быдло.

Разве важно, какого наречья и масти?

Поглядишь на него, чертыхнешься: «Обрыдло!»

Да уже не спастись от подобной напасти.

Но пока предо мной не открылся тот ящик,

обращаюсь с тоской: «Неужели, Всевышний,

никогда не дождаться чудес настоящих?»

— Были, были, голубчик, да только все вышли.

Продолжается вечная гонка.

Патрулирует ангел в ночи.

И боксер ждет финального гонга,

и к больному несутся врачи.

Я захвачен заботой старинной

и забавой на все времена.

Помогите мне, Анна с Мариной,

и большая, в полнеба, Луна!

Но начертано звездным курсивом,

что всё только томленье и дым,

и что муза юна и красива,

вот и тянет ее к молодым.

На Парнасе тебя задержали,

моя радость, совсем неспроста.

Так и тянет сказать, как Державин,

что немотствуют ныне уста.

Не страшусь ни тоски, ни опалы,

ни безумного бега минут.

И в саду длинноногие каллы

дружелюбно при встрече кивнут.

Леся Тышковская / Париж /

Фото В. Базана

Леся Тышковская родилась в Киеве. Окончила филологический факультет Киевского университета им. Т. Шевченко и Московский Институт Гештальта и Психодрамы. Кандидат филологических наук (монография «Мифы Марины Цветаевой»). Член Союза писателей Украины. Автор трех музыкальных альбомов, семи поэтических сборников. Стихи вошли в антологии «Освобожденный Улисс», «Антологию русского верлибра», «Киев. Русская поэзия. XX век», «Январский дождь. Поэты русского зарубежья», «Тени Европы», «Современный русский свободный стих» и «Русский стих Украины» и другие. Актриса театра и кино, автор-исполнитель моноспектаклей — one man show, объединивших пантомиму, книжную поэзию и театральную песню в «Театр Автора». Живет во Франции.

Посреди белых стен,

о которых когда-то мечтала,

я живу — как на белом листе:

всё пытаюсь сначала…

Короткие вспышки встреч

в жизни на ощупь.

Не разбиваться же насмерть

посреди мигающих фонарей.

Если бы ты существовал,

я бы ослепла.

Окружи темнотой надежды…

И жить, как Ундина.

И жить, как Ундина.

Забывать имена тех,

кто пил из моей реки,

радоваться новым именам.

В волосы вплетать поцелуи.

По щекам —

ручейки вместо слез.

Только ветер

может изменить лицо.

Как много желтых листьев

сентябрь срывает.

А мне казалось,

прощание лишь предстоит.

Вся нежность выпита.

И духота ночная

черешневую свежесть

в пряность вишни

преобразит,

а рты — в воронки ласки.

Но проступит

на тонких пальцах

кольцами рассвет.

И ивой — волосы.

И ветка расстоянья.

И лица, вспыхнувшие из темноты,

и взгляды неба в голых ветвях марта,

и беспричинная радость —

всё это не дает уйти

вовремя и с достоинством,

а превращаясь в молитву,

продлевает твое пребывание здесь,

твои следы на теле земли,

слова твои, впитанные воздухом —

всё, что развоплощает твой плен,

делает легче и вопросительней

твоё существование.

По дороге к небу

никогда не доходила

до последней ступени —

очень скоро начинала задыхаться.

То ли божественная лестница

поднималась всё круче,

то ли кислород уменьшался.

Опускаясь всё ниже,

никогда не оглядывалась.

То ли спешила домой,

то ли не понимала,

что возвращаюсь.

Заметив совершенство,

думаю о нем.

Пожелав совершенства,

молюсь о нем.

Приближаясь к совершенству,

ухожу всё дальше.

Елена Мордовина / Киев /

Прозаик, переводчик. Главный редактор литературного журнала «Крещатик». Редактор издательства «Каяла». Автор четырех книг «Восковые куклы» (СПб.: Алетейя, 2010), «Баланс белого» (К.: Каяла, 2016), «Призрак с Лукьяновки» (К.: Каяла, 2017), «Призрак с Покровки» (М.: UGAR, 2020). Живёт в Киеве.

Окно

С утра Катя готовилась к приходу оконщиков. Мама вчера нервничала, говорила, что Катя не сможет сама отодвинуть стол, что, когда никого не будет, придется просить самих оконщиков и потом им за это доплачивать. Предлагала с вечера всем вместе подготовить комнату. Катя была занята дипломом и потому резко отказалась, о чем теперь жалела, но не потому, что ей тяжело двигать стол, а потому что у нее возникло чувство, будто своим резким отказом она обидела маму.

Третий день валил снег. Почти не переставая. Их двор стал похож на новогоднюю сказку — из сплетения веток, покрытых полосами снега, вот-вот должен был появиться Морозко. По московским меркам их двор был густозасаженным — даже когда сооружали баскетбольную площадку, внутри оставили два дерева, и хотя залили их асфальтом под самый ствол, на деревьях это нисколько не сказалось. Баскетбольная площадка, крыша котельной — все это было нетронутым. Даже покров двора оставался девственно белым. Мамаши с детьми еще не вышли на утреннюю прогулку, а школьники и служащие только протоптали свои муравьиные дорожки по периметру. В снежном тумане скрылись гротескные силуэты дальних новостроек.

Подготовка комнаты заняла пятнадцать минут. Сначала она вынула все вещи из проема между шкафом и стеной — туда она обычно складывала старые сумки и пакеты с ненужными вещами — проем был узкий, поэтому складывать это все туда было очень удобно — и перебросила их на кресло. Затем она задвинула в этот проем левую штору и тюль, а вторую штору сняла и набросила на вещи, которые сложила в кресло. После она освободила стол: перенесла компьютер в другую комнату, а книжки и бумаги переложила на диван. Туда же она переместила диски и шкатулки с девичьими мелочами — пудрами, колечками, браслетами — которые обычно стояли на подоконнике. Теперь пришло время двигать стол. Хотя он был довольно тяжелый, Катя легко сдвинула его с места и, потянув с торца, пробуксировала к двери. Ковер под задними ножками стола сминался в гармошку. Надо было сначала его убрать, но руководствоваться задней мыслью было уже поздно. Переставив стол, она свернула ковер и вдвинула его под диван. Дело сделано.

До прихода оконщика оставалось еще полтора часа. Работать в соседней комнате было неудобно, тем более туда перекочевали все стулья, и она стала больше похожа на кладовку, поэтому Катя уселась у окна и стала смотреть на падающий снег. Нечасто выпадает свободная минутка для того, чтобы просто так сидеть у окна и смотреть на снег. В соседней комнате пластиковое окно давно установили. На центральной створке была москитная сетка — и ей теперь нравилось смотреть во двор через эту сетку. Мелкая-мелкая сеточка превращала пейзаж за окном в вышитую крестиком картину, оттого заснеженный двор с неизменной поникшей березкой представлял собой картину еще более патетическую. Какую-то слишком уж патетическую. Как будто из учебника родной речи за второй класс, где на цветных вкладках соседствовали «Московский дворик» Поленова и «Февральская лазурь» Грабаря.

Неделю назад она уже встречалась с мастером — и он ей очень не понравился: он делал расчет стоимости работ — ломиком со змеиным язычком ковырял рамы, стучал по балконному порожку, разбивал штукатурку. Потом приплюсовал к счету два кирпича, которые надо будет сегодня сбить. После его исследований она выгребла гору мусора — щепок и белой пыли — так что теперь просто пыталась представить, сколько этого мусора останется после того, как выломают эти два кирпича. Может, заранее настелить газет?

На ветку березы сел грач. Ветка покачнулась, и с нее осыпались комья снега. Грач покачался на ветке, тяжело взлетел и подался искать счастья в другое место.

Самолеты Аэрофлота сбились на подоконнике один на другой, как совокупляющиеся белые ящерицы. Модельки когда-то клеил брат. Теперь они стояли здесь, как на давно заброшенном аэродроме — одинокие, белые и ненужные. Ил-86 в полтора раза больше, чем Ту-154М. Такой вот половой диморфизм. Маленькая «Тушка» наползала на него левым крылом, цеплялась колесиками шасси и крепко держала — хвост в хвост. Казалось, сейчас она его одолеет — но они стояли так, замерев, словно их вдруг сковал неожиданный мороз — и весной, проснувшись от первых солнечных лучей, они вдруг отомрут и продолжат свои брачные игрища.

Без трех минут одиннадцать раздался звонок.

— Доброе утро.

Вошел совсем новый мастер с инструментами, попросил показать комнату. Катя что-то объясняла про кирпич, но он сказал, что все знает. От кофе отказался. Попросил веник, совок и мешок для мусора.

Так началась их история.

Кетти Боброва / Мюнхен /

Москвичка, окончила Инженерно-экономический институт с красным дипломом. Кандидат экономических наук. Работала в Научно-исследовательском институте экономики строительства. Старший научный сотрудник. Занималась исследованием строительства в труднодоступных районах крайнего Севера, за Полярным кругом. После окончания трудовой деятельности посвятила себя благотворительной работе. 90 лет. Первая публикация.

Заметки на полях

* * *

Как мне помочь тебе?

Уже стара я,

И сил уж нет.

Ты мой единственный,

Любимый, умный,

Талантливый мой сын.

Как мне помочь тебе?

Прошу я лишь у Бога

Сил ещё немного,

Чтобы подольше побыть

С тобою рядом.

* * *

Прожив всю жизнь

(Мне скоро девяносто),

Вдруг понимаешь,

Что ближе сына

Нет никого.

Любимый муж,

С кем жизнь была

Прекрасна,

Не может перевесить

Мою любовь к тебе.

О, если было бы возможно

Всё начать сначала!

Мне ничего не надо,

Лишь был бы счастлив ты.

С годами не умнеем мы.

Быть может, мудрости

Немного прибывает.

Кому она теперь нужна,

Коль изменить уж

Ничего нельзя?

Оставшись наедине с собой,

Прокручивая жизнь, как кинопленку,

Ты замечаешь лишь теперь

Свои огрехи.

О, Господи, как много их.

Когда ты молод

И обоюдная любовь большая,

Ты растворён в ней,

И всё кругом прекрасно.

Всё правильно кругом,

И трудно расставлять приоритеты.

На то она и молодость.

И все попытки хоть что-то

Как-то изменить,

Догнать упущенное — тщетны.

И мудрость ваша

Никому не нужна.

Но нельзя впадать в унынье,

Надо жить.

Унынье отнимает силы.

А их и так немного.

Живи по мере сил нормально,

По мере сил не торопясь.

Устал — зайди в кафе.

Их много в городе.

Сиди, пей кофе

Маленькими глотками

И смотри вокруг,

Как жизнь кипит.

Смотри на жизнь,

Которая идёт всё дальше.

Нет, всё это не бред.

И это очень трудно:

Превозмочь себя —

И дальше жить.

Так надо, если хочешь

Быть в строю

Ещё чуть-чуть.

По мере сил стараться,

Не отвлекаться

На серьезные болезни

И стойко их переносить,

И снова жить.

* * *

Со сном, как и у многих пожилых

Не очень хорошо, точнее плохо.

Когда ложишься спать,

Приняв таблетку, не сразу засыпаешь.

И чтобы сон скорей пришёл,

Ты должен думать только о хорошем.

И дальше создаёшь себе ты в мыслях рай

Такой, какой сама ты хочешь.

Стараешься, как можно краше

Успеть создать его.

Поэтому надо спешить,

Пока сон не отвлёк тебя.

А утром ты уже не помнишь

О своих желаниях, и это хорошо.

И снова ты ложишься спать,

И снова создаёшь ты рай себе.

* * *

Когда мне очень грустно,

Иду я в церковь.

Здесь много церквей.

Я выбираю ту, к которой

Легче мне добраться.

Мне нужно хоть немного

Посидеть в тиши, подумать.

У меня там есть свой уголок.

Туда заглядывают лишь

Иногда туристы.

Одна скамья, икона, свечи.

Зажгу свечу и долго я смотрю

На пламя с замиранием.

И просьба у меня одна,

Прошу ещё чуть-чуть мне силы.

Чтобы ещё могла побыть

Я рядом с сыном.

Мне кажется, пока ко мне

Здесь благосклонны.

* * *

Плохое знание языка

Страны, в которой ты живёшь,

делает твою жизнь неполноценной.

Обидно очень, но это факт.

И надо искать выход.

И ты стараешься бороться с этим,

Хотя бы в области культуры.

Была возможность у меня

Смотреть премьеры в театре драмы.

Из многочисленных спектаклей

Только один был мне понятен.

Стараясь что-либо понять,

Я злилась на себя и на актеров.

Пришлось отменить походы в театр

И смириться с этим.

И чтобы быть хотя бы немного «в теме»,

Когда бывала я в Москве,

Я, как безумная, театры посещала,

Старалась побольше посмотреть

И утоляла голод свой.

Здесь, в Мюнхене, спасала музыка.

Тут нет языковых барьеров.

Слушай, наслаждайся.

И наслаждались мы.

О, какие звёзды нам играли.

Какую музыку, какие дирижеры!

Это была жизнь!

Но время быстротечно,

И лет тебе уже немало.

И стало трудно посещать

Вечерние концерты.

Грустно, но помочь нельзя.

Однажды предложили мне

Билеты на дневное представление,

Но в цирк.

Я согласилась, цирк я люблю.

Билетов было два.

Я пригласила верную подругу,

И мы пошли.

Зал был полон.

Из взрослых, без детей,

Были лишь мы.

Весь зал был отдан детям.

Были каникулы.

Реакция детей, крики радости, восторг,

Топанье ногами перекрывали всё.

Звери были испуганы.

Они забыли, чему их учили.

Мы держались стойко до антракта.

Силы иссякли, и мы пошли домой.

Но «выход в люди» состоялся.

* * *

Мы ничего не знали о переезде.

Вспоминая, улыбаешься, конечно.

Из книг нам разрешили только

Три тома Пушкина стихов.

Ещё мы взяли штук 200 слайдов.

В основном на них я.

Вот только позы разные и платья.

Мой муж мне говорил,

Что я необходима, как ориентир на них.

Всё это было так давно и в Праге.

Лет через 10 в Мюнхене наткнувшись

На короб сей, была я очень удивлена.

Как могут взрослые тащить в страну другую

Всё это, ни разу не открыв коробку.

А даже если бы открыли, что дальше?

И всё равно щемило сердце,

Когда выбрасывала слайды.

На них была я молода, красива.

Ещё один предмет был привезён.

Когда рассыпался Союз,

Все выживали, как могли.

Стихийные базары всюду появлялись.

Без них нам было не прожить.

Контроля не было, конечно, никакого.

Была одна стихия,

Продукты даже на земле лежали.

О сроках годности продуктов

Не было и речи.

И всяк там торговал и чем угодно.

Весы там тоже всяк имел свои.

И чтобы как-то отстоять права,

Ходила я на рынок со своим безменом.

Такие небольшие на крючке весы.

Официально рынок имел контрольные весы,

Однако их никто в глаза не видел.

И где они и как найти их в этом рыночном угаре.

Одна надежда на собственный безмен.

И такая вот игра проходит, жаль сцены не было.

Берешь какой либо продукт.

Весы у продавца показывают

Два с половиной килограмма,

А твой безмен лишь полтора.

Да Бог с тобой, вещает продавец.

Ну, по рукам, бери как два кило,

И мирно разойдёмся.

Ты забираешь свой продукт

И благодаришь свои весы

За маленькую, но победу.

Я так привыкла, что безмен всегда при мне,

Что даже взяла его с собой в Германию

на всякиё случай.

Татьяна Ретивова / Киев /

Татьяна Алексеевна Ретивова родилась в Нью-Йорке, в семье русских эмигрантов. Правнучка писателя Евгения Чирикова. Окончила Монтанский университет, получив бакалавр по английской и французской литературе. В 1981 г. получила магистерскую степень по славистике в Мичиганском университете. С 1994 г. живет в Киеве, в настоящее время руководит Арт-Лит Салоном «Бриколаж» и является директором издательства «Каяла», которое издает художественную литературу, беллетристику, и нон-фикшн.

Навеяно розой ветров

I

Мы все еще

под колпаком

розы ветров,

наше пока не

урочище и не

подурочище, а

целый мезорельеф,

обжитый то мышами,

то мельницами. Где

пересеклись линии

бытия антропософского

моего? В софизме сферы.

И как нам повезло,

в очередной раз быть

носимыми движениями

ветров со склонов Лысой

Горы, вдоль Днепра и

между Голосеевскими

окопами, по стопам

генерала Власова, да,

и его 37-й армии.

II

Видать, я дожила

до такого пойменного

речного безумия без

вида на море или

выхода к нему. Азимут

не доходит до дому.

Стрелки сдвинулись.

Пространство сузилось,

превратилось в грядку.

Роза ветров не в шутку

разогнала мелких бесов

с кучек, покамест цвели

абрикосы — всуе, всуе, как

и все прелести Оригена.

Потушив пылающие костры.

С берегов Припяти, где град, мор,

саранча, все впереди, — роза двинулась

и пересекла всю латифундию.

Далее со златых уст Иоанна

промироточило очередное чудо —

творное. Кто эти близнецы неверующие

с обратным знаком, на Страстную?

Захлестнуло их это византийское

обрядоверие, магия мещанства.

Остальные на карантине, соблюдающие

дают вызов проскомидии. За шеломами

идет подготовка фарисеев к обнулению.

Но мы пока от этого освобождены, будучи

на правобережной части поймы реки Днепр,

где идет своего рода жертвоприношение.

Любовь в военное время

Воздух мерцает пыльцой, вопреки

смогу и дымке. Расплавляются

органы чувств. Мне мерещатся

танки, снующие, как мыши, по полю

через границу. Вооруженная нечисть

обновляет значение статуса

солдата (не)счастья. Все ощущения

любви нонче ограничены общим

выживанием, не более того.

Плотная листва заполняет мой сад

цветением, вдохновляя пока

над головой не появятся самолеты,

гражданские ли они? Неужели я одна

зрю через оптику Эльвиры Мадиган

Анданте Моцарта в фа мажоре

Концерта № 21 для фортепиано,

оглушающее меня синестетически

на фоне клубники со сливками?

Синестезия — это и есть способ выживания.

Ощущение вечности, почти компульсивное, где

мир — это запах и звук летнего бриза при

рассвете у самого Азовского моря. А там,

неподалеку, война взрывается вонью,

разрушая все, что ты прежде осознавал.

Волей-неволей ты ведешь счет количества круп

в кладовой, кошачьих кормов, соли, мыла,

спичек, кофе и чая. Мы выживем. С любовью.

Клевер луговой

Дарила тебе во сне

огромный вазон

клевера лугового,

к удаче, что ли?

Или это так нас

трехлистный знак

преследует, рассекая

моря, копыта, сушу,

личность и сознание.

А я в саду всё высаживаю

розовый клевер в борьбе

со снытью, представляешь?

Клевер — это же и clever-clover,

насыщенный азотом, он

обогащает почву под ногами

и пополняет пневму. Может,

это имелось в виду во сне?

Пополнение пневмы путем

разделения воздуха на азот,

кислород, аргон? Не-а, намекает

один из твоих полевых командиров,

предупреждая меня во втором сне:

— Не принимайте желаемое за

действительное! — угасая, сказал он.

Рябиновые ночи

В первую рябиновую ночь,

когда ушла Лёля, как буква

«Ё» из современного алфавита,

наш ковидный Овидий (КО) вышел

из подполья на берег того же

притока Днепра, где они

с его дружбанами заседали тогда,

в конце прошлой зимы, и еле

держась от горя выкурил

самокрутку одиноко. Дул

западный ветер, где-то там

на Неве лёд давно тронулся,

от треска холодок прошелся

аж до мозга костей нашего КО.

Не будучи славянофилом или

особым сторонником родной

мовы, КО все еще ярко помнил

свои хождения за три моря

в лихие девяностые, от Черного,

до Балтийского, до самого

Архипелага в Белом море,

на входе в Онежскую губу,

где они с Лёлей на байдарках

проникали в северные края,

и там в морошке и голубике

резвились, тешились, любили,

пока гормоны не подвели,

и выродилось новое племя

уже на берегах Десны. КО

все дымил и вспоминал,

стенания дерзкие любви к этой

самой миловидной продавщице

тютюна на округе, на берегу

притока Днепра. Но память

имеет свои подвохи, страсти

переродились, а он загрустил

по своей тютюнице еще сильнее.

Хотя, видать дело — табак.

Владимир Загреба / Париж /

Владимир Алексеевич Загреба — русский писатель. С 1976 живет и работает во Франции. После выхода в переводе на французский романа «Летающий верблюд» критика говорит о нем, как о «русском Джойсе». Член французского ПЕН-клуба. Сын офицера, погибшего при обороне города. Жил на Росстанной улице. Выпускник Суворовского военного училища. Окончил медицинский институт, затем Институт театра и кино. Живет в Париже.

Летающий верблюд

(Отрывок)

Бернар оставил на время погоню за философским смыслом своей переломанной жизни и вдруг, как-то совсем некстати, вспомнил четверостишье, которое он написал три года назад, когда он, Бернар, жил на улице Святого Мора или Мавра в XI районе Парижа и имел сразу двух любовниц: одну из шикарной булочной «La dernière brioche» (читай, как вздумается: «последняя булка» или «последнее пузо», как же ее звали? Она так хорошо пахла свежими хлебами) и другую из соседнего ресторана «Le pied rare». Ноги у нее действительно были редкие, как и ее имя: «Ифигения»… (Как же я ее с такой ногой… промахнул?)

А стишок был ужасно симпатичный и как-то укладывался сейчас в его физиологическое состояние.

На рю[6] Святого Маура

Не жизнь — сплошная аура…

На рю Святого Мора

Квартсъемщики — умора…

На этой улице, произносимой и так и сяк, всегда случались какие-то чрезвычайные происшествия. Сначала, лет двести тому назад, вернее, сто семьдесят пять, Saint-Simon, великий социальный, а не социалистический философ, по паспорту — Сlaude Henri de Rouvroy, ехал куда-то в понедельник по своим делам за город. И у этого дома с четверостишьем, на перекрестке улиц Святого Мора и Зеленой дороги, остановил свой экипаж… дилижанс, пролетку, карету, ну, ту самую, на железных рессорах, которая по маркизу Кюстину, не выдерживала русских зеленых дорог. Вышел из нее.

— Эх, хорошо… Кваску бы…

Вдохнул свежий сенморский воздух и обратился через окно к своей жене, дебело развалящейся «на рессорах» этих: «Как дышится, душка, моя подушка!..»

Огромный свирепый дог (из «Гамлета»?), весь в черно-белых яблоках, появился неизвестно откуда и укусил философа. За что? Да не за что, а за левую задницу, то есть — ягодицу.

Чуть повыше, в двухстах метрах от этого перекрестка Укуса, зеленая дорога лезет в гору. Именно здесь, после этой собачьей выходки-находки, лет через сорок восемь произошло другое запомнившееся событие, но уже национального значения. Тут, на горке, появилась так скромненько и вдруг — стена «коммунаров». Как раз напротив сегодняшнего кабинета по своевременному страхованию: «Даст Бог здоровье». Версальцы мордатого Тьера согнали десятка два коммунаров и пустили в расход… с наружной стороны кладбища.

На кладбище… у стула…

Мне не хватает — дула…

Ни те, ни другие, естественно, вопросов не задавали. Знали, за что. Уже позже, при Жискаре, четыре зеленые скамейки поставили. Сиди-думай перед тем, как выходить на баррикады. Мать-Родина, без головы (намек архитектора на Нику Самофракийскую) горельефом вылезает из наружной стены… и ручками, ручонками прикрывает своих заблудившихся в жизни детенышей, выступающих тоже неполными лицами — на шестьдесят процентов из стены праздничным гипсом…

Здесь никто и никогда не плачет, и даже по вечерам стена не освещена. Ну, ладно, Родина не уберегла… Бывает. Не защитила распростертыми ручками… тоже бывает. Но свет, падла, почему не провела? Республика не любит своих детей! Сначала — эти, потом — шуаны, затем, нет, простите — всегда евреи. И все без… освещения. Ну, ладно… было! Но почему же сейчас память не освещают, идиоты! На своей истории экономят? Приятель Бернара — анархист, со странной фамилией Засунич (куда?) кричал во все горло, размахивая красно-черным флагом с дырками и карманным желтым фонариком, в ту мокрую весну: «Света, дайте свету! Республика есть, а свету нету!»

Через 126 лет после того события и через три года после этих запоздалых криков, в этом же доме по Святому Мору, 36, на месте мистерики, исторукуса — случилось, с’est-à-dire[7], третье событие уже совсем незначительного, местного значения. Бернар пригласил в гости русского художника, который каждый день в фартуке почему-то, как заведенный, по каким-то египетским рецептам тер сухие краски, все время напевая себе и другим под нос: «Мы рождены, чтоб краску сделать пылью…» — два метра в плечах и метр шестьдесят от, так, поговорить-выпить, соседа через площадку. Свет был. На столе тоже: польская «Зубровка» с длинной задумчивой зеленой травкой (не зубром) внутри, золотой «Наполеон» местного производства и назначения, закуска… какие-то девочки, нет, не из «Редкого удовольствия», попроще. Сибиряк улыбался, не ел пельмени… когда Бернар, за сметаной на кухню… Вернулся через три минуты… не тридцать. Стокилограммовая туша представителя утонченной кисти (кистеня?) уже качалась. Принял на грудь?

«Ni соп tigo, ni sin tigo!»[8] — сказал гигант поиспански и без перевода рухнул, а вместе с ним и вертикальная надежда еще постоять за себя и за других на сегодня — упала пустая пузатая бутылка из-под коньяка. Ни закуски не тронул, ни девочек. Волочили тело через площадку втроем. Оно не задавало вопросов — просто выпало, выпило. Вопила жена по-русски напротив, но как удачно нашел Славик эту фразу? Невероятно, в России первый язык у художников — испанский!

Бернар прикрыл глаза: «Но как же все-таки звали эту девицу из булочной, предшественницу Ифигении, которая тоже… хлебами-булками?..»

Что-то неопределенное саднило душу… Но что? Все, вроде бы, не так уж хреново… Он с трудом повернулся на левый бок, скрипнуло то ли кровать, то ли полуживой каркас-тело. Из-за двери неслись какие-то крики, кто-то кому-то хотел дать по морде, но потом все стихло, дал?..

Все не так уже плохо, Грей… 90-й день… Голова уже — ничего себе, руки более чем менее, с ногами что-то тоже происходит: стали одновременно дергаться и подпрыгивать, когда толстяк с руками молотобойца, в белом халате, невропатолог и нервный психиатр — Бенаму резиновым молотком лупил изо всех сил по чашкам, вызывая коленный рефлекс. Вызвал-таки.

— А у «старины» рефлексов нет, только одни васильковые глаза и коленные чашечки без васильков-рефлексов.

Три дня тому назад Нелли, дежурная медсестра, тоже в этих нужных местах вполне развитая… (смену по этому принципу набирали?) случайно включила «Кассандру». Гренобль, как и «Кислая морда», уже спал, уткнувшись в свои подушки-телевизоры, а в Америке в этот поздний час никто не спал. «Кассандра» замигала красным и вдруг, раскалившись добела, ввела в «Василек» какие-то ослепительные декольте, фантастические прически, длинные и супердлинные ноги, вечерние платья с блестками и море, ну просто Черное море черных бабочек, орлиных носов и широких плечей… как в тот раз… с пивом. Многие из этой праздничной толпы получали «Оскаров» за недаром прожитый голливудский год, за не самый тусклый фильм, за самую американскую историю, опять же за самую выдающуюся попку и, конечно уж, за самую квадратную (волевую) челюсть. Лауреаты, как один, благодарили режиссеров, директоров картин (производителей?), съемочные группы, своих собак и кошек, а также осветителей и телефонисток. Целовались почти все, и многие прижимали к себе с таким трудом полученную золоченую статуэтку, трое — плакали, один — заикался…

— Он, — тихо ойкнула Нелли, прижимая руку с ртутным термометром к груди. Ртуть полезла по Цельсию к сорока — зашкалила, сменила шкалу-мужика, уцепилась за Фаренгейта и успокоилась.

— Кто он? — полюбопытствовал в свою очередь Грей, охнув, но уже совсем по другому поводу.

— Супермен.

И тут-то и въехал на сцену, весь в черном, на четырех колесах человек, с абсолютно синими глазами и абсолютно парализованный. На очередных конных съемках многосерийного телевизионного фильма пятилетняя американская кобыла «Utah-beach» сбросила супермена Голливуда себе под копыта, видимо, следуя русской транспортной поговорке: «Что с возу упало, то пропало», супермен упал, но однако не совсем пропал (какие люди в Голливуде!), а просто перескочил из седла… прямо в индивидуальную коляску. От супергероя Супермена суперсерии, за супертенью которого гонялось все суперженское население Нового Света и отдельные личности-тени из Старого, остались только… два синих вызывающих глаза, переносной (на батареях) дыхательный аппарат «Подыши еще» да четыре блестящих колеса. Но когда эти прекрасные останки выкатились на сцену, вся эта праздничная цветная масса вскочила, как один, на ноги, и гром, похоже, искренних аплодисментов на время затмил «бурные, продолжительные, переходящие в овации…» великих обязательных политтусовок и конгрессов. Хлопали, кричали, стучали ногами, а супермен сидел на пустой суперсцене в своей автоматической коляске «Роллс-Ройс» со своим личным, дыхательным, портативным «Поживи» и с удивлением спокойно смотрел вниз на своих соотечественников. Казалось, в его синих глазах таились полунасмешливые вопросы, которые он недавно сам разрешил: «Почему вы так ликуете? Вам нравится мой обрубок? Мои все четыре колеса, на надувных? Избавились от конкурента? Подождите… вы еще не видели в работе мой портативный»…

Бернар смотрел прямо в «Кассандру», и что-то в этом выехавшем «получеловеке» по-человечески, а не полу, говорило лично ему, было странно знакомо. Но что? Этот мучительный для Грея мыслительный процесс в тот вечер внезапно прервала мадемуазель Нелли:

— Я от него… балдею.

И сейчас, когда «Кассандра» ничего плохого, кроме «балдения» не предвещала, и карающие иглы дежурных медсестер не угрожали валяющимся в кровати усталым полуживым ягодицам, Бернар вдруг вспомнил единственную личную встречу с этим заморским синеглазым героем. Четыре года назад он приехал в Нью-Йорк пощелкать ножницами, потрогать пианино и девочек, перенять и передать, сделать десяток-другой причесок «восемь с половиной» (на изготовление каждой уходило восемь с половиной часов) à la Angela Davis, ну, той пантеры черной, ангела-налетчицы, Аньки-пулеметчицы. Его приятельница, экстравагантная американка — Еstele Waterloo, исступленно стригла, а не сливала весь Нью-Йорк, но особенно выстригала-вылизывала всех начинающих киноартистов и киноартисток в специальном созданном агентстве «Breit Adam’s-2» на Седьмой авеню, в доме 1288. Как бы приветствуя званых гостей «Adam’s», в центре тротуара мощный паровой гейзер легким паром (с легким паром) лупил почему-то вверх. А справа у входа (для симметрии?) хрупкая девушка в кремовом костюме и в черном цилиндре каждый день пощипывала с достоинством струны золотисто-зеленой арфы. За десять долларов, что-то совершенно незнакомое, из Гершвина.

Под малиновый гершвинзоновый перезвон Грей сушил тяжелым железным феном — ровесником войны за полный Indépendance (и полную Независимость) мокрые звездные головы, мел обычной деревянной шваброй только что отрезанные многообещавшие кудри и локоны, чистил до блеска бронзовые подножки «Show-boat» — a и с большим удовольствием впитывал эту сумасшедшую парикмахерскую атмосферу Нового Света. Однажды «старина», тот, который въехал сейчас в «Оскар» на шинах, на сцену… тогда еще в полной форме и тоже на шинах, подрулил к «Adam’s»-у на абсолютно белом кабриолете «MGB» с зеленым номером ЕВ-6775, New-Orleans и с игривой никелированной итальянской штучкой-надписью: гараж «Piretti». Не открывая дверцы, идол Нового света перемахнул через нее и быстрым шагом вошел в салон на радость всем присутствующим. Он бросил Бернару, который сидел спиной к выходу за пианино и бренчал только что родившуюся, еще совсем зеленую мелодию, с таким же зеленым, еще совсем недоразвитым (в лесу родилась елочка?) текстом: «Маленькая елочка, ты моя ель — колыбель…».

— Привет, старина…

— Салют, — кивнул Бернар, не оборачиваясь. Estel Waterloo заходила ходуном и waterloo-фом кинулась усаживать красивого супергостя в лучший супержелезный «Show-boat». Но это было так давно… в другой жизни.

Лейла Бегим / Прага /

Лейла Бегим родилась в Азербайджане, в Баку. Член Союза писателей Азербайджана, Европейского конгресса литераторов, Британского Поэтического общества. Автор ряда поэтических сборников, изданных на нескольких языках. На чешском издается в переводе Милана Дворжака. Автор и соавтор пьес, две из которых посвящённые Карабахской тематике («Мечтающие мальчики» и «Черные подснежники») поставлены в Баку народным Артистом Азербайджана Вагифом Асадовым. Автор идеи и сценария поэтического спектакля «Leyla Fons Vitae». Автор идеи и либретто к рок-опере «Immolatio». Обладательница различных литературных и общественных премий. Миниатюрная книга Лейлы Бегим, изданная на четырёх языках, размещена в Азербайджанском Музее Миниатюрной Книги. Соавторская работа Лейлы, короткометражный фильм «Beyond the wall», созданный в 2020 году, стал призером ряда международных кинофестивалей. Лейла — мама четверых детей. Живет в Чехии.

Плач по Карабаху

(Поэма или венок нетрадиционных сонетов)

1

Карабах, коронованный Богом,

Я тебя полюбила с рождения —

Ты мой первый глоток вдохновения —

колыбельной, распетой с любовью.

Разливаются реки по строкам…

В них мечта моя, милый, заветная.

Разнесу ее рифмой по свету я,

Вопрошая о самом высоком…

Певчих птиц твоих гнезда брошены

Свили новые грифы, коршуны,

И затихли рулады все звонкие.

Без тебя быть счастливой сложно мне…

Четверть века мы с болью прожили,

Карабах, обезглавленный войнами.

2

Карабах, обезглавленный войнами,

Я во сне тебя видела в злате.

Горы скинули летнее платье,

А леса были в тоненьком войлоке.

Но кружили голодные вороны

Над твоими курганами в поле.

Я бежала от крика и боли,

А проснулась — душа вся заклёвана…

Мне б взглянуть в твои очи синие!..

Опереться на плечи сильные,

Окунуться в объятья свободные.

Весь ты выщерблен пулями — минами!..

Как помочь, Карабах тебе, милый мой?

Обворован ты волчьими сворами.

3

Обворован ты волчьими сворами.

Почернели деревья темные.

И укрылись в горах за долами

Золотые мустанги бездомные.

Босиком перевалами — тропами

Убегали в ночь люди сонные,

Подрывались снаряды подлые,

Разверзалась земля твоя — с воплями…

Карабах, твоё тело кровавое

Ни ковром не покрыли, ни саваном.

Полужив ты, родной, полумёртвый.

Топчут длань хлебосольную варвары…

Карабах, твоя слава бесславная!..

По тебе плач людской не умолкнет.

4

По тебе плач людской не умолкнет.

Воет ветер восстав — вновь врывается!

В самый ценный алтарь нашей памяти —

тюркский трон твой у древних истоков.

Слышишь, соколов царственный клёкот?

Вторит рифмам каджарской красавицы.

Натаван, сколько было здесь зависти?!

Этой завистью дом твой расколот.

Рвётся рысью рапсодия смелая!..

Карабах мой, скучаю безмерно я,

Всю любовь передам я по строкам.

Мне ашугами тайнопись вверена.

Я дойду до тебя — пусть не верят мне!

По кровавым израненным тропам.

5

По кровавым, израненным тропам

Я спешу не к руинам той крепости.

Возвращаясь к цветущим окрестностям

Собираю цвет прошлого в строфы

За собой манят ханства чертоги

Я пою им о счастье и верности,

Забывая, любимый, о ревности,

О разлуке, хлеставшей, как розги

Ты мне шепчешь: «Привет, красавица!»,

И ланиты твои румянятся,

Как узоры ковровые, тонкие…

Только время бежит, меняется.

Сколько буду ещё я маяться?!..

Меж могил пробираться мне долго ли?..

6

Меж могил пробираться мне долго ли?

Я ни днями не сплю, ни ночами.

Наша встреча с тобой не случайна.

Может я помогу тебе стро́ками?

В них молитвы венком будут сотканы,

И Всевышний, десницей качая,

Отведет ее, мир очищая,

И расправишь ты грудь свою, сокол мой!

О тебе ходят слухи и мифы,

И мечтают цари и халифы.

Ты веками пленяешь, как золото.

Дорогими коврами — лес, нивы.

Разлучившись с тобой, мой красивый,

Не тебя, своё сердце мы отдали!..

7

Не тебя, своё сердце мы о́тдали.

Не живу я с тех пор… поживаю.

Не осталось заветных желаний.

Об одном говорю я со звёздами.

Наполняясь тревожными нотами

Всех сынов твоих с лирой, я плачу.

Видно знали они, что иначе

прозвучит их мелодия сольная.

Жжет мугам струны тара Боятского,

И летит к тебе нежность — баятами…

Ты ответь мне, родной, хоть шёпотом.

Не согреюсь чужими я ласками.

Четверть века в разлуке мы, страсть моя…

Раны рвутся с тех пор не штопаны.

8

Рвутся раны с тех пор не штопаны.

Сколько лет душит горечь попрания.

Ты ведь в сердце Шушинское раненый.

Я же — в тюркский висок, хороший мой.

Все мечети твои раскрошены

Разворован ты, в клочья растерзанный.

Сатана сам здесь тешился лезвием,

Расчленив твоё тело мощное

Мне бы ночью пройтись вдоль крепости

И слагать до утра гимн верности,

Наполняя дух силами горными.

Вдруг увидеть цветок твой редкостный

И весну, что плывет с поспешностью…

По живым воскрешающим водам ли?

9

По живым воскрешающим водам ли

В Топхану попаду и в ущелье,

Где пугали нас лешим — кощеем.

Здесь деревья сравнятся со звёздами.

Казнены палачом неугодные

Величавые, древние старцы.

Обрубил он дубы твои-пальцы,

И увёз в свои земли холодные!

Закатилось навеки ли солнце?!..

Воевать нам веками придётся?..

Неужели для войн нас и создали?!

Карабах, лик твой светом зальётся,

Под ковром ли рассветного солнца,

Под распахнутым в ночь небосводом ли…

10

Под распахнутым в ночь небосводом ли

Рифма мчалась газелью восточной?..

Лунный след от копытцев, как строчка,

Что пленяла красой своей вольною.

Карабах, где могила той дочери?

Осквернили, предав забвению.

Ах, Пери́, Пери́, вдохновение…

Не печаль ли твоя напророчила?

Карабах, как ты выдержал горести?

Не смириться нам с дьявольской подлостью…

Ты в плену, я на воле страдаю…

Но сегодня сыны твоей гордости

Мне приснились, спеша с доброй новостью:

Доплывёт к тебе ангелов стая.

11

Доплывет к тебе ангелов стая.

Карабах, ты дождись их, пожалуйста.

Косит смерть на войне всё без жалости,

Книгу судеб в затишье листая.

Мы увидимся скоро, я знаю.

Я услышу твой пульс и дыхание…

Говорить будем снова стихами мы…

Пропоешь, как Рашид мне: «Родная»…

«Встретим девушку» вместе мы, милый.

Моя вера придаст тебе силы…

Распрощаемся скоро с невзгодами.

Оживут струны раненной лиры,

Чтоб воспеть цвет диковинных лилий

Соловьиными новыми одами

12

Соловьиными новыми одами,

Вешней трелью леса всколыхнутся

И вздохнут обессилено, с грустью,

Потянувшись ветвями холодными.

По-отцовски с любовью, заботливо

Обогреешь ты их и оттает

Ледяная суровая память,

Как снегов твоих хрупкое олово…

Карабах, не сдавайся, любимый.

Ты вернёшь своё прежнее имя.

Покорится судьба непокорная.

Ты всегда именитым был сыном.

За густым — чёрной копотью — дымом,

Вновь воспрянет глава твоя гордая.

13

Вновь воспрянет глава твоя гордая.

Извлечён будет смертный осколок.

Ты увидишь Шуши новый облик,

Сбросит чёрный платок свой свободная.

И войду наконец к вам с поклоном я.

Зацелую все раны, любимый.

Не расстанемся больше с тобой мы.

Я с тобой до рожденья помолвлена.

Без тебя прошла юность и молодость…

Только слышала издали голос твой.

Так и жили с тобой мы, страдая…

Отпустив вековые греховности,

Вмиг душа наша сбросит оковы все —

Пусть изранена вся, пусть седая…

14

Пусть изранена вся, пусть седая

Персть твоя, только дух — не надломленный.

Всех погибших сынов твоих помним мы…

Кровью праведной пишется правда.

Бытия тайна рядом витает…

Но мы ищем суть истины в золоте.

Человек, насыщаясь, всё голоден,

А земля носит груз свой в страданьях…

Долгим дольником путь к тебе стелется.

Пусть кому — то с трудом в это верится —

Грежу я о свидании скором.

Видишь, милый, глаза мои светятся?

Нашей общей надежды я пленница,

Карабах, коронованный Богом.

Магистрал:

Карабах, коронованный Богом.

Карабах, обезглавленный войнами,

Обворован ты волчьими сворами,

По тебе плач людской не умолкнет…

По кровавым израненным тропам

Меж могил пробираться мне долго ли?..

Не тебя, своё сердце мы отдали…

Раны рвутся с тех пор не штопаны.

По живым, воскрешающим водам ли,

Под распахнутым в ночь небосводом ли

Доплывёт к тебе ангелов стая.

Соловьиными новыми одами

Вновь воспрянет глава твоя гордая —

Пусть изранена вся, пусть седая…

Шуше

Над твоими лесами

Полыхает рассвет

Ветер плачет стихами,

Реет радостью снег!..

Синих гор все вершины

Снова в белом платке,

Скрыты тканью седины

Долгих горестных лет…

Двадцать восемь ли вёсен

Двадцать восемь ли зим

В бесконечную осень

Окунались мечты?..

Над твоими лесами

Полыхает рассвет.

Тянут руки мостами

Твои дети к тебе!.

* * *

Валентину Гафту

Я не могу с тобой проститься

Стираю первую строку…

Корю в душе себя… корю…

Но слово неуемной птицей

Взлетает с молчаливых губ…

Парит над двориком холодным,

Где среди шумной детворы

Ты в образе Пеле голы

В ворота шлёшь любовной одой

И покоряешь все миры!..

Не стих, а жизнь свою писал ты,

И строфы бабочкой рвались,

И был цветком твой каждый лист!

Нектаром ценным — эпиграммы

Ты собирал то в шарж, то в драму…

Мне не дано с тобой проститься!

Прости! Пусть птица за окном

Махнёт крылом, шепнув: «Шалом!..»

И над безмолвною столицей

Снег сыплет гафтовским стихом…

Рок в королевской мантии над нами

Ничто не вечно. И банальна бренность.

Весне остались считанные дни,

Но девственным дождем прольётся нежность

На берега заждавшихся страниц.

Исчезнут параллели меж мирами,

И строфами раскинутся шатры…

Рок в королевской мантии над нами,

А я молю: «Пусть Бог тебя хранит…»

Алексей Глуховский / Баден-Баден /

Алексей Глуховский родился в Москве 22 апреля 1955 года. Окончил факультет журналистики МГУ. Работал на радио. С 2001 года живет в Германии, в Баден-Бадене. Стихи пишет с юности, много лет занимался художественным переводом с немецкого, французского, сербского языков. Поэтические переводы печатались в сборниках издательства «Художественная литература», в «Литературной газете» и др. Автор сборника стихотворных переводов «Слова» (Москва 2013), а также поэтических книг «Лирика» (Нью-Йорк, 2015), «Вид из окна» (Москва, 2017), «Знаки времени» (Москва, 2018), «Дорога домой» (Москва, 2020). Лауреат Всемирного поэтического фестиваля «Эмигрантская лира — 2018» в Льеже (Бельгия). Лауреат международной поэтической премии «Образ» за 2018 год.

Утро на даче

так будто бы оно

ему узко́

луч света проникает

сквозь окошко

как нитка сквозь игольное ушко

как в щель дверную — ласковая кошка

струится воздух тёплым молоком

всё больше разрежается под утро

так лета дух просачиваясь в дом

крепчает только

с каждою минутой

да здравствует июньская жара

и дни бездельем полные на даче

когда прохладным языком заря

тебе лицо оближет

по-собачьи

захочет обновления душа

и с каждой чашкой выпитого чая

жизнь вроде

прибывает не спеша

на самом деле только убывая

Уединиться и писать

Из слов рождается строка.

Из строк — робеющие строфы.

Стихов мучительна тропа,

как восхожденье на Голгофу.

Уединиться и писать,

покуда не погас светильник.

Стихов неровность испытать

на слух, на глаз и на тактильность.

Качать полночную Луну,

ласкать её точёный профиль.

Оберегая тишину,

всю ночь глотать холодный кофе.

Как воду с чистого стола,

стереть остаток липкой ночи,

и исчерпав себя дотла,

уснуть средь вымученных строчек.

Накануне дня рождения

Весна. Апрель. Костры трещат на дачах.

Грачи вернулись из заморских стран.

Капель с карнизов — это кровли плачут,

зализывая сколы зимних ран.

В высоком небе — храма синий купол,

как дирижабль торжественно парит.

Мне кажется, что он ужасно хрупок

и краскою пасхальною облит.

Весна. Апрель. Прозрачен лёгкий воздух.

Будто глотаешь чистый кислород.

Земля закончит свой законный роздых.

То, что успеет, из неё взойдёт.

Годов минувших вижу недостачу —

ещё один стремительно прошёл.

Апрель. Весна. Не радуюсь, не плачу.

Я знаю счёт им слишком хорошо.

Чудо

Сегодня сырость за окном,

на стёклах выступили слёзы.

Гидрометцентр пророчит грозы,

их перепутав с ясным днём.

Я слышу близких голоса,

их в птичьем пенье узнавая,

при этом твёрдо сознавая

своё неверье в чудеса.

Я понял многое про жизнь,

хоть это было слишком поздно.

Её яснее станет проза,

когда посмотришь сверху вниз.

Вы, кто теперь на небесах,

меня вы маните оттуда.

А я всё жду от жизни чуда,

в которое не верю сам.

* * *

садового кольца слепая круговерть

несёт меня подталкивая в спину

как будто я сейчас попав в стремнину

течение стараюсь одолеть

на номерах домов задерживаю взгляд

его хватает на одно мгновенье

не упустить стараясь впечатленья

закидываю голову назад

через давно забытые места

меня влечёт поток неумолимый

а я стремглав проскакиваю мимо

следить за их мельканием устав

смоленка маяковка эрмитаж

парк горького петровка патриаршьи

хотелось бы попасть мне в день вчерашний

на тот Арбат на наш шестой этаж

где жили мы одной большой роднёй

порой ругаясь но мирясь

тотчас же

пока любви и опыта не на́жив

был в поисках гармонии с собой

понятие хандры есть в каждом языке

её зовём манерно ностальгией

солоноватым привкусом России

она напоминает о себе

* * *

Во дворе калитки скрип,

тени на пороге.

Будто чей-то долгий всхлип —

повод для тревоги.

Под ногой хрустящий наст —

воровская поступь.

В неурочный этот час

не приходят гости.

Крепко спит дворовый пёс,

чужака не чуя.

Словно выморозил нос,

на снегу ночуя.

В небе полная Луна.

От неё — дорожка.

Показалось, видно, нам

что-то за окошком.

Точь-в-точь

Я радуюсь возможности стареть

и наблюдать за временами года —

как в прошлое уходят дни и моды,

не заставляя о себе жалеть.

Я наделён способностью любить

и вдохновлять кого-то на взаимность —

есть в этом обольщенье и наивность.

Я превращеньям радуюсь любым.

Тому как утро отрицает ночь,

а ночь степенно переходит в утро…

Как это Богом создано всё мудро,

что снова повторяется точь-в-точь.

Дожди

Весенний дождь крадётся тихой сапой,

просачиваясь через облака.

Он с крыш московских не устанет капать,

всё не утихомирится пока.

Слегка коснётся уличных фасадов,

сотрёт излишек пыли с мостовых.

И улизнёт, как будто так и надо,

не задержавшись лишнего, увы.

Осенний дождь — совсем другое дело:

стоит стеной неделями подряд.

Он заставляет встрепенуться телом,

настраивает мир на грустный лад.

Осенний дождь, предвестник снегопада,

в грибных делах помощник и знаток.

Да лишь земля ему не слишком рада,

устав его удерживать поток.

В Гидрометцентре снова неполадки,

приборы их не чувствуют дождей.

Но я то знаю: скоро быть осадкам.

Они пройдут над Родиной моей.

И смоют все остатки пепелища,

верша в природе истины закон,

и воздух сразу сделается чище,

нас окунув в живительный озон.

* * *

как остановки электрички

мелькают годы за окном

я их встречаю

по привычке

и провожаю день за днём

куда-то еду без оглядки

как убегают от долгов

дом оставляю в беспорядке

в него вернуться не готов

не покидай родных пенатов

их трудно снова обрести

не возвращаются обратно

чтоб продолжать свой крест нести

желать не стоит расставаний

для них всё чаще нет причин

лишь тяга вечная к скитаньям

и к покорению чужбин Цель

Я не знаю, кто я такой,

где истоки моих корней.

Под счастливой рождён звездой

я, наверно, умру под ней.

Млечный путь подо мной лежит,

как перина, как белый шёлк.

Впереди тускло свет дрожит —

цель, к которой я долго шёл.

Это светит моя звезда,

означая конец пути.

И нельзя повернуть назад,

можно только вперёд идти.

23 апреля 2021

Однофамильцы

Захару Глуховскому

Нью Милфорд, США

У меня родни немного,

мало, в сущности, родни.

Кто-то есть — и, слава Богу,

на земле мы не одни.

Я готов раскрыть объятья,

чтоб любого полюбить:

Где вы, люди! Где вы, братья!

Разной крови, может быть?

Иногда чужие лица

ближе кажутся своих.

Встретишь так однофамильца

среди тысячи других.

Ты ему протянешь руку,

обменяешься теплом.

Каждый брат теперь друг другу.

Каждый вспомнит о другом.

Призвание

Я прозы не пишу, достала проза жизни,

ее увещевательный покой,

которого узнав малейший признак,

уже скучаю,

будто сам не свой.

Моя планида — это стихоплётство.

Плету ночами кружева стихов,

чтобы к утру, едва рассвет займётся,

разрушить их до корневых основ.

И заново подвергнув испытанью

на чистоту родного языка,

в который раз искать своё призванье,

искать, как клад.

Чтоб не найти пока.

20 апреля 2021

Светлана Фельде / Леверкузен /

Светлана Фельде родилась в 1967 году в России. Окончила факультет журналистики в Казахстане. Десять лет работала журналистом. В 1999 году переехала в Германию. Работала в газете «Восточный экспресс». Была редактором альманаха «Пилигрим». Автор пяти сборников рассказов. Лауреат литературных премий. В данный момент работает медсестрой в хосписе, живет в городе Леверкузене, Германия.

Записки у моря. Испания. Лето 20… года

* * *

Мы не знали, что в июне на Средиземном море сильно штормит. Ну, для нас — сильно. Волны накрывают с головой, валят с ног, соленая вода заливает глаза, короче, не поплаваешь. Нам это не нравится. А морю все равно. Оно свободно. Делает, что хочет. И все равно его любят.

Вот о такой любви между мужчиной и женщиной я всегда мечтала. Однажды меня любил некто поэт, с ним я могла делать все, что хотела. И он меня все равно любил.

А потом мне это надоело. И я перестала делать то, что хотела. Потому что просто больше ничего не хотела. Точнее, хотела совсем другого.

Но и поэту надоело. И он меня разлюбил. К лучшему, к лучшему…

* * *

Я тут, на пляже, в маленькой бухте между двух скал. В прошлом году я уже отдыхала здесь. Прошлогодние парни и девушки (из местных) предлагают массаж, очки, сумки, ананасы и арбузы.

— Ты не знаешь, как зовут того, с ананасами и арбузом? — спрашивает мама.

— Нет, не знаю.

И не хочу. Знание привязывает. Знание, знакомство — первый шаг в сторону от одиночества. Одиночество отступит на время, заполнится суетой, голосами, разговорами. А потом все смоет волной. Все. Кроме одиночества. Я его всегда несу с собой. И мне все равно, где быть одинокой. Но лучше, конечно, здесь — море, небо, солнце. И чужие голоса: «Саша, Саша, ты куда, я думала, ты башенки строишь…».

Но, быть может, на самом деле это — свобода. Люди часто называют одиночеством возможность не отвлекаться на то, что вообще не оставляет времени на самого себя.

* * *

Высшее блаженство — закрыв глаза, лежать на фланелевом одеяле, время от времени стряхивая песчинки с пальцев, слушать прибой. Молчать. Удивительно, но спутники все время пытаются развлекать тебя рассказами о соседке, точнее рассказывают, как она солит огурцы, еще хуже — пересказывают содержание фильма, задают вопросы, на которые нет сил отвечать. Хочется попросить, чтобы помолчали. Ведь молчание — это тоже общение.

Ну как ответить на вопрос о том, хорошо ли ты спала. Нет, я спала плохо. Я спала плохо, потому что много думаю. О разном. Тот, кто понимает это, не спрашивает меня, как я спала. Он разрешает мне молчать у моря.

Но я знаю, что потом, когда снова начнутся дожди и холод, потому что в нашей стране всегда дожди и холод, я буду мечтать об утраченном — одеяло, песок, прибой, соседка, огурцы, фильмы. Какая разница, какая разница… Главное, было море.

* * *

Странно, почему мне пляж испанского городка все время напоминает о Нем? О мужчине, вся моя личная жизнь с которым ограничилась гостиницами, долгими разлуками, ненужными — если честно — встречами и отношениями с другими мужчинами? А потом я поняла. Потому что у меня никогда не было с ним этого: банально проснуться рядом, банально пойти на завтрак, ни о чем не разговаривая, лежать рядом на песке, случайно касаться плеча, ноги, руки… Испанский пляж напоминает мне о том, чего не случилось.

* * *

У кромки воды стояла очень пожилая пара. Кажется, англичане. Он — то, что называется крепкий старик. Можно даже сказать — мощный. Она — маленькая, субтильная, чахлая почти что. Да еще и полукалека: ноги почти не несут. Короче, все время или палочка нужна, или надежная рука. С такими ножками, как у нее, сегодняшний мини-шторм — серьезное препятствие. Не войти в море. И уже тем более не выйти. Старик взял свою чахленькую на руки и минут десять нес подальше от берега, подальше от прибоя. Туда, где вода поспокойнее. Можно просто качаться на волнах.

Меня на руках носил только отец. Давно это было.

* * *

Раньше я не понимала: как можно жить без любви? Оказывается, запросто. Оказывается, чашка кофе к завтраку, персик-абрикос на оранжевой скатерти и целых десять дней не ходить на работу — это важнее любви. Потому что это возвращает тебе себя. Эта неспешность, размеренность, детали, запахи, ощущения, звуки. Все то, на что есть время. Оказывается, оно есть. Все то, на что есть силы. Оказывается, они есть. А не просто упасть и забыться сном, после которого не возвращаются ни свежесть, ни беззаботность.

Впрочем, все зависит от возраста. В тридцать лет я так не думала. И слава богу. Этого еще не хватало.

* * *

Мы всегда чем-то недовольны. Вот, например, мне казалось, главное — море. Если оно будет у моих ног, все остальное неважно. Главное — поскорее вон из страны почти вечных дождей и трехсот сорока дней в году серости. И вот оно у моих ног. И по-прежнему важно то, что давно уже должно перестать волновать. Какая разница, что думают о тебе люди? Ведь и ты о них что-то думаешь. Но им на это наплевать с самой высокой колокольни. Поэтому успокойся. Не суетись, смотри на море. Вот оно, тут. У твоих ног. Как ты и мечтала. И почему у меня всегда все не так, почему я всегда чем-то недовольна…

* * *

Много лет назад я не знала, как жить без одного человека. Теперь я уже много лет без него живу. И даже не скучаю. Зачем скучать по человеку, который не помнит, когда у тебя день рождения. А если ты ему звонишь раз в сто лет, он торопится, говорит глупости, спешит куда-то к другим людям, которым совершенно все равно, есть он или нет. Эти люди ему важнее тебя. Странно, непонятно, но — важнее.

Я не скучаю. Просто когда его нет рядом, все остальное обесценивается. И то, что я, нехотя или играя, говорила другим, на самом деле принадлежит только ему.

Но об этом не знает ни он, ни другие.

Рядом с ним у меня никогда не было никакого жизненного опыта — я была свежа и наивна. Целовала его в лоб, глаза, а он делал вид, что спит. Теперь меня целуют в плечо, лоб, глаза, а я делаю вид, что сплю.

* * *

Я лежу на песке у моря и страдаю, что не могу войти в него — штормит сильно. Очень сильно. Я лежу. Я — тут. А восемнадцатилетний мальчик Фабиан, с которым никак не могли проститься родители, у которого неизвестно откуда взялся рак мозга всего год назад, где он сейчас, этот мальчик Фабиан. Когда я увезла его от папы-мамы, прикрыв лицо белой простыней, мне хотелось этого не делать. Мне хотелось, чтобы всего этого не было, чтобы папа и мама увидели, как он получает диплом, женится, рожает детей… Мне повезло больше Фабиана. У меня много чего в прошлом. И еще (надеюсь) много чего в будущем. У него — ни того ни другого.

Жизнь коротка и прекрасна. Прекрасна и коротка.

Прекрасна. Коротка. Всегда.

* * *

«Не понимаю я тебя, — сказала мне приятельница. — Не понимаю, чего ты хочешь. То ты предпочитаешь быть одна, то с завистью смотришь на семейные пары». Какое счастье — я дожила до возраста, когда могу позволить себе роскошь ничего не объяснять.

У каждого из нас свой мир. И в этом своем мире приятельница хранит для себя дневники со стихами и выцветшие листья, и цветы в виде неслучившегося сценария, и еще что-то между страниц непрочитанных книг, и в этом мире есть муж, дети и внуки. Иногда в этом мире выдается свободная минутка, и она дремлет на стуле в саду и смотрит свои сны, в которых она не помнит о несбывшихся мечтах и надеждах, о синяках на душе, бесконечной нехватке денег и о том, так ли сварила суп, что скажет хозяин дома.

В моем мире я варю себе суп и сама хвалю себя за него. Или ругаю. Иногда в моем мире между зарабатыванием денег на жизнь выдается свободная минутка, и я сажусь в кресло на балконе, дремлю в нем и вижу сны, в которых сын еще маленький, и у меня есть очень много времени, чтобы слушать его смех, перебирать его детские беззащитные пальчики на руках и ногах, купать, нести сонного в кроватку, петь ему песенки, а не торопиться быстрее к печатной машинке, чтобы отстучать до утра несколько информаций и отнести в редакцию, и провожать его в школу лет до двенадцати так, готовить ему молочные коктейли. В этом мире я могу не упрекать себя за то, что пошла работать — надо же на что-то жить, и поэтому кучу всего пропустила, а мальчик взял и вырос.

В моем мире еще много чего, но я не буду вам об этом рассказывать. Я помолчу. И лучше напишу пару хороших текстиков, у меня еще много тем, на которые можно поговорить. Главное — вы меня ни о чем не спрашивайте, не удивляйтесь и не пытайтесь меня понять. Я просто живу. И вы просто живите. И не думайте о том, кто и как вас оценит. Или не оценит. И поймет. Или не поймет. Набирайтесь своего собственного смысла. И найдите на небе созвездие Кассиопеи.

Я нашла его вчера. Не жалейте на это времени. И не ждите счастья. Оно всегда было здесь.

Натали Маскова / Барселона /

Родом из Украины. Писать начала в юности. Мечтала о журналистике. Но, окончив финансово-экономический институт, работала в иной сфере. Её профессия была далека от поэзии, но поэзия всегда жила в её сердце. В 2015 году, по воле обстоятельств, эмигрировала в Испанию. Эта страна с её мощным эмоциональным зарядом одновременно и тревожила, и расслабляла… Пережитые новые эмоции вернули ей способность писать, желание творить. Заново начала писать стихи в 2019 году. Принимала участие в известных международных поэтических конкурсах: «Эмигрантская Лира», «Жизнь начинается с вечера…», «Поэт года 2019». Автор, создатель и ведущая интернет-клуба «Литературная СТИХиЯ».

Время

Время, как призрак, уходит неслышно,

Прошлого нам оставляя следы.

Время, как дождь, что стекает по крышам,

Как растворившийся в воздухе дым.

Были мгновенья, хотелось замедлить

Бег шестерёнок. Покой ощутить.

Только у времени нрав непоседлив.

Время, как странник, что вечно в пути.

Вспыхнет лазурною радугой в мае,

Тучей нависнет в осенний закат…

Время, как пламя, в котором сгорает

Краткий отрезок меж двух главных дат.

Весна

Весна в округу заглянула

С букетом мелких медуниц,

Последний снег теплом спугнула

И зазвенела хором птиц.

Фиалковый ковер соткала,

Разбрасывая здесь и там

Травы зеленой покрывала

С росой холодной по утрам.

Добавила лазури небу,

Мистраль сменила на Зефир, —

Как будто кисточкой волшебной

Нарисовала новый мир.

Рассвет

Теряется в тумане предрассветном

Река. Над степью — розовый покой.

И только ив печальных силуэты

Склонились в реверансе над водой.

Укрылись травы свежею росою;

Усталый ветер между ними лёг,

Обнявшись крепко с мерной тишиною,

Ослабевая от степных дорог.

Сырой туман, впитав реки молчанье,

Клубится степью, свежесть ей даря.

А небо ждёт с торжественным вниманьем,

Когда окрасит сумерки заря.

В Лондонском парке

Люблю прогуляться по парку,

Шурша облетевшей листвой.

Вот дворник с метлою прошаркал,

Тележку влача за собой.

Вдали, на забытой скамейке,

Уселись два голубя в ряд.

Тропинка спускается змейкой

К пруду, где лягушки царят.

Платан, уж почти облысевший,

Вздремнул, чуть скрипя на ветру.

А ветер, как вор осмелевший,

Срываясь, уносит листву.

Старые листья

1

Ветер старые листья

Раскидал у порога…

Листья — грустные мысли

И финал эпилога.

Потускневших мозаик

Затерявшийся кубик,

Толщу лет разрезая,

Вдруг возник ниоткуда.

2

Болью измены битый,

Временем весь истрёпан,

Опыт, мною забытый,

Памятью вдруг раскопан.

Грустью прилипли к сердцу

Вырванные страницы,

Жгут, как по ране перцем,

Или — холодной спицей…

Прочь прогони их, ветер,

Листьев сухих фантомы!

Прошлого пируэты.

Отзвуки старого грома.

Чемодан

И вновь готова я в дорогу:

Купила новый чемодан,

Всего сложила понемногу,

Нарисовала новый план.

Внизу — большой пакет терпенья,

А вера — в ближнем уголке.

Ещё добавила везенья

С надеждой в ярком пузырьке.

Мечту поближе разместила,

Упорству место отвела,

Большой запас душевной силы —

На всякий случай — припасла.

Любовь — на самом видном месте:

Пускай ведёт меня вперёд!

Мой талисман — на шее крестик.

И зонт — для грозных непогод!

* * *

Песка всё меньше на земных часах

А позади — дней отгоревших пепел.

Прошедших лет усталость на плечах

Да память — обвинитель и свидетель.

Как в картотеке, выберу я тех,

Кто в мой провал не покидал укрытий,

Чей за своей спиной ловила смех,

И кто сгорал от злобы, плохо скрытой.

Нажму без сожалений на «delete»[9],

На вирусы проверю всю систему;

И буду жить, как сердце мне велит,

Дописывая до конца поэму.

Жаль, не досыпать нам в часы песка,

У Вечности не выпросить отсрочку.

Глядит на нас Всевышний свысока

И думает, когда поставить точку.

Другие времена

Стоят мосты над реками пустыми,

На месте сосен — лентою асфальт.

Печальны хаты с окнами слепыми,

Сиянье куполов сменил базальт[10].

Здесь дух исчез с последнею водою,

Кричит над старым садом тишина.

…И мчимся мы дорогой скоростною

В другую жизнь, в другие времена.

Галина Комичева / Киев /

Родилась в селе Усть-Кулом, Усть-Куломского р-на, Республики Коми. Окончила филологический ф-т Киевского государственного университета им. Т. Г. Шевченко. Поэт, художница, член Союза художников Украины. Работала переводчицей с чешского языка, этнографом в Карпатах, референтом по живописи в Союзе художников Украины, редактором в издательстве «Українська Радянська Енциклопедія».

* * *

Мы с Природой одни. Ничего-то мне больше не надо.

Мне известно, что Времени нет, а Вселенная есть, —

она здесь, под ногами,

в неброских цветах картошки,

в глазах простодушных овец и в золотистых стогах.

За деревней пастух неподвижно стоит среди трав,

в долгополом плаще, будто колокол, спущенный с храма.

Тень по травам бежит, заливая всё больше земли,

заливая всё больше земли, всю её занимая.

* * *

Птицы лесные! Великие музыканты! —

от ветки — к богу, от бога — к ветке,

неутомимые перекликанты

с душами растворившихся предков.

Я открываю ваши секреты

с утра до ночи, и с ночи до…

Из ничего вы опять на рассвете

возникаете, будто вдох.

* * *

В июльском воздухе так много пряных специй,

томленье липы нарушает все приличья.

Июль, восточный женолюб и сладкопевец,

в безумных чувствах объясняется публично.

На скатах ярко-красных крыш и крыш зелёных

располагается избыток неба,

внутри каштанов, до предела раскалённых,

угадываются развилки нерва.

Вот что-то будет, наконец, вот что-то будет,

заполыхает кавардак горячей формы.

Лукавый замысел ползёт улыбкой Будды, —

а всё, мол, ничего, а всё, мол, в норме.

* * *

Подсолнухи освещают день,

гром прогремит не завтра ещё,

туман пройдёт, как от Бога тень,

восстанет дуб, как Его плечо.

Сгребут стога всех небес лучи,

конь забредёт далеко в луга.

Всё что звучало, вдруг замолчит,

небо раскроется донага.

* * *

Тяжело и покойно лежало Балтийское море,

ленивые чайки по кромке песчаной

вразвалку и жирно ходили.

Но вот незадача! — мне видеть хотелось,

как море взвихряется в девятибалльной пляске,

чтоб брюхо морское развёрстое было,

чтоб на берег сила морская бросала

дракона с разинутой пастью,

гнала бы из темно-зеленых глубин

сверкающих всадников, скачущих в дюны,

и старого мокрого бога Нептуна

в разодранной ветром короне.

Дно мира молчало, и я уезжала домой,

а за моею спиной — тихие волны,

одна за одной, одна за одной, одна за одной…

Виктория Левина / Тель-Авив /

Виктория Левина — прозаик, поэт, журналист, переводчик. Член Союзов писателей Израиля и международных союзов Болгарии, Англии, Германии, России, Литвы, Канады. Родилась в России, в Забайкальском крае. Жила в Украине. Окончила Московский Государственный Технический Университет имени Н. Э. Баумана, инженер-механик. Работала в авиационной промышленности. С 1997 года проживает в Израиле.

«Кирпичики»[11]

Жизнь наша складывается из кирпичиков: вот дом, вот родители, вот школа. Вот широкие песчаные косы Днепра, и берег высокий, и синее небо. Я думаю, что со строительным материалом мне повезло несказанно!

«Родиться имела честь в бывшем СССР, на стратегическом аэродроме, что на китайской границе в Читинской области. Случилось это в семье папы-лётчика и мамы-радистки в 1954 году, к несусветной радости двух израненных фронтовиков. Росла на Украине, ходила в пионерках, даже удостоилась быть командиром пионерской дружины, чем очень разочаровывала философически настроенного папку, имевшего к тому времени диссидентский настрой ума» («Биография с акцентом на литературу»).

А у папки моего «кирпичная кладка» была, ох, какой замысловатой! Ещё до войны «уж и не знаю, какими такими пируэтами, но судьба круто вела моего родителя к каким-то невиданным в то время вершинам! Люди, окружавшие его в то время, с какой-то небывалой лёгкостью входили в историю! Папа летал в одной эскадрильи с Чкаловым, до его знаменитого беспосадочного перелёта, рос в чинах и в мастерстве. Даже после гибели Валерия Павловича продолжал очень долгую переписку с его женой. Перед отъездом в Израиль у меня хватило ума передать эту переписку в музей…

И всё бы было отлично, не случись один казус… Кирпичные стены квартиры, полученной папкой от завода, были очень тонкими, звукопроницаемыми, а он в то время просто бредил немецким языком! Я уже говорила, что папка был полиглот: ему хватало двух недель для взятия языка, но при условии полного погружения… Так вот, в то самое время он „погружался“ в немецкий. А соседке за стенкой страшно приглянулась их квартира, тем более что папа по ночам цитировал по-немецки Шиллера, ну просто, как немецкий шпион!

„Немецкого шпиона“-папку держали в Лефортовской тюрьме в одиночной камере целый год без суда и следствия. Водили на допросы, били, истязали. Он никогда мне не расскажет толком об этом периоде своей жизни, потому что, выйдя оттуда чудом и чудом же уцелев, он даст подписку о неразглашении и будет своё слово держать… Только будет плакать, вспоминая свою „одиночку“, уткнувшись мне в плечо лысой старой родной и любимой головой…» («Не такая», глава вторая «Одиссея папы Яна»).

А вот ещё «кирпичики» из детства: Я — ребёнок-инвалид. Хожу с трудом. В основном сижу и рисую. Рисовать мне тоже трудновато, — обожжённая до кости рука может лишь с трудом удерживать карандаш. Бабушка живёт рядом с большим домом в своём маленьком, кирпичном, на одну комнатку с печкой, который папа был вынужден для неё построить.

Дело в том, что бабушка не общается с зятем-евреем и переступает порог его дома только в крайнем случае, преимущественно, когда он не дома: искупаться, помыть голову, пообщаться с любимой дочкой.

Я помню, как мама льёт горячую воду из кувшинчика бабушке на голову, моющей свои роскошные русые густые косы… Скорее всего, она была ещё очень не старой женщиной, со следами неимоверной красоты! Но одевалась она в длинные до полу юбки, телогрейку и никогда не снимала с головы платок. Так что присутствовать на мытье головы, как на каком-то таинстве, было для меня любимым и заманчивым занятием.

Вот они закончили с водными процедурами, и мама берёт специальный костяной гребень бабушки и начинает осторожно и с любовью расчёсывать её пышные длинные волосы… Бабушка сидит на табуреточке перед мамой в одной сорочке и кажется непривычно молодой и весёлой! Папы дома нет. Они воркуют о чём-то своём, чего я ещё не понимаю, со смехом и с любовью. Когда папа возвращается домой, бабушка уже у себя, чтобы не встречаться с «жидовской мордой»…

Самая большая беда бабушки — это то, что её любимица, в которую она вложила столько сил и души, решила связать свою жизнь с евреем! Бабушка — из обедневший семьи польских шляхтичей-дворян, она жуткая антисемитка! Её история заслуживает особенного внимания. Получив прекрасное по тем временам образование со знанием нескольких языков, бабушка нанялась в услужение к графу Бобринскому, знаменитому в те времена сахарозаводчику, владевшему огромными количеством земель на Украине, гувернанткой.

Уж не знаю точно, как (тайну эту знала только мама, а потом и я), но три моих старших тётки родились в его имении… Граф был уже в летах и хотел устроить бабушкину жизнь. А к бабушке — неимоверной польке-красавице — сватался, но несколько раз безрезультатно, мой будущий дед, влюблённый в неё безумно! Дед хотел взять её замуж с тремя детьми и носить её на руках. Да так всё и случилось. Дед был мастеровитым, весёлым, заводным, любил и «заложить за воротник». Но на бабушку молился. Так, в один прекрасный день, высокомерная гувернантка согласилась, тем более что племянник графа уже начинал прибирать имение и заводы к рукам, и в любой день бабушка с детьми могла оказаться на улице…

Отца деда, то есть, моего прадеда, то же графское семейство выменяло на охотничью собаку в Орловской губернии, ещё во времена крепостного права. Так что дед был гол, как сокол, весел, балагурист и — безумно любил бабушку, которая относилась к нему, как к «быдлу». У них родились ещё четверо детей (двое близнецов-мальчиков умерли в младенчестве). Мама была последней, седьмой.

Бабушка семью свою, мягко сказать, не любила, деда ни во что не ставила, лежала на печи и читала французские романы. А дед делал по дому всё, — и стирал, и готовил, и деньги зарабатывал, и за детьми смотрел! Не удивительно, что начал пить лишнего. Бабка держала деда в строгости, деньги отбирала, и у него, я так думаю, другого пути не было, как податься в пролетарии…

Так они и жили: бабка ненавидела всю свою семью, кроме младшенькой — мамы, дед был председателем местной парт-ячейки, нередко «закладывая за воротник», дети росли неграмотными и лишёнными ласки. Кроме мамы. Маму мою бабушка, единственную из всех, выучила в техникуме, а потом и в институте (том самом, который основал ещё граф), вывязывая и продавая чепчики на местном базаре.

С мамой бабушка связывала свои чаяния о счастливой старости вдвоём с любимой дочкой, и кто бы мог предположить, что красавица-мама из всех её бесчисленных ухажёров выберет этого рыжего «жидёнка»!

Деда убили немцы во время оккупации, как коммуниста — расстреляли в лесу за городом. О тётках своих, — не очень интеллигентных, порой скандальных, порой злоупотребляющих самогоном, — расскажу отдельно попозже. А сейчас меня не оставляет чувство удивления перед «выбрыками» истории: граф Бобринский был прямым потомком Екатерины II (внебрачным правнуком) от её романа с графом Орловым. То есть, мои крикливые самогонщицы-тётки, детей которых мой папа помогал выучить и «поставить на ноги», и которые, так же, как и бабушка, не любили его только за то, что он — еврей, являлись прямыми потомками Екатерины! Какая шутка истории, какой «чёрный юмор»! Хорошо, что они этого не знали при жизни…

И вот я сижу у бабушки в её домике. Повторяю немецкие и польские слова, глаголы, спряжения… Для своих пяти лет я неплохо читаю и пишу карандашом. Пишу я актёру — главному герою фильма «Матрос с кометы»: «Я тебя люблю. Не женись. Скоро я вырасту». Письмо это мама не отослала, как обещала мне, а хранила долгие годы.

Если я правильно отвечаю на вопросы, бабушка гладит меня по голове:

— Файна дытына! (укр. — Чудное дитя!).

Если же невпопад — подзатыльник и:

— Пся крев! Жидівська морда! (укр. — польск. — Собачья кровь! Еврейский выродок!)

К брату моему бабушка относится с большой любовью и нежностью. Он же не сын моего папы… Брат отвечал ей тем же. Я вот собираюсь у него спросить, да всё ещё не собралась: знает ли он тайну бабушки? И что он знает о том, что мама мне однажды шепнула?

Раз в месяц бабушка надевает «праздничное» платье с кружевами, красиво укладывает пышные волосы, печёт яблоки и раздаёт соседям («святая женщина!») и уезжает на богомолье во Львов. Папа кайфует!

Потом бабушка заболела. Болела тяжело и тихо. Болезнь была неизлечима и протекала быстро. Папа хотел помочь лучшими врачами, лекарствами, операцией. Не принимала. Только когда стало уже не до гонора, брала от мамы болеутоляющее…

Мама кричала и плакала навзрыд! Она схватила кухонное полотенце и рыдала, погрузив в него лицо…

— Мама, мамочка!

Я подъехала к ней на стульчике на колёсиках и тоже заплакала — было страшно… Мама оттолкнула мою руку и зарыдала ещё горше. Так я первый раз столкнулась лицом к лицу со смертью. Остального не помню. Скорее всего, меня берегли от стресса — я ведь ещё не ходила… Брат тоже плакал за бабушкой. Папа в тот день пошёл на футбол. («Не такая», глава третья «Бабушка-антисемитка»).

И наконец: хочу рассказать о том, что не зря так любила моя мама песню «Кирпичики». Дело в том, что папа был директором кирпичного завода в заштатном нашем городке!

Окна папиного директорского кабинета выходили на тёмный пруд красоты необыкновенной!

Современные дизайнеры садового ландшафта создают такие пруды искусственно, озеленяя берега плакучими ивами и тратят на это деньги заказчика. Папкин пруд был создан самой природой при некотором участии людей — просто вода, бьющая из подземного ключа заполнила воронку от авиационной бомбы, упавшей сюда во время войны, ивы выросли сами на благодатном украинском чернозёме (во время оккупации немцы вагонами вывозили этот чернозём в Германию!), а белые лебеди появились здесь вместе с новым директором кирпичного завода, который распорядился построить у пруда свой кабинет, а лебедей приобрёл неподалёку в заповедном хозяйстве.

Я не видела ничего красивее этого пруда в своей маленькой детской жизни!

— Викочка! Надевай красное платье, да, самое любимое! Дядя Вася приехал! Едешь к папику!

Дядя Вася — это папкин личный шофёр и мой личный друг. Платья у меня все в красном цвете, потому что в моей маленькой голове всё красное — это красивое.

Мама моя, не работая на производстве, называлась «иждивенкой», чем очень расстраивалась. Даже всхлипывала иногда:

— Да я же инженер-технолог, а сейчас пушусь «иждивенка»! Какая же я иждивенка! Дом, хозяйство, дети — всё на мне…

Но выбора нет: я — ребёнок-инвалид детства, мне нужен уход, и папе, как директору крупного завода, тоже нужен уход, и всей нашей домашней живности — кроликам, курам, уткам, индюкам, свинкам, козе и собаке тоже нужен мамин уход…

Дом огромный, плодоносящий сад и огород, — дела хватает всем. У мамы есть помощница, но они всё равно с трудом успевают переделать всю домашнюю работу, потому что папа — очень компанейский человек! Он садится за огромный стол в саду или на крытой веранде с друзьями, родственниками, гостями, — всегда не менее сорока человек!

Все они много едят, в меру пьют, потом очень красиво и долго поют и русские, и украинские, и еврейские песни, перемежая их репертуаром оперным и опереточным…

Соседи давно смирились, особенно после того, как папа помогает им выписать машину-другую дефицитного по тем временам кирпича…

Когда я немного подрасту, я научусь ценить эти застолья; я повстречаюсь за немыслимых размеров родительским столом с замечательными и известными людьми, — писателями, философами, министрами и футбольными звёздами! И пока я буду учиться понимать все эти ужасно умные бесконечные разговоры, я всегда буду сидеть рядом с любимым, обожаемым папкой, вжимаясь в мягкий толстенький бок и, единолично завладев его рукой, пересчитывать на ней рыжие веснушки, имя которым — миллион…

Мама шила для меня наряды изумительной красоты! Мама была портнихой от бога. Отучившись на курсах кройки и шитья в Ленинграде, когда папа короткий период времени преподавал там в Военной академии, мама сама преподавала на этих же курсах, так как имела большой талант портнихи. У неё шились даже женщины при министерских должностях из Киева. Записывались на полгода вперёд…

Рабочий день свой мама начинала часа в три ночи, чтобы успеть продвинуть заказ, пока не начинал просыпаться её огромный дом…

Так вот, вернёмся к моим нарядам. Когда мама спрашивала, какое платье мне пошить (а шила она мне их два-три на неделе!), ответ был неизменным:

— Красное!

Все смеялись, а я — так громче всех! Итак, я натягиваю любимую одёжку, дядя Вася взваливает меня на спину, — хожу я с трудом и дело это не люблю, — и идёт со мной к машине.

Я — изумительной красоты ребёнок с длинными белокурыми волосами, которые вьются крупными локонами, с огромными голубыми «мамиными» глазами, тонкой и слабой короткой «полиомиелитной» ногой и обожжённой в костре изуродованной рукой…

Скажу сразу: слёз надо мной никто не льёт, все относятся ко мне всерьёз, а к моему неумению и нежеланию самостоятельно передвигаться — как к данности.

Папа, брат и дядя Вася легко садят меня на спину, подхватывают за ноги, я обнимаю их сзади за шею, и вот она — такая желанная мобильность! Кстати, папа и брат таскали меня так лет до тринадцати, пока ноги не стали чиркать по земле… И пока брату не надоело моё бездействие, и он не начал меня учить ходить. Но об этом потом.

А сейчас мы с шофёром приближаемся к чёрной немецкой трофейный «Эмке» с красными(!) сиденьями, меня усаживают на переднее, папкино, сиденье, и «Эмка», немного пофурчав для приличия, отчаливает под шепоток соседей:

— Повезли калечку! Интересно, куда?

Этот вопрос волнует и меня. Если к папе на пруд — то такая перспектива меня в последнее время не очень радует, потому что в последние пару месяцев мой визит на пруд обычно сочетается с визитом к заводскому зубному врачу. По поводу удаления молочных зубов. А боли я не выношу, натерпевшись от врачей за свою такую ещё короткую жизнь…

Кстати, я её до сих пор не выношу. Моя мама любила повторять:

— Господи! Да как же ты жить-то будешь — с такой-то чувствительностью? Впрочем, ты и живёшь-то не благодаря, а вопреки…

В кресле у зубного меня держали за руки пару человек, а я вырывалась и орала:

— Опомнитесь, люди! Где же ваша интеллигентность?

И прочие благоглупости, которые пятилетний ребёнок мог впитать при столь тесном общении с исключительно взрослым окружением…

Но, к моему удивлению, на этот раз машина остановилась в самом центре нашего небольшого городка у областной поликлиники. Вокруг поликлиники кругами вилась очередь людей с проблемами передвижения: фронтовики, инвалиды всех сортов, полиомиелитные, как я, дети…

Пробираемся сквозь агрессивную толпу:

— Чего прёшь? Мы здесь уже 12 часов!

Протискиваемся к папе, который тут с ночи, и почти тут же заходим в кабинет — снимать мерки на протезную обувь. Меня долго рассматривают, обмеряют, просят пройтись. Я неохотно ковыляю с трудом, держась за стену… Покачивают головой:

— Вам бы на операцию её, папаша!

Папка — принципиальный противник операции, он посмотрел других детей, которые были прооперированы, и теперь сидят в инвалидных креслах… Он ещё не знает, что именно он сделает, но только не операция! Как он оказался прав, мой дорогой, любимый, толстый папка!

Через месяц мы в точности повторим всю эту катавасию с очередью, проберёмся в кабинет по той же схеме: папа уже практически у двери кабинета, я — у дяди Васи на спине, — и получим заветную пару обуви…

Ничего уродливее я не видела ни до, ни после в своей жизни! Огромный левый ботинок на шнуровке скорее походил на огромный утюг! «Платформа», как бы сейчас сказали, была высоченная двенадцатисантиметровая, а сам ботинок доходил почти до колена! Правый был не многим лучше.

Мы их взяли брезгливо в руки, папа сдержанно поблагодарил, и мы вышли наружу. Папа нашёл ближайшую свалку мусора, выбросил туда ботинки и тщательно вытер руки платком:

— Никогда, ты слышишь, никогда не носи подобную гадость!

Всю дорогу до папкиного кабинета на пруду мы хохотали, как сумасшедшие!

— Вася! Ты видел, что они пошили для моей королевы? И ещё хотели надеть ЭТО на неё! И ещё — оперировать! Ну и прохвосты! Нет, Викочка, поверь своему старому ослу-папке — мы их всех победим!

Потом, уже на заводе, папка рассказывал сослуживцам свой визит к ортопедам в лицах — смешно передразнивая всех, он так хорошо умел это делать! — и все хохотали, представляя, как он выбрасывает, с таким трудом доставшуюся, ортопедическую панацею от всех бед — в мусор!

А я, счастливая, с купленным по дороге вафельным стаканчиком мороженного в руке, окружённая влюблёнными в моего папку работниками кирпичного завода, сидела на берегу чудесного тёмного пруда на специально построенной для меня качельке — и болтала разными ногами, одна меньше другой, наблюдая за парой белых лебедей… («Не такая», глава четвёртая «Тёмный пруд и белые лебеди»).

Прокручиваю в памяти пластинку:

Кирпичный дом, и мама у стола

Раскраивает модную холстинку —

Опять до полуночи не спала.

Темнеет сад за окнами. И мама

На простенький мотивчик день за днём

Поёт Шульженко песню. В окна прямо

Колотит веткой ветер. За окном

Цветущий сад наполнен тихой ленью —

Там зреют вишни, груши, виноград.

В саду подвал — высокие ступени —

Хранит запасы много лет подряд.

Строчит машинка мамина. Шульженко,

«Кирпичики» и странных слов набор…

Там молоко томят под тёмной пенкой,

Алеет клумба из настурций. А забор

Усажен мальвами. А мама шьёт и плачет,

И песню о «кирпичиках» поёт.

А я уже не там. Во мне иначе

И жизнь, и время странное течёт.

Ирина Мацкевич / Минск /

Родилась и живет в Минске (Беларусь). Математик по складу ума и лирик в душе. Поэт, переводчик, член Международной ассоциации писателей и публицистов, а также Республиканского литературного объединения. Пишет стихи по-русски и по-белорусски. Принимала участие в литературных фестивалях в Беларуси («Славянская лира», «Витебский листопад», «Прадмова» и др.), в Испании («Аркафест»), в Италии («Солнечный ветер»), в Польше («Бязмежжа», «Пікнік беларускага слова»), в Украине («Интереальность»).

* * *

Я живу беззаботно,

Без копейки в кармане,

Пусть не очень вольготно,

Но зато без обмана.

Засыпаю спокойно,

Просыпаюсь с рассветом.

Я немногим довольна:

Подставлять спину ветрам,

Видеть солнце ромашки,

Тронуть ость колоска,

Дать свободу букашке,

Слышать плеск ручейка.

Вот такую свободу

Отдавать не хочу,

Ведь искусность природы

Людям не по плечу.

* * *

Вы видели, как падает звезда?

А сколько раз загадывали всуе

желания? Они сбылись тогда?

Падение звезды подобно пуле,

летящей из неведомых высот,

где, может быть, сам бог Вселенной правит.

А пульс при этом не стучал в висок?

Мысль не возникла: вряд ли кто исправит

ту ситуацию, что испокон веков

свет от звезды, давно уже погасшей,

кому-то в жизни служит маяком,

путь к исполнению желанья указавшим?

* * *

Я написала стих

и отпустила.

Ветер

лист задержал на миг

и поднял.

На планете

пусть не нова

поэзии строка,

зато она свободна

и легка.

Уносит

её время

или ветер,

не важно:

путь тернов,

но целью светел.

До слуха,

до души,

до сердца дрожи

он долетит

и станет мне

дороже.

* * *

Я — пламя свечи.

Верный путь отыщи.

Я — звёзды в ночи.

Ну, попробуй, сочти.

Я — ветер морской.

Полюбуйся волной.

Я — твой путь домой.

Угонись за мечтой.

* * *

Я — лист надломленной травинки.

Я — русло сохнущей реки.

Я — угловатость половинки.

Для целого мне нужен ТЫ.

Вместо эпитафии

Я — соро́ка, я — рябинка,

Я — сорвавшийся листок,

В поле каждая травинка,

Робкий эха голосок,

Бриза легкое дыханье,

Шепот ласковой волны,

Я — твое воспоминанье,

А в жару — глоток воды.

* * *

Под тяжелый серый камень

Не кладите вы меня.

Из контраста «лёд» и «пламень»

Я на стороне огня.

Лучше с пользою золою

Я развеюсь на ветру,

Чтобы с новою весною

Мне проснуться поутру

Лёгкой шелковой травою,

Золотистым колоском

Иль ромашкой полевою,

Той, что в дружбе с мотыльком.

Если он, летун беспечный,

Постучится к вам в окно,

Значит, шлет привет сердечный

От меня, а заодно

Он надеется, что людям

Станет легче понимать:

Окончанья нет у судеб,

Время только начинать…

* * *

Зазеркалье — отраженье

Бесконечности пространства.

Жажда самовыраженья

Не приемлет постоянства.

Юность, полная задора,

Искрометного азарта,

С чем сравниться может впору?

Лишь с изменчивостью марта.

Здесь размыты все границы,

Перемешаны все краски,

Не хоронят чувства лица,

Не надеты еще маски.

Коль уж шутим, без задержки,

Коль горюем, так без меры,

Коль не любим, будем резки,

Но не серы, но не серы!!!

Юрий Бобров / Мюнхен /

Родился в 1958 г. в Москве. Окончил Московский Государственный Университет им. Ломоносова, экономический факультет, специальность экономист — математик. C 1999 г. живет в Мюнхене. Здесь начал рисовать, писать стихи. Участвовал в многочисленных художественных выставках в Мюнхене, Нюрнберге. В 2006 г. была первая персональная выставка в городском Музее Мюнхена. В 2008 г. персональная выставка в Нюрнберге. Картины находятся в частных собраниях России, Германии, Чехии. Член русско-немецкого Союза художников. Автор шести сборников стихов с собственными иллюстрациями. Печатался в четырех Антологиях «Русские поэты Германии», издательство «Алетея» Санкт-Петербург: «Гул былого» 2004 г., «Ступени» 2005 г., «Голоса» 2006 г., «Четвертое измерение» 2008 г., а также в Антологии «Поэты русского зарубежья» — «Январский дождь» 2008 г. Лауреат Литературного марафона поэтов Германии 2006 г. Член Международной Федерации русских писателей.

Из шестой тетради

* * *

Ларисе Фарберовой

Я с переменным успехом, Лариса.

Вы постоянно несёте

Культуру в массы.

Биссектриса — успешная рифма

Для многих случаев жизни.

* * *

Начну красивые стихи.

А то

И так.

Лил дождь.

Медведь залёг поспать.

Я кепку снял.

Надел опять.

* * *

Лишь угол с иконой

Возвышает до высоты.

* * *

Писать сейчас,

Писать везде

(С таблетками в кармане).

Писать —

И никаких нулей

В торжественном

Преобразовании.

* * *

Познавать в одиночестве

Бытие.

Не означает «шизеть»,

Наоборот, скорее.

* * *

На руке сердце не тает.

На полшага останься со мной.

И побудь незаметно.

Рукой ты поправишь

Столь изящный бант за собой.

* * *

Закончен бал.

Погасли свечи.

Вино не подавали.

Шампанское лилось.

Поручик Ржевский был в ударе.

* * *

Мне суждено быть

Сумасшедшим.

* * *

У Вашего окна

Не потревожат ставни.

Ключ от двери.

Отдам его сейчас.

Прощайте!

Я влюблен в Ваши глаза.

Поверьте.

* * *

Тем более,

Что свет сегодня обнажён.

* * *

На раз — подняла,

На два — сорвала розу.

И как-то обомлела,

Взирая на природу.

* * *

Я ему говорю:

«Измеряй вертикально ширину.

Затем по белому.

По красному.

Всё относительно.

Но…»

* * *

И на последнее…

Книга закончена.

Где ударение?

Полагаю, что в сердце.

Та гипотеза

Есть наставление.

Белое с красным

Литр за литром.

Острить нет вдохновения.

* * *

Белая малина

У моих основ.

Свет сошелся клином

После твоих слов.

* * *

У меня

Всё под рукой

В комнате образцового

Содержания.

В доме с образцовыми

Диагнозами.

* * *

Виноградную косточку

Зарою.

Не напрягайтесь.

На все вопросы уже даны ответы,

Кроме тех, что задаёшь

Сам себе.

* * *

Нюх и интуиция

Разные вещи.

Чую, интуичу.

Первое — нечто охотничье,

Второе — человеческое.

* * *

Я психически больной.

Захожу к себе зимой.

В целом парень клёвый я

От носков и до пупа.

* * *

Вечный двигатель представить можно.

Я не романист.

В общем так, запускаем

Художественную мысль в текст,

Например, в роман.

Я не литературовед.

Слышал, что литературоведение

Пустая профессия.

Всё это так похоже на правду.

Но я обожаю читать

Вводные статьи к книгам.

Немного бюрократично,

Но определённый шик

Я в этом нахожу.

Введённая энергия в тексте

Двигатель по времени.

И там разберутся, что будет

Прыгать и крутиться.

К тому же есть телекинез.

* * *

Начинается Яхве

В драгоценных каменьях,

Отсекая ненужность

В твоей голове.

И подсвечник в глазах,

Будто птица в силке.

* * *

Я надел черную кепку

Вместо майки.

Так теплее.

С вашего позволения.

* * *

Нет пятёрки симпатичной.

Есть рублишко, верный друг.

Рваный в портмоне таится.

Обещает мне досуг.

А вокруг летают птицы,

Приглашая нас к себе.

И в пивняк пора за пивом —

Отдохнуть от кутерьмы.

* * *

Надо очистить феномен от слов,

Отслоить их.

Ощущать феномены в новом качестве,

Опираясь на трансцендентальные ощущения.

* * *

Психоз в снятом виде,

Это белый шиповник

Сознания.

Шизофрения это база

Для букета смысла жизни.

* * *

Смеркается. Вечер в доме.

И как-то всё наоборот.

Не всё, но всё же.

Крупинки соли

На поверхности воды.

Всё в мире приблизительно.

* * *

Хокку — это краткое

Изложение сердца.

* * *

Наслажденцы,

Кто вы?

Выветрился ли этот

Советский термин?

Я наслажденец,

Я наслаждаюсь.

Дует ли ветерок,

Я отдыхаю.

* * *

Зажжется свеча.

Нет, вообще-то три.

Пять брошенных рублей

У порога квартиры.

Не торопитесь.

Вот, вот.

Огарок свечи,

Взмах кисти.

И рваный ритм

Очень странных

Снежинок.

* * *

Психи мы.

Да, ненормальные.

С безумными глазами.

Мы так живём.

И мы не заримся

На вашу жизнь,

В которой жили мы.

Но мы ушли по воле Бога.

Теперь гаси огни!

В наших очах

Присутствие другого.

* * *

Не всё доллар,

что зеленеет.

* * *

Априори я славный,

Только не от мира сего.

* * *

Вы возбуждаетесь, ребята

Любовь не сахар и не мёд,

Когда поставишь всё наоборот.

* * *

И в свои номера уходя,

Мы стремимся постичь своё «Я».

* * *

Не стоит так уж

Возвеличивать любовь

И ненависть.

И того и того

В современном мире

Пополам.

Дальнейшее требует

Размышления.

* * *

Страшно думать.

А не надо думать.

Надо идти

Другим путём.

* * *

Я не Господь.

Я лишь чувак

С обостренным

Чувством любви

И социальной

Справедливости.

Леонид Лиманец / Ладыжин /

Фотограф (член Национального союза фотохудожников Украины). Рассказы публиковались в литературных альманахах и антологиях. Живёт в городе Ладыжине. Винницкая обл., Украина.

Плагиат

Всего лишь одно короткое сообщение, ошибочно попавшее в мобильный телефон, изменило его статус. Доля секунды и он бы уничтожил это СМС вместе с другими, засорявшими телефон, как компьютерный мусор. Его остановила короткая тревожная запись: «мне плохо… я умираю! Юля».

Среди знакомых женщин не было Юлии. Виталий набрал номер, с которого пришло СМС. После второго гудка уставший женский голос:

— Алло… слушаю вас…

— Извините, ваше сообщение пришло не по адресу. Я подумал, нужна помощь…

— Кому помощь? Какое сообщение?

— Эсэмэс: мне плохо, я умираю…

— А-а! — с удивлением. — Мы все умираем из-за жары, сломался кондиционер. Подруга в море, а я в офисе… Не справедливо. А вы, из службы спасения?

— Из службы доставки, — почему-то сказал Виталий.

— Сетевой маркетинг?

— Нет, эксклюзивные заказы.

— Да-а?.. А что у вас можно заказать?

— Любую живность, от Австралийского попугая, до опоссума из Южной Америки.

— Ой, хочу опоссума!

— Если вы зоопарк…

— Да ну, что вы, какой у меня зоопарк. Даже ни кошки, ни собаки нет. А это трудно, ловить и доставлять животных? Где вы были последний раз?

— В Эдвенчер. Южная Америка. Кстати, про опоссумов, а точнее — извращенных вкусах…

И Юлия услышала начало жуткой истории. Телефонная связь прервалась внезапно. Причина банальная — закончились деньги на счету телефона.

Всякий раз, как только Виталий проходил мимо книжного шкафа, его взгляд скользил по обложке книги английского писателя-зоолога Джеральда Даррелла «Три билета до Эдвенчер». Накануне он перечитывал эту книгу. Одна фраза врезалась в память, став ключевой в первом разговоре с Юлией: «По приезде в Эдвенчер я осведомился у местных охотников относительно опоссумов».

Через какое-то время она позвонила. Ей интересно было знать, чем эта история с опоссумами закончилась. А всё печально: находясь в замкнутом пространстве, двое съели третьего.

— Ах, какая мерзость! Не хочу опоссумов!

С этого рассказа началось общение с Юлией. В разговоре они вели себя так, будто давно знакомы. И этот тон общения задавала Юлия. Удивительным образом, её желание позвонить, совпадало с тем временем, когда Виталий был свободен, и готов рассказать очередную историю о поездке в Южную Америку, или о путешествии по островам Новой Зеландии, в поисках рептилий для зоопарка. Что он знал о ней, кроме имени? Судя по голосу, молодая женщина, сотрудник какой-то фирмы. Это была такая игра: она звонила, а Виталий пересказывал истории из книг Даррелла. Та легкость, с которой он поменял профессию микробиолога на зоолога, делясь чужим опытом, следствие необязательности отношений с незнакомым человеком. Романтичное состояние, как в детстве и юности, когда он мечтал стать зоологом.

В маленькой комнатушке, которую родители отдали сыну, кроме стола, кровати и этажерки с книгами, разместился мини зоопарк: клетка с щеглами, речная черепаха, два хомячка и аквариум с рыбками.

А посему будущая профессия определилась в школе. Но в университете, куда поступал Виталий, произошел неожиданный поворот — он выбрал микробиологию. В этой группе была любимая девушка Виталия. Компромисс завершился двумя потерями: отношения с любимой не сложились, и он не стал зоологом. Одно не изменилось — увлечение популярными книгами о жизни диких животных. В домашней библиотеке Виталия с десяток книг Даррелла. Самые первые он покупал ещё школьником, на свои заработанные деньги. Скорее всего, это был промысел, а не работа. А дел-то: опередить конкурентов в поиске стеклотары. А она, как грибы, водилась в парке и скверах, вдоль изгороди городского стадиона.

Когда в доме появлялась новая книга, Виталий был потерян для двора на несколько дней. После школы он, выполнив домашнее задание и поручения родителей, уединялся с книгой в своей комнате-зоопарке. Проза Даррелла пленила лирикой и юмором, делая его соучастником путешествий. Мама поощряла чтение и была благодарным слушателем, когда Виталий читал повторно для неё. А ему всегда хотелось поделиться своим восторгом.

И вот, много лет спустя, появился новый благодарный слушатель. Юлия не спрашивала, каким образом Виталий оказался в далёких странах, и в какой организации, поставляющей диких животных в зоопарки, он работает. Уже другая страна, другое поколение, думал он. То, что вчера было невозможно, сегодня стало очевидным. Он подчинился своему настроению, и его не насторожил вечерний звонок Юлии.

Всю прошедшую неделю Виталий замещал начальника, уехавшего в командировку. Он давно не возвращался так поздно с работы. А могло быть позже, если бы не кретинизм городских чиновников — в 20–00 во всём квартале, где находилась лаборатория, вырубили электричество. У них это называлось: «веерное отключение, в целях экономии электрической энергии».

А дело в том, что в эту пятницу лаборанты устроили бунт. Распри в женском коллективе, обычное дело. В сущности, конфликт возник из-за банальной склоки. Тон задавали «блатные» (жёны местных начальников). Виталий пытался уговорить, чтобы сами разобрались между собой, или подождали до понедельника — будет начальник, и он всех рассудит, — а женщины настаивали на немедленной сатисфакции.

Виталий слушал, обхватив голову руками: «Господи, что за проблемы у этих женщин?»

И произошло то, чего он никак не ожидал: одновременно выключили свет и звук. После короткой паузы, голос в темноте:

— Точно по графику… В двадцать два включат…

И это определило исход баталий. Ждать два часа не имело смысла. И все покинули лабораторию. Только вышли из здания, посыпались цитаты: «Конец света! Свет в конце тоннеля!» В темноте дома казались зловещими. Постепенно они оживали: на подоконниках, в глубине комнат мерцали огоньки, отбрасывая дрожащие тени — поминальные свечи ушедшему двадцатому веку.

Виталий заспешил в светлую часть города, закрываясь ладонью от слепящих фар встречных машин. И только на просторе света ночного города остановился у входа в бар, но преодолел искушение. На пути к своему дому он зашел в гастроном, купил бутылку красного вина и набор специй — поручение жены. Когда у подъезда зазвонил телефон, Виталий подумал с досадой, что придется возвращаться в магазин. Но звонила Юлия. И в Новую Зеландию ему не хотелось в этот вечер. Виталий не знал, как поступить, выжидал. На пятом звонке он не выдержал, нажал кнопку.

— Вы, можете говорить? — тихим голосом спросила Юлия.

— Был бы я нем, вы бы меня не услышали.

— Не остроумно…

— Согласен, какое уж тут остроумие в конце рабочего дня, в девять вечера.

— Извините… В прошлый раз вы не досказали, что было потом с крокодильчиками? Вы довезли их до материка?

Виталий не помнил, чтобы он рассказывал историю с малолетними рептилиями. Но вопрос задан, и надо отвечать.

— С крокодильчиками всё нормально, живы и здоровы. Греются на солнышке в каком-то европейском зоопарке, с намерением ухватить кого-нибудь из посетителей за ногу. Спите спокойно, крокодильчики в порядке.

— Вот и хорошо, — прошептала Юлия. — Мне важно было услышать… Доброй ночи.

Виталий тогда не понял, что ей важно было услышать, и почему она говорила шепотом.

Это выяснилось две недели спустя.

* * *

Разогретый чтением книг писателя-зоолога, Виталий решился, наконец-то, одолеть роман Джойса «Улисс», опубликованный в «Иностранной литературе» в 1989-м году. Виталий получал журнал по подписке, и не стал читать роман пунктирно, дожидаясь очередной номер. В то время много выходило в свет литературных новинок и открытий. Ветерок свободы гулял по коридорам университета, и можно было услышать: «Старик, ты читал нобелевскую лекцию Бродского?» А на следующий день машинописный экземпляр лекции был в руках Виталия, с уговором на одни сутки. Домашняя библиотека пополнялась новыми книгами. Уже было доступно то, что запрещалось. Несколько таких книг сам и тамиздата, в суперобложках из старых газет, хранились на книжной полке за спинами классиков. Виталий не спешил выставлять их на лобное место. Ведь ещё не известно, в какую сторону могло измениться направление ветра.

Было уже за полночь, когда Виталий оставил в кресле, вместо себя, книжку «Иностранной литературы». Он слонялся по комнате, словно Леопольд Блум по Дублину, будто только что проснулся, и пытался вспомнить приснившийся сон. Это выглядело так, если бы искал укромное место, чтобы спрятать: открывал дверцы шкафа, передвигал вещи внутри.

Зачем-то переставил стулья. Между шкафом и стеной, у выхода из комнаты, достал портативную пишущею машинку в футляре, служившую в былые времена типографией для самиздата, и замер: «О, Боже, вот где она!» В глубине проёма стояла ладья, отсвечивая черным лаком. Больше года, как она пропала, и уже никто не искал. Её место занял пустой флакон из-под духов. Виталий возвратил ладью в семью шахматных фигур, и, довольный находкой, направился в кухню.

Кухня всегда была сакральным местом в доме. Это в других комнатах оставались телефоны, компьютер, телевизор, книги. В кухне творили еду и наслаждались ею.

Здесь вели долгие разговоры за кофе, чаепитием, смотрели друг другу в глаза. И не было случайных людей. В период запойного чтения допоздна, повторялся утренний ритуал в обратной последовательности: сначала он пил кофе, потом шел бриться. Войдя в кухню, Виталий думал о себе в третьем лице: «…он подошел к окну и открыл форточку… вместе с прохладным, осенним воздухом ворвался голос сирены… он жил на улице, которая вела на Станцию скорой помощи… круглые сутки мчались машины с мигалками, спасая чью-то жизнь… дорога между жизнью и смертью… да, потом он подошел к шкафчику, достал коробку с кофе и засыпал в кофеварку… насладившись напитком, поплёлся в ванную… который раз он удалял с лица грим Деда Мороза?.. где-то звонит телефон, это его не удивило…»

Виталий вышел из ванной комнаты и достал из куртки телефон.

— Привет! Вы уже не спите? — слышит он в телефоне учащенное дыхание Юлии.

«Значит, не только я потерял ориентацию во времени», — отметил Виталий.

— Который час? — спросил он.

— А что, это имеет значение? Даже не понимаю, почему плетусь на пятый этаж? Проще, вызвать лифт… А я как дура… извините, сейчас открою дверь… Ну вот, я дома. Мне удалось незаметно сбежать с вечеринки. Такой взяла разбег, что проскочила мимо лифта… Всю дорогу думала, что позвоню вам. Нет-нет, не рассказы о животных хотела услышать… Всё это я читала у Даррелла, из библиотеки моих родителей…

Уличенный в плагиате, Виталий молчал. Слушая сумбурный монолог Юлии, он ещё не знал, что ей ответить на это. Самое простое — отключить телефон. Но позорное бегство не в его характере.

— …Конечно, вы догадались, что про крокодильчиков я придумала. Это был повод позвонить вам. Я тогда проревела весь день, и услышать ваш голос — как глоток воздуха. Это так жутко, я была на похоронах подруги… Она с мужем возвращалась из свадебного путешествия… Проехать на машине всю Европу, чтобы ночью, в ста километрах от своего дома, врезаться в брошенный на дороге трактор… Это ей я написала, что умираю. Какая глупость! Только сейчас поняла, нельзя легкомысленно бросаться этим словом…

На какое-то время Юлин голос затухал, возник шум, напоминающий водопад.

И только по восклицанию: «Ай, горячо!» — он предположил, что она в ванной комнате.

— …Я не Золушка. У меня всё в порядке: работа, квартира, друзья, живы мои родители, хорошее отношение с молодым человеком. Не понимаю, что со мной происходит? Почему мне нужен ваш голос? Может, обратиться к психологу? Ой!..

Виталий слушал несколько секунд гудки отбоя. И только очнувшись, отключил телефон.

Утром жена обнаружила Виталия в гостиной, спящим одетым на диване.

— Это кто тебе звонит по ночам? — спросила она язвительно.

Скорость падения не оставляла шансов подстелить соломку… Как рассказать, чтобы тебе поверили? А ещё важнее, поняли. Сам не разобрался, что это было. А как объяснить другому человеку? Выходит, оправдываться. А за что? Ночью поставлена точка, полагал Виталий. Теперь можно посмотреть на всё это как бы отстранённо. Ну да, глупо выгляжу… увлёкся, на волне своих фантазий… Ну да, надо было первому прекратить это безобразие… зато перечитал Даррелла. Ну да, это сомнительное оправдание… И никакого сочувствия:

— Вот, слушаю тебя, и не могу понять линию твоего поведения. Люди с годами взрослеют, а ты ещё в детстве задержался. Посмотри на себя — двуликий Янус!

Виталий это и сделал, когда вошел в ванную комнату, посмотрел на своё отражение в зеркале. Это была ещё та картинка: половина лица выбрита, а вторая заросшая щетиной.

* * *

Приключения с Дарреллом закончились, но продолжалось путешествие с Блумом по Дублину. А то, что Юлия позвонит, Виталий не ожидал.

Обычный воскресный день. Жена сидит у окна с открытой форточкой, курит сигарету и пьёт крепкий кофе. Он стряпает у плиты и слушает вполуха накопившиеся за неделю сплетни. Позвонить мог кто угодно. Виталий развёл руками: ну, я никак! Жена оставила сигарету в пепельнице и вышла из кухни. Обратно вернулась с телефоном.

— Это тебя. Могу выйти.

— Здравствуйте, это Юля. Извините, за мой дурацкий ночной звонок. Себя я наказала, утопила мобилку в ванной. Но не поэтому, звоню сейчас. Мне очень стыдно перед вами за истерику. Я всё испортила. Думала, что это хороший виноградный сок. Оказалось, вино. Поняла, когда было поздно. Я потеряла контроль над собой…

— Вы напрасно себя корите. Это мне не стоило затевать рассказы о животных, это я выглядел глупо.

— И сейчас, я не вовремя позвонила?

— Да всё нормально, Юлия, если не считать прерванный монолог жены.

— Хорошо. Я больше не буду звонить, не буду нарушать комфорт вашей семейной жизни, — продолжала после паузы Юлия. — Только я вас очень прошу, можно мне позвонить, когда будет плохо?.. Ну, очень, очень плохо… Я позвоню, чтобы услышать ваш голос.

— Звоните… — ответил неуверенно Виталий.

— Спасибо! Прощайте…

— Слабак! Авантюрист! — слышит он из соседней комнаты.

— Я не согласен. Приятно сознавать, что ты ещё кому-то нужен в этой жизни. И пусть, это всего лишь голос в телефоне.

Анна Германова / Оффенбах-на-Майне /

Родилась, училась и работала в Москве. С 2008 года живёт в Германии, г. Оффенбахна-Майне. Обладатель литературной премии имени Майи Шварцман в 2020 году. Лауреат Международного литературного конкурса «9-й открытый Чемпионат Балтии по русской поэзии — 2020». Лауреат Международного поэтического турнира «Дни русской поэзии в Ганновере — 2018». Лауреат Пятого Международного поэтического Интернет-конкурса «Эмигрантская Лира-2016/2017» за лучшее стихотворение в номинации. Лауреат премии «Поэт года» за 2016 год. Финалист премии «Поэт года» за 2012, 2013 и 2015 год. Финалист IV, VI, VII, VIII Международных поэтических конкурсов «45-й калибр» имени Георгия Яропольского. Финалист 6-го Международного Грушинского Интернет-конкурса 2015–2016 гг. Финалист Восьмого Всемирного поэтического фестиваля «Эмигрантская лира-2016». Публикации в «Литературной газете», в журналах и альманахах «Крещатик», «Тропы», «Эмигрантская Лира», «Южное Сияние», «45-я Параллель», «Енисей» и др.

Последняя на Потьму

А кто сказал «последняя»?

На Потьму ли, во тьму —

закрыты эти сведения,

а значит, никому

справляться не положено,

и думать не моги,

хватай тюки рогожные,

за тамбуром беги.

С червонца сдача трёшками,

на Потьму без пяти,

и вам всего хорошего,

счастливого пути.

А вы машите, милые,

сквозь рыжее стекло,

вас центробежной силою

уже поволокло

по стороне наветренной

на энской широте

долой из геометрии

расчисленных путей

под волнами, под войнами

по лагерному дну

успейте бесконвойными

к вагонному окну.

Колокол

Дорожные рытвины карие

обварят бока февралю.

Разбойное тёмное зарево

насквозь просмолило петлю

моей колеи, что накинута

на вздутое горло реки,

причалы с разбухшими спинами,

слепые от слёз ивняки.

Упрётся под челюсть осколками,

прорежется в дёснах песка

не голос, а сорванный колокол,

оставшийся без языка.

Клей

В день седьмой беззвучно от востока

до заката дрогнуло стекло

купола надземного. Глубокой

трещиной расколот небосклон.

Мир не вымер, и, не став короче,

тени не поднялись на дыбы.

Заливает вязкий сумрак ночи

то, чему назначено не быть.

Склеенный от запада к восходу,

дном наружу там, где был зенит,

свод небес удерживает воду

и проводит свет. Но не звенит.

Лия-Рахиль

В безвременье замри, Иаков,

без снов о Боге и борьбе,

пока склубится свет из мрака

и станет лестницей тебе.

Не в этом ночь дробящем свете,

вне славы и лучей его

безмолвствую — и молний плети

замечу только оттого,

что наконец-то перестану

ответа ждать в недвижной мгле,

какой из дочерей Лавана

была тебе я на земле.

Ключ

Смычок уходит, как весло

на глубину, достав

до дна, и музыка без слов

сбивается с листа,

заплёскивает по глаза

и наполняет вдох

так без остатка, что нельзя

светящейся водой

не хлынуть, не забить ключом

из трещины ключиц —

ни нот, ни знаков. Ни о чём

не спрашивай. Молчи.

Алесь Поплавский / Брест /

Брестский поэт, писатель, автор и исполнитель своих песен («Марыя» и др.). Автор нескольких книг прозы. Член Союза белорусских писателей (СБП). Лауреат премии Брестского областного исполнительного комитета имени В. А. Колесника в области прозы за сборник повестей «Пастка для рэха» (Минск, издательство «Літаратура і Мастацтва», 2009 г.). Самобытные песни А. Поплавского являются ярким образцом белорусской национальной авторской песни.

…И ранний день, и раненная ночь…

(Посвящено белорусским событиям августа 2020)

* * *

Вышёптывает ветер тишину.

Высматриваю в сумерках весну…

И не святых, не про́клятых, ни прочих,

Лишь только безымянный призрак ночи

Маячит в обезличенном окне.

И в выболтанной тьмою тишине

Еле заметный проблеск света

В разомкнутых объятьях бездны этой.

Слезится всеобъемлющее Око…

Как холодно нутру!.. Как одиноко!..

* * *

В нелепые одежды облекут

Мучительно короткие мгновенья…

Как выплакать безвременья тоску?

Как вымолить незыблемость забвенья?

Теряясь в зазеркалье судных лет

Вдали от неопознанного рая,

В неверии выискиваю свет

И в злобе доброту… Не уповая,

Ни на надежду, ни на компромисс,

Ищу себя во тьме своей незримой,

Как ищет свой засохший мёртвый лист

В пространстве лета бабочка Каллима[12].

* * *

Свет в одиноком окне.

Тени дрожат на стене.

В чреве немой тишины

Сны чьи-то снят мои сны.

Вяжется вязь-чернота.

Тяжесть сомкнула уста.

И обезумевший лик

Зрит не родившийся крик.

Мыслей несутся стада,

Грезят, не зная стыда.

Смотрится в ночь чей-то лик,

И разрастается крик.

Дождь хлещет как из ведра.

И просыпаться пора.

Кто-то стучится в окно,

Что-то случится должно…

* * *

Безликие, стоящие у врат,

Несущие свой прах по краю бездны…

Зачем вам знать, что говорил Сократ?

Всё, что не ваше, в жизни бесполезно.

Зачем вам этот камень на плечах,

Мешающий влачить свою усталость?

И без того плодящую печаль,

И без того, смотрящуюся в старость.

Не выгодней ли просто жить и мнить,

И, приняв за свободу тень свободы,

Смотреть, как выхолащивают дни

Непрожитые, призрачные годы?..

* * *

Уже нежна ночей пастель.

И теснота теснит.

Уже разнеженный апрель

Выгуливает дни.

И не ссаднит пространство бель

И ветры не снуют.

И тьма выдыхивает хмель

Вчерашних волчьих вьюг.

Давай чуть-чуть повременим,

Мы с этой суетой.

Давай попробуем ценить,

Разбитое тоской.

Зачем выпрашивать взаймы,

Менять на нечто дни,

Те, что достались от зимы,

Те, что ещё храним

В обрывках призрачного сна,

На дне больной души,

Где неосмыслена вина

Предательства и лжи?

Но мысль уже обречена —

Бессовестный апрель!..

И я один и ты одна,

И холодна постель.

В тиши, засмотренной до дыр,

Усталый шёпот уст…

И нет надежды у беды.

И дом наш нем и пуст.

* * *

На рваных полотнах тьмы,

Наброски теней немых.

И ломанных линий гребень.

И вещие птицы в небе.

В безбрежной слепой дали,

Неловкий, случайный блик,

Застывшей тоски глубокой

В потухших глазницах окон.

И гложет нутро опять,

Уставшее с детства ждать,

Препятствующее взору…

И пальцы шевелят штору.

И пялится на витраж

Витринных баталий страж —

Пустой манекен безлицый.

И замерли в небе птицы.

Скупа и пустынна даль,

Плодящая тьмы печаль,

И мыслей греховных свору…

Уснуть и забыться впору…

Но кто-то упавший ниц,

Вспугнул стаю мёртвых птиц…

И, видимо, нет предела

Тому, что наболело…

* * *

Застывшая во времени печаль.

И я уже не знаю где и кто я,

Влачащий за собою тень изгоя,

Как крест на опостылевших плечах.

Ты смотришь на меня издалека

Из глубины, из бездны сна чужого…

Как много нас непонятных, как много

Оставшихся смотреть во тьму в веках.

Несущие, несущееся вдаль,

Будто река, лишенная начала…

Как мало нас оставшихся, как мало,

Вернувшихся к себе из «никуда».

* * *

А мы всё говорим и говорим,

Вторгаясь криком в мир из тишины,

Как будто выдыхая изнутри

Библейской грех непонятой вины,

Опутанной покровом вековым,

Слепой, как и людская доброта,

Растоптанная помыслом благим,

Распятая с распятием Христа.

И тешатся надеждами мечты,

И зреет в тесноте невнятный крик,

Царапающий панцирь глухоты…

А мы всё говорим и говорим,

Смакуя неизвестность по глотку. —

…Неужто для того мы рождены, —

Питать речами скуку и тоску,

Озвучивая призрачные сны?..

* * *

Не спрашивай меня… Я, как Улисс:

Иные времена к ногам швырнули

Огромный, исполинский белый лист,

Исчёрканный извилинами улиц,

Где холодно, где тесно и темно,

Где, выдыхая мглу и прячась в ворот,

Я словно порастаю тишиной,

И мыслями врастаю в этот город,

В котором все давно предрешено…

Здесь мазаны одним, бесспорно, миром,

И ранний день, и раненная ночь,

Прикрытая одеждами на вырост…

Неназванное тьмой — здесь и сейчас.

Непознанное мыслью — то, что свыше.

Привыкшее не видеть и молчать,

Но голос мой так слаб. И не услышан.

Не спрашивай меня… Я, как Улисс,

Которого надежды обманули,

Таскаю на подошвах этот лист,

Растаптывая давку судных улиц.

* * *

Бесформенная тень

Невидимой стены

На призрачном холсте,

Где не обречены

Наивные мечты

В невинности своей —

У финишной черты

И в суетности дней.

Мысль грезит красотой,

Мысль девственно чиста,

Как будто только что,

Сошедшая с холста.

Но кто-то впопыхах,

Как маг-визионер,

С ухмылкой на устах

Закрашивает дверь,

Глядящуюся в даль,

Распахнутую внутрь,

Где нас устали ждать

Те, что веками ждут.

Из чрева тишины

Тень излучает свет,

Тень изучает сны,

Где нас с тобою нет.

Усталы и немы

Глаза, как у Христа,

Глядящие из тьмы

В безвременье холста…

Борис Марковский / Бремен /

Родился в Киеве. С 1994 года живет в Германии. В 2002 году в издательстве «Алетейя» (СПб.) вышла книга стихов и переводов «Пока дышу, надеюсь», весной 2006-го в этом же издательстве — книга избранных стихов и переводов «В трех шагах от снегопада».

Уравнение Дирака

I

Себастьян проснулся, как всегда, рано. Только-только начинало светать. Заварил чай и подошел к окну.

По ту сторону окна хозяйничал дождь. Он цеплялся за последние, еще не опавшие, листья, ударялся об асфальт, разбивался вдрызг о крыши домов.

Страшно хотелось есть, однако в холодильнике было пусто. Правда, на нижней полке завалялось куриное яйцо, но не делать же яичницу из одного яйца, подумал Себастьян и неожиданно для себя вспомнил четверостишие, сочиненное им год назад в день рождения Эммы, пышногрудой соседки из квартиры напротив:

Я до сих пор в кругу ровесниц

средь множества прекрасных лиц

встречаю «пожилых прелестниц»[13],

охотниц до крутых яиц.

Эмма работала парикмахером, писала эротические рассказы и, несмотря на почтенный возраст, все еще думала о женихах.

II

Лиля ушла в четверг. Аккуратно сложила вещи, взяла несколько книг («Сонаты» Рамон дель Валье-Инклана, «Женский портрет», что-то еще, в том числе «Историю рассказчика» Шервуда Андерсона) и уехала на дачу к матери.

«Надеюсь, больше не увидимся», — уже из-за дверей услышал он.

Она жила в придуманном мире. Иногда ему казалось, что она сумасшедшая. Впрочем, все мы сумасшедшие, подумал Себастьян. И все боимся в этом признаться. Самим себе, не говоря уже о других.

Он раскрыл томик Акутагавы и прочел наугад:

Сумасшедшие были одеты в одинаковые халаты мышиного цвета. Большая комната из-за этого казалась еще мрачнее. Одна сумасшедшая усердно играла на фисгармонии гимны. Другая посередине комнаты танцевала или, скорее, прыгала. Он стоял рядом с румяным врачом и смотрел на эту картину. Его мать десять лет назад ничуть не отличалась от них. Ничуть… В самом деле, их запах напомнил ему запах матери…[14]

Дождь утих. Себастьян подошел к письменному столу и написал на листке:

Мать родилась в Кременчуге, воспитывалась в детском доме, пережила блокаду, была на фронте.

Когда умирала, он вдруг увидел, как по ее левой щеке скатилась слеза. «Как ты себя чувствуешь?» — все-таки спросил он. «Я умираю», — ответила она.

III

Он вспомнил Валенсию, куда они прилетели вместе с отцом. Там, в Кафедральном соборе, он впервые увидел картину Эль Греко «Святой Себастьян». Двухметровый холст поразил его воображение. Нечеловеческой мощью веяло от фигуры святого.

Себастьян, как будто все это произошло только вчера, отчетливо услышал отцовский голос:

— Фамилию Теотоко́пулос было невозможно выговорить. Отсюда прозвище: Эль Греко. К двадцати двум годам он уже имел статус мастера. В 1577 году переехал в Мадрид, потом — в Толедо, где умер в возрасте семидесяти трех лет…

А еще к своему огромному удивлению Себастьян узнал от отца о том, что Эль Греко отзывался о Микеланджело не иначе как о человеке, совершенно не умевшем рисовать.

IV

Они прожили с Лилей восемь лет. Себастьян любил переиначивать ее имя на разные лады, говорил: Лили́, с ударением на последнем слоге. Ей это совсем не нравилось.

Поначалу она была влюблена в него, но очень скоро любовь прошла. К тому же она была почти на пятнадцать лет младше Себастьяна.

Еще до свадьбы она придумала ему прозвище: Стёба. Позже, увидев на журнальном столике роскошно изданный альбом, стала называть именем великого художника:

— Эль Греко, пошли домой!

Или:

— Эль Греко, у меня совсем нет денег.

Когда он будил ее среди ночи, требуя ласк, сквозь сон шептала:

— Стёба, уймись! Мне завтра рано вставать.

Он до сих пор не знал, как ему быть: плакать или смеяться оттого, что ушла жена. Слёз не было, а улыбался он все реже и реже. В последний раз это случилось с ним, когда он наткнулся в Сети на афоризмы ныне покойного премьер-министра. Фраза «Секс — это тоже форма движения» повергла его в шок. Вот у кого нужно учиться писать прозу, подумал он.

V

Его манили к себе мелькающие цифры и белый шарик, подпрыгивающий навстречу крутящемуся колесу.

Несмотря на то, что Себастьян уже много лет играл в рулетку, он до сих пор не мог понять, как устроено казино, нет ли во всем этом какого-то подвоха.

Он не любил проигрывать. Однажды в Берлине он двенадцать раз поставил на красное и ни разу не выиграл. Больше он в Берлине не играл.

Себастьян не раз замечал: когда его, как огромная морская волна, накрывала полоса везения и он начинал слишком часто угадывать цифры и сложные комбинации, происходила замена крупье, и везение заканчивалось. Совсем, как в жизни, успокаивал он себя.

Как сказал Верницкий, подслеповатый седой старик, много лет проработавший крупье, выиграть в казино можно только поймав кураж. В этом состоянии измененного сознания появляется уверенность в абсолютной правоте принимаемых решений. Но длится это недолго.

VI

Страсть к сочинительству порочна уже по самой своей сути, подумал Себастьян и тут же, не отходя от компьютера, подкрепил сомнительный тезис наспех написанным четверостишием, посвященным тщете и бренности человеческого бытия:

Не плоди ненужных сущностей,

не ходи вокруг да около,

все мы неживые, в сущности,

всех настигнет бритва О́ккама.

Затем набил в поисковике «бритва Оккама» и углубился в чтение:

Если что-то можно сделать разными способами, лучше сделать проще.

Поэтому не умножайте сущности без нужды. Всё, что можно зарезать бритвой Оккама без ущерба для дела, должно быть зарезано. На то и бритва. Проектируя что-либо, по возможности лучше минимизировать число элементов. Будь то здание, транспортное средство, оружие (или рассказ, подумал Себастьян).

Одно из преимуществ простоты: так надежнее. Бойся лишних элементов.

Самая надежная деталь в механизме — та, которой в нем нет.

VII

— Мне нужны деньги.

— Возьми у мамаши.

— Она столько не даст.

— А зачем тебе столько?

— Хочу шубу.

— Ты не забыла, что мы с тобой в разводе, и что ты поклялась больше никогда не брать у меня денег?

— Сколько можно об этом говорить? Ты все время говоришь о деньгах. Ты можешь говорить о чем-нибудь другом? О поэзии, например? Или о театре?

— Это не я, а ты все время говоришь о деньгах! Это тебе нужны деньги.

— Да, мне нужны деньги! На шубу!

На этом разговор прервался. Бросила трубку, подумал Себастьян.

Он вспомнил трагические строки из «Триумфальной арки» Ремарка, книги, которую любил и часто перечитывал:

«Ни один человек не может стать более чужим, чем тот, кого ты в прошлом любил. Рвется таинственная нить, связывавшая его с твоим воображением. Между ним и тобой еще проносятся зарницы, еще что-то мерцает, словно угасающие, призрачные звезды. Но это мертвый свет. Он возбуждает, но уже не воспламеняет — невидимый ток чувств прервался».

И еще он вспомнил, как много лет назад (в той, другой, теперь уже навсегда утерянной жизни) поэт и начинающий драматург Марат Калибеков говорил ему, разливая по стаканам дешевый портвейн: «Старик, послушай. Не читай Хемингуэя! Не читай! Это плохой писатель. Я тебе больше скажу: он вообще не писатель!» И допив очередной стакан, добавлял не терпящим возражений тоном: «Хемингуэй — это Ремарк для плебеев», после чего отодвигал стул, преграждавший дорогу к выходу, и с победным видом исчезал в неизвестном направлении в поисках ключа от туалета.

VIII

Уравнение, за которое Дирак получил Нобелевскую премию, описывает феномен квантовой запутанности, суть которого сводится к следующему: если две системы взаимодействуют друг с другом в течение определенного периода времени, а затем отделяются друг от друга, их можно описать как две разные системы, но они уже существуют как иная уникальная система.

Это квантовая запутанность, или квантовая связь.

Две частицы, которые в какой-то момент были связаны, связаны навсегда. Несмотря на расстояние между ними, даже если они находятся на противоположных концах Вселенной.

То же самое происходит с людьми.

IX

В теории вероятностей есть понятие несвязанных событий. Это означает, что исход одного события никак не влияет на исход другого. Если вы бросаете два кубика, выпавшие числа не связаны между собой: один кубик не влияет на поведение второго. Если же вы тянете из колоды две карты, то эти события взаимосвязаны, поскольку от первой карты зависит то, какие карты останутся в колоде.

Александр Спренцис / Киев /

Александр Спренцис родился в 1956 году в Киеве. В 1975 году окончил Киевскую среднюю специальную музыкальную школу им. Лысенко. В 1981 году — Киевскую государственную консерваторию им. П. Чайковского. В настоящее время преподает в Национальной музыкальной академии Украины им. П. Чайковского. В поэтике А. Спренциса ощутимо влияние восточной поэзии, русского авангарда и современной русской поэзии.

Полторы нирваны

___

Иероглиф моего имени

начертан неизвестно кем

Иероглиф моего имени

ничего не означает

Иероглиф моего имени

после начертания

тотчас же исчезает

___

хотел начать что-то делать, но…

блаженство лени овладело мной

веки тяжелеют клонит ко сну

райские сны, где вы?

___

утром — как правило — лают собаки

(этапом ниже)

а теперь зима и они поутихли

(поджали хвосты)

за стеной уже не слышны крики страсти и вожделенья —

а прочих девиц и вожделенья:

сосед любит баб, но теперь как-то сник

(видно возраст не тот или надоело)

он хороший мужик и любит травить анекдоты…

в общем все вот как-то…

серый снег…

стук лопат…

серо-белый рассвет

___

Бог восседает на троне во всей славе

и великолепии —

— да святится имя Его!

а я ничтоже сумняшеся,

сижу на завалинке и потягиваю трубочку…

…..

а может это я во всей красе и славе

восседаю на троне и покуриваю трубочку

а Всевышний сидит на завалинке

и тихо завидует мне

ничтоже сумняшеся?

___

мне теперь и остается что

сумерки,

пыль на дороге.

промозглый ветер…

Подражание Догэну

что останется после меня?

ничего

почти ничего

или почти

или…

…

___

латаем

чиним

паяем

штопаем

зализываем раны

___

жизнь — копейка

или две

или три

на пятак — и не рассчитываю!..

___

«Отца, Сына и Святого Духа…»

я тоже сын,

правда, Большой Медведицы…

___

а вот новости:

Клязьму слямзили

и не вернули

сбились с ног МЧС

и другие эС

Гога и Магога

нашли Ван Гога

на биржах — танцы

в тридевятом царстве

в тридевятом государстве мышь повесилась

___

…я начал писать Су́тру о своей ничтожности,

но затем бросил, так как эта тема требует

кисти Рёкана или ещё кого-нибудь из древних…

Как жаль, что я не могу написать эту сутру!..

<2021>

Алекс Щегловитов / Нью-Йорк /

Алекс Щегловитов родился в Харькове в 1951 году. Окончил Харьковский Политехнический институт. В США с 1992 года. Работал в нью-йоркском метро. Писать начал в юности. Автор четырёх сборников стихов. Публиковался в нескольких коллективных сборниках, журналах и альманахах; в русскоязычной прессе Нью-Йорка; в литературном портале «45-я параллель» и интернет-журнале «Зарубежные Задворки»; в Литературной газете «Интеллигент» СПб; в англоязычном журнале «Poems of the World». Член Литературного клуба Нью-Йорка и Клуба Русских Писателей. Трижды Лауреат международного литературного конкурса «Пушкинская Лира». Живёт в Нью-Йорке.

Святая Инквизиция

Опять горят костры на площадях,

На ведьм охота — на потеху черни,

И — в капюшонах черных и плащах —

Святая инквизиция не дремлет.

Бушует чернь, ей нужен поводырь,

Чтоб указать виновника и жертву.

Летят слова, затёртые до дыр,

Оттачивают слух, не тронув сердца.

Замкнулась где-то время. — День по дню

В толпе крепчает ненависть слепая:

Возникшая на Пятой авеню,

Бьёт стекла инквизиция святая.

2020

* * *

Расизм крепчает. — Ба́йдены в чести:

в скорбях великих пали на колени.

Несущееся белое «прости!»

сквозь толщу лет восстало вдруг из тлена.

Истории сомнительный шантаж,

суфлерами озвученные роли:

из полумрака тихо «Антифа»

нашептывает что-то о неволе.

Ну что они поставят мне в вину:

Я — вор? Подлец?.. — Так нет же, просто — белый.

Винят и осуждают всю страну,

и жгут, и бьют… хотя (пока) несмело.

Абсурд и фарс рождают кровь и смерть.

А кровь и смерть рождают безрассудство.

Семь раз убей — (но хоть бы раз отмерь!).

Помилуй, Бог, дай поутру проснуться…

Чтоб чашу эту нам испить до дна,

Господь перемешал Земли народы.

У белого Исуса есть вина,

у чёрного Исуса нет свободы.

27 июня 2020 г.

* * *

Земля от боли вскрикнула

И сжалась по экватору,

Истории реликвии

Меняют реформаторы.

Игра. — Все ставки сделаны

На белое и чёрное.

И цели все пристреляны,

И лёжки приготовлены.

Витрины заколочены,

Повсюду крики зычные.

Полиция, не очень-то

К подобному привычная,

Взирает в отдалении

На сюр происходящего:

Коленопреклонение,

О многом говорящее…

Там — зоны беззакония

С протестами и бунтами.

Ни пешие, ни конные

Туда не смеют сунуться.

Земля зашлась в истерике

От Африки до полюса.

Сплошное лицемерие

Звучит с чужого голоса.

Не каждая — но чёрная —

Имеет жизнь значение…

Другие — второсортные —

На самоизлечении…

2020

Найди слова

Не убеждай глупцов и нищих,

их участь — сплетни и молва…

Для тех, кто правду жизни ищет,

Найди слова…

Найди, найди слова доверья

и пробуди огонь в груди!

Всю жизнь свою глаголом меря,

Слова найди!

Не трепещи у пьедестала

или пред ликом божества,

и пусть бойцов осталось мало —

Найди слова.

Найди слова, прямым посылом

все силы жизни пробуди,

пусть кровь быстрей течёт по жилам…

Слова найди!

Пусть мир познаний и открытий

не убоится торжества,

пусть правят короли со свитой —

Найди слова.

Найди слова и будь смелее,

пусть в мире грозы и дожди,

пусть будет во́ сто крат труднее —

Слова найди!

Пусть чернь провозглашает право

низвергнуть с пьедестала льва…

О, эти времена, о, нравы! — Найди слова.

Найди, найди слова доверья

и право жизни защити.

Но торопись, наш срок отмерен —

Слова найди!

Июнь, 2018 — Нью-Йорк

В преддверии выборов

Из прошлого распахнутая дверь,

Где травами дышащее пространство,

Готовое к прыжку, как дикий зверь,

Который жертве не оставит шанса

К спасению. — Куда меня несёт?

Я не хочу! — Меня никто не спросит.

Уже обратный начался отсчёт —

До ноября, когда колдунью-осень,

Возможно, сменит прошлого строка,

И зверь свое возьмёт уже по праву…

Охотника б не дрогнула рука,

Чтоб осень продолжала величаво

Свои шаги. — А там и Рождество,

И Новый год… И новые надежды…

Люблю природы дикой торжество,

Природы, но не зверя. —

Безмятежно…

Октябрь, 2020 — Нью-Йорк

Бессонница

Опять тоска разбавлена бессонницей,

Глядит луна сквозь дымку облаков.

Зарыт талант, остались лишь поклонницы

На шпильках высоченных каблуков.

Я не прошу, не жалуюсь. Прообразы

Лишь в памяти, да на страницах книг…

Утыканы флажками сферы глобуса

В тех точках, где я прошлое настиг.

Меридианы кружатся и кружатся.

Сливаясь, параллели мельтешат.

Делюсь с врагом и завтраком, и ужином,

Себе оставив водку да салат.

Чего мне ждать от нынешнего времени,

Когда в глаза смотрю через экран,

Когда ушли великие и древние,

И нет далёких, как и ближних стран.

Когда забыто плавное течение,

Мир катится, забыв о тормозах…

Игра в любовь — от скуки развлечение,

Без чувств, без вдохновенья, впопыхах.

Нет ни признаний, ни смущений девичьих —

Всё это пережитки старины,

И жизнь теряет смысл, ведь эти мелочи

Бесценны, ибо нет у них цены.

Меняются эпохи и столетия,

Изменчивы одежда, лексикон,

Взаимоотношения и этика,

И даже неизменный телефон.

Меняются законы геометрии —

Любовных треугольников углы…

Конечно, и любовь бывает ветреной,

Вот только без ОНО, лишь Я и ТЫ.

Тоска пройдёт. — Останется бессонница

И лунный луч — бессменный атрибут.

История, она не церемонится,

Когда ей голоса не отдают.

Ноябрь, 2020 — Нью-Йорк

* * *

Кто выиграл, кто проиграл —

Рассудит время.

Пусть рукоплещет чёрный зал,

А белый дремлет.

И перемешивая дым

С огнём пожарищ,

Пусть будет Ленин молодым —

Вперёд, товарищ!

Четыре года долгий срок,

Построить райский

Сад на земле. — Но, видит Бог,

Тем, кто у власти,

И не такое сходит с рук.

Гремят там-тамы…

Земля идёт на новый круг —

Последний самый.

Ноябрь, 2020 — Нью-Йорк

Дверь

My house is my castle

(Английская поговорка)

Дверь на балкон все разделила на́

Два мира, две судьбы, две половины.

Здесь люстра светит, — там горит луна,

Тревожиться — как будто — нет причины.

Но я боялся эту дверь открыть,

И выйти на балкон боялся тоже.

Ни возразить мне нечего, ни крыть

Мне было нечем — разве только ложью…

А сон вёл дальше. Телевизор пел.

Ложь становилась жизненною нормой,

И белый снег ложиться не посмел,

(Не выйдя то ли цветом, толи формой),

На чёрный и замызганный асфальт.

И небо было тоже в чёрных дырах,

Как будто, допустила жизнь фальстарт,

И солнце не в зените, а в надире.

На лицах — примиряющий загар.

В толпе я видел чёрного Иисуса,

А Пушкин — не поэт, но чёрный мавр;

И — символы почившего Союза;

И — Байден в чёрной маске от Dior;

И чёрные костры в тумане ночи…

И, преклонив колено, приговор

Выслушивал Чак Шумер — среди прочих.

А Дональд Трамп привязан был к столбу,

И чёрный хворост пламенем охвачен…

Мой сон горел, в нём продолжался бунт,

Моей и вашей жизнями оплачен.

Дверь на балкон все разделила на́

Два мира, две судьбы, две половины…

…Свет выключил — лишь черная Луна

Да досками забитые витрины.

2020

* * *

Некорректностью вновь прикрывают безумие стаи,

А системный расизм — термин наших реалий и дней.

Если черный убит, то убили его негодяи,

Если белый убит — это нынче в порядке вещей.

Этот шахматный мир чёрно-белых полей и поступков

Отсекает историю, ставшую вдруг ни к чему,

И системный расизм, кому надо, идёт на уступки,

Отрекаясь от прошлого через тюрьму и суму.

Пьедесталы пусты, их готовят для новых героев,

Золотые гробы — позолочены только извне.

Но ведь как не крути, в ту же самую землю зароют

И вчерашних, и тех, кто сегодня ещё на коне.

2021 — Нью-Йорк

* * *

Под утро небо шелковистей, словно

халат японской гейши. — Налегке

я просыпаюсь. Первым было слово,

но после все же, рюмочка сакэ.

Ну чем не тост? — Звезда не удержалась,

упала и сгорела… — Небосклон

горит огнём. И догорает жалость,

зато в крови растет тестостерон.

Любовь и страсть. А небо мечет звёзды.

Я гейше в ушко прошепчу: «Ai…»[15]

Сойду с ума, пока ещё не поздно,

Под натиском безумства и любви.

2021 — Нью-Йорк

Наталия Генина / Мюнхен /

Поэт, переводчик, журналист. Родилась в Москве, там же окончила филфак пединститута. Работала в московских библиотеках, редакциях газет и журналов, десять лет руководила литературной студией, была редактором детского европейского журнала «Остров Там-и-Тут», преподавала и преподает русский язык и литературу. Автор книги стихов «Пятый угол» и нескольких книг поэтических переводов, публикуется в российских и германских периодических изданиях. Член Союза писателей Москвы. Живёт в Мюнхене.

* * *

В расщелину меж бытиём и бытом —

разлаженным, раздёрганным, разбитым,

в дыру озонную, заветную войти,

оскальзываясь в космосе открытом,

склоняясь над распластанным корытом,

понять: иного нет у нас пути.

Известно — где по плану остановка.

Стрелять неловко, но в руках винтовка.

И цокает небесная подковка,

и никого нельзя предостеречь.

И на ладони Божия коровка,

мычит — и в небо целится, плутовка.

Добытчик резвый, где твоя сноровка?

О чём бишь я? Да не о хлебе речь!

Где родина? И гнётся знак вопроса.

Так отнимают душу без наркоза.

Так рассуждают твёрдо и тверёзо,

покачиваясь, превращаясь в прах.

И просто всё, как во поле берёза.

Кобыле легче, если баба — с воза.

Щекочет ноздри вешний дух навоза,

и птица-тройка жмёт на всех парах.

Куда? Ну, не даёт она ответа.

Меня ссадили — езжу без билета.

Конец туннеля, а быть может, света.

И больше не захватывает дух.

А ночью вспомнишь: возлюби соседа, —

и любишь всех подряд в порядке бреда.

И не припомнишь Нового завета,

покуда трижды не споёт петух.

* * *

Свой шаг сбивая набекрень,

надсаживая слух и зренье,

цеди по капле мутный день,

выхаживай стихотворенье.

Его рифмованный недуг

неизлечим, и зоркий звук

всё понимает: ты интригу

загнал под землю — ловкость рук.

Зачем ты, обернувшись вдруг,

не спас когда-то Эвридику?

* * *

Твой герой хорош на вид,

и всему-то он учён,

даровит и плодовит,

и не помнит ни о чём.

Он приветлив, хамоват,

вечно голоден и сыт,

и сам чёрт ему не брат,

он на ниточке висит.

Глянь, выделывает па:

как пройдётся на руках —

благодарная толпа

только вскрикивает «ах»!

Вот и лопнули тяжи:

и в окошко он, и в дверь.

Ты держи его, держи,

да не верь ему, не верь!

* * *

Там, где дом возведен против всяких правил,

где тебя навещает апостол Павел,

где ни эллина, ни иудея нет, —

только трын-трава да неближний свет.

Там, где горы твои и твои долины,

корабли плывут, выгибая спины,

и на лодке Харон — по твоей реке —

налегке плывёт еще, налегке.

* * *

Эта вечная бочка грохочет над нами,

и потоки воды, а не кровь под ногами.

Видно, вправду, сегодня еще не конец.

Не сегодня нам в сердце загонят свинец.

Эта зыбкая жизнь — за беспечность расплата.

Бесконечен период полураспада,

где над нами сгущается мрак проливной.

Нелюбимый, нелюбящий, — плачь надо мной!

* * *

Густая ночь колышется, как зыбка,

и зреет за ошибкою ошибка,

и нет решенья у простых задач.

Вольно ж тебе прислуживать без страха

тому, кто платит по счетам с размаха —

с налёта — по щекам — и плачь не плачь.

Здесь бредит зной, и в тесноте убогой

растёт сорняк, но ты его не трогай:

он выгнет спину и оскалит пасть.

А может быть, стена и есть дорога —

всё вверх и вверх? В преддверии итога

карабкайся — да так, чтоб не упасть.

Татьяна Ивлева / Эссен /

Родилась и окончила школу в Казахстане. Пишет и публикуется со школьной скамьи. Первые публикации появились в середине 60-х годов 20 века в областной газете «Южный Казахстан» и в литературно-художественном журнале Казахстана «Простор». Диплом филолога получила в Одессе, там же служила в Русском драматическом театре им. Иванова. В Минске была сотрудником комитета Белорусского радио и телевидения. В Германии с 1986 года. Работала преподавателем русского языка, переводчиком, социальным педагогом. В качестве переводчика и консультанта сотрудничала с известным театром «Theater an der Ruhr» (Mülheim), под эгидой ЮНЕСКО возглавлявшим в 90-е годы прошлого века большой интернациональный проект «Шёлковый Путь». Публикуется в различных литературно-художественных журналах и альманахах: «Крещатик», «Новый Журнал», «45-я параллель», «Звезда Востока», «Ковчег», «Эмигрантская лира», «Балтика»… Редактор и составитель ежегодных русскоязычных антологий (Серия «Русское зарубежье. Коллекция поэзии и прозы»). Автор восьми поэтических сборников. Член Союза русских писателей в Германии, лауреат нескольких литературных конкурсов. Живёт и работает в Эссене.

Холмы Тянь-Шаня

С младенческих ногтей хребты Небесных гор

Мне пишет горизонт, кисть окуная в кобальт…

И длится век, ведя безмолвный разговор

С холмами в зыбкой дымке васильковой.

В безмолвии стою у предпоследних вех,

Где сердце познаёт высокие резоны.

Безродной сиротой прожить бы мне свой век,

Когда бы ни холмы — за горизонтом.

2020 — Баден-Вюртемберг

* * *

В 2011 году в Казахстане вышла марка с изображением грача

В зыбких снах брожу по пустырю,

Неотступной думаю объята:

— Ни сестры, ни брата, — говорю,

Ни тропинки, что ведёт обратно —

В сте́пи, где целебный зреет мёд,

Где цикады распевают песни,

И цикорий звёзд в ночи цветёт,

Освещая пики гор Небесных.

А проснусь — не помню имена

Этих гор, страны, сестры и брата…

Ускользнула — глазу не видна —

Та тропинка, что вела обратно.

Да и сердце вещее молчит,

Сердце горевать в груди устало.

— Забывай! Бывай! — кричат грачи,

Сделав круг над горным перевалом.

2020 — Эссен

Белый манжет

В забытых снах себя нередко вижу

Десятиклассницей с румяным глянцем щёк,

Мятежный водопад волос подстрижен

И тонкой «невидимкой» укрощён.

Для школьной формы белые манжеты,

С причудливой каёмкой кружевной,

Из скромного семейного бюджета

Выкраивала мама — мне одной.

На шумных, оголтелых переменах —

Галдёж и потасовки, визг и смех!

И только новичок, служа примером,

Был тих. Был рядом. Глаз поднять не смел.

Жаль, ни лица его, ни имени не помню,

Но в зазеркалье промелькнувших лет

Всё видится, как прячет он в ладони

Мой кружевной оброненный манжет…

2020 — Эссен

Колокола

Друзья звонят, звонят и говорят:

«Сбываются библейские пророчества!».

Грозит война. Горят леса. Моря горят.

Весь белый свет в плену у одиночества.

Злодей, безбожный вирус, тать и вор

готовит свету светопреставление,

на мир он напускает страх и мор,

пророчит человекоистребление.

В неутлой лодке лодочник стоит

с веслом… — Какая сила принесла его?!

Ковид-один. И два… И три-ковид…

Тяжёл и страшен грозный взмах весла его.

Мне говорят друзья: «Опять Харон

Совсем уж близко к берегу швартуется…

Седой Харон — предвестник похорон.

Летальны стали сны. Пустынны улицы».

В ответ я ничего не говорю.

Кого утешат речи безутешные?

Я жду зарю — вечернюю зарю

и слышу звон… — Колокола нездешние.

2020 — Эссен

* * *

не ново ничто под эгидой луны —

всё те же окрест перекрёстки видны

глядишь одесную — не видно ни зги

вглядишься ошую — орда мелюзги…

оглянешься — сирость погосты кресты

а глянешь вперёд — ненадёжны мосты

09.09.2018 — Эссен

Due Soldi

Canzone da due soldi,

due soldi di felicità…[16]

Из песни «Два сольдо»

Помню девочку по имени Изольда,

Что мне в детстве пела песенку «Два сольдо».

Патефон и шорох чёрного винила.

Жизнь сверкала фейерверком. Жизнь манила.

Был шипуч винил, как лимонад «Крем-сода».

Нам свободу предвещал канал «Свобода».

На два грошика свободы вам — позвольте?

Due soldi… due soldi… due soldi…

Под мотивчик резвый, звонкий и весёлый

Нам отмеривала жизнь пудами соли.

Вот и дети, вот и внуки у Изольды,

И в кармане — не истрачены — два сольди.

Жизнь бежала без оглядки. Жизнь промчалась.

Due soldi — сальдо — на двоих осталось…

…И осталось имя девочки Изольды,

Той, что пела эту песенку — «Два сольди».

2020 — Вюрцбург

Ноябрьский трамвайчик

Ноябрь. Обнищали надежды.

Истлели вдали маяки.

«Вот прежде, ах, помнится, прежде…» —

Седые твердят чудаки.

Твердят: «Было! Было! Поверьте!» —

Упрямо, с надрывом струны,

С надрывом на ветхом конверте,

Где штемпель пропавшей страны.

А в странах иных — всё иначе:

Порядок иной и закон.

Ничто никому не маячит.

Никто ни в кого не влюблён.

В трамвайном депо не означен,

Забыт, как несбывшийся сон, —

Уходит ноябрьский трамвайчик,

Последний — с подножкой — вагон.

2020 — Эссен

Пейзаж

Сюжет не нов, пейзаж знаком:

Окна проём (или пролом?),

А в нём, влекома сквозняком,

Гардина бьёт крылом.

Два силуэта у окна:

Повыше — он, к нему плечом

Приникла хрупкая она —

В безмолвии ночном.

Благословляет Мендельсон

Одну судьбу и два кольца.

Два сердца бьются в унисон,

Сияют два лица.

Пейзаж — прекрасен без прикрас —

В ночи растаял, словно сон.

…Два сердца и судьбу не спас

Маэстро Мендельсон.

2021 — Эссен

Тюльпаны

залатаны дырявые карманы

разрублены узлы семейных уз

но на столе в стекле горят тюльпаны

надеждой обжигая нервный пульс

циничен век магнатов и тиранов

наполнен тьмой пугающих примет

но в сердце и в стекле горят тюльпаны —

любви и веры пламенный привет

горят как не залеченные раны

цветут наперекор громадам бед

негаснущие вечные тюльпаны —

созвездья облетевших в Лету лет

2021 — Эссен

Ночная прогулка

Для променада слишком рано:

Ни свет и ни заря — ни зги…

Притихший после урагана,

Спит город в неводе тумана,

В осколках звёздной мелюзги.

Иду — витрин торговых мимо,

Прочь от «коронных новостей»,

Без слёз, без маски и без грима,

Одна в ночи — хрупка, ранима —

В миру иллюзий и страстей.

Твержу упрямо, неустанно,

Скользя по кромке ледяной:

— В петле всемирного обмана

Держи баланс, душа-Татьяна,

И следуй — след во след — за мной.

21.01.2021 — Эссен

* * *

Дневной дозор Фейсбука завершён.

Утих прибой глаголов, рифм и точек.

Лишь маяки бессонных одиночек

в ночи сигналят: «Я не сплю ещё!

Я жив. Я есмь. Я — тело и душа.

Я — цвет зелёный, плод живой надежды,

что созревает на границе — между

Былым и Будущим, — историю верша».

Толпе, бегущей мимо, невдомёк,

что «сла́вны бубны чаще за горами»,

что вовсе не горит, а… догорает

последний SOS — Зелёный огонёк.

Дневной дозор Фейсбука завершён,

и я благословляю между строчек

все маяки всемирных одиночек,

чей тихий свет стихией окружён.

2021 — Эссен

* * *

Сверстникам

когда мы родились — тому полвека —

под северной мерцающей звездой

наполнен был колодец наш — до верха —

прозрачной чистой ледяной водой

с тех пор и лет и зим прошло немало

наполовину стал колодец пуст…

незримо тихо влага убывала

не утоляя жажду жадных уст

и кажется что стало дно заметным

и стала тёмной тихая вода…

но — в недрах — не иссяк родник заветный

и — в небе — путеводная звезда

2021 — Мюнхен

* * *

всё что было не любовью

но обидой и бедой

сбросит сердце чёрной кровью

смоет крест святой водой

всё очистит дождь пречистый

разгромит мятежный гром

и разгонит клён плечистый

за распахнутым окном

налетит студёный ветер

с дальних северных морей

и смахнёт печали эти

навсегда с души моей.

2020 — Вюрцбург

* * *

О время наше, бег твой быстротечен,

И оглушителен твоих событий шум…

Вдыхаю горький дым былых отечеств,

Их поражений пепел ворошу.

Не учит время опытом былого,

Хотя свежо предание о том,

Что на Земле был Рай. И Бог. И Слово.

И был Потоп. — Но это о другом.

2014 — Эссен

Ночной блюз

Горит свечи огарочек,

Гремит недальний бой…

А. Фатьянов (1945)

Осушив тревожные глаза,

Вознесём с тобой, беглянка Джа́нэс,

Робкую молитву в небеса,

Тихую, как всхлип ночного джаза…

В темноте огарочек горит,

Лик вселенский скудно освещая,

В такт душа с душою говорит,

В сумраке друг друга узнавая…

Пережив Гоморру и Содом,

На Земле больной и утомлённой,

Плачет ива над моим прудом

О твоей саванне опалённой…

Рядом с африканской бронзой лба

Бледен алебастр моей ладони. —

Схожи наши судьбы и мольба:

«Боже, мир пошли земному дому!»

Жизнь — одна. И Родина одна.

Божья власть во всём и Божья сила:

Северная, странная страна

Двух беглянок с юга приютила…

Солнечные нити прежних уз

Рвутся, болью в сердце догорая.

Плачет ночь. — И тихо плачет блюз

На задворках северного рая.

2021 — Эссен

Борис Фабрикант / Борнмут /

Борис Фабрикант родился 09.04.1947 во Львове, окончил Политехнический институт. С 2001 года живет Москве, с 2014 в Англии. Публикации: Крещатик, Новый журнал, Интерпоэзия, Литеггатура, Золотое руно, Южное сияние, Эмигрантская Лира, Что есть Истина? Поэтоград, 45-параллель, Этажи, Дальний Восток, Литературный Иерусалим, Менестрель, Фабрика литературы, Под небом единым и др. Альманахи: Artelen, Литературные знакомства, Кочевье, Роза ветров и др. Выпустил книги «Стихотворения», «Сгоревший сад», «Крылья напрокат». Лауреат конкурсов «Эмигрантская Лира», «Пушкин в Британии». Член СРП.

Винносеннее

А в третьей четверти морозней,

цветные пятна за день смыло.

Листвы, простывшей за ночь, гроздья

заполнят старое барило,

в нём сладкое вино, осенний

настой, густой, как вечер, тёмный,

так, в дрожжи добавляя тени,

душой крепчает херес томный.

А воздух ярче окон мытых,

открытых в заповедный лес

погибших листьев позабытых,

на землю выпавших с небес.

По краю медленно стекая,

густеет дождь, и не напиться,

и отражаются в токае

дерев хмелеющие лица.

Разделись, чтоб переодеться,

крадётся нежное светило

на обнажённых наглядеться,

пока не снежно и не стыло.

Восход просекко льёт в щербатый

бокал и шлёпает босой,

где просека легла закату

посадочною полосой

* * *

Снег утоптать и, шаркая в калошах,

тереть его до льда, тереть до льда.

И каждый день останется хорошим,

и целый год, который навсегда.

А снег и память тонкие листочки

кладут в следы, не оставляя звук.

Я запишу, поставлю даты, точки

и осторожно выпущу из рук.

Те давние и клятвы, и обманы,

как роспись в небе дымом из трубы,

растают к лету, йодом смажем раны,

всё заживёт до свадьбы и судьбы

* * *

В природе жизнь и смерть лишь сто́роны

одной монеты неразменной,

и хриплой стаей вьются во́роны,

как школьники вечерней смены,

и белый снег, изнанка грязная,

в снежок забавы детской вырос,

похожий на шары заразные,

какими нам рисуют вирус.

И катится монета аверсом

ко мне и реверсом к чащобе.

А жизнь и смерть живут по адресу

по обе стороны, по обе

* * *

Дней воздушные пузыри

Надуваются. Подождём.

Очень яркие у зари,

Очень мокрые под дождём.

Рассыпаются — подышать

Крошкой брошенной воробьям.

Понедельники не спешат,

Собираются по краям.

Без команды никто, нигде,

Даже ветер пустой не крут.

Кто вообще бы на них глядел,

Если б мы не дышали тут?

* * *

Вода любая, навсегда вода.

И листья отдыхают от покоя

Ночного на ветру, где он всегда

Придумывает что-нибудь такое!

И этот круг, запущенный давно,

Движеньем звёзд и сменой дня и ночи

Для нас судьба и счастье. И кино.

Сюжет не вечен. Слава Богу, прочен

* * *

Сливаясь с тенью, виснут кружевами

Пустоты между почвой и кустами,

Коклюшками в цветах мелькают пчёлы,

Горластый разномастный мир весёлый

Сплетает стебли, ветви со стволами —

И это всё строенье, между нами,

Похоже на модели ДНК.

На всё, конечно, Божия рука,

И жизнь, — его творенье, рукоделье, —

То повод нам для слёз, то для веселья.

И каплет мёд, и горем пахнет счастье.

Власть думает, что обладает властью.

И меж собой аукаются встречи,

А утра переходят в новый вечер

В другой стране в другие времена

* * *

Светящиеся окна в темноте

для ангела домой входные двери,

висит на небе в полной пустоте

и ищет ключ, запутавшийся в перьях.

И, смыв остатки трудового дня,

попросит чаю, шаткой табуреткой

скрипя, напишет что-то про меня,

оттиснет палец, как сургуч монеткой.

Глядеть в окно темно, земля ничья,

договорились, света до рассвета,

как не испить из старого ручья,

вмороженного в лес зимой до лета.

И яростно поковыряет в ухе,

ладонью крошки со стола сметёт

(такое видел в старой развалюхе)

и бросит в рот, и скажет: шалость — жалость.

Как будто он такой же, как народ,

внизу уснувший, отмечая старость

* * *

Сложу бумажный самолётик

У самого начала дня.

Он улетит, как беспилотник,

Оставив во дворе меня.

Они там крутят иммельманы,

Петлю, вираж, переворот,

А дворники ругают маму,

Что застит небо самолёт.

Года на бреющем летели,

Забыв про высший пилотаж.

Давно бумажные модели

Не выпускает экипаж.

Но вижу, вижу на исходе

Обычного, как цифра, дня,

Мой самолётик в тучах бродит,

Не улетая от меня

* * *

Сбивает ощущение недели

Израильский воскресный будний день.

А если вы в субботу прилетели,

Не двинется навстречу даже тень.

И этот праздник солнца и движенья,

Где гладит Бог весёлую толпу,

Прибоем омывает воскресенье

И поправляет ласково кипу.

Семейный ужин в пятницу неспешный

У дочери в израильском дому,

Где вся земля назначена безгрешной,

Не отдаётся больше никому.

Они привыкли к этой пыльной дали,

К земле, до трещин сбитой бытиём.

Три тыщи лет, но всё ещё в начале

Дороги из Египта мы идём

* * *

Всё известно физике и химии,

И кому-то, может быть, ещё,

Как ложится снег в такие линии

Меж дерев, где сбоку освещён.

Он привычен, вечен, как страдание,

И большой и белый, не седой.

Он из этой жизни, как дыхание,

Утекает талою водой.

Так и мы, здесь остаёмся памятью,

От рожденья бывшей нам душой.

И уходим ветром, цветом, замятью.

А за нами дождик небольшой

* * *

Как хорошо всё это начиналось.

Как ожиданье праздничных часов.

И книжки перед сном запоминались,

И дверь не закрывалась на засов.

Про беды и обиды забывая,

Ныряя в сон, выплёскивался в день,

Где было утро без конца и края,

Хлеб с молоком и солнце, свет и тень,

Таинственное слово «понарошку»

И карусель со скрипом, набекрень.

Вся жизнь вмещалась в две моих ладошки,

Которые отбрасывали тень.

Выбрасывать нельзя ни крошки хлеба,

И выдать штаб — в кустах, где старый пень,

И самолёт не запустить до неба,

И двор не перейти за целый день

Артур Новиков / Киев /

Родился в ноябре 1963 года в Киеве. Самые яркие воспоминания детства — годы, проведенные с родителями в Алжире, отец преподавал в военном училище. Африка, муэдзины по утрам, французский язык и арабские сверстники. Потом институт (Одесский Электротехнический Институт связи им. А. С. Попова) в Одессе. Далее работа в Киеве, стажировки в Питере и — Советская Армия. Лейтенант Новиков служил в белоцерковском гарнизоне. Первое стихотворение было написано 29 сентября 2011 года. Стихи публиковались в журнале «Крещатик».

Горный апорт

* * *

Окуджавы стру́ны

город

и все яблони да цвет

из окна любого — горы

белым в синее — рассвет

крыши золотом — к закату

зелень пьяная

весна

в облаках багровой ваты

клочья ситца

хлопья льна

и как чаша в двух ладонях

у тянь-шаньского старца́ манит все

душою клонит

как испить так до конца

* * *

когда-то утро — навсегда

апрель в глаза и воздух мокрый

испанской речи города

пустой Rambles в умытых стеклах

булыжной готики квартал

латынь в аорте — salve vitae

…вот только красного бокал

rioja rojo для пиита!

* * *

На одной щеке сакура

На другой вишня

Спорит с равниной гора

Кто их услышит?

На одной руке пагода

На другой ветер

В Гефсиманию загодя

Дорожку себе наметил

* * *

графитным шагом по картону

идет печальная Мадонна

бумага девственно чиста

и не видать еще креста

штрих за штрихом ложится ровно

вот Вифлеемский хлев любовно

вкруг колыбели три волхва

молчит Иосиф что слова?

за тенью тень как день за ночью

Пилата суд одежды в клочья

и гвоздь впивается в ладонь

не карандаш в руке

огонь

и лист горит как куст терновый

эскиз окончен

будет новый

* * *

хлопнул месяц в облака звезды разбежались

дни как четки дурака ночи как скрижали

бубен бьет колокола́ медью отзвенели

лед сошел как время льет водами апреля

все прошло? а было что? ребер хруст озноба

из ничто взошло ничто безымянна злоба

кружит круг по кругу стен масок без улыбок

перемены чистый тлен разве омут зыбок

* * *

Бух об ставни

Ветер

Ветер

Свечи сбил задул очаг

Дым по комнате развесил

Из углей летящих стяг

Вой в трубе — фанфары ночи

Чьи-то крылья бьются в дверь

Мозга сжавшийся комочек

Все твердит

Не верь

Не верь

* * *

слушаем Metallica

ударные струны

вокал какой-то дорический

из тех эпох когда время считали на луны

шли триремы из Тирренского в Ионическое

легко и факелы представить

горящий Коринф или Персеполь

лепечи моя скифская память

с шепота переходя на вопль

* * *

Господа, 22!

И апрель

Это дата

Что же будет и что же случится?

Чернь под знаменем красным ворвётся в палаты

Запылает страна как жар-птица

И тачанки

И залпы

И в кровь как в туман

Шашкой наотмашь

К стенке паскуда!

И единственный друг твой

В кармане наган

После Крым и Стамбул

Все Нехлюдов

Собираем каштаны

Кафе Gaulouse

Разве водки? — помянем Рассею

Мир прошел

Обойдется он как-то без нас

Нам же память на темной аллее

* * *

имя Лю

оно такое сине-зеленое

и водорослями пахнет изумрудными

кажется так мало осталось чудес

и все же: такое чудное

или это слово сорвалось с полуоборота

как капли с винта на взлете?

и бьется как током живым аорта

дрожащими крыльями в полете?

над Андами

над пустыней Сахара

над чертовыми набережными Парижа да ладно не имя

а просто слог

сло́ва которого нет ближе

* * *

Сиона дщерь

С чего ты взял? Откуда?

Я просто знаю цвет и запах чуда

Но ведь она?

Богам не важно место

Ей Соломон твердил — сестра невеста

А после все дорогами Прованса

Путями Фландрии

И может в Эльсиноре

Бродячие жонглеры пели стансы

Играли пьесы и в случайном хоре

Летящей в Вальпургиевой ночи

Хохочущей до немоты и дрожи

Писал ей у полуночной свечи

Петрарка или Данте

Всё похожи

Слова восторга

Впрочем спору нет

Где красота нет тени

только свет

* * *

мне нужны слова именно этого меридиана

и музыка именно этой долготы

странно как могут притягивать страны

но не страннее что в мире обитают мечты

спрашивается Луна там ярче

или дождь иначе ночами звенит?

та же земля кружит как мячик

те же планеты не сходят с орбит

все одинаково

и все так несхоже

по-другому воздух глотает гортань

и такая весна в капиллярах под кожей

что с птицами птицей

в раскосую рань

* * *

Нам редко зеркало соврет

A взгляд всегда обманет

Кто время переходит вброд

Кому-то плыть в стакане

Не каждой твари пара есть

Но всяк ковчег по Ною

Кому потоп — благая весть

Тому и рай откроют

Страницы жизни это мы

А календарь — закладки

Выходят ангелы из тьмы

Глядя на свет украдкой

И что едино то вразнос

Что по́ сердцу то ранит

Не смерть ответ а жизнь вопрос

За гранью и по грани

* * *

Не стоят дни мои труда

Я дней забот едва ли стою

Так с ледников струит вода

К морей бездонному покою

Так по степи растет ковыль

И караванам путь размечен

А с пирамид сметает пыль

В горячий день пустынный ветер

Волне равно в каких морях

Какая суша подвернётся

Все неизменно в небесах:

Придет рассвет

Взойдет и солнце

* * *

зыбкое томное небо нагорное

волны туманами в страны за странами

белый паркет белоснежный и ломкий

танго прощальное рыжей соломки

музыка льется над парой кружащейся

он и она как из грез в настоящее

стих саксофон ми минор на рояле

снег чистый свет танго белой печали

Михаил Наумов / 1949–2018 /

Родился в Киеве. В 1994 году вместе с семьей переехал жить в Германию. Вырастил двух дочерей. Поэт, философ, боксер. Публиковался в журнале «Крещатик».

* * *

Приоткрыта форточка,

тянет холодком.

Ледяная корочка

на окне моём.

За окном морозно

вьюжно и темно…

Но ещё не поздно

мне допить вино.

И туда не поздно,

мне уйти, куда

весело и грозно

канула звезда.

* * *

Осенний морок, грязь и слизь,

дома, как будто из картона.

Я всё простил, когда зажглись,

огни прощальные перрона,

и профиль твой мелькнул в окне,

как кадр последний на экране…

Не померещилось ли мне?

Не обманулся ли в тумане?

* * *

Я вспоминаю, как во сне:

сад пожелтевший — значит, осень.

Из года в год забвенья снег

воспоминаний бред заносит.

Нет! Я не то, чтобы устал,

но сад осенний облетает…

Осенний воздух, как кристалл,

углы и грани обретает…

* * *

Под слоем пепла теплится огонь.

Ни зги не видно, тьма вокруг кромешна.

Ты уголек с ладони на ладонь

перекати и прикури неспешно.

Истрачено раздумий серебро.

Подбрось пятак, вдруг близок миг удачи.

Но падает монета на ребро —

ни решки, ни орла — могло ли быть иначе?

Могло ли быть иначе — вот вопрос.

Гляжу на небо, там ищу ответа.

А надо мною темный купорос

усеян щедро зернышками света.

Киев. Начало 70-х

Прав, быть может, быть может, не прав,

положившись во всем на удачу,

я с друзьями на склонах Днепра

безалаберно молодость трачу.

На свободу давно променял

всё, что было в тоске непритворной.

Приворо́жил Владимир меня

своей проповедью нагорной

к склонам тем, где крестов якоря

утонули в ржавеющих кронах,

где костры так прощально горят,

как огни на вечерних перронах.

* * *

Листва шуршит, и звёзды надо мной

так бесшабашны (тоже мне утеха).

Остановлюсь над тёмною водой

и чуть помедлю, просто ради смеха.

Осенний лист — остаток барыша —

по тёмной глади поплывёт, отважный,

как тот кораблик (помнишь ли, душа?)

что плыл из детства в вечность,

тот, бумажный…

* * *

Не спеши, не торопись, не злись,

шагом, постепенно, ненароком…

Что минуты? Годы пронеслись,

обжигая губы горьким соком.

Прорастет забвения трава,

и, не утоливши нашей жажды,

мы уйдем, останутся слова,

не произнесенные однажды.

* * *

В туманной и морозной мгле

на мрак и холод обреченный,

деревьев голых абрис черный

лег письменами на земле.

Я в тайный смысл случайных строк

проникнуть мог бы попытаться.

Зачем звезда, устав скитаться,

погасла? Что ж, всему свой срок!

Немногословный в декабре,

те строки скорбного прощанья

забрал навек в ковчег молчанья

природы вдохновенный бред.

Леонид Блюмкин / Гамбург /

Поэт, журналист. Родился в Зауралье, в г. Кургане. Более 30 лет работал на областном телевидении. Стихи публиковались в газетах, журналах и альманахах, издающихся в городах Урала, Сибири, Москвы, а также в Германии. Участник антологий «Поэты русского Зарубежья» (издательство «Алетейя», Санкт-Петербург). Автор шести сборников стихов. Член Союза писателей России. С 2004 года живет в Гамбурге.

* * *

Мы долго казались себе молодыми.

Но это пропало, прошло со словами пустыми.

И что предъявлять, угасающим светом горя,

и что вспоминать — только память раскручивать зря.

Конечно, остались былые чудачества с нами.

И песни, и смех над лесными ночными кострами.

И солнца ожог, и святая прохлада реки,

и дача с застольем, и водка, и мы дураки.

Да мало ль имелось на нашем веку приключений

от глупых, весёлых до горьких и смертных мучений.

Но мы сохраняли почти что младенческий взор.

А взгляды косые — так это завистливый вздор.

Над временем вьюжным, над ветреным слёзным простором

картины туманные дружб и любовей, и споров.

Мы так же наивны, хоть старыми стали теперь.

Никто не считал, сколько в сердце рубцов и потерь.

Мы лишь ироничны, к утратам своим привыкая.

Шумит за окном равнодушно страна, но другая.

А с той, где мы молоды были, случилась беда.

И нам в ту страну не вернуться уже никогда.

Грачи

Спеют грачиные гнёзда

в кронах седых тополей.

Мартовский воздух морозный

день ото дня всё теплей.

Семьями птицы хлопочут,

не забывая притом

сделать уютным и прочным

свой незатейливый дом.

Дружно работают, споро.

Как же нашли они в срок

дерево, улицу, город,

с дальних вернувшись дорог?

Там в поднебесные трассы

властно природа влечёт.

Увековечил Саврасов

их долгожданный прилёт.

Прибыли. Строят из веток —

всё для родимых кровей.

Кормят прожорливых деток,

в клювах таскают червей.

Нам бы инстинкты такие:

строить, а не разрушать,

чувства хранить вековые,

умных потомков рожать.

Где там — ведь мы же не птицы.

Разве стальные крыла

могут с живыми сравниться

без доброты и тепла…

* * *

Обретая весеннюю стать,

оживают кусты и деревья.

Можешь время своё коротать

хоть в труде, хоть в блаженном безделье.

Сколько лет позади — не вопрос:

сколько б ни было — правдой не будет.

Ибо кажется, прочно пророс

дух бессмертья в скудельном сосуде.

И тюрьмы, и сумы избежал,

не побит и молвой не оплёван.

Лишь терзал самоедства кинжал —

недовольство написанным словом.

Торопливости сроду не рад,

должен был напрягаться, как спринтер,

и нестись то вперёд, то назад,

словно выход искать в лабиринте.

И сейчас, не желая спешить,

даже если гореть вполнакала,

понимаешь, как хочется жить,

жизнь по капле цедя из бокала.

* * *

Я мысли брал из толстых книг

и тонких — стихотворных.

Признаться честно, чтенья миг

был самым плодотворным.

Всю мудрость сможем ли объять

Саади и Хайяма?

И помогает жизнь понять

шекспировская драма.

Программа школьная права:

важны Толстой и Чехов.

Полны простые их слова

и горечью, и смехом.

Жжёт сердце пушкинский глагол,

нам с детских лет знакомый.

И век серебряный пришёл

на смену золотому.

В боях на смертном рубеже,

живые, неживые,

мне след оставили в душе

поэты фронтовые.

Я с них когда-то начинал

с поэзией братанье.

И тех высоких строк накал

горел в моей гортани.

Шестидесятники в меня

дохнули свежим ветром,

надежду робко зароня

в пространстве беспросветном.

И нынче кто же запретит

ждать лучшего устало,

к тому же книжный дефицит

сменился книжным валом.

Что хочешь, можешь выбрать сам

в развале многоликом…

Но тянет к тем же именам

и к тем же тянет книгам.

* * *

Я неправильно выбрал век

или век совершил ошибку.

Я хотел бы замедлить бег,

оглянуться, собрать пожитки.

Здесь исчезнув, явиться там,

где в двенадцать — не день, а утро

и в шкатулке из перламутра

завитки и признанья дам.

Крикнуть молодо: «Одеваться!»

И терзая цилиндр и трость,

по проспекту покантоваться

вместе с кем-нибудь или врозь.

И пролётку остановить,

прокатиться столичным фертом.

Что там Гамлет с его Офелией:

быть — не быть? Ну, конечно, быть!

Опьянеть от дыханья сада,

в старом храме зажечь свечу.

А на службу идти не надо —

я в чиновники не хочу.

Завалиться к друзьям с шампанским,

осушить по бокалу враз.

Распечатать подмётный пасквиль

и стреляться бежать тотчас.

Встретить Пушкина на балу.

Онеметь от великолепья.

И вернуться в своё столетье.

И очнуться в своём углу.

* * *

Памяти Иды Наппельбаум — поэтессы Серебряного века

Передачи, не таясь, носила

в грязную, холодную тюрьму.

Где брала и мужество, и силы

помогать кумиру своему?

Не любовь, скорее — почитанье

и восторг от сокровенных строк,

что поздней придут во все читальни,

смерть стирая и запретов срок…

К длинной стенке дома на Литейном

встала, тесно прислонясь спиной.

Шока, страха, ужаса сплетенье

приковало болью ледяной.

Кирпича коричневая глина,

и расстрельный список у ворот.

«Это что ж такое, Нина, Нина[17],

нет его, он больше не придёт».

Девочки наивные, простые,

Гумилёв той пулей не убит.

Знали б вы, когда пред ним застыли,

что самим вам в жизни предстоит.

Там пока что будущее скрыто,

чем ошпарит вас двадцатый век.

Лагерь долго вспоминала Ида,

где «ты — номер, а не человек».

Время посредине раскололось:

то вперёд надумает, то вспять.

И «Звучащей раковины» голос

в 90-х возникал опять.

Оживал стихами и портретом.

А когда достойно вы ушли,

может быть, и встретились с поэтом

где-то там, над миром, вне Земли.

Взгляд отца

Он сидел, шурша газетой «Правда»

за клеёнкой устланным столом,

не снимая старого бушлата,

молча глядя на меня и брата,

в доме неуютном и сыром.

Был отец всегда немногословен,

зря не тратил уходящих сил.

И хотя судьбой казался сломлен,

никого не хаял, не бранил.

Лезвием «Невы» пытался бриться,

не давалась гладкость щёк никак…

Где любивший пирожки с корицей,

где сейчас суровый наш добряк?

Никогда не веровавший в бога

под напором ленинских цитат,

на какой он мучился дороге,

добираясь до небесных врат?

Скажет ли нам что-нибудь оттуда,

двум мальчишкам — старым пацанам:

хорошо ему там или худо

и как нам из хрупкого сосуда

жизнь допить, согласно временам?

* * *

Что услышать хотел в стоне леса предзимнего,

что теперь обнажён и смущённо позирует?

Что услышать хотел? — Мысль свербит окаянная:

смерти нет, просто смена времён постоянная.

Смерти нет! — Крикнет птица мне с ветки ли, с неба ли.

Смерти нет! — Так и жизни фактически не было.

Григорий Вахлис / Иерусалим /

Родился в Киеве. С 1990 г. живет в Иерусалиме. Профессия — художник. Работал такелажником, грузчиком, уборщиком, охранником. Член союза писателей Израля. Автор романов «Золотой век», «Полет внутрь», «Ворованный воздух», «Человек с широко расставленными зубами», повестей и рассказов.

* * *

Ты чуешь полет совы,

касаясь босой ногой

холодной земли, увы,

такой же, как ты, нагой.

Не подняв головы,

видишь, как вдалеке

среди мокрой травы

тень бредёт налегке

и, белея сквозь ночь

страннической сумой,

то ли уходит прочь,

то ли идет домой.

Молишь — иди, иди!

Плачешь — вернись назад!

Что теперь голосить,

что утирать глаза…

Это ведь не в бреду,

в толще черных небес:

если только иду —

значит, иду к тебе.

* * *

Собраны вещи и «сидор» затянут узлом,

пылью дорожной запахло и остро, и горько.

Время уходит — навеки оставленный дом,

время живое рыдает над временем мертвым.

Хлопнет калиткой — и тут же вернется назад.

Слышишь — скрипят, как бывало, худые ступени…

То на пороге замрет, и — глазами в глаза,

то на коленях стоит, обнимая колени.

* * *

Никого.

Холодеет река.

Синева.

Облака.

Оловянная рябь

Да полоска песка.

Ветер, шорох шагов.

Оглянулся и вот —

Никого.

* * *

Побудь немного овощем безглазым,

пустым конвертом,

веером забытым,

грачом убитым…

Любовь моя,

ну разве мы не боги?

* * *

Не снится мать.

И, верно, потому,

что нет любви.

Зане и сна не стало.

Насущней обретаться одному,

кому и одного себя не мало.

А мать во сне

по-прежнему в окно

глядит, мусоля грудью подоконник,

и все не понимает, отчего

никак нейдет навстречу сын-покойник.

* * *

Горчичник уличного фонаря

все слабее, но каждый раз

это — первого января, —

ровно на год тускнеет глаз.

Уходят шорох, касанье, свет,

догоняя крик в прозрачном лесу.

Ты думаешь — этого нет,

а это значит — тебя несут.

Боль уходит, покидая тебя,

как покидают обжитый дом…

И неизвестный, волосы теребя,

оправляет твое пальто.

Он еще ненавидит слово «успех»,

торопливую кровь в сплетении жил

за суету — но быстрее всех,

всего быстрее проходит жизнь.

* * *

Тучка, белая сучка,

любишь еще? Скажи!

Невидимого конвоира

невидимы виражи…

Покамест еще прощает,

видимо, сам не свят,

нечесаный и прыщавый

заоблачный лейтенант.

А случа́ем утопит —

ноготь грызет не вдруг,

образом и подобием

молоденький демиург.

Прикуривает невесело…

Эй! Погоди, постой!

…Оскалился новый месяц

фиксою золотой.

* * *

Птица в небе — малая соринка —

прилипает к склере голубой,

наливается в углу слезинка,

легонького счастья полуболь.

Птица, ты попала в клетку!

Нежность абсолютной круглоты

хищно схватывает хрупкий слепок —

небо пьет, и в этом небе — ты.

Время — неумелая затея,

но в синематографе слепцов

я слежу за птицей — леденея,

в небо погружается лицо.

И мелькает — каждый миг — по птице!

Каплет птица в милую лазурь…

Рвется, тает, зыбится, слоится —

упокой, прости и образумь…

* * *

Прощайся с собой

простейшим жестом руки.

Иди походкой слепой

куда идут старики.

Это — сквозь решето

убегает вода,

это всего лишь то,

чему учился всегда.

Всю короткую жизнь,

долгую маяту,

как ее ни скажи —

горечь ее во рту.

Дождь идти перестал,

лишь едва моросит,

прямо в пролет моста

белый катер летит.

Чайки кружат над ним,

собственно, вот и всё.

Дым летит из трубы,

ветер его несёт.

* * *

Вкусившему смерть слышится стон —

ветер терзает куст.

И становиться ложью то,

что исходит из уст.

Море шумит. Когда на песок

выкатит черепа,

чуждым гортани злым языком

вирши начну кропать.

Хорей, гекзаметр, анапест, ямб,

капризный брахиколон —

вот и всё, что ранит меня

от начала времён.

Мешался с мужеским бабий пот,

сплетались с ногой нога,

и достались Парису плоть,

а Менелаю — рога.

Дул в свирель козлоногий бог,

желтели глаза в упор.

И Эсхил оттачивал слог,

а Клитемнестра — топор.

Хорей, гекзаметр, анапест, ямб,

капризный брахиколон —

гром и ветер слышатся нам

от начала времен.

Юрий Михайличенко / Барселона /

Юрий Михайличенко — автор-исполнитель из Барселоны (Испания). Юрий Михайличенко — продюсер, композитор, режиссёр, поэт и переводчик, общественный деятель. Родился в Киеве в 1967 году. Окончил Киевский университет театра, кино и телевидения имени И. К. Карпенка-Карого. С 1991 года живёт в Барселоне. С 1995 по 1998 год работает на каталонском телевидении TV3 в известных телевизионных шоу продюсерской компании «Террат». Обладатель золотого диска 1999 года (Warner Music España). Лауреат Международных премий.

Мы умножились телом и рожею

мы умножились телом и рожею

мы надулись в порыве округлости

пальцем тыкаем в дырку порожнюю

смотрим в скважину глазом для мудрости

никогда я не жил в человейниках

знать не знаю имён думачайников

наша совесть застряла в бездельниках

наша глупость попала в начальники

седидомцы бетонно-кирпичного

светоточкой смещённого зрения

вот уставились окна глазищами

на поток непонятного времени

погулянцы, мечтая о космосе

покоряя асфальтово-серое

пролетают в плену невесомости

над землёю бездумной фанерою

мы невольно попали в попутчики

конвоиры, преследуя беглого

но пока не надели наручники

есть надежда добраться до хлебного

вертолётом по графику выгула

не касаясь ни тверди ни воздуха

голомордый колдует над книгами

голорукий жалеет о созданном

Никто никому не нужен

в руки из рук порукою

мы были детьми и внуками

а в грудь наповал сражёнными

мы были мужьями и жёнами

время любви в намордниках

долго ходили в угодниках

дом, работа, зарплата

чёрного день квадрата

на гроб собирая блохами

часы наблюдая вздохами

в трубу завывая стужею

никто никому не нужен

Ничего хорошего

живи у меня, сказал я ей

и она поселилась

её чемодан, как большой портфель

где сердце билось

какого-то прошлого, тук тук тук

какого-то прошлого

мы танцевали под этот стук

ничего хорошего

Проводница

шатались люди по перрону

чужая жизнь, чужая совесть

и скрип последнего вагона

заметил тронувшийся поезд

не жди меня, я не вернусь

страну мою давно украли

осталась гречневая грусть

необъяснимая словами

так ехал я на верхней полке

как зек на нарах за границу

мелькали сосны, торчали ёлки

и молодая проводница

носила чай, дарила сахар

виляла попой неумело

весне проигрывая в карты

своё нетронутое тело

свои не крашенные губы

свои потрёпанные годы

вагоны выцветших прелюдий

в стране гитарных переборов

где вечный вой, гудок зануда

где вечный бой, на полустанках

поёт нужда, гремит посудой

отравы купленная банка

и только боль, и только вера

закрыв глаза смотреть на это

ребёнком глупого припева

на грани страшного ответа

не дорасти, не догадаться

куда пришёл, куда вернулся

и вновь пытаешься добраться

рукой до собственного пульса

Пустоты

И. Бродскому

жизнь — огромные

пустоты пустота на пустоте

ты отмажешься, а кто-то

завтра сдохнет в нищете

трудно, кажется, не встретить

а ведь не встретишь никого

и на праздник после третей

сдуру выпрыгнешь в окно

всё что было, всё что дали

всё что здесь и навсегда

опадает, опоздали

ненасытная вода

всё несёт и всё уносит

разрушая, а потом

стонет память на допросе

где был сад, а где был дом

там был друг, осталось имя

там любил, но не сберёг

всё забылось, всё забылось

годы вдоль и поперёк

и хоромы, и хороним

умирая на руках

по кусочкам память стонет

на такси из праха в прах

и не важно где и кто ты

в межпланетной тесноте

жизнь — огромные пустоты

пустота на пустоте

Репетиция смерти

планета дышит пожаром

а я над кастрюлей паром дышу

для профилактики вируса

по прогнозам это надолго, услышь мя

боже всевышний, смилуйся

дело даже не в теле

время сожрёт, круговорот недели

как золотая орда, Батыя дни

нам некуда больше спешить, ямщик, не гони

как чума, закрывай города, чёрная смерть

в рот заглядывает, мор, в морге можжевельника дым

горечь полыни, сын, царь Алексей в колокол бей

аминь, неси огонь, заколачивай двери

горели, все мы когда-то горели

как «шерше ля фам», сегодня сам

трещу по швам, а завтра

всё что было съели, Наполеона плен

ничего взамен, круговорот недели

как революционный марш, мир будет наш

флагами небо оклеивай, дуй в трубу равноправия

бей в барабан понимания классовой теории Маркса

диктат критической массы, железной рукою власти

загоним человечество в счастье, в ногу, товарищи

смело, до основанья разрушим, левой, левой

и гори оно всё огнём ясным, красным, красным

как Адольф, перчёные усики

в акустике грома гаубиц

камня на камне не оставил

мальчик подбежал к маме

бомбами небо, Герника в пепел

ничего страшного, на самом деле

ну горели города, ну города горели

так и до моей жизни докатилось

эхо виселиц, бездумное «всегда готов»

жизнь на выселках, не ходи в районный клуб

чай со смородиной, пока бабушка жива

стих о Родине, будет только хорошо

олимпиада восемьдесят, любовь,

повестка прописка, выписка, дефицит в сумке

многое опускаю, включая Чернобыль

всё равно трупы, свидетели недоумки

неудавшегося эксперимента, в итоге

единица не человек, толпа не общество

как костёр на даче, где все в придачу

на балконах хлопающие в ладоши люди

да не убудет, да не убудет

стало быть восемь вечера, маршрут магазин-дом

колесом сумка-тележка поскрипывает

в ней ананас, апельсины, лук, морковь

мимо меня пробегает парочка

он смеётся, она боится, маски на лицах

улицы вымерли, закрыли границы

если за ветром слово, то вы ветру не верьте

день икс, карантин, Бадалона, репетиция смерти

Сестра человечность

что может быть лучше того что было?

только то что будет

колокол редким бум-бум доносится

носится звуком

под ложечкой сосёт, в трубе завыло

ты так давно уже не звонишь

а раньше часто звонила

странные мы с тобой люди

сестра человечность

живём, будто жить вечно будем

но это же не так

не для нас придумана вечность

если кто-то кого-то полюбит

вдруг, то муки потом

а если любви так и не нашёл

то тоже муки, и так и сяк ко дну

словно голову в пасть льву

ау, есть кто живой?

знаю, что бурных оваций не будет

и мелкую дробь выбивать некому

и всё-таки, странные мы с тобой люди

сестра человечность

на перекрёстке улиц

названия которых постоянно меняются

как отраженья в воде

а счастье где?

Игорь Савкин / Санкт-Петербург /

Выпускник философского факультета ЛГУ // Санкт-Петербургского государственного университета. В 1992 году основал издательство «Алетейя» и следующие 30 лет работал главным редактором издательства.

Личный космос семьи Рубисовых

Георгий Алексеевич Рубисов (иногда встречается употребление Рубиссов), George Aleksis Rubissow, одна из самых загадочных и легендарных фигур Русского Зарубежья. Прожил долгую, насыщенную событиями и встречами жизнь, умер в 83 года, 13 июля 1980 года в Париже, похоронен на кладбище Пер-Лашез. Однако его «труды и дни» еще ждут своих летописцев и биографов. Наш герой не позаботился о том, чтобы облегчить им работу, оставив потомкам дневник, воспоминания или автобиографию. Образ его даже для его современников, для тех, кто сейчас продолжает вспоминать его с неизменным восторгом и восхищением, остается столь же таинственным, как на его портрете работы Татьяны Флавицкой, где он изображен в астральном образе слона с поднятым хоботом.

Родился 16 августа 1897 года в Черниговской губернии. Следует отметить, что в американском издании книги Г. А. Рубисова («The House of Life» by George A. Rubissow) биография автора начинается иначе: «Родился посреди широких степей России в старой русско-украинской семье строгих традиций». И здесь же находим характеристику, имевшую своим источником, вероятнее всего, самого автора: «Инженер, философ, слушатель нескольких эзотерических школ, знаток музыки, изобретатель и путешественник, объехавший мир. Говорит и пишет на семи языках, жил и работал во многих странах на четырех континентах, где наблюдал обычаи людей, их образ мышления, эмоциональное поведение.

В поисках верных ориентиров на жизненном пути, ведущем к вратам Истины, он встречался и брал интервью у многих моральных и политических лидеров XX века, у известных и знаменитых последователей и учителей древних и новых эзотерических школ. Он практиковал заповеди, которые они предлагали, чтобы испытать их знание и ответы на большие вопросы: Что такое человек? Что такое жизнь? Какова цель жизни? В этой книге рассказывается то, что он нашел».

Добавим от себя, что Д. А. Рубисов много лет дружил с такими яркими и одаренными мистическим восприятием жизни как чуда творческими деятелями как Николай Рерих, Святослав Рерих и Девика Рани, Петр Демьянович Успенский, Георгий Иванович Гурджиев, индийский гуру Йогананда, Юрий Константинович Терапиано, Василий Васильевич Завадский — такой талант к дружбе с очень разными по темпераменту и идейной направленности людьми (например, в Советской России это были Константин Георгиевич Паустовский, Алексей Николаевич Арбузов, семьи Михалковых и Кончаловских), талант к многолетней прочной дружбе, объединяющей вокруг себя непохожих друг на друга людей есть одна из важнейших характеристик творческого гения.

Известно, что отец Г. А. Рубисова — известный хирург, руководитель госпиталя, общественный деятель, уважаемый за свою честность и принципиальность. После революционной смены власти он был расстрелян в смутные дни «лихолетья» в конце 1918 года.

Мать — Лариса Демченко, прямой потомок украинского писателя Ивана Петровича Котляревского (1769–1838 гг.), автора одного из наиболее известных произведений украинской классики. «Энеида» Котляревского стала первым в истории художественным произведением, написанным на украинском литературном языке и получившим всероссийское признание. По-видимому в родстве с этой семьей находился Николай Константинович Рубисов (1866 г.), тоже известный врач и общественный деятель, депутат Государственной Думы второго созыва от Черниговской губернии.

Уже в раннем возрасте проявились необыкновенные музыкальные способности Георгия Алексеевича Рубисова.

В некоторых справочных изданиях по Русскому Зарубежью он указан именно как «один из ярких и талантливых композиторов Русского музыкального зарубежья». Г. Рубисов с детства впитал музыкальные впечатления украинской и русской народной музыки. Мальчик рос в музыкальной семье, его отец прекрасно играл на виолончели, а его родной брат Николай увлекался игрой на фортепьяно и композицией. Сам же Рубисов в молодые годы, обладая сильным высоким голосом, увлёкся пением. Достоверно известно, что он даже брал уроки вокала у великого Ф. И. Шаляпина.

Серьёзные профессиональные занятия музыкой начались в Москве, позже — в Берлине — музыкальные пристрастия Рубисова меняются, теперь композиция и искусство игры на фортепьяно полностью поглощают молодого музыканта. Занятия музыкой вытесняют всё и отнимают практически все силы и время. Получая профессиональное музыкальное образование, Г. Рубисов знакомится с великим музыкальным наследием. Но нельзя сказать, что он безоговорочно соглашается со всем, что есть у композиторов-классиков и современных авторов. Композитор много экспериментирует и ищет оригинальные формы музыкального письма. Особой любовью у него все-таки пользуются русские и украинские народные песни с их восхитительными «горизонтальными» мелодиями, романтические оперетты, популярная и современная музыка.

Любимыми классиками для Г. А. Рубисова были Бетховен и Шопен, Чайковский и Рахманинов, но особенный восторг вызывала музыка Скрябина. В своём творчестве Рубисов избегал предсказуемости и «закостенелости» классических форм. Его музыка оригинальна, она современна своей ведущей ритмической силой, но в то же время богата русскими мелодиями. Это музыка, которая исходит из глубины сердца и ума, при большой свободе формы, она сохраняет большую внутреннюю связь. В своей книге «Ключи жизни» Г. Рубисов писал: «Музыка — это наиболее могущественное отражение человеческих искренних чувств!»

Еще в период своего пребывания в Москве Г. А. Рубисов получил известность как пианист, также он самостоятельно сочинял произведения для фортепьяно. Впоследствии, уже в эмиграции, Рубисов написал 5 сонат и множество ноктюрнов. В 1970-е годы его симфоническую сонату исполнил оркестр Парижской Гранд-опера, за дирижерским пультом стоял Герберт фон Караян, а солистом был Мстислав Ростропович с неразлучной виолончелью.

В 1917 году Г. А. Рубисов заканчивает Московское императорское техническое училище (ныне с 1989 года МГТУ им. Н. Э. Баумана). Его сын, Георгий Рубисов младший, запомнил, что отец был под сильным впечатлением от лекций великого пионера аэронавтики профессора Николая Егоровича Жуковского. Аэронавтика и инженерная механика остаются в центре внимания на протяжении всей его жизни. Его краткое знакомство с изобретателем вертолета, авиаконструктором Игорем Ивановичем Сикорским, киевлянином, получившем образование в Петербургском Политехническом институте, продолжилось в Америке. Переехав из Франции в США, Г. А. Рубисов многие годы успешно сотрудничал с И. Сикорским, затем с его сыном, когда он возглавил компанию отца. Вертолеты или, на западный манер, геликоптеры, очень интересовали Рубисова не только как инженера. В 1937 году он учреждает в США компанию American Gyrocasting Co и подписывает крупный контракт с Wright Brothers. Уже после Второй мировой войны, узнав, что Сальвадор Дали, ставший в Америке к тому времени очень модным и знаменитым художником, написал новый шедевр под авторским названием «Геликоптер», Рубисов пересек океан и приехал к нему в мастерскую в Кадакесе, в Каталонии, чтобы своими глазами посмотреть на это чудо. Елена Рубисова очень красочно описывает замечательный дом, его эксцентричного хозяина и мастерскую, точнее, одну из комнат огромного дома, где они увидели эту поразившую их воображение картину.

В период Октябрьской революции с 1918 года Рубисов руководит санитарным поездом № 1 Красного креста и по настоятельному совету отца уезжает вместе с поездом в Германию. С 1919 года работает Секретарём Миссии украинского Красного креста в Берлине. Предполагалось, что семья приедет к нему в Германию, когда он осмотрится и подготовится к их приезду. Отец, сестра и младший брат остаются на Украине, захваченной революционными событиями и «петлюровщиной». Отец и младший брат трагически погибают, следы сестры затерялись на многие годы (вышла замуж, сменила фамилию и переехала в Киев). Сестру удалось разыскать только в 1960-е годы. Рубисов был не в силах помочь своей семье, вероятно эти нравственные переживания своего бессилия и «сиротства» отразились позднее и в его главном философском произведении «Ключи жизни».

С 1919 по 1923 год Георгий Рубисов изучает инженерную механику в Шарлоттсбургском техническом колледже, совершенствует свои инженерные познания в Берлине и Праге. В 1921 году основывает Украинско-российскую студенческую ассоциацию и дважды избирается её президентом. С 1922 года — член Общеевропейской славянской студенческой ассоциации. Делегат Студенческих конгрессов: 1922 год — в Праге, 1924 год — в Париже. Активно участвует в «движении молодых христиан» (IMCA). К этому же времени относится и его интерес к антропософии и идеям Рудольфа Штайнера. Неоднократно приезжает в Швейцарию в Дорнах (Базель) слушать лекции Рудольфа Штайнера, знакомится с его русским окружением (Николаем Метнером, Андреем Белым и др.).

Среди новых знакомых — поэтесса и художница Елена Федоровна Гейтман, его будущая жена и спутница всей его дальнейшей жизни, его Муза, его ангел-хранитель, его личный биограф и летописец, но особого рода! Немногие живописные подробности из личной жизни Георгия Алексеевича Рубисова стали известны лишь благодаря тому, что он является неназванным героем двух объемистых книг путевых очерков, написанных Еленой Рубисовой, «Долгое путешествие по умам и душам», — так охарактеризовала эти книги Ирина Одоевцева, признавшись, что порекомендовал ей прочитать их лично Иван Алексеевич Бунин (в семейной библиотеке Рубисовых хранятся книги с личными автографами Бунина). Все многочисленные фотографии в этой книге сделаны Рубисовым, и он же является свидетелем и участником многих удивительных историй и приключений, описанных в этих интересных книгах. К этим историям мы вернемся чуть позже.

В семье сохранилась полушутливая история их знакомства. В берлинском кафе, обратив внимание на интересную девушку за соседним столиком, Георгий спросил ее: «Вам нравится моя шляпа?» — и протянул ей шляпу, как бы ожидая немедленного ответа. Романтический флирт очень скоро закончился свадьбой, которая состоялась в Берлине 17 июня 1921 года. Елена Рубисова продолжила обучение в Берлинской Академии искусств, продолжала участвовать в художественных выставках Сецессион, где выставляла свои конструктивистские композиции, участвовала в чрезвычайно насыщенной литературной жизни русского Берлина.

Несколько слов о ее жизни до Берлина.

Елена Федоровна Рубисова (31 июля 1897 — 18 августа 1988), урожденная Гейтман, родилась в городе Великий Устюг Вологодской губернии, который теперь известен всем российским детям как столица Деда Мороза. В те далекие времена в городе была единственная Мужская классическая гимназия, и ее первым директором был Федор Августович Гейтман, отец Елены. Ее мать, Маргарита Дмитриевна Линёва (род. 1880 г.), была на двадцать лет моложе ее отца, увлеченно занималась живописью, по-видимому она и передала это увлечение своей дочери.

Детство Елены прошло на берегах Северной Двины. В 1907 году она переезжает с матерью в Санкт-Петербург, где со временем, благодаря хлопотам матери, получает возможность учиться в Рисовальной школе при императорском обществе поощрения художеств в классах Рериха, Билибина, Шухаева, Яковлева. Особенно глубоким было влияние Николая Рериха, как его художественных произведений, так и глубокой личности художника и мыслителя. В дальнейшем ей не раз приходилось встречаться с ним в Берлине, в Париже, в Нью-Йорке, в Индии (с его сыном Святославом) и всякий раз благодарить судьбу за то, что встретила Учителя, совершая первые шаги в искусстве.

После того, как ее мать развелась и вышла замуж за преуспевающего журналиста Давида Пружана, Елена стала много путешествовать с матерью и отчимом по Финляндии, Латвии, Эстонии, Украине.

Уже первые выставки «Мира искусства» обратили на себя ее внимание, она примкнула к их движению и участвовала в одной из выставок мирискусников. Во время революционных событий в Петрограде Елена живет в столице и в семейном имении Новгородской губернии, а также и на даче друзей отчима в Финляндии, в 1918 году живет в Ковно и Вильнюсе, в 1919 году — в Варшаве, в начале 1920 года приезжает в Берлин.

В Берлине Елена изучала новые графические техники, увлеклась японским и африканским искусством, продолжала интересоваться творчеством Николая Рериха, участвовала в дискуссиях в связи с появлением новых «революционных» течений искусства — супрематизма и т. п.

Ко времени ее пребывания в Берлине вероятно относится знакомство с драматургом и реформатором театра Николаем Евреиновым, несколько позднее она оформит обложку пьесы Н. Н. Евреинова «Театр вечной войны» (1928). Тогда же она познакомилась и с Георгием Гурджиевым, который намеревался организовать в Берлине Институт гармонического развития личности. Известный театральный художник Александр де Зальцман, этнический немец, долго живший в России пытался ему содействовать в этом. Официальные власти Германии воспрепятствовали работе института Гурджиева, и он переехал во Францию, в Фонтенбло, куда Елена Рубисова затем не раз приезжала.

Гурджиев и его ближайший помощник и самый талантливый ученик Петр Демьянович Успенский считались друзьями семьи Рубисовых, в семейной библиотеке хранятся книги Успенского с дружескими посвящениями. В 1924 году дороги Гурджиева и Успенского разошлись. Успенский честно предупредил: «Гурджиев сейчас переживает кризис, последствия которого непредставимы… Он может навлечь на себя несчастье, в котором пострадают все окружающие». В июле 1924 года Гурджиев попал в страшную аварию, врезавшись на автомобиле в дерево. Шансов выжить не было, но он выжил и принял решение о частичном закрытии института и о начале писательской деятельности. Институт Гурджиева в Фонтенбло художественно запечатлел крупный французский писатель Рене Домаль в романе «Гора Аналог». В старинном поместье Приерэ он продолжал принимать только близких друзей, к числу которых относились и Рубисовы. Памяти Петра Демьяновича Успенского посвящен рассказ Елены Федоровны «Бараханта Бензитула».

Приехав с мужем в Париж, Елена Рубисова продолжила занятия живописью, писала пейзажи маслом, темперой и гуашью, выполняла рисунки тушью и карандашом, занималась книжными иллюстрациями и созданием экслибрисов, иллюстрировала «Египетскую книгу мертвых», создала серию гравюр на дереве и на линолеуме с изображением альпийских пейзажей. В Школе изящных искусств посещала уроки Родена.

Елена Рубисова участвовала в салонах: Осеннем (в 1926, 1927 годах), Независимых (1931–1935 годах) и Рисовальщиков-юмористов. В декабре 1931 года провела персональную выставку в галерее V. Girchman (предисловие к каталогу написал Максимилиан Готье). Участник выставок Парижской группы украинских художников в Париже (1932 г.) и Львове (1933 г.), Выставке современной украинской графики, организованной Ассоциацией независимых украинских художников во Львове (1932 г.).

18 июля 1933 года в семье Рубисовых в Париже родился сын — Жорж-Жан Рубисов. Купленный дом в местечке Трено, между провинциальным Шатонёф и древним Шартром со знаменитым собором, шпили которого виднелись на горизонте из окон их дома, решено было оставить матери и отчиму Елены Рубисовой. В этом доме прошли первые беззаботные годы маленького Жоржа Рубисова.

Считается, что в Германии Г. А. Рубисов прожил более 13 лет, с 1918 по конец 1931 года, но уже в 1924 году начинаются его частые поездки во Францию, где он работает инженерным и патентным промоутером, в качестве торгового представителя активно посещает офисы компании в Лондоне, Мадриде, Берлине, Швейцарии, Бельгии, Италии. Патентует авторский дизельный двигатель и другие инженерные разработки, ведет переговоры с американскими компаниями. Заключение крупных сделок требует личного присутствия, Рубисов начинает готовиться к переезду в США. В 1937 году подписывает контракт с Wright Brothers («Братья Райт»). С 1937 по 1948 год с деловыми визитами посещает Мексику, Южную Америку, Бразилию, Аргентину, Перу, Колумбию. В 1943 году получает американское гражданство.

За свою жизнь проявил себя в различных областях науки и искусства.

Получил более 60 патентов на свои инженерные изобретения. Высококлассный инженер для особых случаев (например, ни один самолет не смог бы приземлиться на палубу авианосца, если бы не техническое изобретение Г. Рубисова), авиаконструктор, изобретатель, инженер-литейщик, привлекавшийся крупнейшими сталелитейными компаниями для экспертизы сложных проектов, успешный бизнесмен-винодел, а также благотворитель, путешественник, философ, художник, писатель, драматург, композитор, музыкант, певец.

Жил и работал одновременно во многих странах, удивительно легко пересекая границы: США, Южная Америка, Европа, Индия, СССР.

В СССР охотно принимали Георгия Рубисова как видного представителя американских деловых кругов или даже более того, как посланника влиятельных групп в американской промышленной и политической элите, ищущих возможность установить прочные отношения с СССР, не зависящие от текущей коньюктуры и узких интересов сменяющих друг друга администраций США. Элемент многозначительной недосказанности с одной стороны помогал: его с сыном принимали в Правительстве, в Государственном комитете по науке и технике разрабатывался комплекс мер по организации в Москве в 1978 г. беспрецедентно крупного инвестиционного форума. С другой стороны, специфическая «миссия Музея Жизни» которой был увлечен Георгий Рубисов, настолько была далека от интересов приземленных советских технократов и идеологов, что ему пришлось однажды признать свои ожидания быстрого успеха завышенными и чрезмерными., после вмешательства СССР в события в Афганистане и резкого обострения холодной войны последние надежды реализовать при жизни заветную мечту угасли, вместе с самой жизнью.

Мечта была действительно грандиозной и величественной настолько, что лишь единицы, лишь избранные для этого Судьбой, Силой свершаемости как называл ее Рубисов, могли если не понять инженерно-техническую составляющую, то хотя бы эмоционально прочувствовать и морально поддержать автора «великого плана» создания всемирного Музея жизни. Именно таким избранником Судьбы стал для Рубисова Дан Соложев, с его уникальным даром синестезии, вселенской отзывчивости и сверх-чувствительности.

Но сначала несколько слов о самом Музее и Фильмах Слышезрения, зримым земным воплощением которых была творимая у него на глазах жизнь музыканта, художника, поэта Даниила Соложева.

«17-го апреля 1936-го года я попробовал посеять Идею-мысль Музея Жизни в уме Человечества и разослал тысячи писем, обращенных к правительствам, к организациям, к обществам, и к отдельным лицам — художникам, писателям, звездам экрана и магнатам кинематографической промышленности во всем мире, включая и письмо к Генри Форду и Ф. Д. Рузвельту. Полученные ответы в общем были благожелательными и одобрительными, но все же неопределенными. Лучше всего отнеслись к этой идее правительства малых и технически наименее подготовленных стран. Правительства же стран с высоким техническим развитием были „слишком заняты“ своими предвоенными работами и „хотели бы предварительно видеть результаты“».

Уже через год, в 1937 году, в Арканзасе была зарыта вцементированная в пирамиду урна, которая должна быть открыта в 8117 году. В урну вложили речь президента Рузвельта и некоторые звуковые фильмы. «Спрашивается, что будет с этой урной? Я очень сомневаюсь, чтобы большая часть ее содержимого сохранился в течение 6177 лет… найдется ли тогда в мире хоть одно человеческое существо, способное понять речь Ф. Д. Рузвельта и другие звуковые фильмы. Кроме того, будут ли существовать в то время машины, электротехнические приспособления, проекционные аппараты и другие принадлежности, необходимые для демонстрации звуковых фильмов? Как можно надеяться, чтобы люди 8117-го года смогли бы составить себе какое-нибудь представление о XX-м столетии, на основании одной лишь краткой речи Ф. Д. Рузвельта и одного фильма Ч. Чаплина? Впрочем, гораздо вероятнее, что место, где зарыта эта урна, будет просто неизвестно людям 8117-го года или же что оно в то время будет покоиться под водами нового океана…»

Это нехитрое и лежащее на поверхности наблюдение привело автора к глубоким заключениям о необходимости немедленно развернуть работу по созданию Музея жизни, «приблизительно согласно плану, излагаемому в книге „Ключи жизни“… Для этого отдельные лица, представители промышленности и производства, национальные правительства и все человечество в целом должны искренне сообща содействовать этому делу и поддерживать его. Но даже и это будет недостаточным; основой работы должна стать идея-мысль „Музея Жизни“, имеющая целью планомерно и глубоко — продуманно работать для будущего, путем сохранения Фильмов Слышезрения».

20-летие дружбы с семьей Соложевых было наполнено плодотворным общением и взаимной помощью. Зачитывались и обсуждались главные темы или главы готовящихся к изданию книг близких и дорогих сердцу людей. Дан Соложев был непременным участником последующих их презентаций. В черновых рукописях для русского издания книги «Ключи жизни» встречаются рисунки и иллюстрации Г. А. Рубисова с пометкой, что Дан Соложев конечно сделает это лучше автора… Унаследовавший эту дружбу от отца Г. Г. Рубисов, удивительным образом уловил не только корневую близость их богато одаренных творческих натур, но обнаружил в себе решимость соединить их миры в проекте издания.

Следующее 20-летие общения двух семей открыло новые «плодоносные слои» и было ознаменовано расширением состава участников и таким явлением, как феномен Леонида Завальнюка (1931–2010). Вероятно правильно было назвать «явлением сверхновой», то есть крайне яркой вспышкой звезды, вызванной катастрофическими обстоятельствами. В силу непреодолимых обстоятельств стихотворения поэта Завальнюка перестали публиковаться, но каждое утро он продолжал писать новые стихи и складывал их «в нижний ящик стола». Жизненно необходимо было найти новую форму «дополненной реальности», так Леонид Завальнюк начал рисовать свои гуаши и предлагать друзьям свои первые опыты в живописи, его художественный космос быстро наполнялся образами. Жорж Рубисов энергично поддержал автора предложением организовать выставки в Нью-Йорке и Париже, которые прошли с большим успехом. Разумеется, все расходы, связанные с организацией этих выставок, взял на себя Жорж Рубисов.

Вот авторитетные суждения о живописи Л. Завальнюка: «Его живопись — это детские грезы о неведомых и невиданных мирах, где ты никогда не был в реальной жизни, но превосходно знаешь, потому что это пространства детской мечты. В них нет ничего реального, и они абсолютно реальны и знакомы, как всем знакомы ощущения, которые бывают только в детстве и во сне. Секрет его сложнейшей техники непонятен. Он не имеет предшественников. Его стиль пока не имеет названия, кроме его имени — Леонид Завальнюк — выдающийся русский поэт конца XX века. Его живопись — отражение его души, его трагической философской поэзии» [Савва Кулиш, режиссер]. «Леонид Завальнюк как художник неожиданно открыл для нас нечто спрятанное внутри его души — это робкая нежность, словно крошечная Золушка с глазами, светящимися в темном углу души. Его работы (гуашь, акварель, масло) выглядят, как кусочки разбитой радуги. Иногда они грустны, иногда радостны, но всегда нежны и трогательны. Вместе эти работы выглядят, как стихи из одной визуальной книги, где все объединено нежностью» [Евгений Евтушенко]. «…Стихи эти попались мне в последний день года, окрасив его богатым разноцветием своих поэтических интонаций! Он сразу получшел, этот уходящий Завальнюк… Вот и еще появилась в памяти одна фамилия, от которой можно ждать чудесного» (Алексей Арбузов).

Евгений Евтушенко в первый же свой приезд в Париж познакомился с Еленой Рубисовой и подарил ей свою книгу с трогательным автографом. Через 50 лет ее сын Г. Г. Рубисов вернул поэту этот раритетный экземпляр и попросил написать короткое обращение к читателям для новой книги Л. Завальнюка «Слово и цвет. Сто стихов — сто картин». Именно благодаря этой необыкновенной книге появилось понимание того, как следует представить творчество Даниила Соложева — как «слово и цвет».

Я познакомился с Жоржем Рубисовым в 2011 году, в год 80-летия его близкого друга, Леонида Завальнюка, придя на квартиру московского поэта и художника за книгой Елены Рубисовой, которую я согласился переиздать. Точнее, я познакомился практически сразу со всеми его друзьями: семья Завальнюк, Арбузовы, Паустовские, Покивайловы, Флавицкие, Евтушенко — можно долго перечислять. Я был включен в «личный космос» семьи Рубисовых, очень добрый и человечный, в котором всем друзьям неуклонно рассылалась информация о событиях, волнующих большую семью. Родившийся в Париже, выросший, проживший большую часть жизни и умерший в Америке, Жорж Рубисов оставался русским. Что это означало для него? Прежде всего это верность русскому языку. Россия для него — это его русские друзья и родной язык, на котором он говорил с мамой, с отцом и с любимой женщиной Мариной Ауреловной, своей женой.

Талант дружить, личная харизма, особый дар бескорыстного служения выбранной цели, «тайное» учение о Музее слышезримой жизни как Ноевом ковчеге для человеческой цивилизации, способной забыть всё, чтобы начать всё сначала — это об отце и сыне. Музей слышезримости — это не лампочки в темноте, а люди которых любишь. «…Любовь, что движет Солнце и светила» у Данте — всегда в центре личного космоса семьи Рубисовых.

Игорь Савкин, издатель

23.05.2021

Марина и Георгий Рубисовы, Игорь Савкин. Париж, 2018 г.

Примечания

1

Frontis nulla fides.

2

Титаник.

3

Район в старой Москве, известный, прежде всего, своим, ныне не существующим, рынком.

4

В то время в Болдино у поэта среди личных вещей были книги: «Илиада» Гомера в переводе Гнедича, сборник английских поэтов-романтиков Мильмана, Боулса, Вильсона и Барри Корнуолла, изданных в оригинале в 1829 году в парижском издательстве A. And W. Galignani. Принято считать, что включённая в него драма Вильсона «Город чумы» вдохновила Пушкина на создание «Пира во время чумы».

5

Те́нгри, или Тэнгри (др.−тюрк. — небо, небесный дух); верховное божество неба тюркских и монгольских народов.

6

«Рю Дарю» — дарю, улица, французам подаренная.

7

То есть, как бы вам сказать…

8

Ни с тобой, ни без тебя (исп.).

9

Delete (дели́т) — англ. — стереть.

10

Базальт — распространенная горная порода вулканического происхождения. Окраска этого камня — черная.

11

«Кирпичики» — известная песня-шлягер в исполнении Клавдии Шульженко.

12

Калли́мы, или бабочки-листовидки (лат. Kallima) — род дневных бабочек.

13

Гораций, «Эпо́ды».

14

Рюноскэ Акутагава, «Жизнь идиота».

15

Ai (японский) — любовь, любить, люблю.

16

Песня за два сольдо.

Счастье за два сольдо!

17

Нина Берберова, с которой Ида посещала поэтическую студию Н. Гумилёва.

Content

Другие времена. Антология
(сост. Татьяна Ивлева)

Михаил Синельников / Москва /

Первые воспоминания

Вожатый

Петр Дамиани

Vita Nova

Деревня

Степановка, Воробьевка

Иностранке

Досье

Борис Хазанов / Мюнхен /

Париж и всё на свете

Евгений Чигрин / Москва /

Привратник солнца

Молоко неизвестной силы

Жёлто-китайское

Давнее. Островное

Пальто

Андрей Ширяев / 1965–2013 /

Владимир Порудоминский / Кёльн /

Старик на обочине

Наталия Орлова / Москва /

Прощание

Читая Тютчева

Обрываются строфы

Шарада

Зима 2021

Утреннее размышление

Политик

Виталий Амурский / Париж /

Карантин 1830-го года

Игорь Шестков / Берлин /

Нордринг (отрывок из готической повести)

Владимир Бережков / Москва /

Пахра

Кадаши

Дмитрий Гаранин / Нью-Йорк /

Деколумбизация

Октябрьская песнь

Песнь справедливости

Dominion

Cultural Appropriation

Инна Иохвидович / Штутгарт /

Великий сказочник и его последовательница

Художник и его муза

Наталья Говша / Онтарио, Канада /

Давид Поташников / Флорида /

Уныхахия #1

Уныхахия #3

Уныхахия #4, или Ода лжи

Уныхахия #9, или Апология закоренелого анахронизма

Уныхахия #10

Уныхахия #12, или Баллада о вменяемости

Антония Гутова / Потсдам /

Я мечтаю…

Лето

Молитва

Странник

Римма Запесоцкая / Лейпциг /

Факс из английского консульства

Наталья Гребенко / Пльзень /

Стиль короля (посвящается стилю Буль)

Измена смерти

Япония

Мария Савкина / Санкт-Петербург /

Юрий Радзиковицкий / Эссен /

Зеркало. Сказка не только для детей

So wie so Leben. Арабеска эссенская

Я был кустом

Михаил Рахунов / Чикаго /

Параллели

А все-таки жизнь прекрасна…

Алла Кречмер / Нетания /

Степь

Февраль в Петербурге

Осенняя дорога

Бунин в Грассе

Дима Кандид / 1963–2021 /

Дина Дронфорт / Франкфурт-на-Майне /

Фото на кухне

Весенний напев

Людмила Маршезан / Париж /

Матери и дети

Париж

А что люди вообще делают?

Мила Лангборт / Нью-Йорк /

Были ли мы лучше? (из цикла «Ностальгия»)

Виртуальный мир

День без новостей

Юрий Арустамов / 1934–2014 /

Эмигрантский романс (разлука ты, разлука, родная сторона…)

Тонкий луч пронижет темень

Памяти ифлийцев

Диоскуры

Звездным курсивом

Парк чудес

Леся Тышковская / Париж /

Елена Мордовина / Киев /

Окно

Кетти Боброва / Мюнхен /

Заметки на полях

Татьяна Ретивова / Киев /

Навеяно розой ветров

Любовь в военное время

Клевер луговой

Рябиновые ночи

Владимир Загреба / Париж /

Летающий верблюд (Отрывок)

Лейла Бегим / Прага /

Плач по Карабаху (Поэма или венок нетрадиционных сонетов)

Магистрал:

Шуше

Рок в королевской мантии над нами

Алексей Глуховский / Баден-Баден /

Утро на даче

Уединиться и писать

Накануне дня рождения

Чудо

Точь-в-точь

Дожди

Однофамильцы

Призвание

Светлана Фельде / Леверкузен /

Записки у моря. Испания. Лето 20… года

Натали Маскова / Барселона /

Время

Весна

Рассвет

В Лондонском парке

Старые листья

Чемодан

Другие времена

Галина Комичева / Киев /

Виктория Левина / Тель-Авив /

«Кирпичики»

Ирина Мацкевич / Минск /

Вместо эпитафии

Юрий Бобров / Мюнхен /

Из шестой тетради

Леонид Лиманец / Ладыжин /

Плагиат

Анна Германова / Оффенбах-на-Майне /

Последняя на Потьму

Колокол

Клей

Лия-Рахиль

Ключ

Алесь Поплавский / Брест /

…И ранний день, и раненная ночь… (Посвящено белорусским событиям августа 2020)

Борис Марковский / Бремен /

Уравнение Дирака

Александр Спренцис / Киев /

Полторы нирваны

Подражание Догэну

Алекс Щегловитов / Нью-Йорк /

Святая Инквизиция

Найди слова

В преддверии выборов

Бессонница

Дверь

Наталия Генина / Мюнхен /

Татьяна Ивлева / Эссен /

Холмы Тянь-Шаня

Белый манжет

Колокола

Due Soldi

Ноябрьский трамвайчик

Пейзаж

Тюльпаны

Ночная прогулка

Ночной блюз

Борис Фабрикант / Борнмут /

Винносеннее

Артур Новиков / Киев /

Горный апорт

Михаил Наумов / 1949–2018 /

Киев. Начало 70-х

Леонид Блюмкин / Гамбург /

Грачи

Взгляд отца

Григорий Вахлис / Иерусалим /

Юрий Михайличенко / Барселона /

Мы умножились телом и рожею

Никто никому не нужен

Ничего хорошего

Проводница

Пустоты

Репетиция смерти

Сестра человечность

Игорь Савкин / Санкт-Петербург /

Личный космос семьи Рубисовых

Примечания