Ринга Ли

Ныряя в синеву небес, не забудь расправить крылья. Том 2

Информация от издательства

Ли, Ринга

Ныряя в синеву небес, не забудь расправить крылья. Том 2 / Ринга Ли. — Москва: МИФ, 2025. — (Ныряя в синеву небес).

ISBN 978-5-00214-978-0

Книга не пропагандирует употребление алкоголя и табака. Употребление алкоголя и табака вредит вашему здоровью.

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Ли Р., 2025

© Оформление. ООО «МИФ», 2025

ТОМ ВТОРОЙ

Когда вода спадает, обнажаются камни

Глава 49. Черно-золотая благодарность

Поздно ночью Гу Юшэн сидел в главном зале, когда вниз спустился Цзин, собираясь отправиться на Красную улицу.

Увидев задумчивого генерала, который сжимал в руках письмо, Цзин остановился и, замешкавшись на мгновение, упал на софу напротив него.

Они долго молчали, прежде чем Гу Юшэн заговорил:

— Ван Цзянь сказал, что в первые дни нападения демонов войска отбивались в землях близ резиденции Тан. — Голос генерала звучал ровно, ни малейшее колебание не выдавало его истинных чувств. — Как думаешь, почему они ушли оттуда без своего главнокомандующего?

Цзин опустил взгляд на угли, тлеющие в очаге рядом, и ничего не ответил.

По-прежнему не глядя на него, Гу Юшэн продолжал:

— Ван Цзянь видел, как горела резиденция Тан. Сказал, этот пожар простирался на весь Север. Огонь был настолько огромен, что едва не прожег небо. Слуги бежали оттуда по приказу князя.

В первые дни северная армия вела сражение у резиденции Тан, где и появились разломы в Призрачное царство, поэтому все солдаты стянулись на Дальний Север. Полагая, что в любой момент они смогут перенестись туда, где появятся следующие разломы, солдаты никак не ожидали, что силы их мечей и их самих окажутся подавлены извне. Так, основные войска остались на Дальнем Севере. Передвигаясь только верхом на конях и пешим ходом, они были медлительны по сравнению с резвыми тварями, которые появлялись и исчезали словно по воле мыслей.

Гу Юшэн видел глаза Ван Цзяня в тот вечер и отраженные в них свежие воспоминания о событиях, которые произошли с ним лишь несколько недель назад. Тяжелым голосом северянин рассказывал о том, как из резиденции бежали люди. Его старший брат, командовавший оставшимся войском, хотел ринуться на подмогу князю Тан, но люди всё бежали с той стороны, и страх на их лицах говорил лишь об одном — резиденция пала. Перехватив нескольких приближенных слуг правящего клана, Ван Цзянь узнал, что две сотни людей были свидетелями гибели северного князя. По их рассказам, его жена скончалась в первую же ночь.

Обезумевший от горя Тан Цзычэн в одиночку выступил против новой волны вражеской армии и сразил большую ее часть. А после погиб, прикрывая отход своих людей и защищая их до последнего. Сбежавшие северяне корили себя за то, что видели, как их князь идет на погибель, но ничем не могли ему помочь.

— Что стало с его наследником? — тяжело спросил тогда Гу Юшэн, глядя на огонь.

Ван Цзянь сокрушенно покачал головой:

— Не знаю. В ту ночь оттуда бежало так много людей и столько погибло… Сложно сказать. Почти все эти слуги были перебиты спустя еще два дня на мосту Чэнъи.

Собрав остатки гвардии, Ван Цзянь решил выполнить последний приказ князя Тан, который тот передал вместе со слугами, — защитить гору Сюэ любой ценой. Во время перехода почти через весь Север Ван Цзянь потерял бесчисленное количество людей, но все же вывел последнюю сотню солдат к горе для битвы, которая и привела его брата в этот дом.

Несколько минут Цзин безмолвно созерцал всполохи пламени в очаге, а затем впервые за вечер заговорил:

— Вероятно, Тан Цзэмин вспомнит свое прошлое, когда печать будет снята. Но кто наложил ее?

Прикрыв глаза, Гу Юшэн ответил:

— Должно быть, кровь его рода таким образом защитила его. Рожденный в огне с редким духовным корнем, уже в таком возрасте он вряд ли смог бы совладать со своими силами. Это бы попросту убило его.

Гу Юшэн медленно встал и бросил в очаг смятое письмо. От жара края шелковой бумаги раскрылись, являя обрывок фразы: «…Ли Чуаньфан не признан виновным…»

Гу Юшэн выждал, пока бумага сгорит дотла, после чего сказал, не глядя на Цзина:

— Собирайся, мы выезжаем через час.

В следующие три дня на улице, где находился дом Сяо Вэня, бесчинствовали гвардейцы гильдии. Обычная городская стража едва ли могла противостоять элитным солдатам под командованием На Сюин.

Гвардейцы искали подлоги и собирали слухи о мошенничестве лекаря, иногда заключая под стражу того или иного торговца, словно провоцируя Сяо Вэня на действия. В городе тут и там с новой силой вспыхивали беспорядки. Лавки, оставшиеся без владельцев, были заняты в те же дни первыми, кто успел протянуть к ним руки.

Снадобье должно было быть готово через три дня. Все это время Лю Синь и Тан Цзэмин находились в доме лекаря, не выходя на улицу. Только по слухам Лю Синь узнал, что Шуя Ганъюна взяли под стражу, объявив его заговорщиком, поддерживающим городские восстания против гильдии, а также укрывателем преступников.

Таверна «Хмельной соболь» была лакомым кусочком, особенно в эти дни. Прознав, что владелец заключен в тюрьму, многие разорившиеся торговцы мигом слетелись на эту улицу. В «Хмельном соболе» было и лучшее в городе вино, и свежее мясо, да еще и свободные помещения наверху. На такой куш собрались даже те, кому Шуя Ганъюн платил за защиту.

Стражники под командованием На Жуин добросовестно выполняли свои обязанности, однако некоторые решили побеспокоиться о собственной безопасности и не примкнули ни к гильдии, ни к городской страже. В основном это были стражники низшего ранга, которые и в лучшие свои годы не отличались высоким положением и уважением. Разменяв когда-то данные клятвы и честь на дешевое вино и вседозволенность в ослабленном городе, они стали местными бесчинниками, что лишь марали цвета стражи Яотина.

Ма Цайтянь и Го Тайцюн, спустившиеся на шум, пытались прогнать их, но слышали в ответ только насмешки и оскорбления.

— Прислужник, тащи вино и девок! — гаркнул кто-то.

— Так вон одна! На всех хватит!

Под громкий хохот Го Тайцюн стиснул зубы, презрительно глядя на копьеносцев и едва удерживаясь от плевка в их сторону. Ма Цайтянь, которая проплакала всю ночь после ареста Шуя Ганъюна, покрасневшими глазами смотрела, как алое вино льется ручьями, образуя на полу лужи грязи. Увидев, что один из стражников поставил ногу на лестницу, намереваясь подняться, она рванулась вперед и пнула его со ступеней.

Не имея возможности что-либо сделать, все были растеряны и напуганы — даже никто из завсегдатаев не посмел бы помочь им. Остальные посетители, коих сегодня было немного, предпочитали молча пить свое вино; они искоса поглядывали на стражников и тут же опускали глаза, если их замечали. Отца Сы Мянь, который попытался выступить против захватчиков, сильно избили. И теперь единственный из постояльцев таверны, кто мог хоть что-то сделать, лежал с перебинтованной головой на втором этаже.

Отовсюду слышался хохот, и вино лилось рекой. Не связанные теперь законами и жалованьем Шуя Ганъюна, стражники творили все что хотели, дорвавшись до бесплатного вина и развлечений.

Двое мужчин в потрепанных бамбуковых шляпах медленно пробирались через толпу пьяных копьеносцев.

Скинутый с лестницы стражник мигом взметнулся с грязного пола, подхватив свое копье. Скривив губы в злой ухмылке, он шагнул в сторону Ма Цайтянь.

— Сынок, — опустилась вдруг на его плечо тяжелая рука, — дай-ка дяде пройти.

Развернувшись, копьеносец тут же согнулся от сильного удара под дых и в следующий миг рухнул на пол.

Ван Цзянь снял широкополую шляпу, являя суровое лицо с приподнятыми в надменной усмешке уголками губ. Сверкнув глазами, он переглянулся с Пэй Сунлинем. Тот также завел шляпу на спину и, закидывая в рот орех, поставил ногу на грудь пытавшегося подняться копьеносца.

На несколько секунд в таверне воцарилась тишина, а затем раздался лязг копий — стражники безмолвно навели их на двух северян, отбросив чаши с вином.

Ван Цзянь растянул губы в широкую улыбку. Вскинув руки, он глубоко вдохнул и сложил пальцы в печать. Ветер всколыхнул его темные одежды, когда в воздухе появился лазурный духовный диск, испещренный кольцами заклинаний. Озарив стражников переливами духовной энергии, в следующее мгновение он сбил с ног все полсотни захватчиков и разбился на режущие осколки.

Под стенания и крики Ван Цзянь опустил глаза и оглядел свои ладони со всех сторон.

— Неплохо, брат, — тихо сказал он.

Проведя ладонью по груди, он развернулся к замершим на месте Ма Цайтянь и Го Тайцюну:

— Лю Синь попросил нас помочь.

Утирая пот со лба, Лю Синь сосредоточенно выверял каждую каплю вытяжки из плодов баньяна. Он и Сяо Вэнь работали без сна все эти три дня, стараясь как можно скорее закончить лекарство. Сяо Вэнь несколько раз пытался отправить друга отдохнуть, но Лю Синь только отмахивался и подливал им обоим бодрящего чаю. Тан Цзэмин и Байлинь все чаще отправлялись в травяные лавки, чтобы принести тот или иной ингредиент с разных концов города. Поначалу Лю Синь был категорически против отпускать подопечного на улицы, когда вокруг царили беспорядки, но в тот же день Тан Цзэмин убедил его:

— Ифу, я сильней, чем кажусь. Просто поверь мне.

Лю Синь напряженно смотрел на него, раздумывая некоторое время.

— Так вы сможете закончить быстрее, — добавил Тан Цзэмин.

И Лю Синю не оставалось ничего, кроме как коротко кивнуть и вздохнуть.

Тан Цзэмин не солгал — он был намного сильнее, чем казался, однако и Лю Синь беспокоился не на пустом месте: в городе вспыхивали беспорядки. Ни одна вылазка за травами и отварами не обходилась для Тан Цзэмина без приключений — его пытались ограбить все кому не лень. Увидев хорошо одетого подростка с мешочком денег на поясе, бесчинники рассчитывали на легкую добычу. Знал ли хоть кто-то из них, что они получат лишь сломанные кости и вывихнутые руки, которые тянули к подростку? Некоторые из стражников даже пытались метать в него копья издалека. Но те, так и не долетев до цели, вдруг разворачивались и неслись обратно к владельцам.

Тан Цзэмин проводил взглядом спину очередного неудачливого вора, уносящего ноги, а затем оперся рукой о стену, чувствуя головокружение и слабость. Моргнув пару раз, он увидел капли крови, разбивавшиеся о землю рядом с его сапогами.

— Ладно… сломанные кости так сломанные кости, — фыркнул он, утирая нос.

Байлинь рядом одобрительно захлопал крыльями.

Они возвращались обратно с очередной вылазки, когда увидели толпу горожан у дома Сяо Вэня. Обогнув их, Тан Цзэмин пробрался внутрь через задний двор.

Дом лекаря, защищенный заклинаниями, являл собой неприступную крепость. Однако, видя, как обыскивают другие дома и лавки, Сяо Вэнь не мог просто запереться и не впустить гвардейцев.

Лю Синь внимательно посмотрел на Сяо Вэня, слушая неприкрытое хамство пришлых, вломившихся в их дом. Лекарь оставался невозмутим: он стоял с выпрямленной спиной, а его глаза излучали уверенность.

Четверо мужчин бродили по комнатам под взглядами двоих оставшихся домочадцев, нахально заглядывая во все шкафы и полки.

Лю Синь сжал зубы, когда яркие подушки в зале смялись под сапогами гвардейцев.

Глубоко втянув воздух, он прокручивал в голове слова Сяо Вэня: «Не реагируй на их провокации. Им не за что зацепить меня, поэтому они будут действовать нагло, чтобы вывести нас из себя».

Гильдии требовались неопровержимые доказательства вины Сяо Вэня, чтобы втоптать в грязь его репутацию. Горожане хоть и встревожились, но даже среди них ходили слухи, что лекаря хотят осудить незаконно.

Управлять таким большим городом, как Яотин, всегда было трудно. И сейчас, когда народ разобщен, худшим решением для гильдии казалось отвратить от себя большую его часть. Сяо Вэнь прожил здесь тринадцать лет. Почти каждый в этом городе знал его доброе имя и помнил о помощи, которую он оказывал всем нуждающимся. Даже сейчас горожане толпились у дверей лекаря отнюдь не из праздного любопытства.

Тан Цзэмин появился вовремя. Увидев, что один из гвардейцев уже подошел к двери Лю Синя, он шагнул из темноты и предупредил:

— Вам там нечего делать.

Не успел гвардеец открыть дверь, как та тут же захлопнулась перед его носом.

— Это комната моего ифу. Только я могу туда заходить, — твердо сказал Тан Цзэмин.

Гвардеец хотел было рявкнуть что-то, но его прервал громкий голос командира. Находясь в главном зале, мужчина говорил так, чтобы и люди, стоявшие за порогом в открытых дверях, их слышали.

— Ходит слух, что лекарь Сяо пользуется своим положением, обирая горожан и продавая им низкосортные лекарства, — протянул командир, разглядывая в руках золотую пиалу, инкрустированную драгоценными камнями.

— Давно ли гильдия судит людей, руководствуясь лишь слухами? — спросил Лю Синь, внимательно наблюдая за действиями гвардейцев.

Разведя руки, командир с улыбкой ответил:

— Мы здесь как раз для того, чтобы развеять их. — Затем усмехнулся и закатил глаза: — Ну или утвердить.

Терпение Лю Синя подошло к концу.

— Покажите распоряжение, дозволяющее вам обыск этого дома. — Сделав шаг вперед, он стряхнул со своего плеча руку Сяо Вэня, который попытался остановить его.

Толпившиеся за порогом люди зашептались громче. Командир поставил чашу и наигранно вздохнул:

— К чему эти формальности, брат? Мы, как честные жители этого города, лишь нанесли дружеский визит господину Сяо.

Не сводя с него взгляда, Лю Синь повторил, понизив голос:

— Распоряжение с основаниями для обыска. Или валите отсюда.

Гвардеец с мгновение смотрел на него, после чего широко улыбнулся, но в глазах плескалась надменность. Люди за порогом указывали на четверых солдат и обсуждали их действия уже в полный голос, сетуя на их вседозволенность.

Тихо стукнув гуань-дао по полу, командир щелкнул языком, напоследок окинув Лю Синя задумчивым взглядом.

— Хорошо, мы придем завтра.

Гвардейцы уже собирались уходить, когда один из них заметил прикрытые тканью корзины, стоящие в углу. Все эти дни Лю Синю и Сяо Вэню было не до оставшейся части подарков, так что они просто вынесли их в другие комнаты, решив разобраться с этим позже.

— Мушмула? — увидев желтоватое свечение из-под ткани, спросил гвардеец. — Я люблю мушмулу.

Сяо Вэнь и Лю Синь переглянулись, безмолвно соглашаясь в том, что пусть он утащит хоть все корзины, лишь бы их четверка поскорей покинула этот дом.

Гвардеец подошел к большой корзине и, скинув ткань, замер. Наклонившись, он поднял маленькую карточку и прочел вслух:

— «Мао Цимэй выражает свою глубочайшую благодарность за ваши наставления, учитель Сяо».

В следующее мгновение он с силой пнул плетенку. По полу покатились золотые жемчужины вперемешку с черной смородиной.

Сяо Вэнь в ужасе распахнул глаза, глядя на ягоды, запах которых не оставлял его с той самой ночи на горячих источниках. Иногда ему даже казалось, что он чует его в городе, проходя меж торговых лавок или в темных переулках.

— Это… — начал не менее пораженный Лю Синь, глядя на пол, усыпанный золотом и чернотой.

Командир опустил голову с тихим смешком — и тут же поднял ее, сверкнул взглядом и громко приказал:

— Схватить лекаря Сяо за сговор с преступником!

Толпа за порогом отшатнулась. Кто в городе не слышал о зверской резне, что произошла в одной из буддийских школ неподалеку?

Сяо Вэнь вскинул подбородок и сжал кулаки. Прекрасно понимая, что его подставили, он даже не пытался обелить себя словами — все напрасно и только на радость гвардейцам, в чьих глазах вспыхнуло предвкушение. Едва к лекарю приблизились два стражника, как Байлинь тут же сбил их с ног, расправив крылья перед лекарем и издав угрожающий клекот.

— Байлинь! — сурово оборвал его Сяо Вэнь.

Гарпия тут же опустила крылья и развернулась к нему с вопросом в глазах. Сяо Вэнь покачал головой, указывая птице отойти в сторону. Той не оставалось ничего иного.

Лю Синь ринулся к другу, когда Сяо Вэню связали руки. Глядя на Лю Синя, тот успел сказать лишь:

— Закончи снадобье сам. Ты сможешь.

После этого его быстро увели, и в доме остались только Тан Цзэмин, Лю Синь и Байлинь, который горестно вскрикнул в захлопнувшуюся дверь. Лю Синь долго смотрел в пол, сжимая кулаки под широкими рукавами.

— Ифу, — позвал Тан Цзэмин, — чем я могу помочь?

Лю Синь тяжело сглотнул и расправил плечи. Подумав немного, он повернулся к мальчику:

— Ты должен сходить в городскую библиотеку.

Когда за Тан Цзэмином закрылась дверь, Лю Синь прикрыл глаза, зарываясь в волосы пальцами. Байлинь тихо курлыкнул, привлекая к себе внимание, и удрученно посмотрел на него снизу вверх. Выдохнув и пригладив его перья на макушке, Лю Синь направился в мастерскую.

Сяо Вэнь предупреждал, что его арест лишь вопрос времени. В тот раз лекаря отпустили потому, что у гильдии были только обрывки его воспоминаний и никаких вещественных доказательств. Вынести приговор, имея лишь жалкие крохи улик, было невозможно. В Яотине действовали иные законы, нежели в империи, но люди бы все равно выступили с протестами, прознав, что лекаря пытали особо жестокими способами, буквально выдирая из него признания вины.

Гильдия все еще пыталась сохранить лицо перед народом. Гвардейцы хоть и действовали вне рамок закона, объясняя это тем, что суровые времена требуют суровых мер, однако не творили самосуд на улицах города — они учиняли его за стенами резиденции. Взятые под стражу торговцы, из которых на эту улицу вернулись всего двое, не помнили ничего, что происходило с ними в те дни. Но на их телах не было ран или каких-либо других следов, отчего люди испытали небольшое облегчение.

Лю Синь работал до самого вечера, не отвлекаясь на посторонние мысли. Он боялся, что если начнет гадать, что именно в данный момент происходит с Сяо Вэнем, то переживания захлестнут его с головой. Снадобье Бедового льва было сложным, требовалась полная сосредоточенность, чтобы не перепутать порядок ингредиентов и формул. Лю Синь бросил все силы, стараясь поскорее закончить, ведь единственный, кто мог помочь Сяо Вэню, — это Дун Чжунши, по приказу которого творились сейчас самосуд и бесчинства. Чтобы остановить все это, он должен был прийти в себя — должен был увидеть, во что превратил свой город.

Лю Синь понятия не имел, как проберется внутрь резиденции, позволят ли ему встретиться с главой и как ему вызволить Сяо Вэня. Решив сделать перерыв и все как следует обдумать, он налил себе еще одну порцию бодрящего чая. Заметив, как дрожит отвар в чаше, Лю Синь надолго задержал взгляд. Как назло, мысли в голове смешались, словно в калейдоскопе, и просвета не было видно.

Три мерных стука в дверь выдернули его из тяжелых раздумий.

«Цзэмин вернулся», — решил Лю Синь.

Отворив дверь, он удивленно приоткрыл рот, глядя на то, как человек перед ним снимает с головы капюшон.

Глава 50. Рисовое вино

В резиденции главы гильдии царила праздничная атмосфера.

Лепестки зимней вишни кружились под потолком и парили в воздухе, овевая своим ароматом всех, кто находился в главном зале.

Одетые в светлые парчовые одежды с широкими золотыми поясами, все двенадцать глав гильдии сидели каждый за своим столом, наслаждаясь гарпунным танцем[1]. Танцовщицы, облаченные в наряды из лилового шелка, извивались под звучание флейт и гуциня, изящными движениями подбрасывая вверх золотые гарпуны с нанизанными на них широкими синими лентами. Члены гильдии завороженно следили за красавицами, тихо переговариваясь друг с другом и отпуская комментарии.

За спиной каждого из них были дочери, и лишь одна женщина — первая жена Дун Чжунши — сидела чуть ниже места главы.

На самом же возвышении восседала нынешняя судья гильдии. Одетая в иссиня-черную строгую мантию с высоким воротником, она была единственным темным пятном в этом зале. Ее высокую прическу туго стянули синие нефритовые гребни, а бусины, висящие у висков, не издавали ни малейшего стука — женщина сидела неподвижно, как монолит. Светлыми глазами она неотрывно следила за каждым гостем в зале, не обращая внимания на представление.

Нынешней судьей гильдии была женщина лет тридцати с небольшим.

Простолюдинка по рождению, она не являлась ни выдающейся заклинательницей, ни владелицей богатого дома, ни наследницей обширных земель.

Человек, избранный на место судьи, обязывался полностью посвятить себя служению вольным городам. Главным условием для этой должности было полное отсутствие мирских радостей и забот.

В первые годы основания городов гильдия трещала, словно грозовое небо, разрезаемое вспышками молний. Под властью алчных правителей вольные города едва не погибли в зачатке. Годы споров и неурядиц кончились на очередном совете, где было решено вверить закон и порядок человеку, который будет далек от дележки земель и богатств. Роль судьи гильдии заключалась в урегулировании конфликтных ситуаций и решениях межличностных споров и неурядиц. Строжайшие запреты на присвоение чужих земель, выход за рамки кодекса и превышение полномочий — всем этим занимался судья. Главы городов уже давно бы перерезали друг друга, не будь закон вверен человеку, у которого ничего нет: судье запрещалось иметь дом и собственные земли, чтобы избежать взяточничества. Скованный клятвой на крови перед гильдией, преступи судья это правило — и умер бы в ту же секунду.

Совет единогласно принял это решение, поставив все тринадцать подписей, поскольку каждый из глав городов понимал: они смогут ужиться, только если над ними будет стоять кто-то следящий за исполнением законов и правил.

Дун Чжунши был последним на том совете, кто поставил свою подпись.

Он не высказался прямо, однако вскоре после этого снова созвал всех правителей и объявил: как глава гильдии, он решил взять в жены по одной дочери из каждого правящего клана купцов. Дун Чжунши объяснил это тем, что семейные отношения лишь укрепят положение гильдии. Отказ поставил бы под сомнение честность и открытость перед собратьями, которыми купцы назвали себя в день подписания договора. Сейчас же все главы, оглядываясь на своих дочерей, понимали, что это стало худшим решением в их жизни. Однако с этим ничего нельзя было поделать. Они могли обходить некоторые правила в своих городах, но условия, которые засвидетельствовала судья, не могли быть нарушены.

Свод законов также гласил: если глава более неспособен к управлению и поддержанию порядка в вольном городе, то его место временно занимает судья — до назначения нового главы, которого выберут общим голосованием на совете. А кровное право на наследие еще нужно было подкрепить верностью гильдии.

Главы хоть и делали вид, что наслаждаются танцем, однако время от времени искоса поглядывали в сторону судьи. И все они замерли, когда женщина подняла ладонь. Служанка, стоящая возле нее на коленях, тут же наполнила ее чашу холодным рисовым вином. Мужчины подняли чаши и безмолвно отпили, прикрываясь широкими рукавами, тогда как женщина одним махом опрокинула в себя содержимое, даже не поморщившись.

Помимо красивых танцев и нарядных высокопоставленных особ, здесь было еще кое-что — кровавые пятна на полу тут и там.

Последним, кто присутствовал три дня назад на утреннем суде, был владелец одной из таверн. В голове судьи до сих пор звучали его слова в ответ на ее вердикт.

— Мамаша, а ты не охренела? — усмехнулся Шуя Ганъюн разбитыми в кровь губами, глядя на нее в упор. — Единственные, кого ты должна судить, сидят здесь, в этом зале! Позови сюда Дун Чжунши, пусть поговорит со мной как мужчина!

Добавив новые обвинения к уже имеющимся, Шуя Ганъюна быстро заковали в кандалы и уволокли на нижние уровни, где располагались тюремные камеры. Сейчас же подле возвышения находился Сяо Вэнь.

Не обращая внимания на переливы мелодий, лекарь со связанными за спиной руками смотрел на ступени перед собой, не опуская взгляда в пол. Он выглядел равнодушным и невозмутимым, ничем не выказывая того, что творилось у него на душе. Сяо Вэнь стоял так с самого утра. Обеденный гонг прозвучал три раза, и вереница слуг проследовала в зал, внося блюда, от запаха которых в животе у лекаря затянуло. Он не ел уже три дня.

Танцы сменялись представлениями, представления — танцами. Лишь одно в этом зале было неизменно — стоящий перед возвышением Сяо Вэнь.

Ближе к вечеру он услышал монотонный голос судьи, зачитывающий обвинения в полной тишине. Вокруг больше не порхали лепестки вишни, а на столах не осталось ни намека на вино и закуски. Все внимание в зале было сосредоточено на лекаре. Гильдейские купцы, днем ведущие себя как достопочтенные праведники, к ночи превращались в свору голодных до крови псов.

— Господин Сяо, вы признаете свое соучастие в преступлении, унесшем жизни ста четырех человек? — спросила судья.

Сяо Вэнь сказал лишь то, что повторял каждый допрос, прекрасно зная, что за этим последует:

— Нет.

Судья коротко кивнула и, не повышая голоса, все так же сухо приказала:

— Несите меч.

На Сюин, стоявшая на страже возле возвышения, приблизилась, обнажая меч судьи. Никогда не преклонявший колен даже перед императором, Сяо Вэнь был сбит главнокомандующей с ног. Его халат цвета охры был в пятнах крови и кое-где рваным, а волосы, прежде аккуратно зачесанные в высокий хвост, — распущены и взлохмачены. Он пребывал в плачевном состоянии, однако от пристального внимания всех в зале не укрылось, что его взгляд, хоть и немного потухший, по-прежнему исполнен несокрушимой твердости. Казалось, что чем дольше гильдия видит непокорно вскинутый подбородок лекаря, тем сильнее распаляется в ней жажда человеческой крови. Кто-то из глав даже достал веер, судорожно обмахиваясь в предвкушении еще одного увлекательного зрелища. Со всех сторон шепотом обсуждали участь стоящего на коленях мужчины.

Тяжело дыша, Сяо Вэнь смотрел на стальной клинок, лежащий перед ним на низком столе. Его глаза, утратившие блеск за минувшие дни, были прикрыты.

С рук Сяо Вэня сняли вервия, и он уже готовился ощутить все ту же невыносимую боль и оказывать сопротивление, когда голос, внезапно раздавшийся в зале, заставил его распахнуть глаза.

— Яотинское руководство по расследованию уголовных преступлений свидетельствует о применении пыток в суде только в том случае, если преступник был изобличен, но отказывается признавать себя виновным или если преступник меняет свои показания в ходе дознания, — ровным голосом говорил Лю Синь, медленно идя по залу и сложив руки за спиной. — Так гласит свод законов Яотина.

Остановившись в десяти шагах от Сяо Вэня, он поднял спокойный взгляд на судью.

— Одним из важных доказательств, наряду со свидетельскими показаниями и вещественными уликами, добытыми в ходе осмотра места преступления или освидетельствовании трупов, по законам Яотина считается клятва, которую господин Сяо дал при первом допросе. — На виске Лю Синя выступила вена, но он продолжал уверенно и твердо: — Однако доказательства, добытые незаконно, не могут учитываться в суде. Мне зачитать госпоже судье закон, запрещающий это? — вскинул он брови, не сводя с женщины взгляда.

Судья, которая все это время неотрывно смотрела на него, спросила:

— Кто вы такой и как проникли на территорию резиденции?

Лю Синь вынул из-за пазухи своего светло-голубого халата табличку и приподнял ее.

— Я являюсь учеником господина Сяо. Гвардейцы безо всяких проблем пропустили меня. Неужели вы не знаете и этих правил?

От неприкрытого хамства каменная маска на лице судьи, скрывающая эмоции, дала небольшую трещину и явила всполохи злости в светлых глазах. Посмотрев в сторону На Сюин, судья кивнула ей, приказывая удостовериться в правдивости слов юноши. Коротко поклонившись, главнокомандующая стремительным шагом вышла из зала. Проводив ее взглядом, Лю Синь вновь повернулся к судье.

Первостепенная задача ее пребывания в Яотине заключалась в том, чтобы выяснить детали преступлений в истреблении буддийского храма. Поскольку сам Дун Чжунши был не в силах справиться с этим, прочие главы не желали разбираться с напастью вместо него, а единодушно переложили эту обязанность на судью, пусть и временно поступившись правом на пост главы гильдии. Но если бы они знали, чем все обернется для них, то предпочли бы замять это дело как можно скорее, самостоятельно выбрав нового главу Яотина. Поскольку три из тринадцати городов пали, на этот пост претендовали несколько кандидатов. Гораздо проще занять новый город, тем более столицу — Яотин, чем восстанавливать разрушенный. Однако судья, которая попросту узурпировала правление в Яотине, пусть и в соответствии с правилами, теперь намеревалась прибрать себе еще три города, обвиняя их правителей в халатности. И это, судя по всему, было только началом.

Выбор нового главы для одного города мог тянуться годами, а для трех городов — еще дольше. Теперь всем главам также грозили проверки, и, если в ходе их выяснится, что они преступили хоть один закон гильдии, их лишат правления одним мановением руки. Только в эти дни они поняли, что сами себя загнали в ловушку: клятвы, данные на крови много лет назад, убили бы их, пойди они против судьи. К тому же их дочери, заложницы этой резиденции, не могли быть освобождены и вернуться в свои кланы, поскольку были женами правителя гильдии и должны были разделить его участь[2].

По залу прошел ропот. Главы жаждали очередного развлечения от вида терзаемого болью и унижением лекаря и никак не ожидали, что станут свидетелями нечто совсем иного.

— Доказательства обвинения господина Сяо на этом суде добыты незаконно, — уверенно продолжил Лю Синь. — Господин Сяо является не просто жителем вольного города — он также западный князь. Отношения вольных городов и империи хоть и можно назвать напряженными, однако они не объявляли друг другу войну. Господина Сяо по закону можно считать послом от империи, поскольку он не был лишен своего титула. Обыск такой высокопоставленной персоны возможен только при наличии особого распоряжения, подписанного главой Яотина, и должен проводиться исключительно линьши[3]. Но поскольку господин Дун сейчас отсутствует, а у вас как у временного заместителя на этом посту нет на это полномочий, то, полагаю, ваши гвардейцы не имели никакого права вламываться в дом господина Сяо в поисках того, в чем его можно было бы обвинить?

Судья медленно поднялась с кресла и двинулась вниз по ступеням. Проходя мимо главной жены Дун Чжунши, она тряхнула своим тяжелым рукавом, задев женщину и оставив на ее скуле царапину, — но словно не заметила этого и, спускаясь, спросила:

— Как ваше имя?

— Лю Синь.

— Вы упускаете одну очень важную деталь, господин Лю. — Обогнув оцепеневшего и безмолвного лекаря, по-прежнему стоящего на коленях, она встала перед Лю Синем. — Поскольку господин Дун сейчас недееспособен, было созвано чрезвычайное собрание всех глав гильдии, на котором установили особое право на осуществление доноса. Теперь расследование может начаться по моему личному усмотрению, чтобы ускорить процесс.

Лю Синь приподнял уголки губ в полуулыбке, глядя ей в глаза:

— Под страхом смертной казни осуществлять доносы все еще запрещается, как ни крути. Могу я узнать, где же доносчик? Кто он? Как его имя? Почему он сейчас не здесь? — Видя, как светлые глаза женщины стекленеют от ярости, он продолжил: — А… наверное, он умер под пытками? Но как же так? Это ведь противоречит тому, что я только что сказал.

— Своими словами, господин Лю, вы рискуете навлечь на себя обвинения в нарушении правил общения с высокопоставленными лицами.

— За что же? Я ничего не сделал. Как доверенное лицо своего учителя, я просто пользуюсь правом встретиться с его обвинителем. Но поскольку этот донос можно считать анонимным, раз уж доносчика тут нет… — Лю Синь заглянул за спину судьи с двух сторон, словно выискивая еще одного участника судебного процесса. — То тогда незаконно обвиненный должен быть освобожден немедленно.

Судья внезапно усмехнулась краем рта, в глазах блеснуло пренебрежение.

— Господин Сяо обвиняется не только в одном преступлении о сговоре и подстрекательстве с целью убийства ста четырех человек. Ему также предъявлено обвинение за невыдачу домочадцев. Господин Сяо уже три дня упорно отказывается снимать защитные заклинания со своего дома, чтобы мы могли допросить всех тамошних жителей[4].

Подобная новость, казалось, застала Лю Синя врасплох. Бросив взгляд в спину Сяо Вэня, понурившего голову, Лю Синь опустил глаза в пол, слегка поджимая губы и выдавая тем самым свое напряжение. Острый взгляд судьи, уловивший тень этих эмоций, тут же вспыхнул. Вмиг ее аура, что и до этого была тяжелой, вдруг сделалась ужасающей. Даже главы гильдии вжали головы в плечи, едва увидев выражение ее лица.

За несколько мгновений придя в себя и сосредоточившись, Лю Синь еще раз посмотрел на спину Сяо Вэня и снова вскинул прохладный взгляд на судью.

— Возврат обвинений, — громко сказал он, чтобы все в зале слышали.

— Что? — Судья наклонила голову набок, полагая, что ей показалось.

Лю Синь сделал два шага вперед, глядя ей в глаза. Заведя руки за спину, он заговорил, уверенно произнося каждое слово:

— Я возвращаю вам обвинение, госпожа судья. Если вы не можете предоставить доносчика, то по суду Яотина донос признается ложью. Ответственность за такой донос несет тот человек, который его осуществил. — Он подался вперед. — А это именно вы.

Тишина, повисшая в зале, позволила расслышать даже шелест одинокого лепестка вишни, упавшего между юношей и судьей.

Лю Синь видел, как ее глаза, цветом напоминающие горькое рисовое вино, становятся совсем белыми, словно покрываясь инеем. Женщина не моргая вглядывалась в лицо наглеца, посмевшего кинуть ей обвинение при всей гильдии, тем самым впервые за долгие годы словно обмакнув ее в грязь. Лю Синь, не прерывая зрительного контакта, едва уловимо дернул уголком губ, слыша оживающие голоса. Теперь главы гильдии бросали в сторону судьи совсем иные взгляды. Судья сжала кулаки под широкими тяжелыми рукавами, тоже слыша шепотки глав и ловя боковым зрением надменные выражения на их лицах.

В этот момент в зал вернулась На Сюин. Торопливым размашистым шагом она подошла к подножию места главы.

— Стражники не пропускали этого человека, — сказала главнокомандующая, окинув Лю Синя тяжелым взглядом. — Он тайно пробрался на территорию резиденции.

Судья усмехнулась, глядя на прикрывшего глаза юношу. После чего стиснула зубы и развернулась, взмахнув черными широкими рукавами.

— Убрать заключенного и взять под стражу этого человека! На рассвете господина Лю ожидает дознание на Единении душ!

Молчавший три дня Сяо Вэнь вдруг принялся вырываться из пут изо всех оставшихся сил. Вскинув взгляд на судью, он дрожащим голосом закричал:

— Нет! — В глазах его бушевал ураган мольбы и страха. — У нас был уговор! Не трогайте его! Я приму все наказания!

— Вэнь-гэ, — позвал Лю Синь. Когда лекарь мигом обернулся и встретился с ним глазами, он продолжил, силясь улыбнуться: — Учитель и ученик должны идти рука об руку и разделять каждый ломоть хлеба и каждый удар на своем пути.

Они больше не сказали друг другу ни слова, обмениваясь взглядами. Уловив в глазах Лю Синя то, что так боялся увидеть, Сяо Вэнь вдруг принялся вырываться из пут еще яростнее. Лекарю не позволили сделать ни шагу, скрутив его на полу и заткнув кляпом рот, после чего утащили в сторону нижних уровней. Его приглушенные крики отдавались эхом в стенах главного зала.

Лю Синь набрал полную грудь воздуха, чувствуя, как кровь бьется в висках. Но страх и паника отнюдь не накрыли его сердце в этот момент. Он спокойно протянул руки подошедшей к нему На Сюин, слыша лязганье кандалов, и вскоре ощутил их вес, тянущий к полу.

— Его меч, — указала судья на висящие на поясе Лю Синя белоснежные ножны.

Один из стражников, стоящих рядом, потянулся к ним и снял было оружие, но тут же зашелся в болезненном крике. В следующую секунду он отбросил меч, который со стуком дважды отскочил от пола и замер у ног Лю Синя. Серебристая ивовая лоза словно ожила, медленно обвиваясь вокруг рукояти и мягко мерцая режущими листьями. Через мгновение Лимин неподвижно замер.

Все в зале содрогнулись при виде изуродованной окровавленной руки, которую стражник прижимал к груди, завывая и заливаясь слезами. Глаза судьи жадно вспыхнули, оглядывая ножны, однако приблизиться она не посмела.

— Увести, — махнула рукой она, не отрывая взгляда от меча.

Грубо схватив Лю Синя за предплечье, главнокомандующая потащила его за собой. Когда его выводили из зала в сторону подземелий, он услышал новый приказ:

— Приведите сюда того торговца!

Глава 51. Трое в оковах

Насколько яркой и светлой была резиденция главы гильдии снаружи, настолько же темной были ее нижние уровни.

На Сюин сдернула Лю Синя за цепи с последних ступеней, отчего юноша упал, отбивая колени и обдирая ладони о каменный пол. Не сказав ни слова, он лишь зашипел от боли и последовал дальше за своим конвоиром. В нос тут же ударил удушливый спертый запах камер, в которых не было ни намека на свежий воздух.

Поморщившись, Лю Синь прищурился, пытаясь рассмотреть что-то в кромешной темноте. На Сюин подтолкнула его к одной из камер. Зазвенели ключи. Через мгновение Лю Синя втолкнули внутрь, а за спиной с громким лязганьем провернулся засов. Уперевшись руками в пол, покрытый жухлой соломой, Лю Синь на ощупь дополз до ближайшей стены, стараясь дышать неглубоко. Камеры на этом уровне были небольшими — в них едва удавалось встать в полный рост, и единственный вид, открывающийся из них, был на металлические прутья, за которыми терялись во мраке камеры напротив.

Когда его вели по коридору, Лю Синь не слышал ни звука, отчего казалось, что он единственный пленник на этом уровне тюрьмы. Однако едва дверь наверху закрылась за главнокомандующей, как из дальних узилищ соседнего коридора послышались копошения и стенания.

Лю Синь заморгал, думая, что ему мерещится, но через несколько мгновений он и впрямь увидел поблескивающие в воздухе огоньки. Они были совсем маленькими, как светлячки, но чем больше времени проходило, тем ярче они сияли. Вскоре благодаря им получилось рассмотреть и каменные грубые стены, и бурые разводы на полу. Отдернув руку от одного из пятен, Лю Синь подобрался к прутьям.

Он вглядывался в камеру напротив, пытаясь рассмотреть хоть что-то, но там, казалось, не было ничего, кроме тьмы. Не отрывая от нее глаз, Лю Синь медленно приподнялся с пола, цепляясь за решетку. И чем дольше он всматривался, тем яснее различал во мраке две горящие точки, направленные прямо на него. Вскрикнув и пригнувшись к полу, Лю Синь едва успел уклониться от внезапно вылетевшего шара духовной энергии. Разбившийся о стену сгусток осыпался осколками, которые спустя мгновение поднялись и закружились в воздухе теми самыми огоньками.

Мигом вскочив на ноги, Лю Синь прижался к боковой стене. Однако камеры были полностью открытыми — ни единого угла, за которым можно спрятаться. Слыша рычание и тяжелое хриплое дыхание в камере напротив, Лю Синь вновь увернулся от шара духовной энергии.

— Вот так-то вы встречаете гостей, господин Дун! — крикнул он, видя всполохи зарождения нового шара.

Чувствуя себя как в глупой игре, в которую он любил играть в детстве с другими детьми, Лю Синь снова избежал столкновения с убийственной энергией.

Человек напротив тяжело задышал, словно переводя дух после утомительных атак. Лю Синь подошел ближе к прутьям. Новые осколки парящей духовной энергии позволили рассмотреть силуэт в темноте.

Мужчина стоял на коленях, скованный по рукам и ногам цепями, тянущимися к углам камеры. Его грязные взлохмаченные волосы закрывали лицо, позволяя увидеть только алые всполохи в безумных глазах, которые он не сводил с Лю Синя.

Юноша вспомнил, что Сяо Вэнь говорил про искажение ци: на этой стадии заклинатель почти утрачивал способность мыслить ясно и осознавать свое положение. Он становился больше похожим на дикого зверя, чем на человека. Голод, который испытывало его золотое ядро, невозможно было утолить ни медитациями, ни совершенствованием. На данном этапе пораженный недугом заклинатель всем своим существом жаждал лишь одного — разорвать любого человека в поле зрения. Нередко люди, сходящие с ума от искажения ци, утоляли эту жажду тем, что становились на кривую дорожку. Они источали темную энергию, исходящую из самых низменных желаний и чувств, стремясь с их помощью утолить жгучую боль от золотого ядра, которое медленно угасало.

— Господин Дун, — позвал Лю Синь, но тут же осекся, слыша грохот цепей и видя, как мужчина рвется к нему изо всех сил отнюдь не для дружеских объятий.

Череда духовных шаров ринулась к юноше один за другим, и вскоре запыхавшийся Лю Синь почувствовал себя гусем, которого охотники осыпают стрелами со всех сторон. Уйдя от шара, спустя миг разбившегося о стену аккурат возле его головы, Лю Синь закричал:

— Ма Цайтянь, конечно, говорила, что вы буйный в гневе, но не до такой же степени!

Атаки вмиг прекратились. Тяжело дыша, Лю Синь обессиленно сполз по стене и прикрыл глаза, выуживая из-за пазухи маленький смятый листок. Помахав им в воздухе, он усмехнулся:

— У меня для вас письмо от нее.

Услышав звон цепей, Лю Синь прищурился: Дун Чжунши пытался подобраться ближе к прутьям, не сводя горящих глаз с клочка бумаги. Спустя некоторое время из камеры напротив донеслось рычащее:

— Чт… что там?

Обладатель этого голоса, судя по всему, не разговаривал уже довольно долгое время. Видя, что пленник утихомирился и начал осознавать происходящее, юноша облегченно выдохнул.

«Ну надо же, и впрямь сработало», — похлопал он себя по груди. Глядя на листок с картой резиденции, на котором не было ни слова, Лю Синь сказал:

— Она пишет, что выражает свое глубочайшее сожаление о произошедшем с вами, а также просит не винить лекаря Сяо и его помощника в длительном отсутствии.

Дун Чжунши вновь рванулся к прутьям, но был остановлен натянувшимися цепями. Судорожно забегав глазами по листку, Лю Синь поспешно добавил:

— Она просит вас прийти в себя как можно скорее. Вы нужны городу.

Как и у любого безумца, у человека, потерявшего рассудок от искажения ци, должен быть якорь, не позволяющий отправиться по реке одержимости, в конце которой была лишь бездонная пропасть. Для Дун Чжунши этим якорем была Ма Цайтянь. При звуках ее имени огни в глазах мужчины дрогнули, словно от порыва сильного ветра, способного их потушить.

Лю Синь говорил ничего не значащие слова, складывая их в какие-то обрывки фраз, связанных с женщиной, и в каждом из них неизменно упоминал ее имя. Дун Чжунши не улавливал и половины из сказанного, цепляясь только за:

Ма Цайтянь, Ма Цайтянь, Ма Цайтянь…

— Ей никогда не нравились розы, — хрипло выдохнул он, падая на пол клетки. Лю Синь тоже сел, опираясь плечом на прутья.

Дун Чжунши опустил голову, глядя на кровавые пятна на полу: они были так похожи на распустившиеся цветы, никогда не нравившиеся единственной женщине, которую он любил.

Оба пленника замолчали на время, пока гильдии пытался осмыслить происходящее. Постепенно вспоминая о том, как и кто именно заточил его в его же темнице, Дун Чжунши вновь едва не сорвался с обрыва в реку безумства. Но теперь он гневался не на человека напротив, а на тех, что стояли сейчас наверху.

Вскоре двери вновь грохотнули: в коридор втащили еще одного пленника и бросили его в соседнюю с Лю Синем камеру. Человек за стеной хрипло дышал, не реагируя на голос юноши, который пробовал дозваться до него. Решив, что пленник, вероятно, потерял сознание от пыток, Лю Синь перестал звать, слыша только его тяжелое дыхание.

Видя, что глава гильдии постепенно приходит в себя, он решил упрочить его связь с реальностью, снова заведя разговор о Ма Цайтянь. В конце концов спустя некоторое время Дун Чжунши прервал его монолог:

— Однажды она сказала мне, что встретила в городе человека, который был единственным на площади, кто не смотрел на нее свысока. Я все пытаюсь понять: это оттого, что ты недавно в Яотине, или оттого, что ты так глуп?

— Почему я должен был смотреть на нее свысока? — искренне удивился Лю Синь.

— Не то чтобы я плохо относился к ней или прислушивался к городским сплетням, просто… единственная возможность для нее исправить свое положение — это выйти замуж. — Дун Чжунши посмотрел в сторону и продолжил: — Так думает каждая женщина в таком положении. Годы идут, и она не молодеет. Ты знал, что для поддержания красоты лица она покупает у лекаря Сяо дорогие и редкие травы, сохраняющие ее молодость? Не то чтобы это было заметно, но ей уже почти тридцать. Ее пугает, что годы вскоре начнут брать свое, — грустно усмехнулся мужчина. — Какая глупость.

Лю Синь ничего не ответил.

— Как ты думаешь, Лю Синь, женщина в таком положении думает о доброте, — глава повернулся к нему, — или о том, насколько тяжел кошель с золотом, висящий на поясе?

Тень опустилась на лицо Лю Синя. Подавшись вперед, он сказал:

— Я думаю, не все делят мир на глупость и жадность, господин Дун.

— Женщины коварны, юноша, — усмехнулся Дун Чжунши. — Она тебе нравится?

— Что?

— Я спрашиваю, — Дун Чжунши подался чуть ближе, гремя цепями, — Ма Цайтянь нравится тебе как женщина?

— К чему этот вопрос?

— Когда… Если, — исправился он, — я выберусь отсюда, я предлагаю тебе брак с достойной женщиной.

— Что вы сказали? — Лю Синь приподнялся с холодного пола, уставившись на главу.

Дун Чжунши глубоко вздохнул и тоже встал. Словно боясь передумать, он быстро заговорил:

— Ты нравишься мне, Лю Синь. — Глава шагнул в его сторону. — Впервые я услышал о тебе от Ма Цайтянь. Нас с ней всегда связывали теплые дружеские отношения, и я хочу счастья для нее. Ты, как никто другой, подходишь на эту роль. — Дун Чжунши поднял на него взгляд, и Лю Синь подметил, что его красные зрачки немного подрагивают. Подавшись ближе, глава понизил голос: — Я смогу позаботиться о вас обоих. Если вы согласитесь на сделку, я обеспечу вас всем, что пожелаете.

— Так, стоп. — Лю Синь приподнял руку, прерывая речь главы. — Господин Дун, вы все еще бредите.

— Мой разум ясен, Лю Синь. — Дун Чжунши прищурился, делая несколько шагов в сторону, но не отводя от собеседника взгляда. — Человек твоего положения должен понимать, что большего ему не достичь. Я предлагаю тебе высокое положение, должность и брак с достойной женщиной.

Кровь прилила к голове Лю Синя. Он уставился на Дун Чжунши и произнес, выплевывая каждое слово:

— Раз вы зачали ребенка, то должны были сами взять Ма Цайтянь в жены, а не носиться по городу в поисках лучшей кандидатуры, в которой вы не будете видеть соперника. Вам так не кажется?

Дун Чжунши расхохотался, запрокинув голову:

— У нас с тобой разное понимание того, что должен и чего не должен делать мужчина. Должен ли он брать под крыло мальчишку, не имея за душой ни гроша, а?

Лю Синю показалось, что едва просветлевший взгляд главы снова безумно заблестел.

— Все субъективно, — вскинул бровь Лю Синь. — Скажем, должен ли мужчина пройти мимо ребенка только потому, что за душой ни гроша? — Он сделал шаг в сторону главы. — Или должен ли он бросить собственного ребенка лишь из трусости и для поддержания своего положения? И спускать с рук все те слова, что разносят по городу его жены, очерняя женщину, которая ему нравится?

Дун Чжунши замолчал на несколько долгих мгновений, после чего тихо спросил:

— В том ее письме… есть еще что-нибудь?

Лю Синь тяжело вдохнул и, упершись локтями в перегородку меж прутьев, высунул лист и взглянул на него. Он никак не ожидал, что человек из соседней камеры вдруг выхватит листок цепкими пальцами и примется осматривать его со всех сторон.

— Да, она пишет, что ты мудила, из которого я должен выбить все дерьмо, — пропел Шуя Ганъюн, сплевывая на пол кровавую слюну. — Ой, смотрите-ка, тут даже пара уток-мандаринок[5] с подписью: «Для моего дорогого А’Юна».

— Юн?! — ринулся к стене Лю Синь.

— Ага, мест в этих темницах удостаиваются только те, кто особенно сильно взбесил ту бешеную бабу. Ну и сволочная же сука она, скажи?

— Как ты? Это тебя утащили наверх для допроса? — Лю Синь осматривал стену, словно пытаясь увидеть за ней друга и узнать, в каком он состоянии.

— Ай, — отмахнулся Шуя Ганъюн, — меня за эти дни столько раз уже пытали, да и хрен с ним. — Бросив взгляд на камеру наискосок от своей, он вскинул бровь: — Так это и есть прославленный Дун Чжунши?

— Да, он уже пришел в себя.

Шуя Ганъюн снова сплюнул:

— Твою мать, а я с ним тут болтал время от времени! Даже пару песен ему спел, чтобы этот бешеный угомонился в перерывах между попытками убить меня и рычаниями, с которыми он пытался выдрать цепи из стены.

Дун Чжунши мрачно хмыкнул из темноты, окидывая Шуя Ганъюна надменным взглядом:

— Сдается мне, это не искажение ци сводит меня с ума, а твой голос, которым ты завывал тут днями и ночами, словно тебе на хвост наступили.

— Че сказал? — оперся о прутья Шуя Ганъюн, облизнув уголок разбитых губ.

— Сказал, воем твоим только пытать! — ощетинился Дун Чжунши, лязгая цепями.

Шуя Ганъюн растянул губы в гадливой улыбке и нараспев протянул:

— А вот А’Тянь просто в восторге от моего голоса.

Дун Чжунши тут же бросился к прутьям, как и Шуя Ганъюн в соседней камере.

— Как бы ты ни старался задеть меня, но я всегда буду тем, кого она будет любить. Мы вместе с ней пережили столько, что тебе и не снилось!..

Лю Синь, который все это время тер виски, пытаясь унять разыгравшуюся мигрень, взмахнул руками и прервал мужчин:

— Заткнитесь оба! Вам не кажется, что сейчас есть дела поважнее?!

Оба пленника замолчали, соглашаясь с его словами. Лю Синь провел по лицу ладонью, переводя тему:

— Судья захватила власть в Яотине.

Дун Чжунши усмехнулся.

— Сборище тупых ублюдков… — выдохнул он, откидывая голову на стену за спиной. — Я знал, что так будет. Но, к сожалению, в те годы утихомирить мятежи в гильдии было возможно только с помощью порядка и правил, за которыми некто должен был осуществлять надзор. Невозможно создать систему без единой лазейки. И я понимал на том собрании, что однажды подобное может произойти. — Дун Чжунши стал расхаживать по клетке, позвякивая цепями. — Я взял в жены всех дочерей правящих кланов, чтобы они были вынуждены занять мою сторону. Так оно и вышло, верно? Сейчас эти разжиревшие сволочи думают лишь о том, как обойти судью, вместо того чтобы перерезать мне горло и занять мое место.

— Ну ты и сукин сын, — хмыкнул Шуя Ганъюн. — Ты просто прикрылся женщинами, вынуждая их отцов оказывать тебе поддержку. Умри ты случайно или по приказу, и их дочери разделят твою участь.

— Верно, — согласился Дун Чжунши, не чувствуя ни капли вины. — Гильдия вынуждена следовать за мной. Только так я мог удержать власть в своих руках. Купцы всегда остаются купцами. Жадные до денег и земель, они мало что смыслят в кодексах и порядках. Я подбил их на создание вольных городов, пообещав солидный кусок пирога, а они и рады стараться, чтобы заполучить его, ни на что не обращая внимания. Когда один из глав предложил поставить над нами судью, все облегченно выдохнули. Но я знал, что человеку, лишенному всего, отнюдь не так-то просто смириться со своим положением.

Лю Синь прошелся вдоль прутьев, ведя по ним пальцами:

— Значит, она хочет заполучить всю власть в гильдии? Тогда над ней больше не будет властен закон на крови, верно?

— Амбиции, — усмехнулся Дун Чжунши. — У кого же их нет?

— И что…

Слова Лю Синя вновь прервал грохот двери в коридоре. Свет, пролившийся из-за нее, явил перед пленниками высокого стражника. Мужчина, покачивая ключами, прошелся вдоль темниц. Шуя Ганъюн и Дун Чжунши тут же отступили в тень своих камер. Остановившись напротив Лю Синя, стражник принялся возиться с замком.

— В чем дело? — растерянно спросил Лю Синь. — Неужели рассвет уже наступил?

Стражник вскинул брови и ничего не ответил, вытаскивая его наружу.

— Меня должны допрашивать не раньше рассвета! — крикнул Лю Синь.

Он почти задохнулся от поглотившей его душу растерянности. Вырвавшись из хватки стражника, он бросился к соседней камере.

— Юн. — Лю Синь едва успел протянуть Шуя Ганъюну руку, как его тут же рванули назад и прижали грудью к противоположной стене. Чувствуя на запястьях тяжелые холодные кандалы, он в страхе шарил по стене перед собой непонимающим взглядом.

Когда Лю Синя потащили в сторону коридора, он увидел темное небо в одном из маленьких окон под потолком. Пленник едва не рухнул на грязный пол от осознания — до рассвета было еще далеко.

Шуя Ганъюн растерянно проводил друга глазами, пока за тем не грохотнула дверь, вновь погружая тюремный коридор в темноту. Опустив взгляд на свою руку, он заметил слабое мерцание.

Глава 52. В свете огней

В главном зале резиденции горело всего несколько факелов, едва рассеивая мрак. Помимо судьи, сидящей на месте главы, в зале находились На Сюин и дюжина стражников, тенями замершие вдоль стен.

Лю Синь тяжело волочил ноги, ведомый стражником, крепко вцепившимся в его предплечье. Встав напротив судьи, юноша приподнял руки, демонстрируя кандалы:

— Неужели я произвожу впечатление человека, способного одолеть хоть кого-нибудь в этом зале? Вы мне льстите.

Судья хмыкнула, отпивая чай. Не дождавшись ответа, Лю Синь посмотрел на нее, стараясь ничем не выдать страх. Глубоко вдохнув, он пришел к выводу, что если на нем используют технику Единения душ, то это будет равносильно для него смертному приговору. В этот миг он испытал те же чувства, что и Сяо Вэнь: в его разуме таилось нечто, что никому нельзя было видеть. Не обладая силой — какая была у его друга — сопротивляться такой технике, Лю Синь судорожно пытался найти выход из сложившейся ситуации.

— Ранее вы сказали, что мое дознание через Единение душ состоится на рассвете. — Бросив взгляд на приоткрытые главные двери, за которыми чернела ночь, он продолжил: — Неужели госпожа судья так просто отступается от своих слов?

Судья некоторое время мерно отстукивала пальцем ритм о свое колено, разглядывая юношу у подножия ступеней, после чего произнесла:

— Как вам тюремные камеры, господин Лю?

Лю Синь принял задумчивый вид, поджав губы. Затем посмотрел на нее и ответил:

— Знаете, вполне неплохо. Компания там явно лучше, чем здесь. Единственное, я бы добавил воздуховоды в виде небольших труб наружу. Желательно, чтобы они вели к цветущему саду на заднем дворе резиденции…

Судья, словно дождавшись, когда он переступит некую грань, наконец встала.

— Ваше дознание через Единение душ и впрямь состоится на рассвете, господин Лю. — Не заметив вспышки облегчения в глазах юноши, она продолжила: — Однако форма такого допроса является наивысшей мерой, которой предшествуют более щадящие способы получить необходимые сведения.

Лю Синь окинул взглядом ее бледное лицо и вдруг почувствовал, словно за шиворот ему засунули клубок холодных змей, которые поползли теперь по его спине.

Услышав короткий стук позади, он обернулся и тут же был усажен на дубовый стул. С его рук сняли кандалы и стянули запястья крепкими вервиями, что впились в кожу, даже в неподвижном состоянии оставляя на ней следы. Поборов желание сморщиться от неприятного трения, Лю Синь поднял тяжелый взгляд на судью.

— Что такое, господин Лю? — Та с улыбкой склонила голову набок. — Разве вы не дошли до этих правил судебной системы?

— Я, может, и в самом деле не успел изучить все две тысячи положений досконально, но что-то мне подсказывает, что законы вольных городов не могут быть столь бесчеловечны. Отчего же госпожа судья не спустилась в пыточную, чтобы провести дознание по всем правилам? Неужели такому человеку, как вы, претят запахи крови и нечистот?

Судья чуть подалась вперед:

— Я здесь закон, господин Лю.

Лю Синь глубоко втянул в себя тяжелый воздух, витавший между ними, и окинул помещение взглядом. За время их короткого разговора в зал уже выкатили три небольших стола и разложили на них стальные предметы, от одного вида которых кровь стыла в жилах. Тяжелые кадки с ледяной водой стояли по бокам от него. Двое стражников стянули с пленника сапоги и закатали штанины до колен.

Кровь, разгоняемая колотящимся сердцем, не позволила Лю Синю почувствовать обжигающий холод пола. Вмиг его конечности будто одеревенели, когда на него вылили ведро ледяной воды, заставившей его, подобно рыбе, хватать ртом воздух.

Первый удар стального прута, рассекший воздух, пришелся на обнаженную голень Лю Синя. Не успев проглотить крик, вырвавшийся из горла, пленник вцепился в деревянные ручки стула, ломая короткие ногти и загоняя под них занозы. Взмахом руки остановив стражника, судья подошла ближе. Посмотрев на тяжело дышащего юношу, который согнулся пополам, пытаясь унять боль, она произнесла:

— Поскольку господин Сяо не желает отвечать перед судом, у меня не остается иного выбора. Как его ученик и близкий друг вы должны помочь мне в этом.

Лю Синь чуть разогнулся, хрипло выдыхая:

— И что же вам от меня нужно?.. — Он слегка сжал губы, выдавая свое напряжение. Как бы юноша ни храбрился, он все же был простым человеком, не знавшим до этого момента ужаса пыток и жестокой боли. Он был слишком молод и слаб, чтобы вынести подобное испытание с гордо поднятой головой.

Сверкающие глаза судьи напоминали в этот момент пару острых клинков. Это было последнее, что Лю Синь увидел перед тем, как его голову накрыла плотная темная ткань.

Два часа спустя, когда с головы пленника сорвали черный мешок, вновь являя перед его взором судью, стоящую на том же месте с улыбкой, Лю Синь едва мог различить ее силуэт. Избитое тело дрожало от ледяной воды, которую лили на его голову. Задыхаясь в плотном мешке, он едва мог вдохнуть хоть глоток воздуха.

Всем своим видом Лю Синь представлял сломленного заключенного, сдавшегося под пытками. И лишь пляшущие блики от факелов на стенах отражали в его глазах расплавленное грязное золото, по которому плыли две маленькие черные ладьи, несущие на бортах непоколебимость.

Лю Синь попробовал передвинуть ноги, ноющие от ударов палками, но лишь зашипел и вновь замер. Снисходительно улыбаясь, судья заговорила более мягким голосом:

— Господин Лю, вы ведь можете избежать всего этого.

Лю Синь ничего не ответил, содрогаясь всем телом и глядя в пол. Судья посмотрела на все еще лежащие поблизости белоснежные ножны.

— Откуп[6] должен превышать тяжесть совершенного преступления и нести пользу для гильдии. Это нельзя назвать взяткой, иначе после этих слов я была бы уже мертва. — Сделав пару шагов, она замерла над мечом, сверкая глазами. Ни стражники, ни она так и не смогли поднять оружие. — Этот редкий меч способен усилить технику Единения душ. Полагаю, даже господин Сяо будет бессилен против него.

Лю Синь не издал ни звука.

На Сюин, стоящая справа, с силой вцепилась в его мокрые волосы, вздернула голову пленника и заставила смотреть на судью, игнорируя болезненный стон. Поняв, что согласия не дождется, судья вновь взмахнула рукой:

— Привести лекаря Сяо! Раз уж господин Лю отказывается внимать моим словам, возможно, он прислушается к своему другу.

Сяо Вэня ввели в зал под плеск очередного потока воды, что вылили на Лю Синя. Едва увидев дергающийся в путах знакомый силуэт, Сяо Вэнь рванулся вперед, но тут же был оттянут за цепи. Усадив его на стул напротив Лю Синя, На Сюин сковала лекаря по рукам и ногам. Все это время лицо стражницы оставалось невозмутимым, и лишь насмешка в темных глазах в полной степени отражала ее отношение к происходящему.

Когда с головы Лю Синя вновь стянули мешок, давая лекарю возможность увидеть его пепельно-серое лицо, Сяо Вэнь почувствовал, как внутри что-то с треском разорвалось. Лю Синь не поднял на него глаз, глядя куда-то поверх его плеча расфокусированным взглядом.

— Лю Синь, — хрипло позвал Сяо Вэнь, не в силах смотреть на это зверство, — согласись с ее условиями.

Пленник напротив только сглотнул, тут же заходясь в сиплом кашле, и откинулся на спинку стула, чуть опустив голову. Он выглядел так, словно от боли и холода утратил связь с происходящим. Стиснув зубы, Сяо Вэнь повернулся к судье:

— Вы не боитесь ни неба, ни земли[7], раз позволяете себе применять пытки к невиновному человеку! Он ничего не сделал, чтобы заслужить столь жестокое обращение!

Судья прищурилась, глядя на горящие вдоль стен факелы:

— Как знать, господин Сяо, как знать… Помнится, во времена создания вольных городов вы не были столь великодушны, позволяя императорской гвардии проводить дознания над людьми.

— То были преступники, нарушившие законы и выступившие против империи!

— И вот вы здесь, живете в городе тех самых преступников, — спокойно ответила судья и перевела на него взгляд, заложив руки за спину.

Сяо Вэнь осекся и вновь посмотрел на Лю Синя. Ему и в самом деле нечего было ответить на это обвинение. Кто, как не он, знал все свои проступки? Лю Синь сглотнул кровавую слюну и поднял глаза, наконец встречаясь с Сяо Вэнем взглядом.

Судья вдруг хмыкнула и сменила тон на более надменный:

— Если простолюдин наносит оскорбление чиновнику первого ранга, коим я и являюсь, то за такое полагается два года каторги. Меньшей мерой наказания являются сорок ударов розгами. Ты думаешь, я несправедливо обхожусь с твоим учеником, Сяо Фэн[8]?

Лекарь с рычанием рванулся в оковах, и глаза, вспыхнувшие раскаленной медью, впились в судью. Его лицо, еще мгновение назад выражавшее обеспокоенность происходящим, запылало лютой враждебностью, едва он услышал свое первое имя, которым его не называли уже более десяти лет. Из уст постороннего человека оно ощущалось как хлесткий удар по лицу.

— Ну наконец-то, — улыбнулась судья и повернулась к Лю Синю.

Юноша, едва начавший приходить в себя, чуть надломил брови и, медленно моргая, посмотрел на Сяо Вэня с непониманием в глазах. Подойдя к Лю Синю, судья наклонилась к нему, глядя на Сяо Вэня, и с наигранным сочувствием прошептала:

— Вы ведь даже понятия не имеете, кем является человек, которого вы называете своим другом и учителем, не так ли, господин Лю?

Новый порыв холодного зимнего ветра, влетевший в зал, с грохотом закрыл главные двери. Стражники, вскинувшиеся на шум, не заметили ничего необычного и вновь развернулись, чтобы наблюдать за пыткой. Лю Синь, едва концентрируясь на происходящем, с трудом протолкнул слюну в сорванное криками горло и сипло ответил:

— Он мой друг, этого достаточно.

Судья вдруг рассмеялась, чуть откидывая голову, и отошла на пару шагов. Прервав ее смех, Лю Синь вновь заговорил, вкладывая в голос оставшиеся силы:

— А также я знаю то, что судья выбирается не по собственной воле. Человек, лишенный всего на этом посту, должен быть тем, кто и прежде ничего не имел. — Лю Синь, слабо моргая, посмотрел на замершую женщину. — Подобно соколу, всю жизнь проведшему в клетке с колпачком на голове и никогда не знавшему свободы.

Судья медленно обернулась и ничего не выражающими глазами посмотрела на него. Лю Синь продолжил, подняв взгляд на Сяо Вэня:

— Опусти достопочтенного на самое дно людского существования, лишив его всего, и ты увидишь то, кем он является на самом деле. — Чуть помедлив, он вновь посмотрел на судью. Его голос звучал совсем хрипло, когда он продолжил: — Подними чернь к небесам, дав ей ветвь правления, и ты увидишь всю грязь ее души.

Тень легла на лицо судьи. В следующий миг женщина схватила со стола металлическую розгу с заостренными шипами и со свистом опустила ее на израненную правую ногу пленника.

Громкий крик, разнесшийся по залу, вторил крикам Сяо Вэня. Лекарь порывался освободиться, беспомощно наблюдая за избиением друга и видя капли крови, брызнувшие от его ног. Не выдержав страшной боли, оглушительной волной пронесшейся по всему телу, Лю Синь с хрипом опустил голову и наконец потерял сознание.

В следующее мгновение все вокруг ощутили внезапный холод. Двери вдруг распахнулись и тут же захлопнулись, на мгновение явив сереющее небо. Влетевший рой серебристых снежинок тихо закружился по залу, мягко переливаясь в свете факелов. Один из стражников, словно зачарованный, протянул руку, желая прикоснуться к снежинке, и тут же взревел от боли. Мягкие крупицы снега вдруг обратились вихрем стали, вонзаясь в людскую плоть, окрашиваясь алым и перекидываясь на остальных.

Сяо Вэнь все это время не замечал ничего, кроме Лю Синя, следя за струйкой крови, ползущей из его рта. Наконец лекарь медленно перевел взгляд на судью. Ни его, ни Лю Синя, кружащийся режущий вихрь не затронул, облетая стороной. Судья, вмиг растерявшая уверенность и надменность, пыталась прикрыть рукавами лицо.

В хаосе, воцарившемся в зале, никто не заметил, как под самым потолком от одной из опорных балок[9] отделилась тень. Человек, скользнувший на пол, застыл между Лю Синем и судьей, он оказался подростком в темных одеждах и с черным платком, закрывающим нижнюю часть лица. Повинуясь взмаху его руки, ледяная вода из кадок ринулась к судье и сбила ее с ног. В следующий миг Тан Цзэмин легко подхватил белоснежные ножны и, обнажив сверкающий стальной клинок Лю Синя, направил его на На Сюин. Главнокомандующая, будучи самым опытным воином в этом зале, едва успела отразить стремительный удар лезвия своим гуань-дао.

Лицо На Сюин было исцарапано режущим снегом, но это, казалось, нисколько не волновало ее. Она удивленно вскинула брови, глядя на подростка перед собой. В следующий миг На Сюин хотела отмахнуться от него и броситься на помощь судье, но была остановлена ледяными клинками духовной энергии, атаковавшими ее с двух сторон. Новый снежный вихрь налетел на нее. Тан Цзэмин, не произнеся ни слова, наносил всё новые удары, которые На Сюин едва успевала отбивать. Искры, высекаемые двумя лезвиями, обжигали израненные руки главнокомандующей.

Лимин в руке Тан Цзэмина взъярился чистым звоном, словно охваченный жаром сражений, по которым успел заскучать. Ивовая лоза с рукояти скользнула на лезвие меча, закручиваясь в режущую спираль, и принялась рвать закаленную сталь гуань-дао, словно огонь, пожирающий гнилую древесину. Будучи искусным воином, не знавшим себе равных в вольных городах, На Сюин отступила от такого напора. Гуань-дао — тяжелое и громоздкое оружие — было бесполезным в ближнем бою, да еще против такого меча. За всю жизнь На Сюин мало кто мог подобраться к ней для ближнего боя — враги погибали еще за несколько шагов от нее. Отшвырнув покореженный гуань-дао и выхватив клинок, висящий на поясе, стражница сложила пальцы другой руки в печать и призвала три духовных лезвия, что тут же ринулись к Тан Цзэмину.

Гибкой черной плетью взвившись в воздух, мальчик успел увернуться от двух из них, но третье настигло его и ранило плечо. Словно не заметив крови, брызнувшей на и без того запятнанный алым пол, Тан Цзэмин замер, чуть опустив голову и глядя на главнокомандующую темными глазами. Игнорируя разрывающую его изнутри боль, он вскинул руки, направляя их на На Сюин. В следующий миг, сбитая мощным потоком духовной энергии, стражница с криком врезалась в одну из каменных колонн и съехала по ней с болезненным стоном, оставляя за собой кровавый след.

Тан Цзэмин едва успел заметить судью, уже подобравшуюся к Лю Синю. Быстро оценив обстановку, женщина, сжимая в руках свой кинжал, вознамерилась приставить его к горлу Лю Синя, не сводя глаз с Тан Цзэмина.

Владелец потемневшего и холодного синего взгляда следил за каждым ее движением. Он был юным, но уже внушал ужас любому, кто оказывался у него на пути.

Всю жизнь судья была лишена всего, чего желала, но добилась столь высокого поста, получая привилегии и почести от сильных мира сего. Так могла ли она сдаться какому-то юнцу, когда уже почти достигла вершины ступеней, по которым карабкалась множество лет?

Не могла.

Ожидала ли она, что в тот же миг, когда потянется кинжалом к шее юноши, ее рука будет отсечена ледяным духовным клинком? Даже не представляла.

Взвыв от боли, раздирающей предплечье, судья прижала обрубок руки к груди, падая на колени в лужу собственной крови.

В следующие минуты произошло сразу несколько событий.

На Сюин приподнялась с пола, стиснув зубы, и тряхнула раненой головой, не обращая внимания на боль. Не желая сдаваться так просто, она перехватила свой клинок и бросилась на Тан Цзэмина, стоящего к ней спиной, — но была тут же остановлена знакомым черным гуань-дао. Переведя взгляд, На Сюин не успела даже рта открыть, как была сбита с ног и замерла, пригвожденная наставленным на нее острием. На Жуин, второй рукой стянув с головы капюшон, равнодушно смотрела на родную сестру.

В зал вбежала сотня городских стражников и тут же вступила в бой с гвардейцами, хлынувшими из внутренних помещений. Стража снаружи была уже перебита. Невесть откуда взявшийся Цзин, который прибыл в город всего час назад, бросился к пленным. Почти опережая Тан Цзэмина, он рубил гвардейцев на ходу коротким клинком, пробиваясь через зал к Лю Синю и Сяо Вэню. Оба освободителя одновременно разрубили путы пленников.

Тан Цзэмин, опустившись на колени, подхватил Лю Синя. Не обращая внимания на брызги крови, разлетающиеся по залу и лязганье клинков, он смотрел на безвольное тело. В темно-синих глазах юноши отражалось лицо с изящными чертами, которое сейчас было изранено и окутано призрачной бледностью. Сморгнув слезы, Тан Цзэмин спустил со своего лица черный платок Лю Синя, который подобрал в горах Сюэ, идя по его следу.

— Ифу, — шепнул он окровавленными губами.

Тан Цзэмин не обращал внимания на режущую боль от нестабильно выпущенной духовной энергии, что сейчас ранила его изнутри. Больнее было видеть истерзанное тело и лицо, почти утратившее краски жизни. Тан Цзэмин взглянул на залитые кровью ноги юноши, тут же стащил с плеч черный плащ и закутал им обнаженные лодыжки. Волна злости, захлестнувшая сердце, выпустила новый поток духовной энергии. Режущими клинками та ранила всех гвардейцев вокруг них едва ли не до смерти, безжалостно впиваясь в плоть. Боль, овладевшая Тан Цзэмином, медленно выжигала его, оставляя внутри лишь пепелище. И в такое же пепелище Тан Цзэмин превращал некогда прекрасный зал, в котором истязали Лю Синя и который был забрызган его кровью.

Новую волну ярости остановил Цзин, перехвативший его руку и сжавший так, что заскрипели кости. Взглянув на него, Тан Цзэмин в считаные мгновения пришел в себя. Оглядевшись по сторонам, он заметил, что все гвардейцы к этому времени были повержены. Стеная и воя, они корчились на полу, а стражники, направившие на них копья, косились на Тан Цзэмина с нескрываемым страхом в глазах. Потеряв к ним всякий интерес, Тан Цзэмин вновь опустил взгляд на Лю Синя.

Сяо Вэнь, подползший ближе, дотронулся до запястья друга и успокаивающе произнес:

— С ним все будет в порядке. Я излечу его, даже шрама не останется.

Лекарь, в чьих словах была уверенность, едва держал себя в руках, глядя на потерявшего создание друга.

Дун Чжунши, который выглядел словно тысячелетний гуй, вошел в зал вместе с Шуя Ганъюном. Прищурившись от яркого дневного света, что к тому времени озарил всю резиденцию, глава прожег гвардейцев суровым взглядом. Затем внимательно посмотрел на На Жуин — ранее он относился к ней с пренебрежением, позволяя стражнице оставаться на посту только из-за ее сестры, которой доверял. Все стражники, обернувшиеся на главу гильдии, согнулись в поклонах и сложили руки в приветствии — обхватив левой ладонью правую.

Жестом приказав всем выпрямиться, Дун Чжунши взглянул на главные двери, в которых мгновение спустя возникла изящная фигура Ма Цайтянь.

Женщина вбежала в зал, растерянная и перепуганная, и теперь с надеждой озиралась по сторонам, выискивая кого-то влажными глазами. Увидев Дун Чжунши, она задушенно всхлипнула и ринулась вперед, расталкивая стражников и не обращая внимания на слезы, заливавшие лицо. Дун Чжунши расплылся в улыбке и шагнул навстречу женщине, поднимая руки и готовясь подхватить ее в объятия.

Ма Цайтянь пронеслась мимо, обогнув его, как камень, и влетела в объятия Шуя Ганъюна, стоящего за спиной главы.

Дун Чжунши растерянно опустил руки и несколько раз моргнул, прежде чем обернуться.

Шуя Ганъюн, хрипло посмеиваясь, гладил женщину по голове и успокаивал, целуя в висок. Ма Цайтянь с силой хлопнула его по спине, что-то тихо выкрикнув в плечо, и тут же осеклась от болезненного шипения Шуя Ганъюна. Она принялась осматривать его избитое тело, помогая опереться на свое плечо. Шуя Ганъюн поднял взгляд на неподвижного Дун Чжунши и вскинул уголок губ, обнимая Ма Цайтянь крепче.

— Пойдем домой, — предложил он.

Глава гильдии резко отвернул голову, чтобы не видеть проходящую мимо пару, и краем глаза заметил появившихся в зале глав вольных городов.

Под взглядами сотен стражников он вскинул подбородок, отыскал залитую кровью, еле живую судью и впился в нее взглядом, точно желая испепелить на месте.

Стоял солнечный день, когда Тан Цзэмин вошел в комнату Лю Синя в их доме на улице Инхуа. Осторожно поставив таз с теплой водой на низенький, расписанный журавлями столик розового дерева, он присел на кровать и посмотрел на бледное лицо юноши. Затем аккуратно вытащил из-под одеяла его ногу и положил к себе на колени. Смочив в воде мягкое полотенце, он принялся стирать старую мазь, приготовленную Сяо Вэнем, чтобы нанести свежий слой.

Лю Синь не приходил в себя уже сутки. Лихорадка, одолевшая его тело после долгого пребывания на холоде и пыток ледяной водой, усугубила простуду. Тан Цзэмин осторожно провел полотенцем по худой лодыжке, покрытой уродливыми синяками и ссадинами. Чувствуя, как все внутри дрожит от гнева, он замер на мгновение, прикрыв глаза, и постарался совладать с собой. Теперь он наконец понял, для чего были нужны медитации и контроль над гневом, о которых вечно твердил ему Гу Юшэн. Не в силах сдержаться в нужный момент и позволяя злости овладеть собой, он в самом деле мог навредить Лю Синю. Злость порождала в его теле силу столь мощную, что после той ночи даже Цзин смотрел на него иначе — будто с опаской.

Пять дней назад, когда в их дом пришла На Жуин, Лю Синь заперся с ней в одной из пустующих комнат на несколько долгих часов. А после все дни напролет проводил в мастерской, разрываясь между приготовлением снадобья Бедового льва и изучением законов гильдии. На исходе третьего дня Лю Синь, изможденный и усталый, попросил Тан Цзэмина остаться в «Хмельном соболе» под присмотром Ван Цзяня и Пэй Сунлиня. Именно там разместились городские стражники, разрабатывавшие план по захвату резиденции. Тан Цзэмин, видя бледное лицо Лю Синя, не посмел возразить, чтобы не отнимать у него силы еще и на споры.

Перед самым отъездом Лю Синь заверил, что с ним все будет в порядке и уже утром они встретятся за завтраком.

Пользуясь тем, что большинство людей считали его обычным мальчишкой, а потому не стремились что-то скрыть от него, Тан Цзэмин слонялся по таверне целый день, по крупицам вызнавая план, составленный стражниками и На Жуин. Словно чуя неладное, в ту ночь он не мог заснуть — сидел у окна и смотрел на огни резиденции вдалеке. Он пытался успокоить разум и медитировать, однако приглушенные крики боли, раздававшиеся в голове последние пару часов, словно толкали его вперед, тревожа сердце.

Не сдержав порыва на очередном болезненном крике, Тан Цзэмин выскользнул в окно, чтобы вскочить на Игуя и помчаться в сторону резиденции. В те мгновения, когда он влетел в зал и замер под темным потолком, взглянув на истекающего кровью Лю Синя, ему показалось, что он обезумел. Тан Цзэмину потребовалось несколько долгих мгновений, чтобы сосредоточиться на действиях, изо всех сил контролируя их и не давая необузданным потокам энергии разорвать всех в том зале.

Сидя на постели, Тан Цзэмин долго смотрел на лицо Лю Синя, терзаясь виной за то, что пришел слишком поздно.

— Я должен был почувствовать это раньше. Прости меня…

Опустив взгляд на израненную лодыжку, Тан Цзэмин начал дрожащими кончиками пальцев наносить лечебную мазь. Нога выглядела такой худой и хрупкой, что ему казалось, надави он чуть сильней — и она разобьется на осколки подобно хрупкому льду. Выступающие косточки у самой стопы едва не прорезали собой тонкую кожу — настолько худым он был. Только сейчас Тан Цзэмин понял, насколько истощенным телесно и духовно был Лю Синь под всеми слоями своих просторных светлых одежд; насколько слабым и беззащитным он был против заклинателей и жестоких людей, которые обнажали против него клинки. Но даже такой он всегда двигался вперед.

Одновременно Тан Цзэмин ощущал темное удовлетворение от того, что только он мог видеть слабость этого человека. Только он мог заботиться о нем и видеть его забывшимся в бессознательном бреду. Для всех остальных Лю Синь был непоколебимым и стойким: его могли пытать часами, но он все же не предал друга и не уступил; его могли окружать снега и ветры, но он шел вперед так, что даже Тан Цзэмин не мог угнаться за ним; его могли сбивать с ног жестокость и боль, когда на него набрасывались темные твари, но он все равно поднимался и давал им отпор. В последнее время на все вопросы о его самочувствии Лю Синь отвечал: «Я в порядке». И только Тан Цзэмин знал, что этот человек задыхается в кошмарах, крича от боли и ужаса; только он знал, как его успокоить, чтобы Лю Синь безмятежно проспал до рассвета.

Лю Синь иногда выглядел так, словно не смог вернуться с войны в горах Сюэ. Иной раз Тан Цзэмин замечал, как стекленеет его взгляд, направленный на огонь, когда он сидел возле камина с очередной книгой и чашей вина. Лю Синь мог сидеть так несколько часов, о чем-то размышляя и не замечая ничего вокруг — в том числе и самого Тан Цзэмина, неотрывно следящего за каждой переменой выражения его глаз.

Лю Синь ни с кем не обсуждал увиденное в горах, а вместо ответов на вопросы только переводил тему, предпочитая все держать в себе, словно проживая те дни снова и снова. Он несколько изменился после возвращения в глазах Тан Цзэмина. Изменились его шаги, движения и даже дыхание. Лю Синь больше не боялся проходить мимо лавок с демоническими масками и не шарахался от вида уродливых тао-те; он не боялся вида крови или ранений и все чаще погружался в изучение книг по боевым искусствам, сидя у камина по вечерам. Лишь в эти несколько дней Тан Цзэмин обратил внимание на те самые книги, которые ранее принимал за сборники легенд, столь любимых его ифу. Лю Синь все так же улыбался ему, Сяо Вэню и остальным своим друзьям, однако при этом мало походил на себя прежнего. Его побледневшее осунувшееся лицо несло на себе отпечаток войны, но Тан Цзэмин и представить не мог, что этот хрупкий человек может перенести столь жестокие пытки холодом и смертью и все еще находить в себе силы улыбаться людям.

Закончив бинтовать лодыжку, Тан Цзэмин аккуратно укрыл ее мягким белым одеялом и обошел кровать, чтобы присесть на свободную половину. В этот момент он вдруг вспомнил, что именно ему всегда доставалась поддержка Лю Синя. Пока Лю Синь был рядом, ему ничего не угрожало, и он проваливался в спокойный крепкий сон, а раны, полученные днем на тренировке, не беспокоили его всю ночь.

Подумав немного, Тан Цзэмин осторожно приподнял его голову и переложил для более удобного положения.

На подоконнике сидели два дремавших соловья. Один чуть наклонился и потерся о крыло другого, тихо щебеча.

Глава 53. Приговор

Было раннее утро, когда Тан Цзэмин готовил на кухне. Мелко нарезав ростки бамбука, он щедро сдобрил их кунжутным маслом и принялся обжаривать до золотистой корочки, чтобы после приправить лимонным соком. Повернувшись, он дал свежий побег фасоли большой зеленой черепахе, которая лежала рядом на столе. Довольная рептилия мгновенно прожевала фасоль и снова открыла рот.

— Ты такая прожорливая, — тихо рассмеялся Тан Цзэмин, поглаживая ее по голове. — Такими темпами ты съешь всю еду, и ифу нечем будет позавтракать, когда он проснется.

В просторной кухне было большое окно, открывающее вид на рассветное небо. Снегопад шел уже третий день и, судя по всему, не думал заканчиваться в ближайшее время.

Тан Цзэмин мало знал о том, что происходит сейчас в городе, однако все же подметил, что ночные грабежи и беспорядки прекратились. Раньше по ночам он нередко слышал отголоски погромов на соседних улицах. Стражники, которые в последние месяцы жили на улице Инхуа, вновь были мобилизованы и заняли принадлежащие им казармы и комплексы в управлении, откуда их ранее вытурили сослуживцы. По несколько раз в день бывая на рынке, Тан Цзэмин узнал из разговоров, что На Сюин заключили под стражу, как и судью и их приближенных. Поскольку На Жуин была заместителем бывшей главнокомандующей, Дун Чжунши, приняв во внимание ее заслуги перед городом, в тот же день назначил ее на пост главы гвардейцев. Спесь со стражников, принявших неверную сторону, была сбита первыми же распоряжениями их новой командующей: их понизили до стражников низшего ранга и лишили военных чинов и отличительного оружия. Теперь они охраняли амбары с провиантом да конюшни. Особо отличившихся и вовсе назначили присматривать за тремя духовными слонами. Вынужденные кормить прожорливых животных днями напролет, стражники имели право использовать свои мечи только для того, чтобы подниматься в воздух и до изнеможения чистить слоновьи шкуры.

Дун Чжунши упразднил все налоги на полгода, позволяя ремесленникам свободно вздохнуть и наладить торговлю. Кроме того, по его приказу все награбленное и насильно отнятое надлежало вернуть прежним владельцам. Двери в Яотин вновь были открыты. Так, на следующий же день дядя Шуя Ганъюна явился в город. Пьяный и окруженный куртизанками, он вскользь упомянул, что все это время провел в соседнем городке. Надеясь на то, что после бури вернется в свою таверну на теплое местечко как ни в чем не бывало, он получил с руки своего племянника лишь статус развлекалы. Видя, что Шуя Ганъюн настроен серьезно, дядюшка, человек мирный и не любящий насилия, согласился на такие условия. Тем лучше для него — будучи развлекалой, он не имел недостатка в куртизанках и вине, все дни напролет занимаясь излюбленным делом: играя на пипе и травя городские байки да сплетни среди выпивох. Присутствие рядом с племянником Ма Цайтянь и ее дочери также приятно удивило дядюшку, и он тепло принял обеих в семью.

Люди, узнав, кто на самом деле стоит за разрушениями и произволом, в конце концов опустили вилы, направленные на главу города. Вместо этого они обратили весь свой праведный гнев на стражников, заставив их расчищать разрушенные ими же улицы.

Тан Цзэмина мало волновали эти события, однако он специально обо всем разузнал, полагая, что Лю Синю будет интересно. Самому же мальчику не давало покоя совсем иное. Вернувшись в то утро в дом на улице Инхуа вместе с Лю Синем, которого нес на спине Цзин, и Сяо Вэнем, уже к вечеру они узнали, что судья гильдии, вероятно, избежит сурового наказания. К тому же теперь правящей гильдии предстояло выбрать нового судью.

Тан Цзэмин откусил кусок яблока и принялся задумчиво жевать. Он простоял так некоторое время, глядя на кипящий бульон в котелке, пока не услышал стук в дверь. Пройдя через главный зал и открыв ее, Тан Цзэмин, все еще жуя, презрительно оглядел человека, стоящего перед ним.

Худощавый юноша, разодетый в дорогие парчовые одежды, расшитые на рукавах ласточками, вежливо поклонился, прижимая руку к груди. Прокашлявшись, он сказал мелодичным голосом:

— Господин Пин надеется на встречу с господином Лю, когда он придет в себ…

Тан Цзэмин закатил глаза и шарахнул дверью, прерывая посыльного, доставившего очередное приглашение на обед от еще одного главы вольного города. Тан Цзэмин не запоминал имен этих господ, чьи помощники в последние дни буквально осаждали дом.

Откусив от яблока еще кусок, он вернулся на кухню и снова занялся готовкой любимых блюд Лю Синя. Однако Тан Цзэмин даже не успел перемолоть семена горького перца, когда в дверь вновь постучали. Разозлившись от настойчивости очередного посыльного, он пролетел через зал и распахнул дверь со словами:

— Коснешься этой двери еще раз, и я отрублю тебе..!

Растерявшийся на миг Сяо Вэнь отступил на два шага. Цзин за его спиной оглянулся по сторонам.

— Они снова приходили? — догадался Сяо Вэнь, перешагивая порог, когда перед ними шире открыли дверь.

Тан Цзэмин лишь кивнул и ушел на кухню, в которой витал аромат супа, кипящего на небольшом огне. На круглом низеньком столике дымились миски с овощными блюдами и закусками. Тан Цзэмин даже сам сделал ровную и мягкую лапшу, которая поблескивала от масла и была свернута одна к одной.

Сяо Вэнь улыбнулся, подумав о том, что мальчик уже сейчас обходит его в приготовлении некоторых блюд. Стоило признать, что кулинарное мастерство Тан Цзэмина значительно выросло за последний год. Начав с разгрома кухни в доме Гу Юшэна в городке Цайцюнь, он дорос до того, что даже Сяо Вэнь, разбалованный блюдами императорских поваров, каждый раз в удивлении вскидывал брови, пробуя стряпню Тан Цзэмина. И даже в походе, среди обледеневших гор, Тан Цзэмин умудрялся делать кашу с кусочками фруктов такой вкусной, что Ван Цзянь иной раз подшучивал над ним: мол, самые искусные повара в будущем будут целовать руки этому парню.

Сяо Вэнь улыбнулся:

— Тебе необязательно готовить так много по несколько раз в день.

— Когда ифу проснется, он должен поесть свежую горячую еду, — просто ответил Тан Цзэмин, нарезая корни лотоса.

— Что ж… — усмехнулся Сяо Вэнь, понимая, что сегодня он опять вернется домой с тяжелыми коробами еды. Не то чтобы он был против, но Байлинь здорово прибавил в весе за последние дни. Если так пойдет и дальше, вскоре он не сможет даже взлететь.

Тан Цзэмин поставил перед мужчинами чаши с бульоном, томившимся на огне несколько часов и сдобренным ломтиками прожаренной говядины и золотистым беконом. Щедро насыпав в свою миску желтую яичную соломку, он молча приступил к еде.

— Мы принесли фрукты и овощи. — Сяо Вэнь указал на стоящие рядом корзинки. Окинув взглядом просторную светлую кухню, он спросил: — Лю Синь уже просыпался?

— Нет, он должен принять лекарство через час.

За эти дни Лю Синь приходил в себя лишь пару раз. Едва осознавая происходящее, он принимал очередное лекарство из рук Тан Цзэмина, выпивал жидкую кашу и вновь проваливался в лихорадочный сон. Сяо Вэнь предлагал Тан Цзэмину вернуться в его дом, где главы гильдии не будут их беспокоить, но тот наотрез отказался, уверяя, что справится с ними сам. Ему нравилось, что этот дом принадлежал только им. Здесь было тихо и мирно, и это должно было поспособствовать скорейшему выздоровлению Лю Синя, ведь он любил тишину и покой. Чувствуя себя виноватым, Сяо Вэнь не стал настаивать. Он заглядывал каждые несколько часов, иногда вместе с Цзином.

Они молча завтракали в тишине, думая каждый о своем, пока Сяо Вэнь вновь не заговорил:

— Чуньцзе[10] уже совсем скоро. Даже не знаю, будет ли праздник в этом году. Яотин пережил немалую череду несчастий за эти месяцы.

Ни Тан Цзэмин, ни Цзин не ответили, глядя в свои миски. Сяо Вэнь вздохнул, чувствуя себя особенно одиноко в этот момент. Он всегда мог болтать без умолку, разряжая обстановку за столом, однако сейчас даже ему хотелось просто уткнуться в миску и поддаться гнетущему настроению. Он ни на что не рассчитывал, начиная разговор на ничего не значащую тему, действуя скорее по привычке, и никак не ожидал, что ему ответит голос за спиной:

— Праздник в такое время как никогда кстати… Людям нужно прийти в себя.

Все трое вскинули головы и обернулись. Лю Синь стоял на пороге, цепляясь за косяк, с вымученной улыбкой на бледном лице. Казалось, за эти дни он стал выглядеть немного лучше — теперь он хотя бы не сливался цветом со своими белыми одеяниями.

— Ифу! — подскочил Тан Цзэмин. Бросившись к двери, он подхватил под руку едва стоящего юношу.

— Привет, — погладил его по высокому хвосту Лю Синь.

Сяо Вэнь, подоспевший следом, помог ему дойти до столика и опуститься на мягкие подушки.

— Зачем ты встал? — встревоженно спросил он. Порывшись в сумке, лекарь достал снадобье, которое готовил всю ночь.

Тан Цзэмин тут же убрал со стола все мясные яства, заменяя их пиалами с рисом, жареными грибами, молодыми ростками бамбука в лимонном соусе и битыми острыми огурцами, щедро посыпанными зеленью. Он также поставил ближе к Лю Синю пряные баклажаны, капусту и маринованные в остром соусе ароматные корни лотоса. Лю Синь не успел сказать ни слова, когда перед ним появилось главное блюдо — миска с дымящимся сливочным супом, приправленным ровно нарезанными кубиками сыра и посыпанным дроблеными орехами. Все блюда были приготовлены с учетом предпочтений Лю Синя, которому пока не стоило есть тяжелую пищу. Когда он с улыбкой удивился такому разнообразию и поблагодарил, его голос звучал слабо и хрипло. Все за столом знали, что Лю Синь сорвал его криками в ту самую ночь.

Немного растерявшись, Лю Синь улыбнулся Сяо Вэню:

— Надоело валяться. Мне уже лучше.

Цзин, сидящий напротив, оглядел его сверху донизу:

— Как твои ноги?

Аккуратно перебинтованные, они болели и ныли, несмотря на обилие лекарств. Сяо Вэнь предполагал, что в костях есть несколько трещин, но для этого нужен был полный осмотр, на который он не решался все эти дни, боясь потревожить спящего Лю Синя.

— Немного болят, — усмехнулся Лю Синь, беря палочки. Он не успел сделать и пары движений, когда Тан Цзэмин подложил в его миску с рисом фасоль и придвинул нежный жареный сыр, посыпанный перьями мелко нарезанной мяты.

Лю Синь, который толком не ел уже несколько дней, почувствовал вдруг голод столь сильный, что едва удержался, чтобы не наброситься на еду голыми руками. Улыбнувшись, он потянулся палочками к фасоли. Обнажив запястье с красными следами от вервий, он поборол желание отдернуть руку, увидев, как потемнели глаза друзей.

Большая зеленая черепаха вознамерилась заползти Лю Синю на колени, но, заслышав знакомый цокот птичьих лап из зала, тут же прищурилась и двинулась туда, где стояли ее миски с едой.

Все за столом молча приступили к трапезе, поглядывая, как Лю Синь с аппетитом уплетает кушанья, словно желая попробовать все. Лишь после того, как перед ними появились чаши исходящего паром белого чая, Цзин потянулся к своему мешочку цянькунь и достал длинную палку.

Молча протянув Лю Синю предмет, он дождался, пока тот его примет.

Белая ивовая трость, довольно прочная на вид, оказалась неожиданно легкой. Рукоятка в форме змеиной головы с разинутой пастью удобно легла в ладонь.

— Спасибо, — задумчиво поблагодарил Лю Синь. Присмотревшись, он увидел, что глаза рептилии были инкрустированы изумрудами, мягко блеснувшими зеленью в солнечном свете.

Сяо Вэнь кашлянул и сделал глоток чая:

— Это лишь временно.

Лю Синь кивнул и попросил рассказать ему о положении в Яотине. Пока он слушал рассказ Сяо Вэня, его лицо оставалось непроницаемым, даже когда речь зашла о щадящих мерах наказания для судьи и ее приспешников. Лекарь поведал и то, что теперь его дом просто ломится от даров, которые отправили главы городов, приструненные Дун Чжунши. Он также осторожно сказал, что они посылают подарки и в их дом. Дорогие ткани, драгоценные металлы и камни, диковинные товары и предметы обихода, созданные известными мастерами, — все сейчас было направлено в дома лекаря и его помощника вместе с большим количеством золота.

Лю Синь вдруг почувствовал тошноту, подступившую к горлу:

— Нужно избавиться от всего.

— Уже, — сказал Тан Цзэмин, ставя перед ним тарелку с «бородой дракона». Блюдо выглядело аккуратно и аппетитно. Скрученные и уложенные сахарные нити опутывали начинку из мелко перетертого арахиса, кокоса и топленой карамели, вызывая в уже сытом Лю Сине желание съесть их все.

Откусив кусочек и подавив стон, Лю Синь удивленно вскинул брови и посмотрел на Тан Цзэмина.

— Я вынес все на улицу. Люди, чьи дома были разрушены… — Тан Цзэмин почесал в затылке. — Думаю, им нужнее все эти вещи.

Иной раз, возвращаясь с рынка, Тан Цзэмин видел, как разоренные горожане, оставшиеся без крова и теплой одежды, мерзнут на холоде. Он был уверен, что Лю Синь не станет возражать, так что в первый же день вытащил на улицу все дары гильдии. Глядя на этих людей, Тан Цзэмин невольно вспоминал терзавший его жгучий холод, когда он проводил свои дни в нищете.

Люди неустанно благодарили его, называя «достопочтенный господин Тан», отчего Тан Цзэмин чувствовал лишь неловкость. Он никогда не думал, что добрые поступки могут настолько смутить его. Даже старик, владеющий сыхэюанем, в котором они проживали, одобрительно качал головой, сидя во дворе и постоянно интересуясь состоянием раненого юноши.

Лю Синь вздохнул и произнес:

— Хорошо. Все золото также нужно отдать горожанам. Пусть гильдия платит за разрушенные улицы и дома, которые сжигали по их приказу.

Он слегка прищурил глаза. Имеющие янтарный цвет, в солнечном свете они напоминали расплавленное золото. Обычно они лучились теплом, но этим утром, как только разговор зашел о гильдии, в этих глазах феникса то и дело проскальзывали холод и отчуждение, отчего их обладатель казался суровым и словно неприкосновенным. Тан Цзэмин, подперев щеку рукой и с удовольствием наблюдая, как Лю Синь ест приготовленные им блюда, вдруг подумал, что он выглядит очень мило с растрепанными волосами и неаккуратно запахнутым халатом.

— Я поступил так же, — кивнул Сяо Вэнь, заметив взгляд Лю Синя и подливая всем чай. И лекарь, и его подмастерье чувствовали лишь презрение к этим дарам, что были для них не попыткой извинений, а плевком, демонстрирующим, как гильдия откупалась от совершенных злодеяний.

Помолчав немного, Сяо Вэнь осторожно сказал:

— Главы городов хотят предложить тебе стать судьей гильдии. Я слышал, они весьма впечатлены твоим выступлением в тот день.

Прожевав «бороду дракона», Лю Синь сухо ответил:

— Пусть катятся на… — И осекся, бросив взгляд на Тан Цзэмина.

Сяо Вэнь скрыл смешок в чаше чая. Лишь хмурый Цзин до конца завтрака, по своему обыкновению, оставался молчалив.

Как Сяо Вэнь и предполагал, в костях Лю Синя действительно было несколько трещин. Осторожно прощупывая лодыжки, он пару раз пытался заговорить о той ночи, но Лю Синь только отмахивался и отвечал, что мало помнит о тех моментах. Его разум словно захлопнулся, не выпуская ужасающие воспоминания о боли, а раз так, то и говорить не о чем.

Когда Сяо Вэнь сменил повязки, оставил лекарства и ушел вместе с Цзином, Тан Цзэмин помог Лю Синю перебраться обратно в комнату. Взбив подушки, он улегся так же, как и юноша, на бок.

Тан Цзэмин смотрел на него, подмечая темные круги, появившиеся под глазами. Лю Синь протянул руку, увидев какой-то блеск в распахнутом вороте его халата. Выудив кулон, отражающий сейчас ясное голубое небо с плывущими по нему облаками, он слабо улыбнулся:

— Я все еще не купил тебе подарок на день рождения.

Тан Цзэмин так же тихо ответил:

— А я тебе вообще ни одного не дарил. Когда твой день рождения? Мы знакомы уже больше года, но так ни разу и не отмечали твой праздник.

Лю Синь поднял на него взгляд:

— Он весной, до него еще далеко.

Тан Цзэмин пораженно вскинул брови:

— Почему ты раньше не говорил? Тогда… в Цайцюнь мы не отмечали его.

— Не знаю. Я не привык отмечать этот день, — пожал плечом Лю Синь. — Даже и не вспомню, когда праздновал его последний раз. В детстве, кажется. Я не уверен. В месте, в котором я вырос, было много детей. Каждый день рождения мы просто покупали много конфет, делили их на всех и получали небольшие подарки вроде брелоков или маленьких поделок. Но праздника как такового у нас никогда не было.

Тан Цзэмин молчал несколько мгновений, сосредоточенно о чем-то раздумывая.

— Что такое брелоки? — в конце концов спросил он.

Взгляд Лю Синя замер на одной точке. Усмехнувшись чему-то, он ответил:

— Ну это такие небольшие подвески. Их можно вешать на ключи или что-то вроде того.

Тан Цзэмин задумчиво кивнул и спросил:

— Что мы делали на твой прошлый день рождения?

Лю Синь улыбнулся, вспоминая:

— Тогда ты пытался поймать ворону, которая вечно таскала мои носки, пока они сушились на заднем дворе.

Тан Цзэмин прыснул и рассмеялся в подушку.

~~~

Он помнил, как гонялся за гадкой вороной по всему двору. Излюбленным делом наглой птицы и впрямь было таскание носков, причем исключительно Лю Синя. Юноша ненавидел заниматься стиркой, но еще больше он ненавидел запах грязных вещей. Так что регулярно стирал свои вещи, несмотря на утомительную возню с водой, которую надо было натаскать из реки и нагреть. И не позволял заниматься этим Тан Цзэмину.

— Молодой господин должен сам следить за своим исподним, — сказал Лю Синь тогда, и Тан Цзэмин не стал спорить.

Однажды, выйдя солнечным утром на задний двор, Тан Цзэмин от души потянулся, но тут же замер, едва услышав издевательское «карк». Прищурившись, он слетел со ступеней во двор и, оглядевшись, увидел сидящую на крыше ворону. Птица держала в клюве длинный белый носок Лю Синя и скакала на месте.

— Ну попадись мне, зараза такая, — заворчал Тан Цзэмин.

Ворона на это повернулась к нему спиной и, нагнувшись, повиляла задницей с торчащим вверх хвостом. У Тан Цзэмина дернулся глаз. В следующий миг он уже несся в сторону наружной лестницы, чтобы взобраться на крышу.

— Сегодня я приготовлю из тебя суп!

Громкий топот разбудил Лю Синя. Распахнув глаза, он уставился в потолок и лежал так несколько мгновений, слушая угрозы. Затем, мигом накинув на плечи халат, юноша выскочил на задний двор и увидел, как Тан Цзэмин носится за вороной по недавно отремонтированной крыше. Птица, в свою очередь, кружила над ним, перелетая с места на место с носком в клюве.

Не зная, смеяться ему или плакать, Лю Синь закрыл ладонью лицо.

— Цзэмин! — позвал он.

Птица повернулась к нему и каркнула, едва не выронив носок. Тан Цзэмин тут же налетел на нее с криком:

— Попалась!

А дальше последовал глухой хлопок — мальчик упал с края крыши. Испуганный Лю Синь сорвался с места и помчался туда.

Тан Цзэмин барахтался в куче опилок и ивовых ветвей, пытаясь выпутаться, а наглая ворона скакала вокруг него, насмешливо каркая.

— Я достал твой носок! — помахал им из кучи Тан Цзэмин.

~~~

Лежа на кровати, Лю Синь и Тан Цзэмин смеялись, припоминая и эту историю, и как потом подкармливали ту самую птицу. Только получая плошку зерен в день, та более чем почтительно вела себя с носками Лю Синя, больше не таская их, чтобы развесить на ближайших деревьях.

— Я так испугался в тот момент. Думал, ты сломал себе что-нибудь.

Тан Цзэмин улыбнулся:

— Не бойся за меня. Я крепче, чем кажусь на первый взгляд.

Лю Синь на мгновение прикрыл глаза и кивнул:

— Я знаю это, просто иногда забываю.

Он вернул улыбку и тут же нахмурился, попытавшись передвинуть ноги и случайно задев Тан Цзэмина. Подросток мигом вскинулся, поднимая одеяло.

— Все в порядке, — попытался остановить его Лю Синь, приподнявшись на локтях.

Отогнув край халата, Тан Цзэмин осмотрел лодыжки на предмет вновь открывшегося кровотечения и ощутил отголоски злости, которую испытал в ту ночь. Когда он повернул голову, Лю Синь невольно отшатнулся, увидев его взгляд. Он знал Тан Цзэмина уже год, однако никогда раньше не видел подобного выражения синих глаз и не мог точно сказать, что это было. Но в тот момент, когда темный взгляд обратился на него, Лю Синь вдруг ощутил желание накрыться одеялом с головой. Тан Цзэмин моргнул, и тьма вмиг растворилась в чистой синеве, вновь отражая солнечные лучи, пробивавшиеся через оконные занавески.

— Я купил тебе пару книг с западными легендами. — Тан Цзэмин встал с кровати и скрылся за дверью.

Откинувшись на спину и глядя в потолок, Лю Синь подумал: «Показалось».

Судья гильдии стояла посреди зала, прижимая грубо перевязанную культю к груди. Светлые глаза, испещренные красными лопнувшими сосудами, приняли болезненный мутно-розовый оттенок. Она не произнесла ни слова за все время судебного разбирательства, которое шло с самого утра и до позднего вечера. Свод законов гильдии купцов был довольно обширен и исключал возможность большинства злодеяний. И наказания за столь серьезные проступки были прописаны четко и ясно.

Если служащий на посту наносил побои с тяжкими телесными повреждениями обвиняемому, не имея неопровержимых доказательств его вины, он должен был быть наказан двумя годами каторги в ссылке. Но поскольку судья нарушила и другие правила, такие как учет в суде доказательств, добытых незаконно, и допрос простолюдина с применением суровых пыток, — ее наказание увеличивалось в разы.

Глядя в глаза бывшей судьи, Дун Чжунши уже знал, что она предусмотрела лазейку в законе. Получив доклад о том дне на горячих источниках, она имела право выдвинуть обвинение, заметив в словах лекаря на первом дознании намек на подстрекательство темного заклинателя к убийству. Из-за этого ее наказание двукратно уменьшалось, ведь то, что лекарь и в самом деле был ни при чем, могло определить только Единение душ. Но, учитывая все случившееся, Дун Чжунши решил действовать, как действовала сама судья, — применить к ней высшую меру наказания.

Разбирательства шли до самого вечера: все обвиняли друг друга, упрекая за разрушенный город и пытки горожан. Дун Чжунши перебирал в голове все события, наблюдая со своего места, как главы городов рвут глотки, пытаясь выслужиться перед ним. Появление той корзины с дарами в доме лекаря Дун Чжунши и вовсе не упомянул. Он давно знал Сяо Вэня — тот был слишком умен, чтобы допустить подобную ошибку, будь он вовлечен в это преступление.

С другой стороны, пытки, которые судья применяла к простолюдину в лице Лю Синя, можно было расценить как низшую меру наказания за оскорбление чиновника. Зная эту женщину, Дун Чжунши был уверен: затакое в свой адрес она легко могла отправить Лю Синя на каторгу, но предпочла оставить его для допроса с предложением откупа. Вряд ли Лю Синь знал в тот момент, что законы были изменены и что судья наделена большими правами.

«Удачливый сукин сын, — усмехнулся в душе Дун Чжунши. — Или же ты слишком умен?..»

На Жуин, по первому требованию выступившая с показаниями в суде, подтвердила вторую его догадку:

— Господин Лю в полной мере был осведомлен об изменениях в судебной системе, принятых правящей гильдией на последнем собрании. Он также отметил, что для Единения душ требуется меч, который будет сильнее сопротивления любого разума.

Едва услышав это, все главы городов принялись выкрикивать, что такой человек просто обязан взять ветвь правления судьи и занять этот пост. Их не смущало, что окончательный приговор нынешней судье еще не вынесен и сейчас они делят шкуру неубитого медведя. Они были уверены, что юноша непременно согласится с их предложением.

В отличие от Дун Чжунши никто из них не потрудился задуматься: если такой человек примет бразды правления судом, то может не оставить от гильдии камня на камне. Если за три дня Лю Синь сумел использовать закон таким образом, то что будет, когда он углубится в его изучение? Он точно рассчитал все свои действия, чтобы оказаться в соседней с главой гильдии камере, при этом не угодив на каторгу.

Судья действовала в рамках закона, хоть и выбирала для наказания высшие меры. Однако она имела на это право, что было очевидно на первый взгляд. Но когда глава гильдии оказался на пороге смерти от искажения ци, единственные два человека, способные помочь ему, вдруг подверглись обвинению в преступлении. Из этого обстоятельства Дун Чжунши сделал другой очевидный вывод: убийства в буддийском храме произошли отнюдь не ради наживы, как предполагали прочие главы.

Окинув женщину взглядом, Дун Чжунши посмотрел на всех глав гильдии, которые громко спорили друг с другом, сидя на своих местах. Но, увидев, что внимание Дун Чжунши обращено на них, они тут же смолкли. И в наступившей тишине глава гильдии огласил приговор:

— Госпожа судья, за преступления против личности и имущества подвластных вам людей, а также за ряд нарушений в проведении судебных заседаний вы подлежите разжалованию. Вы лишаетесь всех своих должностей, рангов и титулов в вольных городах. В течение десяти лет вам запрещается заниматься какой-либо управленческой деятельностью.

Этот приговор фактически отбрасывал некогда занимавшую столь высокий пост женщину к тому статусу, который она имела до начала своего пути. В ее распоряжении не было ни домов, ни земель — все выделенное ей в вольных городах принадлежало гильдии. И теперь, лишившись положения, она утратила единственное, что ставило ее выше всех, — статус. У нее не было ни детей, ни семьи, а если бы и были, то их также лишили бы положения.

— По прошествии десяти лет вы получите возможность вновь попытаться занять должность на общих основаниях, однако для начала — в пониженном ранге. Ваши заслуги перед вольными городами за все это время будут учтены. Поскольку у вас нет своего дома, я выделю вам место в общине в одном из разрушенных вольных городов, и вы сможете проявить себя в его восстановлении.

Завуалированное слово «каторга» пронеслось в голове каждого, кто слышал приговор.

Ни одна эмоция не проскользнула на лице бывшей судьи, когда она коротко поклонилась и развернулась. Вложив в руку На Жуин свой жетон — знак судейских полномочий, — она вышла из зала с гордо поднятой головой. Главы гильдии, безмолвно проводив ее взглядами, облегченно перевели дух и принялись спорить с новой силой. Дун Чжунши склонил голову набок, опираясь на руку, и прикрыл глаза. Со всех сторон неслись возгласы, в которых все чаще звучало имя знакомого ему юноши.

Под покровом ночи бывшая судья гильдии покинула стены Яотина. Отъехав достаточно далеко за его пределы, она остановилась на пригорке, глядя на город, вновь запестревший яркими огнями. Спешившись, женщина стала ждать. Лицо ее было как никогда растерянным в эти минуты. В темноте лес за ее спиной выглядел мрачным и походил на раззявленную звериную пасть с клыками в виде деревьев.

На исходе часа женщина вдруг услышала треск позади. Мигом обернувшись, она почувствовала, как все внутри задрожало от страха. Человек, стоящий напротив, не делал никаких движений, немигающим темным взглядом смотря на бывшую судью.

— Я выполнила условия договора! — попыталась та оправдаться, не в силах скрыть дрожь в голосе.

— Конечно. — Молодой мужчина обнажил в улыбке ровные зубы.

Женщина, поверхностно дыша, смотрела, как он делает несколько шагов в ее сторону.

С ленцой проведя ладонью по веткам кустов и растирая пальцами снег, мужчина спросил:

— Разве в нашем договоре значились его пытки?

Бывшая судья замерла, чувствуя, как по спине течет холодный пот. Судорожно сглотнув, она ответила севшим голосом:

— Это… было необходимо.

Помолчав немного, мужчина задал новый вопрос:

— Его первое имя?

— Сяо Фэн.

Удовлетворенно кивнув, он снял с пояса плеть жуаньбянь.

Бывшая судья неуверенно отступила на несколько шагов и хрипло закричала:

— Я выполнила условия! Нас связывает клятва на крови! Ты обещал мне свободу от оков гильдии!

Мао Цимэй закинул в рот ягоду черной смородины и вскинул уголки губ, сверкая глазами. В полумраке красный сок превратил его улыбку в кровавый оскал.

— И я сдержу обещание.

В следующую секунду цепь со звоном взметнулась и стремительно понеслась к женщине. В темноте леса сверкнула сталь. Стайка птиц, потревоженных коротким криком, слетела с ближайшего дерева и растворилась в ночи.

Глядя на мертвое тело у своих ног, Мао Цимэй сказал:

— Теперь ты свободна.

Черный ворон спикировал ему на плечо, разнося по округе клич. Закинув в рот еще одну ягоду, Мао Цимэй вновь взглянул на яркий город и пошел прочь, тихо напевая:

— Маленький ветер[11], что вьется в округе, к ночи затихает, убаюканный тьмой…

Глава 54. Порывистый ветер

Через пять дней болезнь Лю Синя немного отступила, и тогда же закончился снегопад. Старик Чэнь не переставал сетовать на то, что придется заплатить большие деньги, чтобы кто-нибудь убрал снег в сыхэюане. Огромные сугробы, заполнившие весь двор, были радостью для местных детей, которые выскакивали на улицу с самого утра и только и делали, что играли.

В тот день Лю Синь обмолвился, что рос на Юге и никогда прежде не видел такого снега и тем более не играл в нем.

— Я всегда мечтал слепить пару снеговиков, — сказал он, с улыбкой глядя в окно на детей.

Лю Синь никак не ожидал, что после этих слов Тан Цзэмин вознамерится выйти во двор. И вот, сидя на лавочке под грушевым деревом, завернутый в теплую белую мантию, Лю Синь смотрел, как Тан Цзэмин лепит снеговиков. Другие дети, разинув рты, восхищенно уставились на огромные ровные шары. Побросав свои игры, они стали подручными Тан Цзэмина и приносили ему ветки и камни для украшения очередного снеговика. Довольный старик Чэнь, которому только в радость было детское веселье — во время него они убирали и снег со двора, — даже выделил им стремянку и несколько лопат.

Лю Синь зачерпнул немного снега и слепил три шарика разных размеров на своей лавочке, не желая оставаться в стороне от развлечений. Снеговик его был немного уродливым и кособоким — с кривыми ручками-веточками и двумя грушевыми семечками вместо глаз, — но мысль о том, что он наконец-то осуществил давнее детское желание, грела душу.

Лю Синь плотнее закутался в плащ и отвернулся в другую сторону, чтобы укрыть лицо от холодного ветра. Большой двор искрился от снега, поэтому фигуру, одетую в светлый плащ, юноша заметил не сразу. Дун Чжунши медленной поступью приближался к нему. Вокруг не было ни его свиты, ни даже прислужника, который помог бы господину на скользкой дорожке.

Лю Синь вдруг подумал, что если глава сейчас поскользнется и упадет, то сам он будет смеяться до конца своей жизни. Для него было бы весьма забавным увидеть, как холодное и высокомерное лицо главы гильдии пойдет трещинами от хихиканья окружающих. Но, увы, Дун Чжунши шел уверенной поступью, развеивая все мысли о своем падении.

Лю Синь, сжав рукоять трости, хотел подняться, чтобы поприветствовать главу, но был остановлен взмахом его руки.

— Вижу, вам лучше, господин Лю, — с легкой улыбкой произнес Дун Чжунши.

Лю Синь усмехнулся, выдыхая:

— Мы сидели в соседних камерах, и вы пытались убить меня. Ни к чему быть таким вежливым наедине. Садитесь, — похлопал он по лавке рядом с собой.

Дун Чжунши посмотрел на другую сторону, где сидел покосившийся маленький снеговичок, и, неловко кашлянув, сел справа от юноши. Обсуждая восстановление города, они смотрели, как играют дети. Иногда оборачиваясь, Дун Чжунши ловил на себе темный взгляд Тан Цзэмина, который, разобрав несколько снеговиков, начал переделывать их во что-то новое.

С очередным порывом холодного ветра с крыш слетел и закружился снег. Дун Чжунши сказал:

— Сегодня было найдено тело бывшей судьи гильдии. — Увидев, что Лю Синь никак не отреагировал на эту новость, он продолжил: — Охотники наткнулись на нее утром. Тело разодрано зверями, орудие убийства не опознать, но это совершенно точно дело рук человека… Ты не удивлен?

Лю Синь положил обе руки на трость, чуть повернув голову к Дун Чжунши и глядя на снег перед собой.

— А вы — да? Она практически разрушила этот город. Ее смерть не такая уж неожиданность. Но вот что странно… Человек, осужденный и приговоренный к каторге в ссылке, должен следовать к месту отбывания своего наказания под конвоем. Разве вы отпустили бывшую судью не для того, чтобы после выяснить, кто убьет ее? Ведь совершенно очевидно, что план провалился, как бы она ни старалась.

Дун Чжунши глубоко вздохнул и расправил плечи, глядя перед собой. Лю Синь продолжил:

— Меня и Вэнь-гэ обвинили не просто так, вы ведь тоже это понимаете? Мы единственные, кто мог помочь вам с вашим недугом, и если бы все прошло в соответствии с планами судьи, то вы были бы уже мертвы.

— Покушение на мою жизнь также не является неожиданностью. Тысячи людей спят и видят, когда я отойду в мир иной. Полагаю, даже его величество просыпается в холодном поту и с дрожащими руками, — усмехнулся Дун Чжунши.

— Если бы вы умерли, то последний, кто получил бы от этого выгоду, — император. Из того, что мне известно, он позволил создание вольных городов именно для того, чтобы избежать кровопролития. Если бы вы умерли, то все вольные города постигла бы участь Яотина.

Дун Чжунши нахмурился, обдумывая его слова. По-хорошему, ему бы сейчас стоило медитировать в уединении для усвоения снадобья Бедового льва, а не разбираться с делами. Но что поделать — в такое время он не мог никому доверять. Он был вымотан чередой неразберих, поэтому, наступив на горло гордости, пришел в единственное место, где мог получить совет и немного отдохнуть душой. Но Лю Синь, казалось, вовсе не обращал внимания на нервозность и усталость собеседника; он вообще мало на что обращал внимание, глядя на чистый снег, усыпанный лепестками зимней груши, под своими изувеченными ногами.

Глядя на его мягкие белые сапоги, Дун Чжунши сказал:

— И все же под подозрением слишком многие, чтобы можно было строить конкретные предположения.

Погладив упавший на его пальцы цветок груши, Лю Синь произнес:

— На Сюин.

— Что?

— На Сюин была первой, кто обвинил Вэнь-гэ в соучастии в преступлении, еще тогда, на горячих источниках.

Глава гильдии повернул голову к Лю Синю и внимательно оглядел его профиль. Он долго смотрел на юношу, прежде чем спросить:

— Даже если она что-то знает, то единственный способ выяснить это — Единение душ. Ты просишь меня об этом?

Лю Синь пальцами растер нежный цветок в кашицу. Приятный свежий аромат поплыл по воздуху.

— Меня не волнует, как вы будете разбираться с этим. Однако, помимо Единения душ, существуют иные способы узнать правду. Некоторые отвары и снадобья способны развязать язык любому.

Дун Чжунши отстукивал мерный ритм о колено пальцем некоторое время. В конце концов, одобрительно кивнув, он сказал:

— Будь осторожен. Об этом разговоре никто не должен узнать.

— И вы, господин Дун. — Встретившись с ним взглядом, Лю Синь продолжил: — Сдается мне, что ваше искажение ци что-то спровоцировало.

Дун Чжунши медленно покачал головой. Выдохнув и чуть прищурившись, он посмотрел в небо и задумчиво произнес:

— Возможно, мои люди правы и ты действительно достоин быть среди нас. Ты уже подумал над предложением занять пост судьи?

Лю Синь дважды стукнул тростью о снег и ответил с улыбкой:

— Я слишком ленив для такой должности.

— И ты же слишком умен, — усмехнулся Дун Чжунши, внимательно глядя на него.

— Не быть идиотом — не значит быть умным. — С этими словами Лю Синь поднялся, опираясь на трость. Вечерело, и им с Тан Цзэмином пора было возвращаться. Лю Синь раздумывал о том, что неплохо было бы выпить горячего чаю или вина и погреться у камина за парочкой книг.

— Я пришлю тебе несколько редких трав для лекарства. Они вмиг поставят тебя на ноги, — уже развернувшись к выходу со двора, сказал Дун Чжунши. Поразмыслив несколько мгновений, он снова обернулся, чуть прищурившись: — Не выбрасывай их, а используй с толком. По отдельности эти ингредиенты весьма опасны. Ты же не хочешь, чтобы кто-то из горожан случайно подобрал их?

Лю Синь закатил глаза и усмехнулся, принимая предложение. Одернув рукава своей светлой мантии, Дун Чжунши кивнул на прощание со словами:

— И… спасибо. Я поговорю с лекарем Сяо насчет того, что ты предложил.

Проводив взглядом все так же уверенно ступающего по льду мужчину, Лю Синь плотнее закутался в свою мантию. Обернувшись на двор, чтобы позвать Тан Цзэмина, он распахнул глаза в удивлении.

Снеговики, слепленные из больших ровных шаров, стояли полукругом перед фигурой. То был мечник в белоснежных одеждах и с таким же мечом, чье острие было направлено в небо. Словно живая, сверкающая в золотом свете фонарей статуя возвышалась над снеговиками, стоя на одной босой ноге в развевающихся широких одеждах. Снег на ней выглядел таким ровным, что невозможно было заметить ни одного изъяна ни на ее одежде, ни на прекрасном лице, которое несло воодушевление и покой в сердца всех, кто смотрел на него. Фигура выглядела столь изящной и величественной, что невозможно было оторвать глаз. Люди повыскакивали из домов, чтобы посмотреть на нее. Дети носились меж большими снеговиками, играя в снежки и сражаясь друг с другом на палках. Отовсюду слышался смех и восхищенные выкрики.

В следующий миг по периметру двора, освещая пространство, зажглись цепи духовных фонарей, сосредоточение которых оказалось над этой самой фигурой. Теперь острие меча касалось золотистых нитей, вспышками разносящихся по всем зданиям, словно именно мечник озарял их, неся свет в каждый дом. Лю Синь не заметил, когда люди начали оборачиваться к нему, глядя то на него, то на статую и о чем-то перешептываясь.

Опираясь на трость и прихрамывая, Лю Синь подошел ближе, широко распахнутыми глазами осматривая снежную фигуру в центре двора. Заметив движение впереди, он опустил голову и встретился взглядом с Тан Цзэмином, на лице которого сверкала улыбка.

— А’Мин, это потрясающе! Это Сюань У[12]? — Лю Синь вновь задрал голову, восхищаясь статуей.

Тан Цзэмин тихо вздохнул. Приподняв уголок губ в меланхоличной улыбке, он смотрел на юношу потеплевшими глазами. Лю Синь даже не заметил, что люди вокруг них уже давно все поняли, оттого и обступили его со всех сторон, восхищаясь не столько фигурой, сколько самим юношей. Лю Синь и в самом деле иногда вел себя глупо, словно не замечая многих очевидных вещей. Он мог всерьез раздумывать и спорить с Сяо Вэнем о догмах и учениях, мог находить лазейки даже в самых беспросветных местах и в большинстве случаев вел себя вежливо и уважительно со всеми людьми, не замечая, как они смотрят на него в ответ. В его разуме словно было что-то, что не позволяло ему распознать некоторые чувства в чужих глазах, оттого он иногда и выглядел разиней и невежей. Его разум действительно отличался от разума всех людей, которых встречал Тан Цзэмин. И чем больше он думал об этом сейчас, тем смешнее ему становилось.

Глядя на Лю Синя, Тан Цзэмин тихо рассмеялся и прикрыл глаза. Ресницы его трепетали.

«Однажды я покажу тебе то, что другие не в силах позволить тебе рассмотреть».

В тот же вечер Сяо Вэнь с улыбкой на лице шел по городской площади, прижимая к себе два кувшина со сливовым вином. За последние дни дела наконец-то наладились. Даже те горожане, что раньше, поддавшись слухам, были настроены против лекаря, теперь узнали всю правду и то и дело выказывали ему уважение посредством визитов и подарков. Сяо Вэнь даже не успевал разбирать свою почту, занятый и больными, и посетителями. Холод ударил по многим. Работы по восстановлению города не прерывались даже ночами, чтобы скорее восстановить дома для людей, оставшихся на заснеженных улицах. А пока были созданы общины, в которых проживали нуждающиеся. Узнав, от кого поступает золото, народ благодарил лекаря и его помощника, опуская тот факт, что золото принадлежало вовсе не им. Сяо Вэнь и Лю Синь не скрывали этого, а людям были попросту неважны первоначальные владельцы.

Видя, как город оживает и расцветает новыми красками, Сяо Вэнь чувствовал в душе покой столь глубокий, что ему казалось, будто он не идет, а плывет по улицам. Байлинь, цокающий когтистыми лапами рядом с ним, радостно клекотал и от предстоящей встречи с большой зеленой черепахой, и от настроения своего хозяина.

Сяо Вэнь зашел во двор на улице Инхуа и открыл рот, увидев снеговиков и изящного мечника. Тут же распознав в статуе Лю Синя и даже признав его меч, он просиял восхищенной улыбкой. Прибавив шаг и крепче прижимая к себе кувшины, Сяо Вэнь поднялся по внешней лестнице на второй этаж. Остановившись почти у самых дверей в дом друга, он снова обернулся, желая рассмотреть статую со всех сторон.

Он стоял так некоторое время, пока его вдруг не окликнули:

— Эй, ты еще кто такой и почему трешься у дверей нашего друга?

Мигом развернувшись, Сяо Вэнь уставился на высокого молодого мужчину, за спиной которого стоял еще один парень. Оба смотрели на лекаря с холодным выражением лица, сложив руки на груди и возвышаясь над ним.

— Что за хамский тон! — нахмурился Сяо Вэнь, окидывая парней взглядом и прижимая кувшины к себе. — Я вообще-то старше вас самое малое на пару лет.

Сяо Вэнь был не из тех людей, которые требуют льстивого почтения и восхвалений, однако терпеть не мог, когда кто-то пытался унизить его или фамильярничал без явных на то причин.

— Х-а-а… — медленно выдохнул Шуя Ганъюн, закатывая глаза. Он лениво повернул голову, обращаясь к парню позади: — Видимо, это и есть тот знаменитый лекарь Сяо, из-за которого Лю Синь сейчас лежит переломанный и даже в город выйти не может.

Сяо Вэня словно ошпарило изнутри, но не успел он сказать ни слова, как один из парней продолжил:

— Его можно распознать не только по его чопорному виду, но и по занудству, которое он источает. — Го Тайцюн окинул лекаря насмешливым взглядом и растянул губы в провокационной улыбке.

— Я не зануда! — шагнул вперед Сяо Вэнь. Тут же почувствовав неловкость, словно спорил с детьми, он сухо прокашлялся. Снова принимая важный вид, он произнес, вскинув подбородок: — И вообще, прочь с дороги, я пришел навестить своего друга.

Все эти дни Шуя Ганъюн был занят в таверне, приводя дела в порядок, а Го Тайцюн со своими наставниками-северянами присматривал за стражниками, которые восстанавливали разрушенные улицы и дома. Только сегодня вечером они наконец-то смогли вырваться к другу, прихватив с собой лучшее вино из личных запасов Шуя Ганъюна, но не ожидали встретить здесь кого-то еще. Сы Мянь и Ма Цайтянь с дочерью, решившие прогуляться по площади и прикупить пару любимых закусок Лю Синя, должны были вот-вот их нагнать.

Они знали, из-за кого пытали Лю Синя, который пробрался в тюрьму, чтобы всех вызволить. Шуя Ганъюн кипел от злости в эти дни, успокаиваясь только под теплыми руками Ма Цайтянь, которая иной раз таскала его за ухо, когда он не слушался или ярился.

— Что у тебя там? — принюхался Го Тайцюн к кувшинам в руках лекаря. — Сливовое вино? Пффф… — Парень прикрыл глаза и покачал головой, все так же стоя со сложенными на груди руками. — Синь-гэ любит вишневое.

— Нет, он любит сливовое! — запротестовал лекарь.

Он никогда не спрашивал Лю Синя о предпочтениях в выпивке, однако давно уже заметил, что сливовое ему нравится больше всего — парень всегда тянулся к нему, едва оно оказывалось на столе.

Шуя Ганъюн тоже шагнул вперед, глядя на лекаря сверху вниз:

— Мы пришли к своему другу. Так что свали с дороги, лекарь Сяо.

— Слушай сюда, твою м… — рявкнул Сяо Вэнь, вмиг утратив всю свою сдержанность, как и мужчина напротив.

В следующую секунду на них хлынул яркий свет из распахнувшейся двери. Лю Синь, опираясь на трость, недоуменно воззрился на них. Оба мужчины враз отпустили воротники друг друга, натягивая на лица приветливые улыбки.

Лю Синь полулежал на расписанной журавлями софе, попивая белое грушевое вино, купленное Тан Цзэмином, и наслаждаясь каждым глотком. Стол ломился от сладостей и острых закусок, источающих аромат пряностей.

Тан Цзэмин сидел рядом с ним, глядя на остальных. Он надеялся провести этот вечер с Лю Синем и уговорить его почитать пару легенд. И теперь, сидя в зале, набитом гостями, Тан Цзэмин источал гнетущую ауру, из-за чего Го Тайцюн даже отсел от него подальше за другой край стола.

Шуя Ганъюн и Сяо Вэнь сидели напротив, сверля друг друга глазами. Перед каждым стояло по два нетронутых кувшина сливового и вишневого вина.

Лю Синь вновь взглянул на них и, опустив глаза, поболтал остатками белого напитка в чарке.

— Что ж… — начал он.

— У тебя закончилось вино? Давай подолью! — потянулся к его чарке Сяо Вэнь.

— Нет, это я подолью! — Шуя Ганъюн шлепнул его по руке и сам потянулся к Лю Синю.

— Не утруждайся, молодой господин. Позволь старшему брату позаботиться о вас! — ворчал Сяо Вэнь, отпихивая от себя Шуя Ганъюна и упираясь ладонью в его лицо.

— Твое дело разливать лекарство по мискам, а мое — вино по чаркам!

Бровь Лю Синя вздернулась, пока он наблюдал перепалку, развернувшуюся прямо перед ним. Глянув в сторону Го Тайцюна, который ни на что не обращал внимания и, набив щеки, жевал приготовленную Тан Цзэмином маринованную говядину под острым соусом, Лю Синь вновь посмотрел на двух спорщиков.

Допив грушевое вино одним глотком, он что-то прошептал Тан Цзэмину на ухо. Отстранившись, Тан Цзэмин вскинул брови и понимающе кивнул. Они оба встали и скрылись на кухне. Торговец и лекарь, бранясь друг с другом, даже не заметили этого.

Через некоторое время сытый Го Тайцюн выдохнул и откинулся на подушки, поглаживая живот. Но, оглядев всю комнату и не найдя в ней Лю Синя, поднялся на ноги. Не прерывая двух грызущихся мужчин, он прошелся по дому и свернул на кухню, ведомый сладким запахом.

Лю Синь стоял у котелка, опираясь на трость и что-то помешивая, а Тан Цзэмин скидывал нарезанные ломтики фруктов в кипящее варево. По всей кухне витал приятный цитрусовый аромат, разбавленный алкогольными парами.

Принюхавшись, Го Тайцюн подобрался ближе и выглянул из-за плеча Лю Синя. Увидев кусочки фруктов в бурлящем котелке, он спросил:

— Что ты тут делаешь?

Слыша приближающуюся к кухне ругань, Лю Синь улыбнулся:

— Увидишь. Подай мне кувшины, — указал он в сторону пузатых сосудов, которые они с Тан Цзэмином незаметно прихватили с собой.

Шуя Ганъюн и Сяо Вэнь толкались в дверях, переругиваясь и споря, кто первым имеет право войти, пока владелец таверны вдруг не вцепился в свои волосы с криком:

— Лю Синь, что ты делаешь! Это же вино из тысячелетней вишни! Вытяжку из семян лотоса настаивали двадцать лет для создания… этого… — Шуя Ганъюн едва устоял на ногах, цепляясь за плечо Сяо Вэня.

— Лю Синь, это же западное вино! Мне присылают его всего раз в году! — Сяо Вэнь приложил руку ко лбу, хватаясь в ответ за Шуя Ганъюна.

Оба смотрели на Лю Синя, который с улыбкой опустошал кувшины, выливая сливовое и вишневое вино в котелок. Ароматные пары заклубились с новой силой, окутывая всех находящихся в кухне. Тан Цзэмин понюхал кувшин и слизнул последнюю каплю, смакуя ее на языке.

Шуя Ганъюн с посеревшим лицом жевал розовый лунный пряник в гостиной. И даже пришедшие недавно Ма Цайтянь, Ма Жуши и Сы Мянь не могли привести его в чувство. Сяо Вэнь, сидящий напротив него со скрещенными на груди руками, выглядел как человек, только что проигравший в жизненно важном состязании. Один только Го Тайцюн нетерпеливо ерзал на подушках, глядя, как Лю Синь разливает горячий напиток по чаркам.

Расставив чарки с вином для каждого и сок, которому обрадовалась только Ма Жуши, Лю Синь посмотрел на всех друзей.

— Пейте, — сказал он.

Удрученные Шуя Ганъюн и Сяо Вэнь переглянулись, подняли чарки и отпили лишь из уважения, чтобы не оскорбить хозяина дома. Но, едва пригубив напиток, в следующее мгновение они отстранили чаши и уставились на горячее варево, а затем опрокинули его в себя одним глотком.

— Что это?! — спросили они, глядя на Лю Синя во все глаза.

Лю Синь обнажил зубы в широкой улыбке:

— Глинтвейн. Осторожней, он очень… — Глядя на то, как недавние спорщики вновь наполняют свои чарки и выпивают одним махом, Лю Синь кашлянул, потирая висок. — Крепкий.

— Может, поиграем во что-нибудь? — предложил Го Тайцюн, облизнув красные от глинтвейна губы, после того как рассыпался в благодарностях. — Например, в угадайку!

Сяо Вэнь хмыкнул, вздергивая подбородок и прикрывая глаза:

— Еще чего! Благовоспитанные господа никогда не опустятся до столь низменных развлечений!

Лю Синь вскинул брови и склонил голову набок, подливая ему глинтвейн.

Старик Чэнь, мирно спавший в своей постели, проснулся от жуткого грохота.

— Что такое? — вскинулся он, сонно моргая и поправляя ночной колпак на голове.

Он жил на первом этаже, аккурат под комнатами, которые снимали у него тихий юноша с мальчиком. А сейчас старик смотрел в потолок, который ходил ходуном. Кряхтя, он сунул ноги в башмаки, подхватил лампу и, шаркая, побрел выяснять, в чем же дело. Не хватало еще, чтобы в дом этого доброго юноши проникли воры… Да как такое возможно!

Распахнув двери на втором этаже, он замер в пороге.

Стоящий в странной позе на одной ноге на столе знаменитый лекарь Сяо осоловело моргал, сдувая ленты красного платка, что был повязан кривым бантом у него на лбу. Все остальные, что еще мгновение назад кричали наперебой, вжали головы в плечи. Посреди этой внезапной тишины только маленькая А’Ши не переставая подпрыгивала, пытаясь дотянуться до танхулу, который Тан Цзэмин держал высоко над головой. Лю Синь, убрав от лица подушку, в которую зарылся, неловко кашлянул и уже было открыл рот, но не успел ничего сказать.

— О! Так это ж Шилю И! — указал пальцем старик Чэнь на Сяо Вэня. — Знаменитая южная куртизанка, которая прославилась своими танцами фламинго на одной ноге!

Вся компания широко раскрыла рты, как стайка голодных цыплят, во все глаза глядя на старика.

— А что такого? — искренне удивился хозяин дома, покачивая головой. — Я тоже когда-то молодым был… давно, правда… очень. — Нахмурившись, он уставился в пол и молчал несколько мгновений, словно вспоминая, сколько ему лет. А потом тряхнул седыми волосами, поправил колпак, ощерился в улыбке и, оглядев напоследок застывшую компанию, закрыл за собой дверь.

— Дети… — выдохнул старик, слыша взрыв хохота, и пошаркал обратно, освещая себе путь лампой.

Во внутренней комнате главного управления городской гвардии стояли несколько человек. На Жуин, осматривая труп на столе, поднесла факел ближе и медленно провела им над телом.

Спустя долгое время она заговорила:

— Я вряд ли смогу сказать больше, чем уцзо[13], однако… — Главнокомандующая прищурилась.

— Что там? — подошел к ней Дун Чжунши со сложенными на груди руками.

На Жуин осветила факелом рваные раны на груди бывшей судьи:

— Когда тело доставили, оно было обледеневшим, но вот эти раны кровоточили еще тогда, и кровь не останавливается. — Она опустила факел, показывая темные лужи на полу под столом.

Дун Чжунши сморщился и прикрыл нос надушенным платком. Стражники, стоящие за его спиной, переглянулись и подошли ближе, вытягивая шеи и пытаясь рассмотреть труп.

— Ну и что это значит? — с недовольством спросил глава.

На Жуин нахмурилась и принялась сосредоточенно рыскать глазами по телу бывшей судьи. Ее уровню подготовки всегда было далеко до уровня старшей сестры, которая все юные годы посвятила обучению. Однако даже она могла уверенно сказать: что-то было не так. Кровь не может течь столь обильным потоком из мертвого тела, словно…

На Жуин вгляделась в лицо бывшей судьи. Низко склонившись над ее головой, она протянула руку, желая дотронуться до век, но те вдруг широко распахнулись, являя белесые глаза, подернутые мутью смерти.

— Назад! — только и успела крикнуть главнокомандующая, когда труп внезапно вскочил на стол, приседая на колено и упираясь руками в столешницу.

— Какого хрена! — взревел Дун Чжунши, отшатываясь и пропуская вперед стражников, которые вмиг встали по бокам от него, нацеливая на тварь копья.

Оживший труп, подергивая головой, склонил ее к плечу и немигающими мертвыми глазами уставился на главу гильдии. Восставшая судья представляла собой отвратительную картину: всклоченные длинные волосы обрамляли бледное, испещренное трупными пятнами лицо, а белый нижний халат был изодран и окровавлен. Тварь источала зловоние полуразложившегося тела и все еще подрагивала, словно от холода.

Дун Чжунши, повидавший за свою жизнь и не такое, быстро унял зашедшееся грохотом сердце. Сжимая в руках меч, он прошипел сквозь зубы:

— Разрубите ее на куски.

Наконечники всех копий, устремившихся к трупу, со звоном посыпались на пол, перебитые взмахом бледной руки.

Вновь дернув головой, словно дикий зверь, тварь вдруг заговорила потусторонним хриплым голосом:

— За все нужно платить, господин Дун… за все нужно платить…

В следующее мгновение она обхватила себя руками.

— Все на пол! — скомандовала На Жуин, бросаясь к главе и накрывая его собой. Громкий треск рвущейся плоти, подобный разрывающемуся переполненному шару, разнесся по комнате. Черная кровь брызнула на стены, с шипением прожигая камни и дерево. Крики боли заполонили все помещение.

На Жуин, на которую пришелся основной удар, со стоном перекатилась на спину, извиваясь от жгучей боли. Дун Чжунши, подскочивший следом, принялся срывать с нее верхний халат, попутно приказывая всем стражникам следовать за ним. Верхние цзиньчжуаны стражников были защищены заклинаниями и броней. Будь на них такая же обычная одежда, как и на главе, они тотчас бы умерли, как и он сам, если бы не На Жуин. Утерев пот со лба, Дун Чжунши обхватил лицо потерявшей сознание стражницы. Поняв, что та жива, он подхватил ее на руки и вылетел из помещения, приказав запечатать комнату заклинаниями.

Веселая компания разошлась только глубокой ночью, распрощавшись с двумя хозяевами, которые уже клевали носами.

Сяо Вэнь брел домой в одиночестве, оставив Байлиня на полу в главном зале, поскольку тот объелся и уснул, раскинув крылья. Наотрез отказавшись от сопровождения и тепло распрощавшись со всеми на площади, слыша летящие вслед крики Шуя Ганъюна, который приглашал его выпить на днях, Сяо Вэнь никак не мог перестать смеяться. На глазах выступали слезы то ли радости, то ли ноющей тоски оттого, что уже долгие годы он не проводил свои вечера в окружении друзей, когда можно было не притворяться и просто расслабиться, отдыхая душой и телом. Последний раз он выпивал в шумной компании и веселился много лет назад, когда он и другие генералы, еще не обремененные титулами и званиями, могли позволить себе быть просто людьми, ни о чем не заботясь.

Утирая слезы рукавом, Сяо Вэнь с трудом сдерживал желание бежать без оглядки, чтобы скрыться от того, кем он был. Просто сбежать от всего — разве это так сложно?

Глядя едва сфокусированными глазами на обледеневшую пустую дорогу, он вдруг растянул губы в широкой улыбке и побежал, и алая мантия развевалась за его спиной.

Когда все так изменилось? С внезапно нагрянувшей войной? С первой кровью на их руках? Сяо Вэнь не мог вспомнить, и нужно ли было вспоминать — он не знал. Он бежал быстро как ветер, едва касаясь сапогами ледяной дороги, словно пользуясь давно позабытым цигуном.

Скованный дворцовым этикетом и правилами Сяо Вэнь не имел возможности вдоволь повеселиться, а после сражений на Севере у него и вовсе не было близких друзей, с которыми хотелось бы проводить вечера. Холодный снег хлестал в лицо, и Сяо Вэнь дышал, дышал и никак не мог надышаться, чувствуя себя свободным впервые за все это время.

Если бы жизнь всегда могла быть такой беззаботной, никакое бессмертие и вовсе не нужно! Хватит и десяти лет жизни, да даже одного дня, чтобы сбросить с себя оковы и почувствовать наконец позабытое ощущение быстрого ветра, летящего сквозь пальцы.

Забежав в один из темных переулков, ведущих к его дому, и упершись в стену руками, Сяо Вэнь вдруг рассмеялся, запрокидывая голову навстречу падающему снегу. Медленно ступая и выдыхая клубы пара, он вел кончиками пальцев по кирпичам, смотрел себе под ноги и улыбался, то и дело срываясь на редкие смешки.

На очередном вздохе Сяо Вэнь поднял голову, и улыбка тут же застыла на его лице. Сощурившись, он не успел прикрыться рукавом, когда на него налетело облако дыма и гари. Судорожно кашляя, он упал на колени, потерявшись лишь на пару секунд. В следующее мгновение он уперся руками в землю, слезящимися глазами силясь разглядеть нечто во мраке перед собой. Вынырнув из вязкой черноты переулка, к нему медленно приближалась темная фигура. Она опустилась перед Сяо Вэнем на одно колено, вцепилась ему в волосы и резко запрокинула его голову.

Стиснув зубы, лекарь вмиг выбросил руку вперед, вскакивая на еле держащие его ноги. Оперевшись рукой о стену, он тряхнул головой, прогоняя дурман. Будь Сяо Вэнь трезв и полон сил, то удушливый яд, облаком накрывший его, не заставил бы лекаря даже прикрыть глаза. Одним из этапов его обучения было сопротивление токсинам, и теперь ни один известный ему яд не мог воздействовать на него в полную силу, как и на остальных генералов.

Подняв мутные со злыми всполохами глаза на неизвестного, Сяо Вэнь хотел вступить в схватку, но его отвлек шум из бокового переулка — что-то с грохотом рухнуло в темноте. Едва лекарь повернул голову на звук, в следующее мгновение мрак перед ним вдруг покачнулся.

Лежа на холодном снегу, Сяо Вэнь с хрипом выдыхал клубы пара, чувствуя боль в задней части шеи. Он изо всех сил пытался не позволить глазам закрыться, но тьма оказалась сильнее.

Глава 55. Дальновидность

Дрожащие веки пару раз тяжело приоткрылись и спустя миг распахнулись, являя сияющие медью глаза. Сяо Вэнь несколько раз моргнул, привыкая к яркому свету. Первое, что он увидел, — старый потолок. Подскочив и опершись на локти, Сяо Вэнь принялся оглядываться по сторонам.

Он находился в небольшой комнате, залитой рассветным солнцем. Обстановка в ней была такой бедной, что глазу не за что было зацепиться. На окне колыхались ветхие занавески. Рядом стоял одинокий стол с двумя стульями, и ножка одного из них была немного обгрызена. Сяо Вэнь зябко передернул плечами, глядя на небольшие прорехи в крыше, сквозь которые падал снег, мирно кружась и оседая на пол комнаты.

Вспышки воспоминаний о вчерашнем вмиг озарили растерянный разум. Сяо Вэнь оглядел свое тело, лежащее на старенькой софе, и тут же вскочил.

Прикоснувшись к задней части шеи, он поморщился от боли и зашипел. В следующее мгновение Сяо Вэнь перевел взгляд на дверь и замер. Едва уловимо пахло гарью, однако чуткий нюх лекаря распознал в ней нотки меда и риса. Заслышав медленные шаги в коридоре, Сяо Вэнь оглянулся и тут же подхватил стул. Занеся его над головой, он встал у стены, сбоку от двери.

Человек, шаркающими шагами вошедший в комнату, не заметил его и прошел мимо. Сяо Вэнь замахнулся и уже хотел было обрушить свое импровизированное оружие на незнакомца, но застыл, подметив в движениях этого человека нечто странное.

Молодой парень, лет двадцати с небольшим, нес в одной руке надтреснутую миску подгоревшей каши, а второй водил перед собой. Дойдя до стола, юноша с тихим стуком поставил на него миску. Выпрямившись, он подошел к окну и прикрыл его, останавливая холодные сквозняки. Сяо Вэнь с занесенным над головой стулом смотрел, как парень возвращается к столу и нащупывает рукой стул. Не найдя рядом второго, незнакомец вдруг замер, стоя к Сяо Вэню спиной.

Он молчал некоторое время, прежде чем сказать мягким хрипловатым голосом:

— Вы уже проснулись? — Парень встал полубоком к лекарю, повернул голову, и Сяо Вэнь в безмолвном удивлении приоткрыл рот.

Глаза незнакомца были блеклыми, словно пшеничные поля в пасмурную погоду, а зрачки едва ли отличались цветом от соломенных скирд. Парень был высок и красив, но немного худощав. Острые черты лица напряглись, когда он принялся слепо шарить по комнате глазами, ни на чем не задерживая взгляда.

— Послушайте, — нервно облизнув губы, он выставил вперед правую руку, — прежде чем вы нападете на меня, дайте хотя бы сказать… — И указал на выход из комнаты, продолжив: — Двери открыты, вы можете уходить. Я вас не держу.

Осмотрев его сверху донизу, Сяо Вэнь подметил и старый, местами рваный бледно-зеленый халат, и пару легких башмаков, которыми парень то и дело шаркал, поворачиваясь из стороны в сторону. Он был слишком тихим. На его лице вполоборота лекарю было трудно разглядеть хоть какие-то эмоции. А может, это просто была похмельная муть?

Чуть помешкав и опустив наконец стул, Сяо Вэнь потер глаза и озадаченно спросил:

— Кто ты такой и как я здесь оказался?

Мигом обернувшись на голос, юноша глубоко вздохнул:

— Я не похищал вас, если вы об этом. Вчера я просто подобрал вас в переулке. Кажется, на вас напал кто-то… Я слышал звуки борьбы.

Еще раз оглядевшись, Сяо Вэнь чуть нахмурился. Все здесь выглядело необжитым и заброшенным. Нельзя было сказать наверняка, жил ли здесь кто-то, или все это часть какого-то представления. Еще и этот незнакомец, так запросто оказавший ему помощь, наталкивал на подозрительные мысли.

Мрачно сверкнув глазами, Сяо Вэнь усмехнулся. Со стуком поставив стул, он обошел парня кругом.

— Ты серьезно думаешь, что я поверю, будто вчерашний нападавший испугался… тебя и просто ушел?

Парень хоть и был широкоплечим и высоким, однако совсем не производил впечатления человека, способного выстоять в драке против вчерашнего злоумышленника. К тому же он был слепым.

После его слов юноша опустил голову и устремил невидящий взгляд в пол. Он так сильно стиснул зубы, что Сяо Вэню даже на миг показалось, будто слышен скрежет.

Словно поборов обиду, парень ответил:

— Разумеется, он не испугался меня. Точнее, испугался, наверное… вот только не меня.

— Что?

— Обернитесь.

Сяо Вэнь повиновался — и отшатнулся.

В дверях стоял большой черный пес, похожий на волка, с всклоченной шерстью на загривке и длинными массивными лапами с мощными когтями. Уставившись на Сяо Вэня, он медленно двинулся к нему, из-за чего лекарь попятился, отступая до тех пор, пока не наткнулся на парня.

Посторонившись, словно избегая прикосновений, юноша сказал:

— Вчера ночью Ча внезапно выскочил из дома, да так, что я едва успел последовать за ним. Вы лежали на земле, поэтому… — он почесал в затылке, — я просто притащил вас сюда. — Поведя плечом, он склонил голову. — Если у вас что-то украли, то это не я. Проверьте свои вещи.

Огромный пес сел на пол возле Сяо Вэня и принялся почесывать задней лапой ухо. Затем громко чихнул и внимательно оглядел лекаря темными глазами, но вскоре потерял к нему интерес, фыркнул и лег у стола.

— Это чжаньшоу… — задумчиво пробормотал Сяо Вэнь, — к тому же весьма сильный. — Он потер подбородок и обратился к хозяину дома: — Ты заклинатель?

— Нет, — покачал головой тот. — Ча прибился ко мне несколько месяцев назад.

Сяо Вэнь, который все это время стоял с недоверчивым лицом, потер висок и кашлянул. Он оглядел свой пояс, где и впрямь уже не было кошеля. Выяснять, кто его снял — этот ли парень, тот ли человек, или же он потерял его в своем пьяном забеге, а может, и в драке, — не было никакого желания. В кошеле все равно не имелось ничего, кроме пригоршни золота. С учетом того что творилось в городе, возможно, это и впрямь было обычное ограбление. Сяо Вэнь едва ли помнил окончание вчерашнего вечера. Словно размытые водой, перед глазами всплывали картинки, в которых веселье у Лю Синя сменялось темнотой переулка, где мало что можно было рассмотреть.

Вновь недоверчиво взглянув на хозяина дома, Сяо Вэнь осторожно приблизился и помахал перед его лицом рукой.

Чуть отвернув голову от лекаря, незнакомец сказал с плохо скрываемым недовольством:

— Прекратите.

— Так ты не слепой? — прищурился Сяо Вэнь.

Прикрыв глаза, в следующее мгновение парень вскинул взгляд, впервые «глядя» на лекаря прямо:

— Я, может, и слепой, но не дурак ведь. Я чувствую потоки воздуха на лице, чем бы вы там передо мной ни махали.

Перебирая в памяти минувшие события, Сяо Вэнь не мог просто принять тот факт, что кто-то помог ему по доброте душевной. Лекарь внимательно изучал блеклые глаза юноши, мрачнея с каждой секундой.

Осененный смутной догадкой, он внезапно спросил:

— Ты живешь здесь один? — Получив утвердительный кивок, Сяо Вэнь прошелся по комнате, осматривая скудное убранство. — Где твои родные?

Парень покосился в его сторону:

— А вам зачем знать?

Сяо Вэнь посмотрел на пышный цветок белой хризантемы на коротком стебле, стоящий в треснутом горшке на окне. Затем вновь повернулся к парню и задал новый вопрос:

— Как твое имя?

— …Лицзы.

— Полное имя, — с нажимом сказал лекарь, не сводя глаз с его лица и подмечая каждую эмоцию.

Парень нахмурился и непонимающе мотнул головой, отведя взгляд чуть в сторону:

— Зачем вам мое полное имя?

Внутри лекаря вдруг полыхнул жар. Он чувствовал себя так, словно на охоте поймал дичь, которая уже долгое время не давала ему покоя. Не успев остановиться, он подлетел к юноше и схватил его за грудки:

— Назови свое полное имя!

Юноша вцепился в его руки, широко распахивая глаза.

— Чоу Лицзы! — выкрикнул он лекарю в лицо. Тяжело дыша, парень вскинул руку, которую Сяо Вэнь тут же перехватил и с силой сжал. — Вы из ума выжили?!

— Ты… — Сяо Вэнь осекся, чувствуя пальцами пульс, бьющийся на чужом запястье.

Живой.

Он растерянно моргнул и попытался оправдаться:

— Я просто…

Но хозяин дома не дослушал — отшатнулся, отмахиваясь от его рук, которые лекарь через несколько мгновений бессильно опустил.

— Убирайтесь из моего дома! Знал бы, что вы чокнутый, оставил бы валяться в снегу!

Никто из знакомых не признал бы в растерянном Сяо Вэне обычно всегда уверенного в себе лекаря. Впервые за долгое время в его глазах плескалось замешательство и непонимание того, как выйти из неловкого положения и как он вообще в нем оказался. Неужели он ошибся?

— Прос… — не успел оправдаться Сяо Вэнь, как был прерван криком:

— Я принес вас в свой дом, а вы только и делаете, что задаете бестактные вопросы о моей семье и моем увечье! Они погибли, ясно? Да, я слепой! Что еще вам нужно?!

Лекарь проглотил все оправдания, понимая, что если парень и впрямь просто помог ему, то его ответное поведение было просто отвратительным. Сердце Сяо Вэня быстро забилось от избытка чувств, среди которых были и ярость, и обида, и замешательство.

Чоу Лицзы повернулся к нему спиной и опустил ладонь на голову подошедшего пса, который скалился на лекаря. Затем махнул рукой и хрипло выдохнул, словно потратив на эту вспышку последние силы:

— Уходите.

Видя состояние хозяина дома, Сяо Вэнь пристыженно вжал голову в плечи, бросился к выходу и, миновав короткий коридор, вылетел за дверь.

Он долго стоял посреди грязного маленького переулка, прежде чем раздосадованно зашипел и зарылся пальцами в волосы, больно стягивая их у корней. Лицо его приобрело бледный оттенок.

— Идиот…

Похмелье все еще стучало в висках, страшно хотелось пить и залезть под одеяло, но еще больше хотелось придушить себя за такое поведение и вернуться, чтобы попросить прощения. Сяо Вэнь пытался оправдать себя тем, что слишком часто ошибался в последнее время, чтобы запросто довериться какому-то прохожему, который так удачно помог ему в беде. Даже если это было простое ограбление и смерть ему не грозила, то проваляться в грязном заснеженном переулке до утра, чтобы горожане увидели его «во всей красе», — такое нельзя было принять со спокойной душой. Сяо Вэнь скривился и передернул плечами, воображая эту картину, полностью уничтожившую бы его репутацию. Это было недопустимо.

Представляя возможные исходы позорной ситуации, Сяо Вэнь побрел к своему дому, выбирая безлюдные переулки и низко опустив голову с накинутым на нее капюшоном. Выйдя на свою улицу, он тут же замер на углу. Затем, цыкнув и закатив глаза, лекарь потер висок и двинулся к золотому паланкину, окруженному дюжиной стражников с копьями наперевес.

— Господин Дун, — поприветствовал Сяо Вэнь прохладным тоном, проходя мимо мужчины и даже не взглянув в его сторону. Он вошел в дом, оставив двери открытыми. Дун Чжунши, приказав стражникам оставаться на улице, последовал за ним.

— Вижу, у вас была веселая ночь, — усмехнулся он, глядя на беспорядок в одежде лекаря и на его красные влажные глаза.

— Что вам нужно? — Сбросив плащ, Сяо Вэнь уселся на стул, демонстративно пренебрегая правилами гостеприимства и не предлагая гостю присесть.

Дун Чжунши хмыкнул, заложив руки за спину:

— Позвольте тогда мне рассказать, как я провел эту ночь. Думаю, вам будет интересно, однако веселого в ней было мало.

— Ближе к делу.

Глава гильдии с серьезным видом начал рассказ. Сяо Вэнь слушал не перебивая, с отрешенным выражением лица. Подобного рода темное искусство требовало немалых возможностей и злости, из которой оно и черпало свои силы. Сумбурные мысли кружились в голове лекаря, пока он пытался связать одно с другим, глядя перед собой. Дела темных заклинателей всегда были припорошены безумием, и их мотивы до последнего момента были ясны только им самим. Почти невозможно понять, что же именно двигало такими людьми.

— Марионетка сказала что-нибудь? — спросил Сяо Вэнь, когда рассказ подошел к концу.

— Нет, — ровным голосом ответил Дун Чжунши. — Еще в одном вольном городе начали вспыхивать беспорядки, в которых фигурируют марионетки. Подражатели это или нет — мы не знаем, но если нападающие намерены пройтись по всем городам, то…

— Что вам нужно от меня?

— Выясните, что это за яд и где можно раздобыть его.

Захватив свою сумку из мастерской, Сяо Вэнь вновь вернулся в зал и проследовал к выходу мимо Дун Чжунши.

— Наймите уже внутреннего лекаря для своей резиденции. В последнее время меня не покидает чувство, что я на вас работаю.

И оба покинули дом.

Задний двор сыхэюаня был огорожен высоким забором, что не позволяло прохожим заглянуть внутрь. Доплачивая владельцу пару золотых сверху, Лю Синь имел доступ ко двору, но сегодня вышел на него впервые.

Стоя посреди площадки, он прищурился и посмотрел вперед.

Ветер всколыхнул его одежды, когда стрела со свистом пролетела на цунь поверх мишени. Тонкое древко с черным оперением вонзилось в снег. Опустив лук, Лю Синь устало прикрыл глаза. Из круглой мишени торчало семь стрел, а тех, что валялись вокруг, было не сосчитать.

— Надо учитывать потоки ветра. — Ван Цзянь вышел из-за его плеча со сложенными на груди руками. — Еще раз.

Лю Синь натянул тетиву, но северянин жестом остановил его:

— У тебя сильные руки, и ты хорошо целишься, но ты неправильно дышишь. Тетиву надо спускать на выдохе. Попробуй задержать дыхание.

Лю Синь глубоко втянул воздух и несколько раз медленно выдохнул, прежде чем замереть и разжать пальцы. С тихим шорохом тетива сорвалась с них, выпуская древко, мягко скользнувшее перьями по скуле парня. Стрела угодила почти в яблочко.

— Не напрягай так руку, — похлопал по его предплечью Ван Цзянь. — Она должна быть расслаблена и привычна к такому положению. Целясь, необходимо держать плечи на одном уро…

— Да завязывайте уже! — крикнул Пэй Сунлинь, сидя на крыльце с Тан Цзэмином. — Он устал и к тому же все еще болен!

Лю Синь усмехнулся, покосившись на них:

— Так и скажи, что поскорее хочешь сожрать османтусовый пирог.

Пэй Сунлинь фыркнул, складывая руки на груди и откидываясь на балку:

— Конечно, хочу! Он же там совсем один… стоит на столе и только и ждет, пока я до него доберусь.

— Вот ведь бездельник, — рассмеялся себе под нос Лю Синь, не опуская лук. Ван Цзянь вторил ему тихим смехом, собирая стрелы.

Тан Цзэмин, который за все это время не проронил ни слова, подметил и дрожащие руки, и неуверенную позу Лю Синя. Встав с крыльца, он подхватил белую палку.

— Мы здесь уже несколько часов. Я замерз и проголодался, — сказал он, подходя ближе и заменяя лук в руках Лю Синя на трость. Еще утром он не предвидел ничего хорошего, когда на их пороге появились северяне. А Лю Синь, наоборот, выглядел так, словно только и ждал их прихода. День ведь так хорошо начинался, а что в итоге?

Болезнь Лю Синя открыла Тан Цзэмину глаза на многие вещи: например, удовольствие от того, что его ифу в последние дни только и делал, что лежал, как большой белый кот, нежась у огня с книгой и попивая вино или чай. Он все чаще ловил себя на мысли, что был бы не против проводить так все время, взяв на себя хлопоты по дому и другие обязанности. Лю Синь больше никуда не спешил и не дергался по любому поводу, не носился по городу и не возвращался под вечер уставшим настолько, что иной раз отказывался от ужина и засыпал тревожным сном. Тан Цзэмину совсем не нравилось наблюдать, как Лю Синь проводит время на холоде, битый час возясь с оружием под присмотром и наставлениями северян.

В конце концов он согласился на тренировки только ради Лю Синя, чтобы тот не брал в руки оружие. Но, несмотря на это, в их доме все чаще и чаще появлялись книги по военному искусству, заменяя собой мягкие переплеты интересных повестей и легенд. Тан Цзэмин не мог понять: как можно выучиться мастерству владения клинком или луком по книгам? Ни один из его наставников ни разу даже не упоминал о них. Вероятно, потому, что знали они намного больше, чем там написано. Тан Цзэмин пару раз порывался рассказать Лю Синю о своих тренировках, но всегда останавливался в самый последний момент.

Однажды, еще в самом начале, он спросил у Гу Юшэна, почему тот велел ему молчать, и генерал ответил:

— Лю Синь не терпит насилия. Как ты думаешь, обрадуется ли он тому, чему я тебя обучаю? Я учу тебя держать меч отнюдь не для того, чтобы пироги им нарезать, запомни это. Каждый клинок несет собой кровь и верность долгу.

Тан Цзэмин и сам понимал, что если Лю Синь узнает об этом, то воспротивится и пресечет обучение на корню, а он не посмеет ослушаться. И тогда в случае беды не сможет его защитить. Если бы не его тренировки, Тан Цзэмин вряд ли смог бы в ту ночь прийти на помощь и вряд ли все обошлось лишь трещинами в костях. В конце концов он решил, что расскажет Лю Синю правду — сгладив многие детали — после окончания обучения, когда у него появится другой учитель. На том Тан Цзэмин выдохнул и успокоился.

Уже сидя возле камина в главном зале, Ван Цзянь сказал:

— Мы уедем через месяц. — Посмотрев на Пэй Сунлиня, который весь в крошках с аппетитом жевал османтусовый пирог, он подлил ему чай и продолжил: — Поскольку дела в Яотине более-менее наладились, нам незачем здесь оставаться. Натаскаем твоего друга еще немного, и в путь.

Лю Синь кивнул, взяв в руки пиалу с чаем.

Глядя в сторону кухни, где скрылся Тан Цзэмин, он заметил:

— Северяне разбросаны по всей империи. Я понимаю необходимость вашего отъезда, поэтому и хочу научиться хотя бы азам стрельбы, пока вы еще здесь.

— А что насчет тебя? — спросил Ван Цзянь и лениво откинулся на подушки. Увидев непонимание в глазах Лю Синя, он пояснил: — Ты ведь вызнавал безопасные места в империи отнюдь не из праздного любопытства, верно?

Лю Синь опустил взгляд на чай, сдвинул пену крышкой пиалы и задумчиво ответил:

— Ты прав. Я не планирую задерживаться в Яотине надолго.

— Тогда… поехали с нами? — предложил Ван Цзянь.

На этих словах Пэй Сунлинь закашлялся, отпил чая и глянул на этих двоих поверх чаши.

Лю Синь некоторое время размышлял. Уехать с ними сейчас было бы неплохим решением. За эти месяцы он успел скопить не так уж много золота, но если учесть, что он покупал дорогую одежду и украшения, инкрустированные драгоценными камнями, то всего этого вполне хватит на достойную жизнь где-нибудь в небольшом городке.

— Я подумаю, спасибо. В любом случае до вашего отъезда еще есть время. — Постучав по пиале указательным пальцем, Лю Синь серьезно посмотрел на Ван Цзяня. — Не упоминайте об этом перед Вэнь-гэ и остальными.

Ван Цзянь понимающе кивнул. Он все еще помнил слова Лю Синя о его заточении, поэтому не собирался распространяться о делах этого человека перед генералами. И чувствовал себя обязанным и благодарным, храня в сердце уважение к юноше и стремление помочь ему, о чем бы тот ни просил. Пэй Сунлиня же, казалось, вовсе не волновали взаимоотношения между Лю Синем и генералами. Он просто ел свой пирог с османтусом, о чем-то размышляя и заметно расслабившись на последних словах парня.

Ван Цзянь рассказал о некоторых улучшениях в техниках Го Тайцюна, после чего заинтересовался большой зеленой черепахой, дремавшей на столе. Протянув руку, он погладил ее по голове:

— Вы все еще не дали ей имя?

— Мы даже не знаем, какого она пола, — ответил Тан Цзэмин, вернувшийся с кухни. Поставив на стол блюдо с засахаренными корнями лотоса, он сел рядом с Лю Синем и подлил ему чай.

Северянин усмехнулся, поднимая черепаху на руки. Рептилия принялась барахтать лапами в воздухе, словно плывя по течению. Ван Цзянь приподнял ее на уровень глаз, внимательно осмотрел голову и панцирь, а потом заявил:

— Это самец. Определенно.

— Как ты понял? — вскинул брови Лю Синь.

— Панцирь и чешуйки на голове, — перечислил Ван Цзянь. — У полов есть отличия. Там, где я вырос, самцов черепах называли гребнями, а самок — пудреницами. Я все детство не вылезал из реки, так что не сомневайся, — усмехнулся он.

Лю Синь взял из его рук черепаху и тоже приподнял ее к глазам. Улыбнувшись, он сказал:

— Значит… Шуцзы[14]?

Большая зеленая черепаха раскрыла рот и высунула язык, щурясь, словно в улыбке. Все за столом подавили смешки, ничего не сказав о своеобразном имени, — в этом Лю Синь был абсолютным профаном. Что говорить, даже его лошадь получила имя, отражающее ее ездовые качества в пути.

Тан Цзэмин усмехнулся и дал черепахе кусочек корня лотоса, который рептилия тут же принялась жевать, все так же барахтаясь в воздухе.

Спустя четыре дня Сяо Вэнь утром спускался по лестнице, намереваясь вновь отправиться в управление стражников, и нервно шарил в сумке, пытаясь выискать необходимые ингредиенты.

Яд оказался сложнее, чем он думал, поэтому для его выявления требовались вытяжки из редких трав и корней, над которыми следовало проводить испытания. Сяо Вэнь внезапно осознал, что не занимался этим уже более десяти лет. На службе в императорском дворце он имел дело не только с ранами и ушибами да отварами для придворных и императора, но и с опасными ядами, которые хоть и редко, но приходилось выводить из гвардейцев или кому-то неугодных министров. Понимая, что отвык от этого и не хочет привыкать снова, Сяо Вэнь скорбно усмехнулся, наконец нащупав искомое. Он был уже на середине лестницы, когда увидел человека в гостиной и замер.

Гу Юшэн сидел за столом, читая письмо и выдыхая струи дыма. Выглядел он еще мрачнее, чем перед отъездом. Даже со своего места Сяо Вэнь уловил исходящий от него запах перегара и чего-то удушающе сладкого. Поправив сумку, он спустился вниз, выдыхая:

— Давно вернулся? — Гу Юшэн никак не отреагировал, и Сяо Вэнь закатил глаза. — Полагаю, вчера? И первым же делом направился в бордель, а не сюда?

— Ты что, моя мамаша? — не отрываясь от письма, спросил Гу Юшэн.

Хмыкнув, Сяо Вэнь посмотрел в пол, поджав губы, но почти сразу ответил:

— Нет, ведь твоя мать мертва.

Гу Юшэн выпустил облако дыма и нахмурился, скользя глазами по письму. Сяо Вэня охватило давно забытое раздражение.

— Юшэн, я как твой друг прошу: отступи, что бы ты там ни задумал. Твои родители погибли на пути, по которому ты сейчас идешь. Их казнили за предательство императора!

Никто из окружения Сяо Вэня никогда не упоминал об этом, даже сам император предпочитал обходить эту тему стороной. Сяо Вэнь помнил то время, когда нынешний император, еще не взошедший на престол, и Гу Юшэн начали отдаляться друг от друга, после того как последний узнал всю правду о своем роде. Не в силах оставаться в неведении и надеясь помирить друзей, с которыми вырос, Сяо Вэнь в одну из ночей пробрался в архив, желая выведать правду. Он до рассвета читал военные отчеты и показания, сквозь слезы едва разбирая тексты.

Военные свитки претерпели немало исправлений, дабы сохранить остатки репутации предательского рода Гу и дать ему возможность искупить ошибки. Посему так и вышло: Гу Юшэн еще в первые годы, приняв бразды правления Востоком, вел себя на новом посту исключительно порядочно. Он ни разу никому не обмолвился, что его родители хотели узурпировать престол, собирая вокруг себя армию и сообщников для захвата столицы. Казалось, Гу Юшэн никак не выказывал обид на сборах и военных учениях, стремительно поднимаясь по карьерной лестнице и становясь самым могущественным воином в империи. Тем не менее военный совет во главе с императором не позволял ему иметь в подчинении стотысячное войско — лишь сравнительно небольшое — для защиты Востока. Вместо этого его земли превратились в учебный лагерь, на который стягивались воины других княжеств для прохождения сурового обучения.

Гу Юшэн вел добродетельную жизнь, принимая приказы императорского двора и следуя им без нареканий, склоняя голову тогда, когда требовалось. Спустя несколько лет, видя заслуги Гу Юшэна перед империей, военный совет снял с его плеч вину рода, словно ослабив путы на шее тигра и развязав лапы. И никто, даже ближайшие друзья не предполагали, что, как только это произойдет, в императорский дворец придет весть: великий генерал Гу собирает армию и ищет сообщников по всей империи для противостояния Югу.

Едва узнав об этом, Сяо Вэнь ветром помчался к другу на Восток, желая остановить его и умолять отступить. Гу Юшэн его и слушать бы не стал, не приди вместе с ним Тан Цзычэн. Северный князь был вторым по силе, едва ли не равным ему и его лучшим другом. Однако Гу Юшэн оставался непреклонным. Потребовалась дюжина северных воинов и два генерала, чтобы сдержать его в тот вечер перед походом на Юг. Тан Цзычэн мигом развеял все слухи и увел вражеское войско с собой на Север, казнив едва ли не половину командиров, за что некоторые в империи обозлились на него и затаили в сердцах обиду. Гу Юшэн провел в заточении пару лет, которые сбили с него спесь, и вновь стал послушным псом на службе у императора. Так было до того времени, пока в северное княжество не пришла беда, а после все связи между великими генералами оборвались.

Сяо Вэнь тяжело вздохнул и сказал дрожащим голосом:

— Иногда я думаю, что лучше бы ты и вовсе не возвращался с Севера, а остался бы там на всю жизнь. Огонь внутри тебя может потушить только время, Юшэн. Я умоляю тебя, брат, отступи…

Дочитав письмо, Гу Юшэн поднялся на ноги, скомкал лист и бросил его в камин. По-прежнему стоя к лекарю спиной и глядя, как пламя пожирает бумагу, он ответил:

— Я просто сделаю то, чего не смогли мои предки. В империи слишком многие недовольны правлением нынешнего монарха.

— Гу Юшэн!.. — крикнул Сяо Вэнь, стискивая кулаки.

Не дослушав его, Гу Юшэн продолжил:

— Когда правитель не справляется со своими обязанностями, кто-то же должен прекратить это, верно? — Он обернулся с мрачной усмешкой. — Война в любом случае вспыхнет через несколько лет, как бы ты сейчас ни скулил.

— Разве на Востоке дела идут хорошо?! Все ли довольны в твоих землях, а?! Империя слишком огромна, а правит ей один человек! Не существует системы правления, при которой все были бы счастливы! — Сяо Вэнь сделал несколько шагов к нему, пытаясь рассмотреть в его глазах хоть что-то, напоминающее согласие. Но тщетно. Сяо Вэнь чувствовал себя беспомощным оттого, что был не в силах остановить друга, как и тогда, а рядом с ним больше никого не было. — Да, проблемы есть, но и решать их мы должны вместе! И правители всех областей должны помогать его величеству в этом! Император пресек несколько войн, тогда как ты только и пытаешься разжечь их из-за обиды своего рода на то, что вас сослали в пустыни! Твои предки предали бывшего императора и поплатились за это!

— Ты беспокоишься за меня, — насмешливо вскинул бровь Гу Юшэн, — или за него?

Сяо Вэнь стиснул зубы, глядя на него повлажневшими глазами. Собрав остатки своей разбитой гордости и силы, он прошипел:

— Если ты и дальше намерен вынашивать планы измены, то тебе не место в моем доме!

Гу Юшэн внезапно двинулся на него, склоняя голову к плечу, и мрачно хмыкнул:

— В твоем доме? Этот дом куплен на золото Тан Цзычэна, так что поубавь-ка свой пыл, Сяо Вэнь.

Лекарь резко отвернул голову, словно от хлесткой пощечины. Его лицо полыхало от злости и обиды. Сжав кулаки, он хотел было развернуться к двери и сбежать, как та вдруг открылась.

Лю Синь сложил промасленный зонтик и переступил с ноги на ногу. Подняв голову и увидев Гу Юшэна, он некоторое время молчал. А после, задумчиво стукнув два раза тростью о пол, взял из рук Тан Цзэмина небольшой короб и прошел в зал.

— Ты вернулся, — чувствуя неловкость, сказал Лю Синь.

С того самого дня в горах Сюэ они так и не поговорили толком. Гу Юшэн не думал извиняться, а Лю Синю было попросту незачем начинать разговор первым. Когда они были в пути, все их перепалки заканчивались сами собой, но теперь все изменилось.

Не глядя на двух мужчин, Лю Синь прохромал в сторону мастерской:

— Вэнь-гэ, я купил твои любимые тыквенные пирожные, идем.

Молча проводив его хмурым взглядом, Гу Юшэн непонимающе посмотрел на Сяо Вэня. Их враждебность притихла, словно сметаемая белоснежными одеяниями юноши, которые тянулись за ним, как павлиний хвост. Когда дверь за юношей и мальчиком закрылась, Гу Юшэн спросил:

— Почему он хромает?

Сяо Вэнь провел по лицу ладонью, стряхивая остатки гнева и обиды, и устало выдохнул:

— Война не всегда где-то там, Гу Юшэн. Иногда она может происходить прямо у тебя под носом. — Сказав это, он тоже скрылся в мастерской.

Глава 56. Жажда тепла

У Сяо Вэня немного кружилась голова. Заметив вопросительный взгляд Лю Синя, он быстро напустил на себя вид «все в порядке, не о чем беспокоиться». Но, поняв, что эта маска не ввела друга в заблуждение, он добавил:

— Просто немного устал за последние дни.

Лю Синь поставил на стол короб и потянулся за чайничком. Разлив ароматный чай по чашам, он сказал:

— Я почти выздоровел, так что могу вернуться к работе.

Сяо Вэнь тут же замахал руками:

— Нет-нет, ты все равно ни с чем не сможешь помочь. Наших заготовок для лекарств вполне хватает, мы хорошо постарались осенью. Сейчас я просто… — замешкался он.

— Что?

Сяо Вэнь поднял на него усталый взгляд и вкратце рассказал о событиях в управлении стражников и о том, что занят выявлением яда.

— Неужели он настолько редкий, что даже ты с таким не сталкивался? — задумчиво спросил Лю Синь.

— Я узнал несколько компонентов, но еще один никак мне не поддается. Не знаю, сколько времени это займет.

— Уверен, ты справишься, — ободряюще улыбнулся Лю Синь.

— Почему бы просто не оставить это дело Дун Чжунши? В любом случае это его подданная и его город, пусть сам и разбирается, — сказал Тан Цзэмин и поднял на стол Шуцзы, который все это время тянул его за штанину, лежа внизу. Черепахе отчего-то ужасно не нравилось ползать по полу, пока остальные сидели на стульях. Оказавшись на столе, она довольно засопела, глядя на всех.

— Мысль, конечно, неплохая, — тихо рассмеялся Сяо Вэнь, — но я никогда не мог оставаться в стороне, когда требуется помощь.

Лю Синь выглядел задумчивым и, казалось, не услышал последних слов. Заметив это, Сяо Вэнь чуть нагнулся и заглянул в его лицо. Лю Синь тут же мотнул головой:

— Я все думаю о том твоем втором имени. На днях я прочел трактат «Аналекты великого учителя». Там сказано, что первый великий учитель, будучи наставником прежнего императора, избрал политику изменения имен. Но в стране тогда была разруха, а он начал правление слишком уж издалека, поэтому немногие его поддержали.

Сяо Вэнь улыбнулся, отпивая чай:

— Полагаю, ты еще не дошел до второго трактата, где сказано, что после его политики изменения имен дела в стране удивительным образом наладились. В древности детей называли ужасными, даже отвратительными именами: гниль, вонь, грязь, похоть. Люди полагали, что уберегают своих чад от демонов: якобы те думали, что дети с такими именами нелюбимые и ненужные в семье, и не зарились на них. Однако имя очень влияет на судьбу человека.

— Неправильное имя приводит к отсутствию оснований, а отсутствие оснований, в свою очередь, мешает достичь истинного успеха в делах, — задумчиво протянул Лю Синь, крутя в руках пиалу.

— Верно, — откусив тыквенное пирожное, согласился Сяо Вэнь. — Благодаря политике великого учителя о вторых именах люди наконец-то стали черпать силы из своих имен, отражающих суть. Например, тот, кто был «гнилью», стал «тигром», а тот, кто был «грязью», стал «чистотой». С таким созвучием и живется проще, разве нет? — развел руками Сяо Вэнь.

— Мм, — одобрительно кивнул Лю Синь. — Тогда почему ты так отреагировал на свое первое имя?

Сяо Вэнь поразмыслил немного, вспоминая ту ночь, и ответил:

— Первое имя дается либо родителями, либо учителем. Мне мое дала матушка. Оно часть меня и поэтому в устах врагов звучит как плевок в душу. Его знают лишь родственники и близкие. Но я в любом случае не жалею, что вы оба узнали мое первое имя, — глубоко втянув воздух, он кивнул, приподнимая уголки губ. — Второе имя дается по достижении брачного возраста. Почему же у тебя его до сих пор нет?

Сбитый с толку Лю Синь кашлянул, неловко улыбнувшись:

— Не знаю, мне его никто не давал.

— Тогда я назову тебя! Ты сам сказал, что ты мой ученик! — оживился Сяо Вэнь, глядя на друга горящими глазами.

Лю Синь мог поклясться, что если он сейчас приподнимется над столом, то увидит виляющий рыжий хвост Сяо Вэня. Прыснув в чай, он сказал:

— Я еще не принес тебе ученических обетов, не поклонился и не налил тебе особенный чай для таких случаев.

— Ай-я-я… — махнул рукой Сяо Вэнь. — Не нужно мне кланяться, а чай мы с тобой и так каждый вечер пьем. Обеты?.. — Он почесал в затылке. — Ну, да, обеты важны, да и ритуальную особенную бумагу сжигать надо. — Сяо Вэнь насупился и застыл в нерешительности, а потом внезапно улыбнулся: — Ладно, может, не сейчас, но однажды! Нам ведь некуда спешить, верно?

Лю Синь вдруг почувствовал укол стыда, глядя на воодушевленного Сяо Вэня. Он заставил себя улыбнуться, ощущая пустоту в желудке, словно не ел несколько дней.

— Да… некуда спешить.

Сяо Вэнь кивнул и принялся подливать всем чай, болтая ни о чем.

— У всех есть вторые имена? — словно сквозь толщу воды услышал Лю Синь вопрос Тан Цзэмина.

— Да, даже у Гу Юшэна, но он его вряд ли помнит, — усмехнулся лекарь.

По дороге домой, разойдясь с Сяо Вэнем на площади, Лю Синь все раздумывал над утренним разговором. Он до сих пор ощущал где-то внутри эхо беспокойства, вспоминая настроение лекаря. Даже домой возвращаться не хотелось, потому что над камином теперь висел подаренный Сяо Вэнем гобелен с двумя красными птицами — прежний затерялся где-то, и Лю Синь полагал, что не без помощи лекаря. Каждый раз глядя на двух птиц, парящих в облаках, ему становилось невыносимо тоскливо. Он не должен был так сближаться ни с кем из своих нынешних друзей. Единственное, что должно было заботить его, — это знания, которые он мог получить в этот короткий отрезок времени в год; знания, которые в будущем помогут ему выжить. Только это и больше ничего. Но, находясь в кругу всех этих людей, как мог Лю Синь не проникнуться к ним всем сердцем? Они прошли через многое: вместе жили, вместе страдали и вместе делили последний маньтоу и горсть риса. В конце концов, только камень не испытывает человеческих чувств, а Лю Синь хоть и плохо распознавал и проявлял некоторые чувства, но камнем отнюдь не был.

Думая обо всем этом, он принял решение отказаться от предложения Сяо Вэня собраться сегодня вечером у него. И отклонять будущие предложения — или хотя бы принимать их пореже.

Следующие несколько дней прошли в суматохе. Близился Новый год, и люди, пусть и в полуразрушенном городе, все же пытались создать праздничное настроение. На площади даже вывесили гирлянды нескольких общин с пожеланиями и просьбами о подарках нуждающимся. Любой мог выбрать себе разноцветный листок с гирлянды и исполнить чье-то желание. Они были разными, вещественными в основном: кто-то желал одеяло, кто-то свечу или лампу, а некоторые — одежду. Так или иначе, все предметы были связаны с теплом, о котором каждый мечтал в эту холодную зимнюю пору. Сироты, оставшиеся без родителей и дома, жили в общинах и нуждались в таких подарках больше всего. Лю Синь, ничем не занятый в эти дни и помнящий о тоске в это время года, наугад выбрал несколько листков. Он всегда чувствовал себя немного грустно зимой, но не мог понять, откуда взялась эта тоска. Своего родного дома Лю Синь не помнил, родителей и вовсе не знал, но отчего-то иногда ему хотелось свернуться в клубок у камина и дрожать как одинокий осиновый лист, в душе обливаясь слезами. Чтобы не думать об этом, Лю Синь пытался отвлечь себя делами, поэтому и занялся подарками для общин. Тан Цзэмин, так же загоревшийся этой идеей, даже устроил сбор средств в сыхэюане. Видя это, и люди стали откликаться на просьбы нуждающихся, вспоминая, каким ранее был Яотин, никогда не оставлявший своих в беде.

Даже старик Чэнь, проживший полжизни в одиночестве после того, как его жена сбежала с богатым торговцем, пока сам он старался наладить дело в вольном городе, не остался в стороне. Сначала он отдал с десяток запасных одеял, нефритовых подушек и две дюжины комплектов одежды, а после привлек к помощи пару десятков своих влиятельных друзей. Одинокий старик так увлекся помощью детям, что не заметил, как приютил у себя двух десятилетних сироток. Глядя на пару близнецов, крутившихся возле него, старик никак не мог нарадоваться. Своих детей у него никогда не было, и на внуков он не надеялся, однако именно в этот Новый год обзавелся сразу двумя.

Лю Синь видел, как Яотин оживает, и даже у него появлялось новогоднее настроение, несмотря на то что отродясь его не испытывал. Он наведался с Тан Цзэмином в тканую лавку господина О и за беседой с чашей чая умудрился прилично сбить цену на множество комплектов теплой одежды и материалов для их пошива. Хотя он и подозревал, что виновником такой щедрости был Тан Цзэмин, который крутился среди рулонов ткани, расхваливая владельца и его ремесло и сверкая хитрыми глазами.

Совсем скоро зажиточных лавочников, которые всеми способами избегали помощи нуждающимся, начали всенародно порицать. Горожане понимали лавочников — все еще помнили, в каком упадке недавно пребывало их дело. Но, несмотря на это, торговцев как можно убедительней пытались привлечь к благотворительности и предлагали помощь в ответ. Способ оказался действенным, но отнюдь не со всеми.

Лю Синь спокойно отпил чай, игнорируя стенания Шуя Ганъюна, который вцепился себе в волосы, распластавшись по столу перед ним.

— Нет у меня денег! Мне вон еще лестницу чинить и задний двор… — в конце концов проворчал Шуя Ганъюн.

— Мы поможем с этим, и тебе не придется платить рабочим, — улыбнулся Лю Синь.

— Вот именно, мы все сделаем, и это будет еще более выгодным для тебя! Чего разнылся? Древесина тоже за мной, — громко сказал Го Тайцюн с набитым ртом. Вновь откусив от горячей лепешки, он посмотрел на только что вернувшуюся с рынка Ма Цайтянь и ткнул пальцем в Шуя Ганъюна.

Ма Цайтянь нежно улыбнулась и схватила Шуя Ганъюна за ухо, слегка потрепав его со словами:

— Не скупись и отдай хотя бы один мешочек золота. Ни на миг с ними не расстаешься.

Лю Синь знал, что Ма Цайтянь, ушедшая со службы, пусть и неофициально, большую часть времени проводит в общинах, где помогает детям и старикам. Золота у нее имелось немного, но то, что она обучала сирот грамоте и отвлекала от скорбных мыслей, было гораздо ценнее.

— Мне нужно это золото, ладно? — умоляюще посмотрел на нее Шуя Ганъюн. — Не могу пока сказать для чего, но оно мне очень нужно.

— А я-то думал, что братец Шуя расхваливал свою таверну не просто так, — лениво протянул Тан Цзэмин, осматриваясь по сторонам со сложенными на груди руками. — Все гордился, что дела пошли в гору. Как думаешь, ифу, раз он столь беден, можем ли мы подбросить ему пару золотых?

Больше всего в жизни Шуя Ганъюн ненавидел две вещи: подачки и оскорбления в адрес своей семьи. Была еще и третья, но с ванильным вином он кое-как смирился, поскольку то было любимым напитком Ма Цайтянь.

— Ты!.. — указал Шуя Ганъюн на Тан Цзэмина, скривив губы. — Ах ты… провокатор мелкий! Лю Синь, — перевел он палец на парня, назидательно покачивая им, — ты должен лучше воспитывать этого мальца. Гляди-ка, он у меня уже золото вымогает! Вот ведь плут, не то что наша воспитанная А’Ши! — покачал он головой, с чувством собственного превосходства глядя на Лю Синя и Тан Цзэмина.

Заметив движение рядом с собой, Шуя Ганъюн резко обернулся. Ма Жуши с танхулу во рту стояла перед ним с вытянутой рукой, мерцая большими глазами. Убрав сладость, она серьезно сказала тоненьким голоском:

— Золото.

Шуя Ганъюн с грохотом уронил голову на стол и захныкал:

— Меня только что ограбила пара детей!

Дун Чжунши, занятый делами гильдии, лишь через несколько дней узнал о том, что в городе тут и там возникают места сбора средств для помощи нуждающимся. С учетом того что за последнее время его авторитет главы города ощутимо упал в глазах горожан, он никак не мог остаться в стороне, не желая еще больше терять лицо и уважение. В тот же день по его приказу во все места сбора средств доставили золото из его личной казны, провиант и ткани. Более того, он заставил и других глав примкнуть к помощи Яотину и остальным пострадавшим от беспорядков городам. Народ с недоверием относился к таким дарам, поначалу и вовсе не желая принимать их. Однако, когда Сяо Вэнь и Лю Синь начали лично распределять подарки, с радостью все приняли, рассыпаясь в благодарностях. Лю Синь не мог понять их логики, но, видя, что это помогает нуждающимся, не находил ничего плохого в том, чтобы выступить посредником. Узнав об этом, Дун Чжунши едва не принялся вырывать волосы на голове, кипя от несправедливости.

Как бы то ни было, сборы средств действительно возымели эффект. Теперь у всех бездомных появилась крыша над головой, а новые дома строились с удвоенным рвением.

В один из вечеров Сяо Вэнь возвращался из управления. Уныло бредя по дороге, он никак не мог справиться с ощущением, что Лю Синь будто отдаляется от него. Поначалу он убеждал себя в том, что Лю Синь и Тан Цзэмин просто были заняты и из-за усталости отказывались проводить с ним время, но с каждым днем в это верилось все труднее. Сегодня эти двое и вовсе ушли в «Хмельной соболь» в сопровождении Ма Цайтянь и Ма Жуши. Сяо Вэнь узнал об этом случайно, услышав их из-за угла. Поджав губы и часто заморгав, он припомнил недавний разговор с Гу Юшэном, когда решил по глупости поделиться с ним своими переживаниями.

— Ты слишком навязчивый, — сказал Гу Юшэн, окуная кисть в тушечницу.

— А ты грубый! — вспыхнул Сяо Вэнь. — Извиниться перед ним не собираешься?

— Нет.

Чувствуя обиду и стыд за такие слова, Сяо Вэнь решил ударить в ответ побольнее:

— Знаешь, что я думаю? Тебе не все равно, и именно поэтому ты так легко позволил ему уйти в тот раз! Ты все то время пытался отгородить Тан Цзэмина от него, но в конце концов понял, что Лю Синь тоже становится тебе другом и от этой привязанности пора избавляться, я прав?

Гу Юшэн тяжело выдохнул и поднял на лекаря нетрезвый взгляд:

— Сказать тебе, что именно натолкнуло меня на эти мысли?

Сяо Вэнь сложил руки на груди и вскинул подбородок, глядя на него сверху вниз.

— Он просто смертный человек. К тому же глупый и раздражительный.

Взмахнув рукавами, Сяо Вэнь вылетел из комнаты и все последующие дни не разговаривал с ним. А Гу Юшэну, казалось, только в радость была тишина: лекарь теперь не трещал без умолку, мешая ему заниматься делами. Находиться с Гу Юшэном в одном доме становилось день ото дня все невыносимей. Пару раз Сяо Вэнь даже оставался на ночь в общинах, прикрываясь помощью больным и тем, что за ними нужен постоянный уход.

Тряхнув головой, Сяо Вэнь уже свернул на дорогу, ведущую к его дому, но на ней, как назло, столкнулись две телеги и перекрыли путь. Увидев под ногами разбросанный уголь и разбитые яйца, Сяо Вэнь устало выдохнул и пошел в обход через соседнюю улицу. Проходя по рынку между прилавков и торговых палаток, он услышал громкий голос.

— Не волнуйтесь, господин! Видя ваш недуг, я сложу только самые свежие овощи! Можете довериться мне! — вещал пухлый торговец, поблескивая маленькими глазками.

Пройдя меж снующих туда-сюда людей, Сяо Вэнь увидел, как этот торгаш накладывает в хлипкую корзинку гнилой картофель и черную морковь с пожухлой листвой. Прищурившись, он даже заметил пару камней, которые пройдоха подложил, чтобы увеличить вес корзины. Напротив прилавка стоял худощавый высокий юноша, раскланиваясь в благодарность за помощь. Большой черный пес, сидящий рядом, лениво зевал и почесывал задней лапой ухо.

Не раздумывая Сяо Вэнь рванулся вперед и перехватил руку торговца, в которой была зажата гнилая морковь с камнем под ней.

— Да как вам не стыдно! — громко сказал он. Люди вокруг начали оборачиваться и перешептываться, подходя ближе.

— Ха-ха!.. — растерянно засмеялся торговец, озираясь по сторонам и наливаясь багрянцем от каждого нового взгляда. — Чего это вы хватаете меня, господин?.. — Быстро забегав глазами, он вдруг заголосил: — Люди, вы только гляньте! Меня, честного человека, посреди дня пытаются нагло обокрасть! Хлыщ проклятый! Выглядишь как знатный господин, а на деле на морковь мою позарился?! Вот позову сюда стражу, будешь зн…

Сжав зубы, Сяо Вэнь подхватил корзинку и высыпал из нее всю гниль:

— Честный человек, говоришь, а?

Слепой юноша отступил, почуяв смрад гнилых овощей, которые разбивались о прилавок.

— Ах ты погань проклятая! — громко закричала какая-то старушка, указывая на торговца пальцем. — Слепца решил обобрать?!

Люди тут же окружили лавку. Пара крепких мужчин даже засучили рукава. Не теряя ни секунды, Сяо Вэнь подхватил корзинку, взял за руку Чоу Лицзы и кое-как выбрался из давки. Парень растерянно смотрел перед собой, пытаясь нащупать голову пса, который беспокойно крутился вокруг него. Шум и крики, казалось, сбили его с толку, и теперь он даже не знал, в какой стороне его дом. Сяо Вэнь поудобнее перехватил его руку и качнул ею, привлекая внимание:

— Эй, не бойся.

Чоу Лицзы отступил на два шага и отвернулся, опустив голову:

— Вы тот самый…

— Да, это я. Идем. — Сяо Вэнь потянул Чоу Лицзы через несколько рядов, подальше от шума. Осторожно обходя людей, он привел юношу к лавке, в которой всегда покупал овощи. Кивнув знакомому торговцу, Сяо Вэнь принялся складывать в корзинку свежие овощи и фрукты, но увидел, что дно у нее прохудилось, и огляделся по сторонам. Кинув торговцу пару медных монет, он подхватил с соседнего прилавка новую корзинку и начал перекладывать в нее овощи. Слепой юноша рядом стоял ни жив ни мертв, комкая в руках края своего старого халата.

Расплатившись, Сяо Вэнь вновь взял Чоу Лицзы за руку и повел за собой. Словно очнувшись, юноша вырвал ладонь:

— Что вам нужно? Что вы делаете?

— Я… — Сяо Вэнь осекся. Слепой вряд ли понимал суть его действий и то, почему он водил его туда-сюда, ничего не объясняя. Осознав свою оплошность, Сяо Вэнь неловко прокашлялся и сказал: — Я набрал тебе свежих овощей. Тот торговец хотел тебя обмануть, подкладывая гниль и камни. Видимо, ты не в первый раз натыкаешься на обманщиков, даже дно твоей корзины проломлено камнями. Я купил новую.

Чоу Лицзы опустил голову, хмуря брови и выглядя донельзя смущенным:

— Я и сам могу купить себе корзину и овощи.

— Сам? Да тебя чуть гнилью не накормили, парень.

— Даже если и так, вам-то какое до этого дело?

Сяо Вэнь шагнул ближе, всматриваясь в его лицо и прикрытые глаза, которые взволнованно двигались, не в силах на чем-либо остановиться.

— Слушай, иногда просто можно сказать «спасибо».

— В самом деле? А я вот что-то не припомню, чтобы вы поблагодарили меня в тот раз.

Сяо Вэнь был ошеломлен. Наделенный красноречием и всегда знающий, что ответить, он то и дело робел и терялся перед юношей на несколько лет младше себя. Вновь обретя дар речи, он глубоко вздохнул и на выдохе произнес:

— Я виноват, извини меня за тот раз. Просто нападение и то, что я проснулся невесть где, выбили меня из колеи. — Склонив голову, он добавил: — И я очень благодарен тебе за помощь. Правда. Даже не знаю, что было бы со мной и моей репутацией, найди меня кто-нибудь из горожан валяющимся пьяным в переулке. — С неловким смешком он вновь посмотрел на парня. Чоу Лицзы по-прежнему выглядел смущенным и хмурился. Ча, сидящий рядом, мрачно смотрел на лекаря немигающим взглядом, подставив голову под пальцы хозяина.

— Ладно, — кашлянув, сказал Чоу Лицзы, топчась на месте.

Подхватив его под руку и не дав вырваться, Сяо Вэнь направился к дому юноши. Они некоторое время шли молча, прежде чем Чоу Лицзы перестал отстраняться от него, смирившись с вынужденным провожатым. Глядя на него с улыбкой, Сяо Вэнь спросил:

— Ты такой худой. Наверное, питаешься не пойми чем, натыкаясь на таких вот обманщиков?

Чоу Лицзы отвернул голову и фыркнул:

— Я не ем гниль. Иногда попадаются и хорошие овощи. Их мало, правда…

— В этот раз у тебя много овощей и фруктов, ешь побольше, — улыбнулся Сяо Вэнь, приподнимая корзинку, но тут же понял, что это бессмысленно, и неловко опустил ее.

Чоу Лицзы был неразговорчив и почти на все вопросы отвечал односложно, но Сяо Вэня это не смущало. Всю дорогу он рассказывал о том, как выглядит Яотин и что попадается на их пути: разноцветные светящиеся гирлянды, ледяные драконьи горки, снеговики и даже прохожие, — не умолкая, он в красках описывал все. Боясь, что своей болтовней отпугнет нового знакомого, Сяо Вэнь то и дело вглядывался в его лицо и вздыхал с облегчением, не видя на нем ни тени неприязни. Наоборот, юноша явно жадно вслушивался в слова, хоть и держался отстраненно, не участвуя в разговоре.

Когда они почти дошли до маленького грязного переулка, Чоу Лицзы сказал:

— Дальше я сам, спасибо.

Сяо Вэнь вдруг с тоской подумал, что сейчас ему вновь предстоит вернуться в дом, где его «ждали» только мрачный Гу Юшэн и Цзин, опять погрузившийся в медитацию. Лекарь посмотрел на корзинку и вдруг сказал:

— О! Мы забыли купить мясо.

Чоу Лицзы помотал головой:

— Я не ем мясо.

Сяо Вэнь задумчиво уставился на снег под ногами, вспоминая давний разговор с Лю Синем и то, что он знал о таких людях. Учитывая недуг парня и место, где он жил, вряд ли его можно было относить к третьей категории, к которой принадлежал Лю Синь.

— Ты сможешь сам приготовить еду?

— Да, я сварю суп и пожарю овощи.

Помолчав еще немного, Сяо Вэнь спросил, игнорируя протянутую к корзинке руку:

— Как же ты готовишь, если не видишь, когда закипает вода или масло?

Чоу Лицзы ничего не ответил, вновь отворачивая голову. Догадавшись о чем-то, Сяо Вэнь перехватил его руку и взглянул на пальцы, покрытые ожогами.

— С ума сошел?! — закричал он, потрясенно распахнув глаза.

— Вас это не касается. Живу как могу. Отдайте корзинку. — Чоу Лицзы вновь потянулся к плетенке.

Не обратив внимания на просьбу, Сяо Вэнь перехватил его ладонь и двинулся к старенькому дому, силком таща парня за собой.

— Я готовлю отличные жареные овощные рулетики, дисаньсянь[15] и шаобины[16]. Идем!

Глава 57. Вино, омела и алые ленты

Рано утром Шуцзы выполз из комнаты Лю Синя, сонно моргая. Он медленно перебирал лапами в сторону гостиной, пока не замер на ее пороге.

Довольно ворча, гарпия копалась в мисках с едой, опустошая их и после переворачивая ударами когтистой лапы. Черепаха сузила глаза и, хищно вильнув задницей, стремительно — насколько могла — поползла в сторону наглой птицы.

Байлинь, самодовольно пожирая чужую еду и едва ли не прыгая от удовольствия, вдруг замер, распахнув глаза и выронив из клюва морковь. Он попытался пошевелить хвостом и в следующий миг неуклюже взмыл вверх, издавая совсем уж позорное кудахтанье и оборачиваясь на лету.

— Э нет. — Подоспевший Тан Цзэмин подхватил на руки Шуцзы, в пасти которого была зажата пара перьев. Ткнув пальцем в клюв скачущей гарпии, пытающейся допрыгнуть до черепахи, он сказал: — Я поставил твои миски в другой части комнаты. — Но, посмотрев туда, Тан Цзэмин устало покачал головой: миски были пусты.

— Со следующего года вы оба садитесь на диету… — проворчал он, опуская черепаху на стол. Шуцзы выплюнул перья, с прищуром глядя на гарпию, которая тут же попыталась всунуть их обратно в хвост. Впрочем, безуспешно.

Тан Цзэмин насыпал им еды поровну и упал на софу, складывая руки на груди.

Лю Синь еще затемно ушел куда-то вместе с Го Тайцюном, который влетел в их дом посреди ночи, что-то выкрикивая, сверкая глазами и размахивая руками. Судя по его возбуждению, случилось нечто невероятное. Не теряя времени, Лю Синь подхватил плащ и трость и поспешил за другом. Тан Цзэмин даже толком сообразить не успел, что произошло, когда вышел из комнаты, разбуженный криками.

Он откинулся на спинку софы, прикрывая веки и пытаясь сосредоточиться на чем-то другом. Тут же вспомнился недавний вечер, когда Лю Синь сидел возле камина, попивая грушевое вино. Щеки его немного раскраснелись, а глаза приняли невероятно яркий блеск в свете огня; и даже его губы, имеющие обычно персиковый цвет, порозовели и с каждым глотком складывались в еще более яркую улыбку. Он пьянел совсем не так, как другие.

У Тан Цзэмина были плохие воспоминания о вине. Та старуха, напиваясь дешевым рисовым вином, била его с еще большей яростью. Гу Юшэн мрачнел и свирепел, когда перебирал, и в последнее время это случалось все чаще. Цзин с каждым глотком уходил глубже в себя, а Сяо Вэнь творил странные вещи, едва поспевая за своим меняющимся в доли секунды настроением. И только Лю Синь, наливаясь хмелем, ярко улыбался и становился более разговорчивым, чем обычно, рассказывая истории или мурча что-то себе под нос.

Тан Цзэмин вдруг распахнул глаза и подумал, вспоминая улыбку ифу: станет ли он таким, как Лю Синь, если выпьет вина?

В последнее время он ловил себя на мысли о том, что хочет разделять с Лю Синем не только горячий чай. После вина Лю Синь становился более открытым, а значит, мог бы обсудить с ним свои тревоги. Если Тан Цзэмин выпьет вина, станет ли Лю Синь более открыт и к нему? Возможно, изменятся их разговоры, и Лю Синь будет беседовать с ним как со взрослым, делясь мыслями, а не видя в нем лишь несмышленого юнца. Тан Цзэмин хотел бы проводить вечера за чашей вина, обсуждая волнующие их темы. Но все, чего он удостаивался, — это забота и наставления во время всех их бесед.

Но он уже не мелкий, понятно?

С этими мыслями Тан Цзэмин встал и решительно направился к полному кувшину грушевого вина. Понюхав его, он остался доволен и наполнил чарку. Выпив ее в три глотка, он замер, прислушиваясь к своим ощущениям.

Ему было сладко. Лю Синю, должно быть, тоже, потому он так и любил белое грушевое вино. В следующий миг, посмотрев на чарку и на кувшин, Тан Цзэмин отшвырнул первую за плечо и припал губами к полному сосуду, делая жадные глотки.

Лю Синь возвращался из «Хмельного соболя» в приподнятом настроении, раздав пару тумаков своим друзьям. Его подняли ни свет ни заря лишь для того, чтобы он оценил размеры горки, которую пьяные Шуя Ганъюн и Го Тайцюн вылепили на заднем дворе таверны. А точнее, отсутствие горки — она рассыпалась в большой сугроб, который они хотели вновь сделать горкой, поэтому и позвали еще одного помощника, вытащив его из постели.

Лю Синь и Ма Цайтянь, которую разбудили по той же причине, спокойно пили горячий чай, сидя в тепле на веранде. Наблюдая за ворчанием и плачем двух парней, лепивших горку под их чутким руководством, они не испытывали ни малейшего желания помочь им и наслаждались зрелищем. Когда горка, а точнее ее подобие, вновь была построена, Лю Синь с чувством исполненного долга одобрительно кивнул и отправился домой. В качестве извинений Ма Цайтянь вручила ему корзинку мандаринов и связку персиков в карамели, чему Лю Синь несказанно обрадовался.

По дороге он вдруг почувствовал, как его охватило праздничное настроение, затопившее грудь. Свернув на рынок, он принялся скупать разнообразные сладости, желая подсластить предпраздничные дни.

Яотин пестрел яркими красками даже днем. Отовсюду слышался звон колокольчиков и переливы смеха; звучали крики зазывал и актеров, дающих представления. Все чаще на пути Лю Синя разворачивались приготовления к ярмарке, музыкальные палатки и лавки с новогодними украшениями. Прикупив к снеди еще и несколько особенно приглянувшихся ему украшений, талисманов и зимних цветов, Лю Синь направился в сторону дома. Жизнь наконец-то налаживалась, и даже ночные кошмары почти не беспокоили его. Все прочнее в нем укоренялась мысль о том, что неплохо было бы прожить так всю жизнь. Лю Синь наконец принял решение покинуть Яотин вместе с Ван Цзянем после празднования Нового года, чтобы найти дом подальше отсюда и спокойно прожить с Тан Цзэмином в небольшом городке все отведенные ему годы, не зная тревог.

Глубоко вдохнув приятный зимний запах с оттенком хвои, он поднялся по внешней лестнице на второй этаж и отворил дверь. В следующую секунду Лю Синь свел брови к переносице и прикрыл нос рукавом.

Стояло раннее утро, и недавно взошедшее солнце заливало светом всю гостиную, которая выглядела так, словно кто-то бросил в нее бомбу и захопнул дверь. Повсюду царил беспорядок. В комнате было некуда даже ступить! Куда ни глянь, везде валялись алые ленты, подушки и ветви омелы. А терпкий запах, витавший в воздухе, был подобен удушливой волне, обрушившейся на Лю Синя. Чем больше он оглядывался по сторонам, тем сильнее ему казалось, что их дом наглейшим образом обнесли. И он бы поверил в это, если бы не блюда с печеньями, тут и там громоздящиеся друг на друге. Они все еще источали теплый пряный аромат, словно их совсем недавно достали из печи. Печенья были кривоватыми и слегка подгоревшими, а разноцветные глазурные рожицы наводили на мысли кое о чем похуже ограбления.

Осторожно перешагнув через моток гирлянд и пару бумажных фонарей с криво нарисованными дикими гусями, Лю Синь пылающим взглядом обшаривал гостиную, выискивая виновника этого хаоса. Тот нашелся быстро — лежал на столе в позе звезды. Весь обмотанный новогодней красной лентой с пожеланиями счастья и благополучия, Тан Цзэмин беззаботно дрых, что-то причмокивая себе под нос и подергивая левой ногой.

Лю Синь медленно перевел взгляд на пол, где валялось три винных кувшина. Половина их содержимого была пролита на ковер, от которого теперь смердело. Рядом с кувшинами лежали топор, пила и стремянка. И все бы ничего, но тут же лежал и Лимин без своих ножен, которые еще предстояло найти в этом беспорядке! Судя по всему, затупившиеся предметы были неспособны разрезать омелу, поэтому Тан Цзэмин воспользовался мечом.

«Где он вообще взял омелу?!» — подумал Лю Синь.

Среди этого бардака и грязных луж от принесенного с улицы снега Лю Синь был единственным чистым пятном. Кое-как подняв перевернутую софу, под которой и обнаружились ножны, он уже некоторое время сидел на ней, тихо постукивая ногтем по подлокотнику и не сводя взгляда с раскрытой книги на коленях. Сделав глоток уже остывшего чая, Лю Синь краем глаза заметил, что Тан Цзэмин заворочался, просыпаясь. На очередном повороте он слетел со стола, с глухим хлопком упав на омелу и ленты.

Слыша ворчание и все так же не поднимая глаз, Лю Синь спокойно сказал:

— Ты проснулся.

Тан Цзэмин тут же замер, упершись руками в пол, и несколько раз медленно моргнул. Поняв, в каком состоянии показался перед Лю Синем, Тан Цзэмин зажмурился, со стуком опуская голову обратно на пол. Волна жара прокатилась по всему телу, и он почувствовал тошноту. Но еще более ярким чувством был стыд. Тан Цзэмин неловко огляделся и увидел весь кавардак, что он натворил.

Виски ломило, и все рябило перед глазами. В голове всплывали обрывки воспоминаний. Последнее, что Тан Цзэмин помнил ясно, — как он допил остатки вина из первого кувшина, ощущая невообразимую легкость и душевный подъем. Увидев мешок муки и карамель, он тут же загорелся идеей напечь сладких пряников и печенья, которые так любил Лю Синь. Вслед за этим он затосковал по праздничной атмосфере, но тоска тут же была сметена мыслью о красивой омеле, что росла на заднем дворе. Обменяв тарелку печенья на пилу и стремянку у внуков старика Чэня, Тан Цзэмин забрался на дерево и принялся срезать ветви. Однако, не получив желаемого от заржавевшей пилы, он вернулся со сверкающим мечом и взлетел на дерево под восторженные выкрики двух десятилеток. А дальше — какая-то череда смешанных эмоций и ярких картинок с красными лентами и украшениями, вихрящимися вокруг него, пока сам он кружился на столе, чувствуя легкость во всем теле.

Прижав ладонь к виску, Тан Цзэмин со стоном кое-как сел на колени. Поборов стыд и смущение, он чуть повернул голову, различая сквозь ресницы светлый силуэт перед собой. Сглотнув, Тан Цзэмин пополз в его сторону. Едва ли не на ощупь добравшись до Лю Синя и сфокусировав на нем хмельной взгляд, он часто заморгал. Увидев на столике перед юношей пузатый чайничек, исходящий приятным ароматом, Тан Цзэмин почувствовал невыносимую жажду, словно он уже несколько дней шел по пустыне, попутно заталкивая в горло весь ее песок.

— Ифу, не мог бы ты…

Лю Синь вскинул бровь, глядя в книгу:

— Налить тебе чай? Сварить похмельное снадобье?

— Ифу, ты лучший… — выдохнул Тан Цзэмин, расплываясь в хмельной улыбке. Облегчение затопило его грудь, когда он услышал эти слова.

— Конечно, я мог бы, — приподнял уголки губ Лю Синь, наконец оторвавшись от страниц и взглянув на Тан Цзэмина, который положил локти на стол и смотрел на юношу лучащимися глазами. — Но не буду. — С хлопком закрыв книгу, Лю Синь, все так же понимающе улыбаясь, добавил: — А теперь подними свою задницу и убери весь бардак, что ты устроил.

Тан Цзэмин испытал желание уронить голову на стол.

— Я уберу… Я все уберу… Только можно мне для начала…

— Нет, нельзя, — улыбка слетела с лица Лю Синя, сменяясь ехидным прищуром. — Я хочу, чтобы ты прочувствовал свое первое похмелье от и до. Каждую секунду, каждый миг. — Вскинув бровь, он добавил: — А после сделал вывод, стоит ли тебе пить в таком возрасте или же нет.

Тан Цзэмин со стоном уперся головой в стол, что-то горестно подвывая и чувствуя в висках стучащие молоточки. Лю Синь едва сдержал смешок, глядя на него. Напустив на себя серьезный вид, он откинулся на спинку софы и вновь открыл книгу. Тан Цзэмин предпринял несколько попыток подняться, желая разжалобить Лю Синя своим несчастным видом. Но тот лишь постучал пальцем по чайничку.

— Метла и швабра в кладовке. И принеси мне, пожалуйста, чай.

Похмелье за уборкой проходило медленно и беспощадно, но Тан Цзэмин, стиснув зубы, принял этот бой с гордо поднятой головой… и руками, которыми стаскивал с гобеленов под потолком расписные ленты и фонари. Лю Синь, поджав губы и искоса поглядывая на него, пытался отвлечься за чтением, но гораздо более увлекательно было наблюдать за попытками подопечного выглядеть бодрым и полным сил.

Когда Тан Цзэмин с горем пополам закончил уборку, то принялся, пыхтя, расхаживать по коридору с видом провинившегося щенка, ждущего прощения хозяина. Было ясно, что он изо всех сил хочет подлизаться, но, видя суровое выражение лица Лю Синя, не знает как. А парень и вовсе не желал помогать ему в этих метаниях.

«Пить в таком возрасте! Тан Цзэмин, ты из ума выжил?!»

Лю Синь помнил, что сам впервые попробовал вино у старика Мо в книжной лавке. В тот день ему исполнилось шестнадцать, и свой день рождения он отмечал в обществе старика и пыльных книг. Взглянув на него, лавочник поставил на стол, заставленный овощными закусками, старую горлянку яблочного вина. Замешкавшись, Лю Синь спросил, не лучше ли ему будет сбегать за бутылочкой байцзю[17], ведь вино казалось чересчур изысканным для шестнадцатилетнего возраста. Старик тогда проворчал что-то про «отвратительное дешевое пойло» и наполнил его бокал ароматным вином, убеждая, что сам приготовил напиток. Вино было отличным и даже не вызывало похмелья. Лю Синь как сейчас помнил его вкус. Однако какое бы яблочное вино он ни пробовал в этом мире — оно не шло ни в какое сравнение с тем.

Задумавшись о былых временах, Лю Синь вдруг заметил, что Тан Цзэмин куда-то исчез. Решив, что он, судя по всему, отправился спать, Лю Синь снова вздохнул и опустил взгляд на книгу… которая тут же приподнялась над чужой головой. Увидев улыбку на лице задумавшегося парня, Тан Цзэмин подобрался к нему, бодая головой книгу. Отодвинув ее в сторону, Лю Синь уставился на Тан Цзэмина, который тут же замер и зажмурился.

«Он в самом деле думал, что его не заметят?»

В следующую секунду поняв, что его замысел раскрыли, Тан Цзэмин схватил Лю Синя за руку.

— Пожалей, пожалей… — жалобно протянул он.

Лю Синь со вздохом решил сжалиться над юным пьянчугой и похлопал его по макушке. Разомлевший от выпитого, Тан Цзэмин, казалось, захмелел и обнаглел еще больше: протянув руку, он достал маленькую подушку и улегся на нее рядом. Через секунду заворчав что-то, он принялся крутиться с боку на бок, точно беспокойный волчонок, впервые объевшийся забродивших ягод. Лю Синь со смешком слегка потянул Тан Цзэмина за волосы:

— Вот ведь маленькая пьянь.

— Я маленький господин, — буркнул тот.

— Маленькие господа не напиваются до беспамятства и не чинят в своих домах такие беспорядки. — Распустив хвост Тан Цзэмина, Лю Синь принялся расплетать маленькую косичку с правой стороны.

— Виновен, — протянул Тан Цзэмин, переворачиваясь на спину и смотря из-под полуприкрытых век на Лю Синя.

Рука соскользнула с волос.

Тан Цзэмин с улыбкой взглянул на Лю Синя сквозь тонкие пальцы, сверкая синими озерами глаз:

— Я просто хотел попробовать, но переборщил. Вино такое сладкое, что трудно было остановиться. Прости.

Лю Синь ущипнул его за щеку и чуть оттянул, вскинув брови:

— Не пей больше. По крайней мере, пока не повзрослеешь.

Он вновь подтянул к себе книгу левой рукой, оставляя правую на прежнем месте.

Внимание Лю Синя вернулось к рассказу, а Тан Цзэмин все смотрел и смотрел сквозь пальцы. Вдыхая запах с едва различимыми нотками полыни и цитрусов, он думал о том, что никогда не чувствовал ничего приятнее. Легкое головокружение обострило его ощущения, отчего он будто покачивался на легких теплых волнах. Подняв взгляд, Тан Цзэмин посмотрел на Лю Синя, читавшего книгу. По комнате кружилась золотая пыль в свете солнца.

Медленно моргая, Тан Цзэмин вдруг почувствовал, как что-то неуловимо изменилось. Но не мог понять — что. Он прислушался к своим ощущениям и глубоко вздохнул. И с каждым новым вздохом чувствовал, что вино дало ожидаемый эффект.

Глава 58. Слепая вера

Сяо Вэнь проснулся от щебетания птиц за окном. Оглядев уже знакомую обстановку скудно обставленного дома, он улыбнулся, вспоминая вчерашний вечер, а точнее, ночь, которую он провел за разговорами с новым знакомым. Сяо Вэнь любил выпить, хоть и не признавал этого, и ненавидел похмелье. К счастью, Чоу Лицзы на дух не переносил алкоголь. Потому вечер прошел в тихой, мирной обстановке и юноша не узнал Сяо Вэня во всей красе, когда он перебарщивал с вином.

Потянувшись и растрепав распущенные волосы, мягко рассыпавшиеся по плечам, Сяо Вэнь оправил халат и вышел из комнаты. Он уже не впервые был в этом доме, однако всегда возвращался к себе, не желая стеснять хозяина. Но вчера он так заболтался за ароматным чаем у очага, что сам не заметил, как провалился в сон. Сяо Вэнь приподнял уголок губ, поняв, что парень не стал будить и выпроваживать его, оставив на своей софе и даже укрыв стареньким одеялом.

«Интересно, где спал сам Чоу Лицзы?»

Сяо Вэнь огляделся и увидел еще две комнаты. Он решил было зайти в одну из них, но услышал мерный стук, доносящийся с заднего двора. Приведя волосы и одежду в порядок, он толкнул дверь наружу — и замер на пороге с приоткрытым ртом. Сяо Вэнь изо всех сил постарался придать лицу невозмутимое выражение, когда увидел Чоу Лицзы обнаженного по пояс и с топором в руках. Но, вспомнив, что его новый знакомый был слеп, лекарь, распахнув глаза, стал следить за каждым его движением.

Было раннее утро, и солнце, все эти дни скрывавшееся за облаками, сейчас искрилось в сугробах на маленьком заднем дворе. Помимо белоснежных возвышений, здесь же высились две сваленные кучи дров, которые рубил Чоу Лицзы, размеренно взмахивая топором. Все его движения были столь точны и выверены, что он совсем не производил впечатления слепого человека. И если бы не его немного неловкие действия, когда он устанавливал очередное полено на чурбак, Сяо Вэнь счел бы его зрячим. Однако топор без промаха всегда бил точно в цель, разрубая дерево почти до конца. После этого Чоу Лицзы вонзал колун в чурбак, руками доламывал полено и отправлял его в кучу рядом с собой, не позволяя дровам разлетаться по сторонам.

Сяо Вэнь хотел было что-то сказать, но в тот момент ему показалось, что он потерял дар речи. Он несколько раз пытался отвести взгляд, но снова и снова возвращал его на чужую спину. Кто бы мог подумать, что под старым халатом скрывается жилистое тренированное тело, будто принадлежащее воину, а не калеке? Сяо Вэнь тихо кашлянул и прижал костяшки пальцев к губам, глядя на мышцы, которые подчеркивал струящийся по ним пот, делая их еще более выраженными.

«Я думал, он худой настолько, что его может унести порывом ветра», — удивлялся Сяо Вэнь.

— Долго будешь пялиться? — тяжело дыша, спросил Чоу Лицзы, не отрываясь от своего занятия и лишь немного повернув голову.

Сяо Вэнь закусил губу и неловко потер висок. Кровь прилила к лицу, когда он понял, что его заметили. Но в следующее мгновение, вскинув подбородок, он вновь овладел собой и спустился по небольшой лестнице на снег.

— Я просто был немного удивлен. — Он медленно приблизился к юноше.

Чоу Лицзы хмыкнул и в очередной раз вонзил топор в полено. Сяо Вэнь тут же отвернул голову и отступил на шаг от резкого движения.

— Отойди подальше. Щепка может попасть тебе в лицо, — сказал Чоу Лицзы.

— Значит… именно так ты и ослеп? — вскинул брови Сяо Вэнь. Он без смущения задал этот вопрос, поскольку уже довольно тщательно прощупал границы в общении и был уверен, что парень не ощетинится после его слов. Чоу Лицзы был на редкость твердолобым в некоторых вещах, что для Сяо Вэня было сущим подарком: он знал, что иногда может переступить черту, и еще больше уверился в этом после слов Гу Юшэна. Вспомнив о генерале, Сяо Вэнь помрачнел. Он не хотел возвращаться домой, отчего-то чувствуя себя очень уютно в этом маленьком старом домишке, где его не прогоняли взашей, как надоедливого пса, и не упрекали в том, что он слишком болтлив и любопытен.

Чоу Лицзы остановился, переводя дыхание. Как Сяо Вэнь и предполагал, он ответил вполне спокойно:

— Нет, я потерял зрение не от щепки. Но как именно, я расскажу тебе в другой раз, идет?

Сяо Вэнь, чуть помешкав, кивнул, глядя на тень улыбки в уголках глаз парня. Но, вспомнив, что тот не видит его жест, исправился:

— Да, хорошо.

Как его и просили, Сяо Вэнь отошел на несколько шагов. Он был бы рад наблюдать за колкой дров хоть часы напролет, но передернул плечами под зимним ветром и спросил:

— Тебе не холодно?

Чоу Лицзы прервался, закидывая топор на плечо и разворачиваясь к Сяо Вэню:

— Разве не ты вчера говорил, что человек должен совершенствовать тело и дух, чтобы достичь просветления?

Сяо Вэнь помедлил, но отнюдь не потому, что ему нечего было ответить. Он немного прищурился, глядя на грудные мышцы, которые могли быть такими развитыми только от ежедневных тренировок. Поняв, что молчание затянулось, он посмотрел на огромную кучу поленьев:

— Так ты запомнил?

— Я запоминаю все, что ты говоришь, — улыбнулся уголком рта Чоу Лицзы.

Сяо Вэнь несколько раз моргнул. В очередной раз этот парень выбил его из колеи всего парой фраз. Решив не поддаваться, лекарь вскинул брови, стараясь сделать голос более серьезным:

— Давно ли ты стал обращаться ко мне столь фамильярно?

Чоу Лицзы развел руки в стороны, отчего мышцы прокатились под кожей. Глаза лекаря сузились.

— Что поделать, у меня нет должного воспитания. — Чуть поклонившись, он вскинул взгляд на Сяо Вэня. — Господин Сяо.

Сяо Вэнь тут же сложил руки на груди, отворачиваясь и скрывая усмешку. Но вновь вспомнил, что его не видят, и улыбнулся шире. Чувствуя тепло, огненным шаром прокатившееся по нутру, так что даже холодный ветер уже не пробирал до костей, лекарь сказал:

— Главным занятием даосов есть и будет общение с потусторонним миром — миром духов и Богов. Ранее первые монахи узнали о трех возможных путях, ведущих к бессмертию. Первый — стащить и съесть персик бессмертия из садов владычицы запада Си Ванму[18]. Второй — отведать особого снадобья, добытого алхимическим путем. И третий, самый надежный и самый сложный, — постоянно духовно совершенствоваться в добродетелях и в постижении законов всех миров. Те, кто преуспел в этом, становятся небесными бессмертными. Они живут на Девяти Небесах, но время от времени приходят в Царство людей, чтобы творить чудеса, утешать обиженных, наказывать недостойных и помогать тем, кто захотел пойти по пути Дао.

Чоу Лицзы опустил топор и, медленно приблизившись к лекарю, сел рядом:

— Значит, чтобы стать бессмертным просветленным, достаточно просто стащить какой-то фрукт из садов этой Богини?

Сяо Вэнь, сидящий к нему спиной, откинулся на руки и встретился с ним взглядом:

— Полагаю, что воровство — неверный путь к бессмертию. Боги могут разгневаться на это. Честно говоря, я думаю, что первые два способа не что иное, как проверка. Если Боги увидят, что кто-то захочет схитрить, то никогда не впустят такого человека в Божественный пантеон и не даруют бессмертие, сколько бы добрых дел он ни совершил.

— Я слышал легенду, что много лет назад один из даосов проник в угодья Небесного пантеона и сорвал плод в саду одного из Божеств. После этого его никто не видел. Как думаешь, Боги убили его?

Сяо Вэнь, который тоже слышал историю о маленьком проходимце, улыбнулся:

— Не думаю. Возможно, его просто наказали. Убийство за плод — это жестоко даже для Богов.

— А ты встречал их?

— Нет. Ни Богов, ни других небожителей, которые им служат.

— Тогда откуда ты знаешь, что все это не просто выдумки? — повернулся к нему Чоу Лицзы.

Вдоволь насмотревшись на пшеничные поля в его глазах, Сяо Вэнь ответил:

— Иногда нужно просто верить.

Чоу Лицзы скептически хмыкнул:

— Видишь, все твои слова и вера разбиваются лишь от одного вопроса. Ты не можешь доказать существование небожителей, но продолжаешь жить по их правилам. Но что, если все это просто легенды и вымысел? Стоит ли сковывать себя законами и правилами из-за призрачной уверенности в чьих-то выдумках?

Сяо Вэнь был уверен в своих словах, подкрепленных не только слухами и легендами, и ответил с улыбкой:

— А что, если нет? Что, если все это правда? Веди праведную жизнь, и в конце нее тебя ждет вознаграждение. Но ничего страшного, если даже и нет. В любом случае, живя и поступая правильно, ты не даешь своей душе пропасть.

Чоу Лицзы замолчал, отвернувшись от лекаря. Спустя некоторое время он задумчиво ответил:

— Меня этому не учили. Как я уже и сказал, я не получил должного образования в отличие от вас, господин Сяо, и многое мне не понять. Но одно я знаю точно. — Встав, Чоу Лицзы вновь поднял топор и со свистом опустил его на чурку. — Если я захочу расколоть это полено — оно расколется под моими руками. Будь это священное дерево или простое — только от меня зависит сила удара и то, на сколько частей оно разлетится. Могут ли небожители повлиять на это и могут ли повлиять на другие вещи?

Сяо Вэнь медленно поднялся, глядя в спину Чоу Лицзы, и сделал несколько шагов к нему. Вдохнув полной грудью, тот продолжил:

— А если могут, то почему не влияют?

Сяо Вэнь вдруг понял, что Чоу Лицзы говорил совсем не о поленьях. Он почти слышал следующие вопросы парня: сколько семей было расколото под чужими топорами? Сколько народов и городов? Сколько жизней было сметено? Сколько смертей никто не остановил?

Сяо Вэнь узнал в этом парне многих, кого встречал на своем пути, отчасти даже себя самого. Не счесть, сколько раз, видя поля сражений и мертвые тела, он задавал себе те же вопросы. Возможно, и Сяо Вэнь бы усомнился в устоях этого мира, если бы с детства не впитал веру с молоком матери и не учился у знаменитых даосов со всей империи. Возможно, он мыслил бы так же, если бы, в очередной раз видя мертвецов, не вспоминал о своем предназначении. Волна стыда захлестнула его; ожившие трупы заплясали перед глазами.

Великие мечи были рубежом, охраняющим Царство живых. Принеся клятвы и возложив долг крови на свои мечи, генералы отметали любые сомнения в божественной силе. Видя мертвые поля, засеянные душами, Сяо Вэнь, как и остальные, крепче сжимал рукоять великого меча и шел в бой, помня о клятве и долге, чувствуя вину за все эти смерти.

— Ты еще так юн и многого не понимаешь в этом мире.

— Конечно, — усмехнулся Чоу Лицзы, покачав головой. — Я просто оборванец и глупец.

— Но я могу научить тебя, — вырвалось у Сяо Вэня. — Ты можешь жить праведно не ради Богов, но ради себя, — осторожно добавил он, видя, как парень замер.

Они долго молчали, думая каждый о своем. Наконец Чоу Лицзы спросил:

— Разве тебе не пора возвращаться домой?

Сяо Вэнь опустил голову, понимая, что в очередной раз оплошал. Тихо вздохнув, он кивнул и направился было за своими вещами, но его удержали за запястье.

— Я не прогоняю тебя, — выдохнул Чоу Лицзы. — Но уже утро, а ты всегда говорил, что у тебя много дел.

Сяо Вэнь снова кивнул, не спеша уходить.

— Ты не хочешь возвращаться домой? — Уловив метания лекаря, который снова качал головой, Чоу Лицзы продолжил: — Почему?

Сяо Вэнь замешкался, не зная, как объяснить, что его буквально выжили из собственного дома. Теперь, когда он возвращался, то чувствовал гнетущую атмосферу и давление, исходящие от Гу Юшэна. Сам факт того, что в его доме планируется восстание, которое унесет с собой тысячи жизней, делало пребывание в нем невыносимым для Сяо Вэня. Словно своим безмолвием он был соучастником будущего преступления и шел против императора. Несколько раз Сяо Вэнь порывался отправить в столицу письмо с донесением, но тем самым он подписал бы приговор Гу Юшэну, которого на этот раз бы не пощадили. Даже император, сжалься он над старым другом, не смог бы его спасти. Сяо Вэнь не знал, что ему делать. А приходя в дом Чоу Лицзы, он будто оказывался в тихой гавани, где не было крови и долга, лежащего на плечах неподъемным грузом.

Глубоко вздохнув, Сяо Вэнь выровнял голос и ответил:

— Это больше не мой дом.

Чоу Лицзы хмыкнул, крепче сжимая его запястье и разворачивая к себе:

— Ну… тогда как насчет того, чтобы отвоевать его обратно?

Сяо Вэнь удивленно вскинул брови, глядя на него во все глаза:

— Ты хочешь мне помочь? Почему? Я так надоел тебе за эти дни?

Чоу Лицзы повел плечом, лукаво усмехнувшись:

— Я столько слышал про твой дом и яркие подушки у камина, что мне не терпится побывать там. Разве могут друзья всегда встречаться дома только у одного из них? — неловко добавил он, опуская голову.

Сяо Вэнь вдруг рассмеялся и потянул его за собой.

Взяв с собой Ча, они отправились в дом лекаря. Сяо Вэнь по обыкновению болтал, описывая праздничное убранство города и держа Чоу Лицзы под локоть, словно сам был слепым. Но юношу это, казалось, вовсе не смущало — он улыбался уголками губ, и Сяо Вэнь радовался в душе, что наконец-то обрел внимательного слушателя, который не пытается заткнуть ему рот.

Едва они переступили порог дома вместе с огромным псом, как Байлинь, дремавший на софе, вдруг переполошился. Раскрыв клюв, он ринулся на пса, издавая угрожающий клекот и размахивая крыльями. Сяо Вэнь, никак не ожидавший подобного, увидел в глазах своей гарпии ярость, которая возникала только на поле боя и никогда — в мирной жизни. Птица вцепилась в холку рычащего пса, который вдруг разъярился не меньше самой гарпии и залязгал зубами, стараясь ухватить одну из когтистых лап. Взмахнув крыльями, Байлинь взмыл вверх и отшвырнул Ча к стене. Гневно клекоча, гарпия вновь бросилась к нему, но была остановлена. Скрутив крылья птицы за спиной, Сяо Вэнь закричал:

— Успокойся! Байлинь! — Отбросив гарпию в сторону, он заслонил Ча, возвышаясь над своим чжаньшоу, который все пытался добраться до пса. — Да что с тобой такое?!

Байлинь пригнулся к полу, не сводя пылающего взгляда с юноши и его зверя за спиной лекаря. Сяо Вэнь схватил его за клюв и строго посмотрел на него. Внезапная озлобленность гарпии нарушила мирную обстановку, и теперь лекарь не знал, как сгладить ситуацию. Спустя некоторое время, когда Байлинь немного пришел в себя, Сяо Вэнь указал ему на дверь. Растерянно заклекотав, гарпия непонимающе уставилась на хозяина.

— Отправляйся на улицу и не смей возвращаться, если будешь так себя вести!

Байлинь резко отвернул голову, словно от удара. Затем метнул последний взгляд на огромного пса и вылетел за дверь, едва не сбив Чоу Лицзы, стоящего у стены.

Сяо Вэнь поджал губы и собрался было извиниться, но Чоу Лицзы опередил его:

— Наверное, он просто ревнует. Ты так часто проводил со мной время в последние дни и никогда не брал его с собой.

Сяо Вэнь тяжело вздохнул.

— Да, вероятно, ты прав. Он очень трепетно относится к своим привязанностям. Простите за это. — Сяо Вэнь опустился на колено перед Ча, который все еще зло смотрел на захлопнувшуюся дверь. — Не ранен? — Он погладил пса по холке. Пальцы Чоу Лицзы, крепко сжимавшие загривок животного в твердой хватке, вмиг расцепились.

— С ним все в порядке, не беспокойся, — улыбнулся он.

Сяо Вэнь кивнул и поднялся, слыша за спиной шаги Гу Юшэна. Генерал, даже не взглянув на них, прошел мимо с сумкой на плече и покинул дом. Сяо Вэнь устало покачал головой, приглашая гостей в зал.

Глава 59. Этой ночью

Лю Синь шел по оживленной площади в странно задумчивом настроении. Недавняя тревога сменилась замешательством. Уже давно он не ощущал себя таким растерянным и неспособным разобраться в собственных чувствах. Остановившись посреди улицы, он посмотрел на подрагивающие пальцы левой руки — кровавые разводы на них так и не отмылись до конца.

— Что такое? — Тан Цзэмин потянул его за рукав.

Лю Синь усмехнулся, покачал головой и направился к дому лекаря. Подходя, они заметили Байлиня, который одиноко сидел на пороге с понурой головой.

— Байлинь, — позвал Тан Цзэмин, оглядывая птицу.

Та подняла голову и взглянула на них потускневшими глазами.

— Почему ты не заходишь? — спросил Тан Цзэмин и посмотрел на дверь. Байлинь на это лишь тихо клекотнул, а потом взмахнул крыльями и взлетел на крышу.

Лю Синь нахмурился и, сжав трость крепче, вошел внутрь. Тепло всегда хорошо протопленного дома в этот раз отчего-то не встречало их. Заподозрив неладное, Лю Синь и Тан Цзэмин посмотрели в сторону камина, возле которого сидел юноша, закидывая в слабый огонь поленья. Услышав хлопок двери за спиной, Чоу Лицзы тут же поднялся и обернулся.

Сразу подметив блеклый пшеничный взгляд, Лю Синь понял, кто перед ним. Оглядевшись по сторонам, он заметил, что Сяо Вэня нигде не было, а на низком столе стояли две чаши дымящегося чая, овощные блюда и огромная миска рядом — очевидно, для собаки. Молча окинув взглядом огромного пса, лежащего на ярких мягких подушках и поблескивающего темными глазами, Лю Синь и Тан Цзэмин подошли к гостю.

— Мое имя Лю Синь, — представился юноша, — а это Тан Цзэмин.

Чоу Лицзы улыбнулся, поклонившись:

— Я так и понял. Вы те самые два северянина с проклятых земель. Вэнь-гэ рассказывал мне о вас. Мое имя Чоу Лицзы.

Спокойное лицо Лю Синя вмиг изменилось: губы сурово сжались, а во взгляде вспыхнуло напряжение. Нахмурившись, он переспросил, надеясь, что ему просто послышалось:

— Рассказывал… что мы пришли с Севера?

— Ага, — усмехнулся Чоу Лицзы, падая на софу. Точным движением закинув в рот маленькое пирожное, он скормил парочку и своему псу.

Тан Цзэмин тут же уловил изменившуюся атмосферу, на которую не обратили внимания разве что слепец и пес, — они чувствовали себя более чем комфортно. Глядя на Лю Синя, мальчик отметил его растерянность и волнение. Северян считали изгоями. Тан Цзэмин слышал, как в городе иногда обсуждали их поимку на императорских территориях, где была назначена награда за выдачу беженцев с проклятых земель.

— А вот и я, — послышался из коридора голос Сяо Вэня, который нес с собой кипу теплых одеял и блюдо с тонкими ломтиками маринованных баклажанов.

— А вот и ты, — медленно обернулся к нему Лю Синь.

— О… — Сяо Вэнь растерянно улыбнулся, свалил одеяла возле софы и поставил блюдо перед Чоу Лицзы. — Это… — решил он представить двух юношей и мальчика друг другу.

— Уже знакомы, — приблизившись к нему, сказал Лю Синь. — На минутку, Вэнь-гэ. — Схватив лекаря за плечо, он потащил его в мастерскую.

Тан Цзэмин сложил руки на груди и плюхнулся на софу напротив Чоу Лицзы, не сводя с него темного взгляда.

— Ты из ума выжил?! — рявкнул Лю Синь, как только дверь за ними захлопнулась.

— В чем дело? — нахмурился Сяо Вэнь. Предполагалось, что сегодня он наконец отвоюет свой дом, но все здесь только и делают, что кричат и кидаются на него.

— Зачем ты растрепал незнакомцу, кто мы и откуда пришли?! — наступал на него Лю Синь, чувствуя, как все дрожит внутри от страха и обиды. — По всей империи ловят северян, а ты так просто разболтал о нас!

— Извини, ладно? — повысил голос в ответ Сяо Вэнь, закатывая глаза. — Просто как-то к слову пришлось. Он не выдаст вас, не переживай. Тем более что мы в Яотине. Тут всем плевать на врагов империи.

Лю Синь ошеломленно уставился на него, сжимая трость:

— За праздными разговорами ты случайно выболтал тайну, за которую меня и Тан Цзэмина могут повесить или прирезать! Сколько ты видел этого парня, пару раз? И уже уверен в том, что он никому не расскажет?

Сяо Вэнь вдруг прищурился, наступая в ответ.

— Если бы ты интересовался моими делами, то знал бы, что я общаюсь с ним уже полмесяца! — прошипел он. — И да, я в нем уверен. Он никому не скажет!

В его словах сквозила невысказанная обида. Лю Синь понял, что Сяо Вэнь все-таки заметил его отстраненность в последние дни. Но разве он мог подумать, что из-за этого Сяо Вэнь заимеет себе нового друга и тут же примется разбалтывать ему информацию, связанную с ними? Только этого еще не хватало!

— Не говори ни с кем обо мне, — серьезно посмотрел на лекаря Лю Синь. — Найди другие темы для бесед, но только не обо мне и Цзэмине. Может быть, ты и увидел в этом парне надежного слушателя, но я — нет.

Сяо Вэнь вздохнул и кивнул. Он выглядел расстроенным и чувствовал себя отчасти виноватым. Лю Синь покачал головой:

— Ты был у него этой ночью?

Сяо Вэнь почесал затылок. Право слово, вопрос прозвучал более чем… Сяо Вэнь вздохнул, вспомнив, как наблюдал этим утром за Чоу Лицзы и его умелым обращением с топором. Он задумался над тем, как свет огня скользит по песчаным холмам, но тут же отбросил эти мысли.

— Да, а что такое?

Лю Синь, устало потирая висок, пересказал ему события прошлой ночи.

~~~

Прибыв в «Хмельной соболь», Лю Синь увидел страх и волнение на лицах друзей. Едва взглянув на бледную Сы Мянь, прижимающую к себе плачущую Ма Жуши, Лю Синь понял — дело серьезней, чем описывал Го Тайцюн. Этой ночью парень вновь ворвался с криками в его дом. Лю Синь уже хотел было прогнать его, думая, что его пьяные друзья опять что-то учудили, как пару дней назад. Но злость сразу улетучилась, когда он увидел слезы на лице друга.

Зайдя в комнату, Лю Синь понял, что оказался прав: Шуя Ганъюн лежал на постели с окровавленной повязкой на голове, лицо его почти сливалось по цвету с белыми простынями. Ма Цайтянь едва сдерживала рыдания, вытирая кровавые следы с его шеи, и не знала, чем еще помочь. Лю Синь мигом оказался у постели и отстранил ее.

— Здесь нужен Вэнь-гэ, — сказал он, отогнув край повязки.

Го Тайцюн, топтавшийся в дверях, нерешительно подошел ближе:

— Я первым делом направился к нему, но его нет дома. А мужик, который открыл дверь, едва не врезал мне за то, что я его разбудил. Я был и в общинах — его нигде нет! А у нас нет денег на лекарей-шкуродеров, чтоб их всех…

Лю Синь нахмурился. Где же Сяо Вэнь? Возможно ли, что у своего нового друга, о котором он упоминал пару раз? Что-то прикинув в уме, Лю Синь снял плащ.

— Мне нужен таз с горячей водой, жаровня с горящими углями и чистые полотенца.

Тан Цзэмин быстро принес требуемое — у остальных дрожали руки, поэтому он все сделал сам. Затем встал за плечом Лю Синя и смотрел, как тот ловко орудует иглой, сосредоточенно выверяя каждое движение и накладывая аккуратные швы.

— Пожалуйста, Лю Синь… — Ма Цайтянь закрыла лицо руками и горько расплакалась. — Не дай ему умереть!..

Лю Синь закончил зашивать рану и убрал иглу.

— Я сделаю все, что смогу. — Он глубоко дышал, стараясь не выдать тревоги за друга. Рана действительно была серьезной — Шуя Ганъюн не приходил в себя даже от резкого запаха жженых трав. Наложив новую повязку и влив в раненого несколько снадобий, Лю Синь выслушал всхлипывающую Ма Цайтянь.

Вчера вечером Шуя Ганъюн вознамерился закончить на заднем дворе прием льда для очередного напитка, над которым работал последнее время. От уговоров нанять рабочих он отмахивался, говоря, что ему нужно золото. Он никогда не был скуп, но с некоторых пор отчего-то жадно цеплялся за каждую золотую монету, и никто не мог понять — почему. На все вопросы он лишь отмалчивался и задумчиво улыбался. Ма Цайтянь пыталась уговорить его бросить это дело, ведь ледяные глыбы слишком тяжелые, но Шуя Ганъюн не послушал. Так и вышло, что один из кубов сорвался и раскололся на части, одна из которых и угодила ему прямо на голову. Ма Цайтянь страшно закричала, чувствуя, что сердце в груди сжалось, словно в тисках. Видя красное пятно, расползающееся на снегу, она едва не рухнула следом, пытаясь дозваться Шуя Ганъюна. Тот не откликался, и Ма Цайтянь не могла прогнать страшную мысль о его смерти. Лишь Го Тайцюн, вылетевший на улицу в одном исподнем, уверил ее, что друг еще жив.

Ма Цайтянь вновь разрыдалась, содрогаясь от всхлипов. Лю Синь не знал, как еще можно было утешить друзей. В эти несколько часов он исчерпал все свои запасы успокаивающих трав. Обитатели таверны толпились в комнате, пытаясь вести себя как можно тише, поскольку Ма Жуши едва успокоилась после истерики и спала сейчас тревожным сном, свернувшись в клубок под боком Шуя Ганъюна. Ма Цайтянь вытерла слезы и нежно погладила бледное лицо мужчины. Подавив всхлип, она тихо попросила:

— Не умирай… пожалуйста… — Прикрыв рот рукавом, она не сдержала новый плач.

— Только если… выйдешь за меня, — послышался сиплый голос.

Все в комнате встрепенулись и повскакали с мест. Видя, как дрожат веки Шуя Ганъюна, Ма Цайтянь припала к нему. На секунду ей даже показалось, что ставшим родным голос был лишь порождением ее измученного рассудка. Но, вопреки ее испуганным мыслям, бескровные губы Шуя Ганъюна вновь приоткрылись:

— Цайтянь, выходи за меня?..

~~~

— Ох, свадьба! — хлопнул в ладоши Сяо Вэнь.

Лю Синь шлепнул развеселившегося лекаря по голове свернутыми листами, приводя в чувство:

— Это все, что ты понял из рассказа?

Сяо Вэнь возвел глаза к потолку и задумался. Не дождавшись ответа, Лю Синь присмотрелся к лекарю: трезв ли он и в своем ли вообще уме?

— Предполагалось, что если ты куда-то отлучаешься, то предупреждаешь меня, чтобы в случае чего я мог принять тех, кто приходит за помощью или лекарствами.

— А, да… — Сяо Вэнь почесал в затылке. — Я случайно заснул вчера у Лицзы, поэтому… — Он смущенно кашлянул и тут же завел рассказ о посиделках с новым знакомым. Лю Синь слушал вполуха, пытаясь связать образ доброго юноши из рассказов друга с тем вольготным поведением в гостиной. Этот Чоу Лицзы, очевидно, предполагал, какую реакцию вызовет заявление о том, что он знает, кто Лю Синь и Тан Цзэмин такие и откуда пришли. Было всего два варианта: Чоу Лицзы являлся либо непроходимым тупицей, либо же хитрецом. Никто не остался бы равнодушным, если бы угроза его жизни была доверена постороннему человеку. Этого не понимал только идиот. Но что-то подсказывало Лю Синю, что идиотом Чоу Лицзы определенно не был.

Тревога стучала где-то в затылке, когда Лю Синь всматривался в горящие глаза Сяо Вэня. Он никогда раньше не видел у него такого воодушевленного взгляда, о чем бы тот ни рассказывал. Это было инстинктивное ощущение: человеку необязательно проверять кипяток на ощупь, чтобы знать, что он непременно обожжется. Достаточно увидеть пар. И Лю Синь видел его сейчас в словно затуманенных глазах Сяо Вэня. Схватив его за плечи и поморщившись от боли в ногах, которые не поддерживала трость, Лю Синь сказал:

— Вэнь-гэ, ты не можешь так просто доверять ему. Он нашел тебя в переулке после нападения! Не будь ид…

Прерванный на полуслове Сяо Вэнь перехватил его руки и с долей негодования спросил:

— А ты бы прошел мимо раненого человека и оставил его в снегу? Я бы уже понял, если бы он замыслил неладное. Я не идиот, ясно?

Лю Синь еще некоторое время всматривался в его лицо, надеясь разглядеть там хоть каплю здравомыслия. Устало выдохнув, он отстранился, не увидев в лекаре ничего, кроме уверенности в своих словах. Несколько долгих мгновений Лю Синь смотрел в пол, после чего вскинул взгляд на друга и уже хотел что-то сказать, но его прервал стук в дверь и женский голос:

— Господин Сяо, это госпожа О.

Сяо Вэнь и Лю Синь безмолвно уставились друг на друга. Лю Синь первым нарушил тишину:

— Я вернусь к делам в мастерской через два дня после праздников.

Сяо Вэнь кивнул ему в спину и проводил посетительницу в другую комнату, где обычно принимал пациентов. Лю Синь медленно вышел из коридора. Возможно ли, что он ошибался? Он знал, что не всегда может понять те или иные поступки людей. Никто не обязан быть праведником, совершая добрые дела. Или, возможно, это была просто обида на друга за то, что он так быстро заменил его?

Лю Синь проглотил горькую слюну и тряхнул головой, отбрасывая гнетущие мысли.

«Да что со мной?.. Рассудком помутился? В любом случае если этот парень такой, как говорит Вэнь-гэ, и он хорошо к нему относится, то это лишь к лучшему. Я все равно хотел отдалиться от него и уже совсем скоро уехать с северянами».

Лю Синь провел по лицу рукой, выходя в главный зал, — и застыл у порога. Огромный черный пес медленно приближался к Тан Цзэмину, стоящему у окна. Подросток отступал шаг за шагом, внимательно глядя на зверя. Как только Лю Синь скрылся за дверью, пес стал кружить вокруг него, и, сколько бы Тан Цзэмин ни отгонял его, зверь не отступал. А Чоу Лицзы на просьбу держать своего пса подальше просто улыбнулся, обещая, что тот не укусит и всего-то хочет поиграть. Однако оскаленные клыки зверя обещали совсем иное. Тан Цзэмин не боялся хищников — путешествие в горы Сюэ не прошло даром, но было бы трудно потом объяснить пятна крови на полу, а также выпотрошенную меховую шкуру.

«Наверное, ифу расстроится?..»

Черный пес уже подобрался к Тан Цзэмину, когда чья-то рука внезапно вцепилась в жесткий загривок. Низкий скулеж под силой стиснутых пальцев раздался в одно время с холодным голосом Лю Синя, стоящим над псом.

— Зверюгу свою усмири, пока по морде не получил. — С этими словами он отшвырнул зверя. Тот вскочил, оскалившись, но тут же отступил, когда рука Лю Синя легла на меч, висящий на поясе. Увидев, как пес отходит к хозяину, подставляясь под его руку, Тан Цзэмин нахмурился и посмотрел на ладонь Лю Синя — та чуть подрагивала на рукояти. А заметив его мрачное лицо, Тан Цзэмин потянул Лю Синя к двери, не желая оставаться здесь ни секундой дольше.

Тихий смешок за спиной заставил их замереть на месте:

— Он или я?

Мигом обернувшись, Лю Синь впился хищным взглядом в лицо парня. Чоу Лицзы выглядел растерянным, цепляясь пальцами за края своего халата, как несчастный молодой калека, которого обидели ни за что. Лю Синь смотрел на него несколько секунд, после чего повернулся к двери и ровным голосом бросил:

— Оба.

Глава 60. Женщина в лиловом

Оставшиеся до праздника два дня Лю Синь пребывал в задумчивости. Он не мог сосредоточиться ни на книгах, ни на уборке, и Тан Цзэмин тщетно пытался развлечь его разговорами или прогулками. Погруженный в мысли, Лю Синь украшал дом, развешивая подсвеченные духовными камнями гирлянды; под потолком парили расписные алые фонари, которые они с Тан Цзэмином сделали сами. Теперь дома витал дух праздника без намека на вино, вопреки ворчанию Тан Цзэмина.

— Я где-то читал, что омела является символом праздника Весны. Повесим и ее тоже? — предложил Тан Цзэмин и, неловко усмехнувшись, добавил: — В тот раз я все равно срубил много.

Лю Синь задумался, припомнив, что омела была одним из символов праздника Весны только на Севере. Веря, что она принесет богатство и силу в бою, северяне украшали ее свои дома. В остальных же княжествах смысл омелы трактовался иначе и был связан с любовью.

— В этих местах омелу вешают влюбленные, чтобы целоваться под ней в праздники.

— Целоваться? — нахмурился Тан Цзэмин, комкая в руках красные ленты.

— Мм, — кивнул Лю Синь, отталкивая от себя фонарь-шарик, который тут же взмыл к потолку, демонстрируя свои светящиеся бока. Посмотрев на замершего Тан Цзэмина, он усмехнулся: — Ладно, давай повесим. Плевать на традиции.

Тан Цзэмин тут же кивнул, принявшись украшать приятно пахнущей омелой дверные притолоки над парными красными талисманами. Когда он закончил, довольно кивнув и уперев руки в бока, Лю Синь уже выкладывал на блюдах пирамидки из мандаринов. Снова погрузившись в раздумья, он даже не заметил, что некоторые из них упали и покатились по полу. Подняв один из них возле своего сапога, Тан Цзэмин потянул Лю Синя за руку и усадил на софу:

— Как мы проведем праздники?

Лю Синь, вынырнув из своих мыслей, подумал немного и предложил:

— Можем сходить на ярмарку. Посмотрим представления, поедим… После можем навестить друзей, прикупив им подарков. Кажется… праздники так отмечают? — сосредоточенно нахмурился он.

Тан Цзэмин улыбнулся, садясь рядом:

— У меня есть идея получше. Как насчет того, чтобы накупить разной еды и не выходить из дома все праздники? Я купил домашние огненные фейерверки и несколько новых книг для тебя.

Лю Синь удивленно вскинул брови:

— Домашние фейерверки?

Тан Цзэмин тут же скрылся в своей комнате. Домашние фейерверки подпитывались духовной энергией, но Лю Синю ведь необязательно знать об этом, верно? Выпустив светящийся поток в маленького бумажного дракона, Тан Цзэмин вернулся в гостиную и поставил его на стол перед Лю Синем.

Красная бумажная фигурка была небольшой — примерно с ладонь. Мгновенно вспыхнув, дракон ожил и заискрился. Тряхнув маленьким тельцем и избавившись от пепла, он задрал голову и посмотрел на Лю Синя, а потом выкатил из пасти длинный огненный язык и прилепил его к своему глазу. Лю Синь сосредоточенно смотрел на него несколько мгновений, хмуря брови, а потом расхохотался, запрокинув голову.

Губы Тан Цзэмина дрогнули в улыбке. Он смотрел на юношу, слушал его смех и не мог нарадоваться. Его не заботил дракон, что кружился волчком, разбрызгивая искры фейерверков. Взгляд Тан Цзэмина был обращен к Лю Синю, лицо которого наконец-то впервые за столько дней озарилось яркой улыбкой. Казалось, в этот миг улетучились все тревоги. Увидев в Лю Сине внимательного зрителя, заколдованный дракон выпятил грудь и принялся скакать, как рысак, по столу, полыхая все новыми и новыми вспышками разноцветных огней, чем очень веселил юношу.

Лю Синь заливался смехом, наблюдая за представлением и чувствуя приятное томление и радость. Возможно, и правда лучше остаться дома, все вечера напролет наблюдая за живыми фигурками в компании Тан Цзэмина. Вдруг дракон разинул пасть, чихнул, почесал задней лапой ухо и запрыгнул юноше в ладонь. Лю Синь дернулся, ожидая ожога, но, вопреки его опасениям, маленькое тельце источало только приятное тепло. Потоптавшись на месте и свернувшись клубком, дракон словно собрался уснуть. Он пыхтел и выдыхал искры, что закружились вокруг узкого запястья. Лю Синь некоторое время полюбовался им и повернулся к Тан Цзэмину. Тот словно очнулся и, растерянно моргая, тоже посмотрел на дракона.

— Я… — начал он, немного нахмурившись. Только теперь он понял, что пропустил все представление, разыгранное драконом. — Наверное, мое похмелье еще не до конца прошло. — Тан Цзэмин отвернулся и, прижав руку ко лбу, глубоко вздохнул. Он отправился было на кухню за водой, когда раздался стук в дверь. Лю Синь переложил спящего дракона на стол и пошел открывать.

За дверью оказалась женщина поразительной красоты. Откинув с головы большой меховой капюшон алого плаща, она улыбнулась и поклонилась:

— Господин Лю, мое имя Сюн Чанъи. Я старшая племянница господина Сюн, главы вольного города Аньчжая.

Лю Синь кивнул, представляясь в ответ. Растерявшись от появления на его пороге столь изысканно одетой женщины, он помедлил несколько секунд и распахнул дверь шире. Сюн Чанъи перешагнула порог, снимая мягкие перчатки из оленьей кожи. Лю Синь не знал всех тонкостей общения со знатью, однако женщина повернулась к нему спиной, давая понять, что ей нужно помочь снять плащ. Кашлянув, Лю Синь повесил ее верхнюю одежду и жестом предложил гостье пройти в зал.

Тан Цзэмин замер на пороге кухни, внимательно рассматривая женщину, которая снисходительно оглядывала их дом. При виде висящих под потолком самодельных гирлянд она скривила губы, не замечая подростка, от которого не укрылось выражение ее лица.

— Вы кто? — наконец поинтересовался Тан Цзэмин, сложив руки на груди.

Сюн Чанъи посмотрела на него темными глазами и растянула красные губы в улыбку. Тан Цзэмин передернул плечами. Улыбка Лю Синя рождала ощущение огромного теплого одеяла. Но улыбка этой женщины походила на драную простыню после бессонной ночи.

— Можешь звать меня старшей сестрицей Сюн, малыш, — сощурилась гостья.

Ей уже перевалило за тридцать зим, и с первого взгляда было ясно, что она тщательно следит за собой, желая казаться моложе. Взять хотя бы заколку в ее прическе — такие обычно носили девушки добрачного возраста. Впалые щеки покрывал слой пудры, а от одежды сильно пахло духами.

Женщина протянула ладонь Лю Синю, чтобы тот помог ей сесть. Лю Синь, не понимая, что ее сюда привело, повиновался, и она опустилась на софу. Тан Цзэмин, глядя на это, стиснул зубы и в следующий миг растянул губы в улыбке:

— Конечно, тетушка Сюн.

Заметив явное недовольство в надменном взгляде женщины, Тан Цзэмин осклабился еще шире, пока Лю Синь не видел. Хмыкнув, Сюн Чанъи вздернула подбородок и тут же нежно улыбнулась, принимая из рук Лю Синя пиалу чая.

— Погода сегодня особенно холодная. Я продрогла до костей по пути к вам, — вздохнула она, передернув худыми плечами и поправляя свое искусно расшитое золотыми узорами лиловое одеяние.

— Так зачем вы проделали такой трудный путь, госпожа Сюн? — спросил Лю Синь, отпивая чай и краем глаза видя, как Тан Цзэмин плюхнулся рядом с ним на софу и вольготно закинул ногу на подлокотник.

Сюн Чанъи осмотрела пиалу с белым лотосовым чаем и отставила в сторону, не сделав и глотка. Все с той же улыбкой она ответила:

— Я здесь, чтобы лично доставить вам приглашение на завтрашний пир по случаю праздника Весны, который состоится в резиденции господина Дуна.

Лю Синь взял пузатый чайничек и наполнил пиалу Тан Цзэмина, не глядя на гостью:

— Полагаю, господин Дун знает, что я не переступлю порог этого здания. Боюсь, вы приехали зря.

Сюн Чанъи окинула мандариновую пирамидку прохладным взглядом и отвернула голову в другую сторону.

— Глава, разумеется, понимает, что недавние события могут повлиять на гостей. Ведь тот кошмар, что там происходил, никто не в силах забыть, — горестно выдохнула она, опуская глаза.

Тан Цзэмин внимательно посмотрел на нее, чувствуя, как все внутри вскипает штормовой волной. Он так сильно сжал пальцы, что по пиале пошли трещины. Даже со своего места Тан Цзэмин видел блеск ее глаз, в которых не было ни тени сострадания.

«Разве не твой дядя истекал слюной, глядя на избиение и пытки, глупая девка?!» — мысленно рычал он.

Переведя взгляд на Лю Синя, Тан Цзэмин увидел, что тот смотрит на свою чайную пиалу, совсем не замечая улыбки, притаившейся в уголках губ этой женщины.

Сюн Чанъи продолжила:

— Мы все очень сочувствуем вам, поэтому праздник будет проходить не в самой резиденции, а в зимнем павильоне у озера. Там растут прекрасные яблони, которые цветут даже в самую холодную зиму.

Глядя на него, она вспоминала слова своего дяди о том, что господин Лю — юноша поразительной красоты, с острым, как меч, языком и ясным разумом. Достойный жених, хоть и небогатый. Слишком лакомый кусок, чтобы легко упустить его из-под носа. Господин Сюн был потомственным торговцем и зорко высматривал свою выгоду в том или ином деле. Поэтому семья преуспевала, а Аньчжай был вторым по статусу вольным городом после Яотина. Все эти годы Сюн Чанъи оставалась одинокой лишь по одной причине — отсутствие претендентов, достойных войти в их семью. Сюн Чанъи славилась в высших кругах своей изысканной красотой и манерами. Многие мужи ухаживали за ней, не замечая иных знатных дев, и обещали несметные богатства и высокое положение. Однако семья Сюн никого из них не считала достойным и возражала против любого брака… пока ее дядя не загорелся желанием заполучить в семью некого юношу, вызвавшего всеобщий переполох. Но чем же именно привлек ее дядюшку этот юнец?

Сюн Чанъи снова оглядела помещение, подавляя желание тихо цыкнуть. У этого господина Лю не было денег даже на то, чтобы нанять людей для украшения дома и смены старого убранства. Благо сам он действительно выглядел более чем привлекательно и мог повысить ее статус как среди замужних подруг, так и среди семей всех глав гильдии, которые точно так же охотились за вниманием этого юноши.

«Что это за расписанная журавлями софа и стол с ножками в форме лап тигра?.. Убожество и уродство», — фыркнула в душе Сюн Чанъи и тут же поймала взгляд мальчика, который, словно прочтя мысли гостьи, прожигал ее глазами.

Лю Синь очистил мандарин и закинул пару долек в рот, задумчиво пережевывая и не замечая безмолвной борьбы, развернувшейся перед ним. Он думал о том, что видел вчера в доме Сяо Вэня байте, приглашающее его на праздник Весны. Судя по тому, что лекарь не выкинул его сразу и даже открыл, он собирался посетить завтрашний вечер. Вот только почему он не сказал об этом Лю Синю?

— Господин Лю, — позвала Сюн Чанъи, привлекая к себе внимание. Бросив взгляд на пальцы парня, которые пожелтели от мандарина, она, выдавив из себя улыбку, спросила: — Так вы согласны?

Тан Цзэмин напоследок лениво оглядел женщину, уже уверенный в отказе Лю Синя, и потянулся за остатками мандарина в его ладонях.

— Да, мы придем.

Тан Цзэмин замер с вытянутой рукой.

— Прекрасно, — Сюн Чанъи сверкнула белыми зубами. Она и не сомневалась в таком ответе. — О, это омела? — Гостья указала на вязанку над столом, висящую в кадке с водой, чтобы не засохла до завтрашнего праздника. Лукаво глянув на Лю Синя, она приняла немного смущенный вид и решила перейти в наступление: — Такое впечатление, что вы ждали женщину. Но насколько мне известно, никто из вас не связан брачными узами. На такие праздники принято ходить в сопровождении, так что было бы вполне уместно, если бы мы с вами…

Договорить Сюн Чанъи не успела: вязанка сорвалась и рухнула на нее, обдавая брызгами лиловое платье. Сюн Чанъи пронзительно закричала, ощущая холод по всему телу и чувствуя, как краска стекает с ее лица. Увидев испорченную одежду и ощупав прическу, в которой торчали ветки и листья омелы, она с яростью посмотрела на Лю Синя. Тот лишь отстранился, прикрывая Тан Цзэмина от брызг своим широким рукавом и оглядывая беспорядок на столе. Гневно пыхтя, опозоренная женщина так быстро покинула дом, что Лю Синь толком не успел сообразить, что сейчас произошло.

Тан Цзэмин, мрачно сверкая глазами поверх белого рукава юноши, сказал:

— Ой, кажется, я плохо закрепил кадку. Какая жалость.

Глава 61. Праздничные поступки

Зимний павильон главы гильдии стоял на берегу озера. Продуваемый со всех четырех сторон, с большими высокими колоннами, подпирающими крышу, он одним своим видом нагонял холод. Едва завидев его со стороны главной лестницы, Лю Синь передернул плечами и плотнее закутался в темную мантию.

— Мы просто можем вернуться домой, — на выдохе предложил Тан Цзэмин. Ему совсем не хотелось проводить еще один шумный вечер с людьми, которые вызывали у него лишь раздражение.

— Не ворчи, идем, — усмехнулся Лю Синь, шагая по снегу.

Повсюду сновали люди, поздравляя друг друга и обсуждая праздник. Лю Синь приветствовал тех, кого узнавал. Вопреки его опасениям, что придется всю ночь дрожать от холода, павильон находился под согревающим куполом, окутанным струящейся серебристой тканью.

Сняв верхнюю мантию и оставшись в темно-алом широкополом одеянии с тонкой серебристой вышивкой по кайме и парящими бабочками на полах, Лю Синь повернулся к Тан Цзэмину. Мальчик тоже был в темных одеждах, еще утром изъявив желание нарядиться в тон Лю Синю. Юноша посмеялся в душе, что они будут одеты как близнецы, но не стал высказывать свои мысли вслух, чтобы не смущать Тан Цзэмина. Тот явно чувствовал себя неуютно на шумном вечере и казался маленьким ощетинившимся волчонком.

Лю Синя как раз поздравлял с праздником местный владелец стекольных лавок, когда Тан Цзэмин увидел неподалеку компанию парней. Тот, что постарше, пристально смотрел прямо на него, словно пытаясь просверлить в нем дыру. Это был наследный сын Дун Чжунши. Хмыкнув, Тан Цзэмин схватил яблоко с подноса прислужника, проходящего мимо, и с хрустом вгрызся в красный бок, не отрывая глаз от задиристого юнца.

Парень вдруг вздрогнул под его темным взглядом, подхватил друзей под руки, и компания мигом унеслась прочь. Тан Цзэмин лениво отбросил яблоко, отряхнул руки и вернул свое внимание Лю Синю. Тот уже закончил разговор и учтиво кланялся ремесленнику.

Они поднимались по небольшой широкой лестнице, ведущей к павильону, когда Лю Синь ощутил некоторую перемену в атмосфере. Люди вокруг были вовсе не владельцами лавок или прославленными ремесленниками, а более важными птицами. Купцы, главы и владельцы крупных торговых палат стояли небольшими компаниями на самом верху, не желая спускаться и общаться с людьми ниже себя по статусу.

— Он такой юный… — громко прошептала в стороне какая-то пожилая женщина в мехах и с высокой прической, увенчанной тяжелыми золотыми гребнями.

— Он просто калека. Не стоит обращать внимания. — Мужчина средних лет, одетый в белое, с показным равнодушием отпил из чаши и попытался увлечь своих друзей разговором. Однако те все смотрели на поднимавшихся юношу и подростка, не стесняясь в открытую обсуждать их.

Тан Цзэмин посмотрел на ступени под ногами и, стиснув зубы, прошипел:

— Мы все еще можем уйти домой. Нам необязательно слушать все это дерьмо.

Лю Синь не ответил, продолжая подниматься. Встав перед входом в празднично украшенный зал, он глубоко втянул в себя воздух, натянул на лицо улыбку и до скрипа стиснул свою черную трость с головой тигра.

— Надеюсь, тут есть мандарины. Дома я все съел.

Новый год, как и прочие праздники, гильдия отмечала с размахом, пируя и развлекаясь за счет своего главы. Празднество бурлило от разных увеселений, которые уже к середине вечера вызывали лишь головную боль и искры перед глазами. На этот раз гости сидели в три ряда друг напротив друга, разделенные широким проходом. Но это было не единственным отличием от прошлого праздника: теперь его друг хоть и находился в том же зале, но за весь вечер не перемолвился с Лю Синем ни словом. Рядом с Сяо Вэнем сидел Чоу Лицзы в парадном зеленом одеянии немного светлее, чем у спутника. Лекарь что-то весь вечер шептал слепцу. Лю Синь вспомнил, как у входа Сяо Вэнь сухо кивнул ему с вежливой улыбкой, словно они были знакомыми, от силы пару раз встречавшимися в городе.

Наблюдая за танцовщицами и их легкими движениями со струящейся тканью под звуки чжу[19] и гучжэна[20], Лю Синь спокойно жевал дольку большого мандарина. Вдруг за его столик подсел Тан Цзэмин, заслоняя собой женщин. Одна коварная особа в лице Сун Чанъи то и дело мелькала перед глазами, отчего Тан Цзэмин мрачнел все больше с каждой минутой, иногда подстраивая ей козни в виде случайно разлитой воды под ногами, когда та намеревалась приблизиться. В ответ на это Сун Чанъи только багровела, прикрывалась рукавом, чтобы выпить еще вина, и пыталась свести все к шутке. Ее звонкий смех разливался по всему залу.

«Как можно быть такой бесстыдной?!» — воскликнул Тан Цзэмин в душе, видя, как Сун Чанъи то и дело кидает в сторону Лю Синя пылкие взгляды, шепчась с другими девушками и нервно обмахиваясь веером, словно в предвкушении чего-то. Тан Цзэмин отвернулся и улыбнулся Лю Синю, подливая ему ароматное ягодное вино:

— Я думал, ты не любишь мандарины.

— Так праздник ведь, — ответил Лю Синь, прожевав. — На вот, тоже поешь.

Тан Цзэмину нечего было ответить. Для него было немного странным то, что Лю Синь намеревался проводить все праздники правильно, словно это не он так хотел, а так было положено. Возможно, все дело в том, что раньше он не отмечал их, а теперь старался наверстать упущенное и как следует прочувствовать всю атмосферу праздника от и до. Для Тан Цзэмина празднества тоже были в новинку, но подобного желания он не испытывал. Однако, видя, что Лю Синь с каждым совершаемым «праздничным» поступком чувствует себя лучше, старался не мешать ему. Так что просто улыбнулся, глотнул красного чая и начал чистить мандарины.

Когда в середине вечера гости утомились от ярких представлений, в центр зала вышел пухлый мужчина средних лет, разодетый в пестрые шелка. Будучи главой увеселительного управления при гильдии, он долгое время раскланивался перед важными гостями, после чего объявил следующую часть вечера. Лю Синь даже не слышал об этом, но оказалось, что многие гости каждый год демонстрировали свое мастерство в танцах и песнях всей знатной публике. Обладатели разнообразных умений и талантов один за другим выходили в середину зала, чтобы явить свои способности и выразить уважение присутствующим, поздравляя их с праздником. Все это не слишком отличалось от простых представлений: кто-то танцевал, кто-то пел, а кто-то создавал при помощи своих духовных сил различные магические трюки. Сюн Чанъи и другие девушки, облаченные в парчовые нарядные одеяния, пели и извивались неподалеку от стола Лю Синя в каких-то змеиных танцах, бросая на него манящие взгляды.

Вдоволь насмотревшись на почти одинаковые движения и струящиеся ткани, Лю Синь быстро потерял к ним интерес и увлекся снегом, который сыпал со свода и исчезал, не долетая до пола. Так продолжалось до тех пор, пока в перерыве между выступлениями он не уловил разговор поблизости.

— Ты так мало ешь, — тихо сказал Сяо Вэнь с другой стороны от Чоу Лицзы, который сидел за соседним столом от Лю Синя. — Справа от тебя стоят блюда с юэбинами и няньгао с каштанами[21]. Я думал, они тебе нравятся.

— Нравятся, но я не привык к такой еде, — так же тихо ответил Чоу Лицзы, хмурясь и пытаясь скрыть неловкость. — Достаточно простой пищи, чтобы утолить голод. К чему такие изыски?

— Изыски доставляют удовольствие. Разве это плохо? Ну же, попробуй.

Слушая эти убеждения, Лю Синь закатил глаза и почесал нос. Сяо Вэнь, заметив это, тут же фыркнул и заговорил громче:

— Не можешь же ты весь вечер есть одну только капусту. Так ведь можно и козлом стать. — Кинув красноречивый взгляд в сторону Лю Синя, он вновь обратил свое внимание на Чоу Лицзы. Слепец с начала вечера сидел с прямой спиной, словно проглотил копье. Желваки на его скулах то и дело напрягались, должно быть, от аромата жареного мяса и рыбы. Лю Синь посочувствовал бы ему, ведь он и сам бывал в подобных ситуациях, но не в этот раз.

Разломив мандарин, он принялся с наслаждением жевать сочную мякоть, обращаясь к Тан Цзэмину, который снова подливал вино в его чарку:

— Больше не нужно. Хочу сохранить трезвость рассудка, чтобы не рухнуть пьяным в каком-нибудь переулке и не проснуться наутро не пойми где.

Сяо Вэнь медленно повернул голову, прищурив вспыхнувшие глаза. Но не успел он открыть рот, как Чоу Лицзы, не замечая возникшего напряжения, вдруг задумчиво протянул:

— На самом деле нет ничего плохого в том, чтобы есть что-то одно. Человек, вырастивший меня, не готовил мне, поэтому я вполне могу питаться даже сырыми овощами.

Лю Синь глубоко вздохнул, придавая голосу оттенок печали:

— Судьбе молодого господина Чоу можно только посочувствовать. В любом случае господин Сяо прав, не стоит обделять себя на таком пиру и поминать прошлое.

Чоу Лицзы тут же обернулся на голос. Он выглядел растерянным, словно понятия не имел, что их разговор слышит кто-то еще.

— Господин Лю?

— Мм, — кивнул Лю Синь, засовывая в рот очередную дольку и глядя перед собой.

Сяо Вэнь тут же неловко кашлянул, обращаясь к Чоу Лицзы:

— Прости. Гости на этом пиру рассажены по определенной схеме. Я знаю, что Лю Синь в прошлый раз нагрубил тебе и не извинился. Ты выглядел таким бледным. — Сяо Вэнь выделил голосом последние слова и выжидательно посмотрел на Лю Синя.

Чоу Лицзы повернулся к Лю Синю, чтобы что-то сказать, но его прервал звонкий женский голос, пронесшийся по всему залу, заглушая цимбалы.

— Я видела в доме господина Лю прекрасную пипу, — обращая на себя внимание, заявила Сюн Чанъи, которая сидела через проход. Ловя на себе взгляды всех гостей и слыша перешептывания, женщина растянула алые губы в улыбку, сияя глазами. — Сыграйте нам, господин Лю.

Лю Синь, выдернутый из раздумий, оцепенел, увидев, что все смотрят на него. Неловко кашлянув, он вежливо сказал ровным голосом:

— Боюсь, моя игра лишь оскорбит слух всех присутствующих. Я весьма плох в этом.

— Неужели вы заставите нас ждать, господин Лю? — выдохнул дым мужчина, который ранее назвал его калекой. Он глядел на Лю Синя прохладным надменным взглядом.

Лю Синь ненавидел всеобщее внимание, но еще больше он ненавидел, когда на него смотрят свысока и принуждают к чему-либо. Загнанный в угол, он пытался найти выход, когда Тан Цзэмин вдруг шепнул:

— Ифу, сыграй мне. — И улыбнулся, встречая изумленный взгляд Лю Синя. — Только для меня. Не для них.

В этот момент Тан Цзэмину хотелось вызвериться на всех гостей, которые уже начали глумливо посмеиваться, порицая Лю Синя за то, что тот дерзнул оскорбить отказом их напыщенные задницы. Но еще больше ему хотелось, чтобы Лю Синь показал им, на что способен, и утер этим снобам нос. Тан Цзэмин не раз слышал его игру, а потому был полностью уверен, что Лю Синь не ударит в грязь лицом.

Лю Синь удивленно смотрел на него. Тан Цзэмин просто сказал те же слова, что говорил ему, когда они сидели у камина, и очередной рассказ подходил к концу, а спать им обоим не хотелось. От внимания Тан Цзэмина он не испытывал неловкости. Подумав об этом, Лю Синь коротко кивнул и встал. Взяв черную пипу из рук прислужника, он сел в центре зала в полной тишине и оправил свои алые широкополые одежды.

Тихие переливы простой незнакомой мелодии, раздавшиеся под сводом павильона, казалось, сосредоточились в этом месте, не покидая полога. Лю Синь медленно перебирал струны, сдерживая улыбку и глядя на Тан Цзэмина.

Тан Цзэмин сидел напротив, смотря на него и не обращая внимания на гостей, затаивших дыхание. Как и в самый обычный вечер, Лю Синь без стеснения играл перед ним. И едва первые звуки сорвались со струн, он почувствовал небывалую уверенность в своих силах. Даже множество взглядов нисколько его не смущали.

Еще в горах Сюэ, когда холод и снег были для него невыносимы и казалось, что выхода ему не найти, Тан Цзэмин воскрешал в памяти звуки, извлекаемые Лю Синем из музыкального инструмента. Только они помогали ему идти дальше, когда он ничего не видел перед собой; помогали пробираться через непроходимые снега и сопротивляться ветрам; они словно вели его домой. На Севере говорят, что каждый его житель может найти дорогу только по одному ему известной тропе, которая освещена человеком, способным указать ему путь.

Это ли отразилось в глазах Тан Цзэмина или же другое — никто из этих двоих не знал. Но Лю Синь, поддавшись эмоциям, вдруг запел мелодичным голосом:

Вокруг меня царит великолепие[22],

Но не родной мне этот край — чужой.

Найду ли силы для преодоления,

И стоит ль восхищаться красотой?

Едва первые строки сорвались с его губ, как все присутствующие смолкли, наслаждаясь слитным звучанием струн и приятного голоса.

Мне кажется, что впереди за той долиной,

Там, где небеса сливаются с землей,

Тоскующее сердце видит все места родные,

Леса, поля, ручьи за пиками высоких гор.

Снег, парящий под сводом, вдруг замер на несколько долгих мгновений, а потом прорвал завесу купола и тихо закружился над головой Лю Синя. Снежинки сплетались за его спиной в причудливые узоры, распускаясь то цветами, то крыльями.

Садится солнце, медленно бреду я,

Подавленный разлукой, вдоль перил,

Сереет небо, краски отступают,

И ветер вновь страдающую песнь завыл.

Что-то под ребрами Сяо Вэня судорожно сжалось, когда он посмотрел на Лю Синя. На вопрос Чоу Лицзы о том, не его ли друг так поет, лекарь лишь кивнул, забыв, что парень не видит движения. Обида, тлевшая в груди в эти дни, растворилась, словно ночь поутру. И теперь Сяо Вэнь больше всего желал оказаться дома, подхватить вторую пипу и подыграть другу, разделив с ним пару кувшинов вина. Он, как наяву, видел огонь в камине, Тан Цзэмина и остальных друзей рядом с ними, когда они проводили вечера все вместе. Сяо Вэнь сглотнул ком в горле, а в следующую секунду Чоу Лицзы дотронулся до него прохладной рукой, привлекая внимание.

Страшусь того, что в столь краю далеком,

Свои таланты мне не применить.

Волнуюсь оттого, что пусть и чист колодец,

Но людям из него никак не выпить.

Дун Чжунши, с самого утра пребывавший в скверном настроении, выпрямился, отрывая взгляд от золотой пиалы в руке. Главы гильдии также оживились, переглядываясь друг с другом. И хотя они ничем не выказывали своего возбуждения, Дун Чжунши отчетливо видел их горящие взгляды. Махнув на них рукой, он прикрыл глаза, впервые за последние дни успокоившись под игру юноши и его голос.

В тревоге скачут звери под горою,

А в небе слышен птичий клич;

Но там, в полях, все так же тихо,

Безмолвен тот простор и безграничен.

Неловко толпившиеся позади Тан Цзэмина подростки вдруг зашептали наперебой, спрашивая, кем ему приходится этот юноша. Тан Цзэмин на это лишь поднял руку, призывая их к тишине. Он изо всех сил старался не прикрывать глаза, чтобы полностью не раствориться в песне. Лю Синь в окружении парящего снега играл так прекрасно, что Тан Цзэмин боялся упустить даже миг. Выразительные глаза феникса напротив, отливающие в ярком свете огней красным золотом, сияли, словно звезды. Изредка опуская их, Лю Синь выглядел так, будто сошел с Девятого Неба, но остался величественным и недосягаемым для простых смертных, которые смотрели на него со всех концов этого маленького мира, созданного его голосом.

Вниз по ступеням с башни я спускаюсь,

В груди все тянет от разлуки с краем.

Я места не найду себе для сна,

И в думах тяжких я рассвет встречаю…

Тан Цзэмин вздохнул, чувствуя себя путником в долгой дороге, который наконец-то возвращался домой. Погрузившись в свои мысли и следя за движениями юноши, перебирающим струны, он не сразу понял, что последние строчки были спеты. Лю Синь встретился с ним взглядом и улыбнулся.

Оглушительную тишину смела волна вздохов, раздавшихся со всех сторон. Казалось, что в зале все это время никто не дышал, чтобы не помешать мелодичному голосу. Лю Синь поднялся, нервно сжимая пипу в руках. Его недавно обретенное спокойствие пошатнулось, когда он увидел странные взгляды всех присутствующих. Глава увеселений сегодняшнего вечера очнулся по щелчку Дун Чжунши и тут же поспешил к Лю Синю, расхваливая и благодаря его за проявленный талант. Люди зашевелились, бурно что-то обсуждая и стягиваясь в сторону Лю Синя.

Лю Синь коротко поклонился и заторопился прочь, чтобы не быть погребенным под пестрыми одеждами танцовщиц. Те уже выбежали в середину зала, скрывая его в красочном вихре. Не успел он добраться до своего места, как его перехватил Тан Цзэмин и мигом утянул на улицу. Возле их стола уже собралась толпа девушек во главе с Сюн Чанъи.

Глава 62. Золотое кольцо

Они стояли у самого берега, наблюдая за парящими рыбами. Карпы то и дело выпрыгивали из воды и несколько мгновений плыли по воздуху на крыльях-плавниках.

— Ты никогда не пел мне раньше, — нарушил молчание Тан Цзэмин. В спешке он так разволновался, что, пытаясь успокоиться, осушил чарку Лю Синя. Напиток в самом деле привел его в чувство — волнение ушло из груди, сменившись умиротворенностью и желанием как можно дольше простоять на этом тихом берегу. А может, на него подействовал свежий воздух — он так и не понял.

— На самом деле я вообще не пою. — Лю Синь протянул руку, желая дотронуться до подлетевшей к ним рыбы. Та в ответ нырнула под пальцы, оглаживая ладонь своим серебрящимся в лунном свете боком.

Надумав прогуляться, они побрели вдоль берега. На улице тоже давали представления для гостей, решивших проветриться. И здесь они были более шумными и яркими, чем в зале. Остановившись понаблюдать за танцорами с их огненными шарами, которые то и дело взрывались в воздухе конфетти и парящими лентами, Лю Синь вопросительно посматривал на Тан Цзэмина, за спиной которого нерешительно толпились несколько парней.

— Это ведь сын главы гильдии, Дун Пинъян? — спросил Лю Синь, когда старший подросток вновь вытолкнул вперед паренька помладше, понукая его подойти к Тан Цзэмину. Поначалу Лю Синь думал, что неприязнь, вспыхнувшая между парнями, проявится и в этот вечер, однако он не увидел на лицах подростков ни злости, ни ненависти — лишь любопытство.

— Возможно, они хотят подружиться? — Лю Синь снова повернулся к Тан Цзэмину, который все это время смотрел на него. Усмехнувшись, тот ответил:

— Мне все равно.

— А’Мин, у тебя совсем нет друзей. Ты должен подружиться хоть с кем-нибудь.

— Ты мой друг. Зачем мне дружить с кем-то еще? — вскинул брови Тан Цзэмин. — И вообще, ты разве забыл? В тот раз они издевались над Жуши.

Лю Синь кивнул:

— Что ж… В этот раз спеси у них явно поубавилось. Возможно, они переосмыслили некоторые вещи. К тому же, если ты настолько умен для своего возраста, — похлопал он Тан Цзэмина по плечу, — разве ты не мог бы объяснить им, как правильно обращаться с теми, кто слабее?

Лю Синь вдруг осекся, опустив немного напряженный взгляд на снег. Заметив его изменившееся настроение, Тан Цзэмин спросил, заглядывая в его лицо:

— Ты хочешь, чтобы я подружился с ними?

Не поднимая глаз, Лю Синь отрешенно кивнул, погруженный в свои мысли. Тан Цзэмин вздохнул и развернулся, напоследок опрокинув в себя остатки вина из чарки Лю Синя, пока тот не заметил. Затем сунул ее прислужнику, прося наполнить для юноши. Очнувшийся Лю Синь взглядом нашел в толпе Дун Чжунши. Глава уже смотрел на него в упор, не обращая внимания на представление. Коротко кивнув, он заложил руки за спину и молча удалился в сторону резиденции, окруженный придворными. Лю Синь выдохнул, слыша позади холодный голос Тан Цзэмина, обращенный к парням:

— Чего надо?

Когда началось новое представление, а от запаха гари стало трудно дышать, Лю Синь решил пройтись вдоль озера в одиночестве. Он отошел подальше, встал у воды и прикрыл глаза, наслаждаясь тишиной. Но не успел он вдоволь надышаться свежим зимним воздухом, как почуял приторный цветочный запах. Позади послышались шаги. Лю Синь медленно открыл глаза, обернулся — и встретился взглядом с Сюн Чанъи.

— Госпожа Сюн, — поклонился Лю Синь.

— К чему быть таким вежливым? — Сюн Чанъи обмахивалась веером. Ее щеки раскраснелись, почти в тон яшмовой помаде на губах, а голос стал тягучим и более высоким, чем вчера, будто она намеренно пыталась изменить тональность, чтобы казаться более утонченной. Она выглядела так, словно выпила слишком много вина на пиру.

Лю Синь огляделся, подмечая тут и там всполохи золотых одеяний глав гильдии, которые обступали его со всех сторон. Эти люди были лощеными и надменными и выглядели так, словно привыкли получать что угодно по щелчку пальцев. Здесь были все главы, кроме Дун Чжунши, и их сопровождали юные девушки. Лю Синь уже встречал гильдию в этом составе, поэтому не особенно впечатлился.

— Давайте прогуляемся? Ночь сегодня такая чудесная, — улыбнулась Сюн Чанъи. Не дожидаясь ответа, она потянула его в сторону яблоневых садов, которые раскинулись дальше на берегу, окружая небольшой пруд.

«Женщина, ты…»

Попытка мягко высвободить руку не увенчалась успехом — Сюн Чанъи вцепилась в нее мертвой хваткой, оглядывая всех глав и их младших родственниц, идущих стайкой позади.

— Тупые курицы, — фыркнула Сюн Чанъи.

— Что? — не расслышал Лю Синь.

Сюн Чанъи тут же прикрылась веером и хихикнула, придвигаясь к нему:

— Яблони в этом году цветут особенно пышно. Завораживающий вид!

Ветер слабо покачивал ветви деревьев, которые благодаря магии сохраняли весенний вид, роняя лепестки. «То ли дело дикие яблони в снежных горах…» — подумал Лю Синь, краем уха слыша беседы мужчин, которые они то и дело начинали, пытаясь вовлечь его в разговор.

— Что вы думаете о Востоке, господин Лю? — поинтересовался пожилой мужчина, поглаживая седую бороду и внимательно глядя на юношу с выжидающей улыбкой.

Лю Синь замешкался на пару мгновений и ответил:

— Ну… там жарко, наверное?

Раздались смешки, но отнюдь не презрительные. Все вежливо покачивали головами на его слова. Единственное, чего Лю Синю хотелось в этот момент, — это фыркать и плеваться в них.

«Лизоблюды проклятые».

— Все верно. Жарче некуда. — Выдохнув дым, другой глава вновь поднес длинную трубку к губам. — Мальчишка Гу до такой степени не справляется с обязанностями, что того и гляди потеряет свои земли.

— Не то чтобы его дядя был хорошим правителем, — ответил полный высокий мужчина, кривя губы. — Тот и вовсе оставил дела на пятнадцатилетнего юнца, скрываясь не пойми где все эти годы. И не сказать, что хуже, — разграбленные земли или же тренировочный лагерь для псов его величества.

Отовсюду послышались едкие смешки.

— Господин Лю прав, на Востоке слишком жарко, а здесь слишком холодно, не так ли? — вновь потянув на себя руку Лю Синя, заметила Сюн Чанъи, льстиво улыбаясь накрашенными губами. Передергивая плечами и глядя на него, она явно на что-то намекала, но на что — Лю Синь не понял. Кивнув, он пошел вперед, тихо стуча по светлым камням мостовой своей тростью. В окружении золотого вихря он добрел до пруда, где его и взяли в плотное золотое кольцо.

— Господин Лю, говорят, вы организовали сбор средств для нуждающихся?

— Нет, я просто вытрясал деньги из своих богатых друзей.

— А я слышал, что господин Лю ежедневно обходит весь город, помогая страждущим, а также посещает монашеские песнопения.

«Я что, Гуань Инь[23]?»

— Нет, я слишком ленив для этого.

С каждым новым вопросом и предположением Лю Синь хотел обратиться в призрака и унестись подальше от этого места. Он готов был поспорить, что цвет его лица действительно стал прозрачным, а душа уже собиралась воспарить. Но неожиданно град вопросов прервал все тот же мужчина с трубкой, делая шаг к Лю Синю.

— Ладно, довольно праздных разговоров. — Он был единственным, кто не смотрел на юношу заискивающим взглядом. В его глазах было ясное намерение, о котором он и сообщил: — Мы хотим, чтобы вы стали новым судьей нашей гильдии. Полагаю, с законами сложностей у вас не возникнет, раз за столь короткий срок вы, чужеземец, проведший в Яотине лишь несколько месяцев, смогли свергнуть предыдущую судью.

Лицо мужчины было прохладным и отчужденным. Он смотрел на Лю Синя, словно змея на мышь. Когда молчание затянулось, Лю Синь ответил ничего не выражающим голосом:

— Слышал, глава города Тяньби славится своей прямолинейностью. Как жаль, что эти таланты не распространяются на поддержание порядка в ваших землях.

На какое-то мгновение глава Тяньби лишился дара речи. Быстро придя в себя, он выпустил струю горького дыма:

— Приятно знать, что будущий судья столь высокого мнения обо мне.

Лю Синь вскинул бровь. Вопреки сказанному, именно глава города Тяньби присылал к порогу Лю Синя едва ли не больше подарков, чем остальные главы, вместе взятые. К тому же это были не надоевшие шелка и золото, а редкие книги и музыкальные инструменты от лучших мастеров вольных городов. Чего стоил один только гуцинь из белой ивы с золотыми струнами! Но даже несмотря на то, что из всех даров он один заинтересовал Лю Синя, юноша без промедления передал его приюту. Что гадать — глава Тяньби явно изучал его все эти дни. С недавнего времени Лю Синь стал замечать, что в городе на него пристально поглядывают незнакомые люди. Пару раз он даже развлекался тем, что засматривался на магических хрустальных цыплят, которые особенно нравились детям в приютах, а наутро обнаруживал их в огромном количестве у себя на пороге. Таким образом он раздобыл много полезных вещей, вытрясая золото из чужих кошельков.

Вскинув уголки губ, Лю Синь прохладно спросил:

— Будущий судья? Отчего же вы так уверены в исходе нашей беседы?

Глава Тяньби чувствовал себя так, словно оседлал тигра: он не мог ни слезть с него, ни нестись дальше — и то и другое было чревато для него, и отнюдь не только словами. Видя этого кроткого юношу в городе, он полагал, что тот стушуется под давлением всех глав — обычно так и выбирался судья. Но этот парень разительно отличался от тех надломленных людей, у которых ничего не было. Можно ли приручить парящую птицу, уже познавшую ветер под крыльями и способную выклевать глаза своим врагам?

— Давайте не будем ходить вокруг да около, господин Лю. Наше пребывание в Яотине затянулось. Нам нужен ответ в ближайшее время. Мы и так извели на вас уйму серебра и золота, пытаясь умаслить, а вы просто выкинули их на снег, — произнес другой глава, чьи волосы уже посеребрили годы. Сложив руки в широких рукавах, он поблескивал глазами в полумраке, глядя на Лю Синя тяжелым взглядом.

— Я лишь отдал людям то, что вы у них отняли. Подкуп — один из строжайших запретов для судьи. Вы в самом деле решили уговорить меня на этот пост таким образом? Мне любопытно, чья же это идея? — рассмеялся Лю Синь, зло сверкая глазами в ответ.

Лю Синь еще утром получил письмо от Дун Чжунши и сейчас просто следовал его просьбе — отвадить от себя гильдию, а заодно и узнать, если получится, кто руководит ей и подстрекает всех этих людей в его отсутствие. Дун Чжунши в красках расписал последствия выбора должности судьи, словно опасаясь, что Лю Синь примет их предложение.

Размышления Лю Синя прервала Сюн Чанъи, прильнув к его плечу.

— К чему сердиться? — надула губы она.

Лю Синь немного нахмурился, поворачиваясь к ней. Казалось, хмель с новой силой ударил ей в голову. Вчера она не до конца рассмотрела в Лю Сине перспективу удачного замужества, однако сегодня, едва он вошел в зимний павильон и все взгляды обратились на него, приняла решение вцепиться в него покрепче и не отпускать. В самом деле, разве кто-то из дам гильдии может сравниться с ней? Она красива, богата, что еще нужно? Думая, что этот парень слишком скромен, Сюн Чанъи прижалась к нему еще крепче.

— Сегодня вы ни разу не взглянули на танцовщиц тем взглядом, которым на них обычно смотрят. А я ловила на себе ваше внимание. Я вам нравлюсь? — в лоб спросила она, повергнув Лю Синя в недоумение. Неспособность контролировать себя и желание обойти конкуренток могли сыграть с ней злую шутку, но вряд ли вино, воспламеняющее кровь, позволило бы ей осознать это.

«Что? Я смотрел на гобелен с парящими кабанами на стене! Моя ли вина, что ты сидела прямо под ним?!» — мысленно возмутился Лю Синь.

— Господин Лю молод, но столь нерешителен в отношении женщин — это так необычно, — рассмеялся в веер один из мужчин.

— Мы можем с легкостью исправить это. Вам стоит только сказать, — поддержал его кто-то рядом. Все остальные главы выразили согласие.

Сюн Чанъи мысленно уже вцепилась в глотку каждого из мужчин, которые этими словами пытались отбить у нее кандидата в судьи. Девушки в ярких расшитых одеждах, стоящие рядом с ними, смущенно поглядывали в сторону Лю Синя, стараясь привлечь его внимание. Впившись хищным взглядом в соперниц, Сюн Чанъи презрительно скривила красные губы. Она вдруг подумала, что если после сегодняшнего вечера заполучит себе этого красавца, то никто и никогда больше не посмотрит на нее свысока. И все эти снобы и ряженые девицы, во всем подражающие ей, будут посрамлены раз и навсегда!

Она схватила Лю Синя за руку и, не обращая внимания на его хромоту, потянула за собой на пару шагов. Развернув его ко всем спиной, словно отгораживая их двоих, но позволяя остальным наблюдать, она повторила, поблескивая глазами в предвкушении:

— Я вам нравлюсь?

Лю Синь задохнулся с новой силой. «Нравлюсь?» Он даже не понял, что переспросил вслух.

— Да… вы мне… нравитесь. Признаться честно, наши вкусы совпадают не во всем, но, думаю, это поправимо. — Сюн Чанъи пристально глядела на Лю Синя, лицо которого было нечитаемым в лунном свете. — Не нужно так переживать, господин Лю, — подбодрила она. Лю Синь растерянно кивнул, озираясь по сторонам. Увидев нерешительность на его лице, Сюн Чанъи тут же сменила тактику.

— Так я вам… нравлюсь? — Она опустила взгляд, скромно улыбаясь. Как и вчера, она была полностью уверена в положительном ответе. Сюн Чанъи обладала богатым опытом, а потому знала, как заставить сердце мужчины биться быстрее. Лю Синь несведущ в любовных делах — это было видно невооруженным взглядом, поэтому лучшая тактика с таким партнером — изобразить первую нежную влюбленность.

Покосившись в сторону, Сюн Чанъи увидела несколько девушек, не отводящих от них пытливых взоров. Она знала, что все они втайне завидуют ей. В этом мире, даже будучи человеком, можно сохранять свою молодость на долгие годы, и Сюн Чанъи понимала, что по красоте ей нет равных. Переведя взгляд на отца, стоящего чуть поодаль с остальными главами, она заметила в его глазах одобрение. Мужчина поглаживал седую бороду, словно уже благословляя этот выгодный союз. Но отчего же Лю Синь медлил с ответом? Так растерялся и смутился? Не желая наблюдать стыдливый румянец на его щеках, Сюн Чанъи всем своим видом источала терпеливое трепетное ожидание, в душе сетуя на нерасторопного глупого юношу.

Лю Синь стоял спиной к главам, сведя брови к переносице, и раздумывал над словом «нравится». Ему нравились белое грушевое вино и широкие рукава его одежд, которыми он мог взмахивать, показывая свое недовольство, граничащее со злостью; ему нравились баклажаны под острым соусом, капуста в кунжутном масле с сычуаньским перцем и лунные османтусовые пирожные; ему нравились мягкие подушки вместо нефритовых и чтение книг.

Ему не нравились люди, указывающие ему, что делать, и манипулирующие им; ему не нравились холод и пустая трата денег; не нравился запах крови, а также ее цвет. И ему определенно не нравилось, когда его держат за дурака. А потому, посмотрев в глаза Сюн Чанъи, он просто сказал:

— Сожалею, госпожа Сюн, но вы мне не нравитесь.

Внезапно подул сильный ветер. Глаза Сюн Чанъи медленно остекленели, а ее щеки налились багрянцем, покрывая нежное лицо уродливыми пятнами. Долгие мгновения женщине казалось, что эти слова ей послышались. Словно звук громового раската, до нее дошел смысл сказанного, сопровождаемого тихим хихиканьем стайки девушек. Господин Сюн тут же шикнул на них, чувствуя себя донельзя уязвленным. Он стремительно терял лицо в глазах остальных глав, которые теперь поглядывали на него с усмешкой, понимая, что главный конкурент сошел с дистанции.

Вскинув голову, широко распахнутыми глазами Сюн Чанъи посмотрела на Лю Синя. Не увидев на его лице ни тени намека на глупую шутку, она вдруг почувствовала нестерпимое жжение в груди от позора. Вскинув руку с длинными алыми ногтями, она вознамерилась отплатить обидчику, поставившему ее в столь неловкое положение. Равнодушно глядя на ее ладонь, Лю Синь внезапно вспомнил, что боль ему не нравится тоже.

За цунь до того, как ногти коснулись его лица, вода в пруду вдруг вспенилась и ринулась вверх. В следующий миг мутная волна хлынула на всех стоящих вокруг Лю Синя, сметая их на землю. Послышались крики. Праздничные одеяния глав и их свиты оказались безнадежно испорчены, как и их украшенные золотыми венцами прически. Облепленные тиной и водорослями, мужчины и женщины барахтались на снегу, пачкаясь еще больше.

Ни одна капля не задела Лю Синя. Юноша по-прежнему стоял под яблоней, пытаясь понять, что только что произошло. Оглянувшись и никого не заметив, он предположил, что заклинание купола над резиденцией дало сбой, о чем и поспешил сообщить во всеуслышание. Главы городов и их свита, казалось, не услышали его. Опозоренные и разъяренные, они барахтались у ног Лю Синя, словно кучка гуев, полностью облитые грязью и источающие жуткий смрад. Их губы были настолько плотно сжаты, что они не могли произнести ни звука, безмолвно содрогаясь от гнева. Лю Синь медленно провел костяшками пальцев по носу, вдыхая запах цитрусов. Бросив последний взгляд на этих людей, он направился в сторону резиденции, оставляя на белом снегу ямки от трости.

Тан Цзэмин, лениво опиравшийся на ствол дерева неподалеку и укрытый тенью раскидистых ветвей, откусил яблоко, глядя на людей внизу. Ранее сын Дун Чжунши вместе со своими дружками притащил его на задний двор резиденции, точно между ними не было никакой перепалки. Как оказалось, там собралась целая толпа подростков, которые развлекались вдали от взрослых, распивая украденное вино и хвастаясь друг перед другом похабными книжками.

Дун Пинъян так развеселился от выпитого, что всем подряд пересказывал ту историю с яблоками в карамели. И непонятно было — в самом ли деле он пришел в такой восторг от действий Тан Цзэмина или же удар его отца выбил из него всю дурь. Тем не менее Дун Пинъян без обиняков назвал Тан Цзэмина младшим братом и выразил желание сдружиться с ним, ведь в этом нет ничего странного — его отец и благодетель Тан Цзэмина поддерживают дружеские отношения. В красках расписав точность и меткость Тан Цзэмина, проявленные на прошлом празднике, Дун Пинъян привлек толпу друзей, чтобы уговорить его выстрелить из лука. Тан Цзэмин лениво огладил древко и натянул тетиву, прежде чем выпустить пять стрел подряд, и все они попали в цель. Краем глаза он заметил сверкающий взгляд Дун Пинъяна. Пропустив пару чарок вина, Тан Цзэмин быстро потерял интерес к вульгарным картинкам с женщинами и стрельбе из лука и отправился на поиски Лю Синя.

Наблюдая за развернувшейся картиной, он понимал, что Лю Синь неспособен послать достопочтенных особ прямо в лицо, но отнюдь не из-за кроткого характера, а чтобы не усугублять конфликт и их положение в Яотине. Вопреки такому мнению Тан Цзэмин от души высказал бы все, что он думает о главах и их отпрысках, но сейчас ему оставалось лишь вновь играть из-за ширмы.

Как только Лю Синь покинул сад, Тан Цзэмин откинул плод, который тут же угодил в голову кому-то из глав, и поспешил за юношей. Он почти нагнал Лю Синя на полпути к павильону, когда вдруг согнулся, видя, как из его носа на снег капает кровь. Поймав несколько капель ладонью, он перевел взгляд на удаляющуюся спину Лю Синя. Тряхнув головой и стерев кровь алыми рукавами, Тан Цзэмин побежал за ним, чтобы успеть как раз вовремя, отсчитывая секунды.

Три… Две… Одна.

С берега со свистом взмыли залпы огненных вспышек. В следующее мгновение звездное небо озарил поразительной красоты фейерверк, переливаясь разноцветными огоньками и водопадом скользя к земле. Грохочущие вспышки освещали все вокруг, кружа у полной луны, достигшей зенита.

Задравший голову Лю Синь вдруг почувствовал прикосновение. Посмотрев на Тан Цзэмина, он мягко улыбнулся и обнял его за плечи.

Но величайшей радостью в жизни Лю Синя был Тан Цзэмин.

— С Новым годом, А’Мин.

Глава 63. Серая мораль

Сразу после праздника весны столицу вольных городов засыпало снегом. Содержание городской гвардии обходилось недешево — их зимнее облачение было тяжелым, а копья могли разбить даже самый толстый лед. Но несмотря на дорогое обслуживание в особенно суровую зиму, Дун Чжунши не поднял налоги, вопреки опасениям горожан. Поскольку в мирное время особых дел для стражников не было, по приказу главы города они занимались расчисткой дорог и скалывали лед с высоких крыш. Люди с благодарностью относились к такой помощи, но все же поддерживали холодную войну с главой гильдии, помня, как бесчинствовали стражники.

Жизнь в Яотине вернулась в прежнее русло, но Лю Синь вдруг начал замечать в городе тут и там подозрительных личностей. Он знал, что некоторые стражники из управления нередко облачаются в гражданские одежды во время службы, чтобы лучше контролировать ситуацию. Однако эти люди никоим образом не походили на стражу. Они не казались опасными, явно были неместными, но пытались слиться с окружающими. Но, как бы ни старались, все равно выделялись на фоне остальных горожан. Эти люди были одеты в грубые волчьи меха и темные плащи, а на их суровых лицах то и дело проскальзывало недовольство городской суетой — будто они уже давно позабыли радости жизни. Ни для кого не было секретом, что вольные города открыли свои двери перед северянами, не собираясь выдавать их империи, но эти люди, словно только что вышедшие из снегов, будто ждали, что их вот-вот схватят и отдадут на казнь без суда. Они ходили в наглухо запахнутых тяжелых плащах, сквозь которые виднелись очертания длинных мечей. И даже позднее, когда морозы сошли и приблизилась весна, северяне не сняли меха и черные одежды.

Лю Синь столкнулся с одним из них на улице — случайно налетел на мужчину в давке и, оглядывая суровое лицо с кустистыми бровями и плотно сжатыми губами, подумал было, что стычки не избежать, как тот вдруг просто поставил его на ноги, сунул ему оброненную корзинку и побрел дальше. Кем бы ни были эти люди, в Яотин они пришли не со злым умыслом и почему-то собирались в основном у зданий управления городских стражников. Подумав об этом, Лю Синь не стал углубляться не в свое дело. Политика и планы Дун Чжунши его мало волновали — у него и своих забот хватало.

Горы трактатов росли в его доме день ото дня, и вскоре пришлось даже пожертвовать кладовкой с метлами, чтобы уместить книги, потому что Тан Цзэмин частенько спотыкался о них, да и Лю Синю заново ломать ноги совсем не хотелось. Через полмесяца, когда Ван Цзянь и Пэй Сунлинь вновь посетили дом на улице Инхуа и заговорили о скором отъезде, Лю Синь неожиданно отказался. Он не объяснил причин, а мужчины не стали расспрашивать, но отнеслись к этому по-разному: Ван Цзянь расстроился и померк глазами, а Пэй Сунлинь, заметив это, тут же ощетинился, словно дикий кот. Лю Синь лишь усмехнулся, глядя на них.

— Запад, — напоследок сказал Ван Цзянь, сидя верхом на коне и смотря на Лю Синя. Лю Синь кивнул, принимая его слова к сведению, и пожелал доброго пути.

— Надеюсь, мы еще встретимся, — улыбнулся Ван Цзянь, направляя коня в сторону городских ворот. — Я твой должник!

Подъехавший к Лю Синю Пэй Сунлинь хмуро посмотрел на него, пошарил за пазухой и перебросил ему мешочек. Ловко поймав его, Лю Синь поднял вопросительный взгляд. Пэй Сунлинь усмехнулся и пояснил:

— Это редкие травы, растущие только на Дальнем Севере. Помогают от тяжелых ранений.

Лю Синь благодарно улыбнулся, на что Пэй Сунлинь тут же сощурился:

— Смотри не умирай, Лю-диди[24].

Лю Синь открыл рот и тут же захлопнул, чтобы не наглотаться пыли из-под копыт коня Пэй Сунлиня.

— Болван, — беззлобно фыркнул Лю Синь ему вслед и направился домой.

Дни текли стремительно, и вскоре наступила весна. Яотин раскинулся на холмистой местности, поэтому деревья, стоящие на пригорках, то и дело осыпали цветочными лепестками весь город. К тому времени, когда зацвели грушевые деревья — одни из последних, — ноги Лю Синя окончательно излечились. И хотя на его лодыжках остались тонкие белые шрамы, Лю Синь не считал их уродливыми и не тревожился из-за них. Он просто радовался, что наконец-то может ходить без надоевшей трости, хотя и признавал, что временами она была очень полезной. Взять хотя бы тот раз, когда его пытались ограбить в темном переулке. Увидев перед собой трех парней, вынырнувших из тьмы, чтобы поживиться легкой добычей, Лю Синь и не подумал отступить, несмотря на то что был ранен. Тан Цзэмин даже сказать ничего не успел, когда Лю Синь подбросил свою трость, перехватил ее за низ и обрушил на парней стремительные удары. Под стенания валяющихся на земле неудачливых грабителей Лю Синь переступил через одного из них и потянул за собой Тан Цзэмина, чтобы пойти домой. Подергивающийся глаз мальчика он не заметил.

Когда Лю Синь вернулся к обязанностям в мастерской, Сяо Вэнь, явив свой легкий характер, просто пихнул его в плечо и первым делом повел пить чай. А после они занялись выявлением яда, которым была отравлена судья-марионетка. Как оказалось, помещение в управлении стражников до сих пор запечатано, а все, кто входил туда, неминуемо получали отравления и сваливались с тяжелой лихорадкой. Даже Сяо Вэнь, всегда учтивый и вежливый, тихо бранился под нос, ломая голову над составом яда. Это дело стало для него своеобразным вызовом.

«Что это за яд такой, с которым даже я справиться не могу?! И что это за последний ингредиент?..» — кипел от злости Сяо Вэнь.

И Сяо Вэнь, и Лю Синь бились над этим целыми днями, и последнему приходилось все чаще и чаще задерживаться допоздна, роясь в трактатах и изучая яд, которого осталось совсем немного. Тем не менее, несмотря на работу бок о бок, стена между ними не исчезала, а словно разрасталась в присутствии Чоу Лицзы, и это с каждым днем омрачало обоих. Так что полученное однажды приглашение от Сяо Вэня прогуляться по набережной и полюбоваться цветущими деревьями стало для Лю Синя возможностью разрешить сложившуюся ситуацию.

Сегодня Лю Синь хотел отправиться в один из приютов, но в последний момент принял приглашение друга и послал детям несколько коробов со снедью. Сам он вырос почти в таком же месте, а потому знал, как сироты ждут особенных дней и подарков от добрых людей. Лю Синь и Тан Цзэмин, придя на набережную в назначенный час, встретились с Сяо Вэнем. Однако тот был не один. Не дав Лю Синю сделать и шага назад, Сяо Вэнь потянул всю компанию в стоящую неподалеку беседку, в которой уже был накрыт стол.

Едва они расселись по местам, Чоу Лицзы неловко кашлянул и учтиво произнес:

— Мне следует извиниться. Как я и сказал тогда Вэнь-гэ, возникло простое недопонимание. Ча действительно иногда ведет себя слишком резко, а я могу быть несдержан на язык из-за недостатка воспитания. — С этими словами он повернулся к Лю Синю. — Я прошу прощения за тот раз. Надеюсь, между нами не возникнет в будущем недопонимания и нам удастся разрешить наш конфликт?

Лю Синь задумался о вопросе, заданном на пиру и вызвавшем такой переполох. Задай его сейчас Чоу Лицзы, Лю Синь ответил бы так же — он ему не нравится. Что-то в нем вызывало напряжение, и дело было даже не в той небольшой стычке — Лю Синь и сам иногда мог вспылить первым. Никто не обязан быть добрым. Но, получая приглашение, он никак не ожидал, что Сяо Вэнь пригласит на встречу и своего нового друга, и тем более не ждал от того извинений. Отвернись он сейчас, то будет выглядеть спесивцем. Так как же ему поступить? Подняв взгляд, Лю Синь увидел, что Сяо Вэнь смотрит на него с надеждой.

«Ему в самом деле нравится Чоу Лицзы? Ладно, пусть так. Нет ничего плохого в том, чтобы проводить время в компании тех, кто тебе нравится».

Сам Лю Синь изредка, но все же встречал людей, которым совсем не нравился Сяо Вэнь, — они находили его болтовню утомительной. Но ведь это не значит, что он непременно должен следовать их мнению и оттолкнуть от себя друга? А именно этого он требовал от Сяо Вэня в отношении Чоу Лицзы, который ему совсем не нравился.

Придя к определенным выводам, Лю Синь улыбнулся:

— Разумеется. В тот день у меня выдалась бессонная ночь, я тоже был груб. Прошу меня извинить.

Губы Сяо Вэня растянулись в улыбке. Он тихо вздохнул с облегчением, принявшись наполнять чаши вином и чаем.

— Выпьем!

Беседа текла непринужденно, как и всегда, когда Сяо Вэнь открывал рот.

Как оказалось, Ча тоже был неподалеку. Поддавшись уговорам Сяо Вэня, Чоу Лицзы достал маленькую бамбуковую флейту и подул в нее. Звук был едва уловим для человеческого слуха, но не прошло и пары минут, как пес, громко топая лапами, примчался на зов и, словно не понимая, что ему делать, замер на пороге. Подперев голову рукой, Лю Синь неотрывно наблюдал за псом, который порыкивал и водил носом по сторонам, принюхиваясь и сверкая темными глазами. Он спросил:

— Как ты нашел его?

Чоу Лицзы опустил исходящую паром чашу чая на стол и вздохнул:

— Ча сам меня нашел. Несколько месяцев назад он просто прибился к моему порогу и сидел там два дня, пока я не впустил его в дом.

Лю Синь смотрел из-под полуприкрытых век на зверя, который крадучись подбирался к ним.

— Ну надо же, — протянул Тан Цзэмин, складывая руки на груди, — все как в той повести о Пин Гумане, которую ифу рассказывал.

Чоу Лицзы вскинул брови:

— Это тот слепец, который пригрел змею на груди?

Лю Синь ответил, мысленно аплодируя Тан Цзэмину:

— Да, которая предала его после нескольких лет мирного сосуществования.

Опустив взгляд на большого пса, который лежал на полу, Тан Цзэмин сказал:

— Я так до конца и не понял смысл этой истории. Зверь ведь просто сожрал монаха в конце?

Лю Синь ответил, отпивая вино:

— Мораль истории такова, что змея всегда остается змеей.

— Ах вот оно как… — потер подбородок Тан Цзэмин, улыбаясь глазами, в которых блеснули искры. Сяо Вэнь тут же нахмурился. Чоу Лицзы не видел их схлестнувшихся взглядов и задумчиво сказал:

— Я тоже знаю одну историю. Не уверен в некоторых подробностях, так как слышал ее давно, но могу рассказать, если вам интересно.

Сяо Вэнь тут же оживился:

— Конечно, рассказывай!

Чоу Лицзы прикрыл веки, пряча тускло мерцающие глаза:

— Давным-давно на берегу реки стояла небольшая деревенька. Жители в ней знали друг друга и почти никогда не покидали родных мест, мирно проводя день за днем и не зная печалей. Кроме одного дня в году. Рогатый монстр, который жил в той самой реке, каждый год выбирался наружу, чтобы пожрать деревенский скот, но людей он при этом не трогал. Он всегда утаскивал столько, сколько мог, — дюжину овец, не более. Однажды в деревеньку забрел раненый нищий. В обмен на кров и еду он предложил прогнать монстра раз и навсегда, и деревенские тут же согласились. Нищий был заклинателем, и простым людям было невдомек, что именно он сделал, но в назначенную ночь монстр не явился. Местные ликовали, вознося хвалу заклинателю и отмечая знаменательный день. Он быстро снискал славу и почет в той деревне, купаясь в достатке и после долгих скитаний обретя наконец покой и крышу над головой. Но староста деревни затаил в сердце обиду. Он стремительно терял уважение соседей, потому что в минувшие годы только уверял всех, что зверя невозможно остановить или прогнать, ведь тот был карой Небес. Не имея возможности препятствовать, староста по настоянию остальных уступил свой дом заклинателю, который стал защитником деревни и покровителем ее жителей. Так, оказавшись с двумя детьми и женой в доме поменьше, староста прозябал год за годом, ведя жалкое существование на окраине деревеньки. И хоть жизнь их была тяжелой, вся семья держалась друг друга. Только отец семейства не мог смириться и поверить в то, что монстр так просто покинул их земли. Сомнения в его сердце все росли с каждым днем, и однажды он решил проследить за тем заклинателем, чтобы выведать его тайну. Старший сын долго уговаривал отца оставить эту затею, но тот не послушал. На следующий день глава семьи не вернулся, а еще через три дня его нашли на берегу реки с растерзанной грудью. Безутешный старший сын обвинил заклинателя, призывая всю деревню открыть наконец глаза и прогнать его. Люди, увидев зверски убитого старосту и страшные раны от длинных когтей, пришли к выводу, что зверь не исчез, а заклинатель их попросту одурачил. Его прогнали взашей в тот же вечер, не слушая оправданий, а монстр с тех пор так и не появлялся. Семья же старосты вернулась домой, и старший сын заменил отца, встав во главе деревни. Все шло своим чередом, покуда много лет спустя тот самый заклинатель не явился с отрядом темных заклинателей за спиной, вооруженных цепями. Деревенские в страхе бежали, не зная, где спрятаться и как спастись от натиска стали и огня, которым вспыхнула их деревня. Жители молили заклинателя о пощаде, но тот лишь припомнил им их злые слова, когда они прогоняли его из деревни, снова лишая дома и не желая слушать оправданий. Он так и не смог смириться с наказанием, которому его подвергли. В то зимнее утро светило яркое солнце, а трупов, что лежали тут и там на дороге, было не сосчитать. Но некоторым все же удалось сбежать — той самой семье старосты, что когда-то обвинила заклинателя. Пришлые люди оставили в живых только мужчин и детей той деревни, надев на них оковы. Изгнанный заклинатель обозлился столь сильно, что с помощью проклятий лишил жителей деревни всех желаний и чувств, чтобы те не ополчались против своих новых хозяев и покорно следовали всем их приказам.

За столом некоторое время царила тишина, которую внезапно прервал Сяо Вэнь, в сердцах сказав:

— Этот заклинатель — сущее чудовище! — и опрокинул в себя глоток вина. История так поразила его, что в глазах появился недобрый блеск.

Чоу Лицзы опустил голову, дернув уголком рта:

— Думаешь, этим людям было бы лучше, если бы они и дальше существовали в боли и страданиях?

Сяо Вэнь задохнулся, глядя на него широко распахнутыми глазами. Разгоряченная вином кровь кипела жаждой возмездия темному отродью. Он воскликнул:

— Все его действия — сущее зло! Он обманул жителей и перерезал деревню!

— Но что насчет тех людей, — на выдохе спросил Чоу Лицзы, — как им было бы проще?

— Им было бы проще, если бы эта проклятая тварь и вовсе не являлась к ним на порог, — хмыкнул Сяо Вэнь.

Молчавший все это время Лю Синь вдруг спросил:

— А что с тем зверем? Его кто-нибудь видел с тех пор?

— Кто знает… — протянул Чоу Лицзы, облокачиваясь на руку и медленно моргая. — История на этом обрывается.

Ча под столом почесал задней лапой ухо и широко зевнул во всю пасть, обнажая длинные клыки.

После этого вечера, вопреки ожиданиям Сяо Вэня, Лю Синь не проникся симпатией к Чоу Лицзы, относясь к нему все с той же вежливой прохладой. Это вызывало недовольство лекаря, которым он постоянно делился. Лю Синь в ответ предпочитал молчать, сосредоточившись на делах. Слепец стал неотъемлемой частью их жизни. Он был буквально повсюду — Лю Синь то и дело встречал его вместе с Сяо Вэнем то в городе, то на приемах у Дун Чжунши, не говоря уже о том, что тот стал частым гостем в доме лекаря. Казалось, там, где был один, непременно присутствовал второй.

Гу Юшэн, занятый своими делами, хоть и был несдержан на язык, не трогал слепца, который иной раз случайно проливал чай на его бумаги, когда тот работал у камина. Шумные посиделки в гостиной под неумолкающую трескотню Сяо Вэня тоже участились. Вместо ругани, на которую у него не было времени, Гу Юшэн лишь глухо бранился себе под нос и уходил в тренировочный павильон, все реже возвращаясь в дом лекаря.

Сяо Вэнь наконец облегченно выдохнул.

Отстроенные дома в Яотине заиграли яркими красками, оживляя город и придавая ему еще более красочный вид, чего нельзя было сказать о других вольных городах. Все они терпели в последнее время убытки из-за нападений, которые вспыхивали тут и там. Было созвано несколько советов, чтобы как можно скорее разрешить сложившуюся ситуацию. Но грызущиеся между собой главы не могли прийти к общему решению, обвиняя во всем главу Яотина, и не было судьи, чтобы призвать их к порядку, отчего Дун Чжунши мрачнел с каждым днем все сильней. В конце концов на место временного заместителя судьи был выбран тот самый мужчина с банкета, назвавший Лю Синя калекой. По крайней мере, такое прохладное отношение стало для Лю Синя понятным. Он наконец-таки выдохнул, освободившись от внимания гильдии, и занялся своими делами. Время от времени Дун Чжунши присылал ему приглашения посетить его резиденцию для обеденного чая или незначительных празднеств, которые Лю Синь принимал через раз, чтобы развеять скуку. В один из таких дней Дун Чжунши оказался еще мрачнее, чем обычно.

День начался с того, что порог его резиденции переступила женщина, которую он ждал все это время. Он собрался было высокомерно вскинуть подбородок, не желая показывать ей свою слабость и тоску, но удостоился только низкого поклона и вложенного в его руку жетона, означающего принадлежность к гильдии и звание в ней. Ма Цайтянь повернулась к двери и ушла бы, не сказав ни слова, но вопрос в спину заставил ее остановиться:

— Неужели жизнь в окружении простолюдинов и дешевого вина лучше, чем со мной?

Ма Цайтянь улыбнулась:

— Я люблю вино.

Говорила она совсем не о вине, что и объяснил Лю Синь главе города и как ни в чем не бывало потянулся за очередным пирожным. Дун Чжунши же прижал руку к лицу и тяжко вздохнул.

В «Хмельном соболе» в отличие от резиденции главы города царили легкость и радость. Шуя Ганъюн без умолку трещал о свадьбе и приготовлениях, планируя устроить празднество в первый месяц осени. Лю Синь ощутил в сердце тихую грусть, потому как уже в конце лета они с Тан Цзэмином должны были покинуть Яотин. Тем не менее, искренне порадовавшись и поздравив друзей с помолвкой, он подарил им увесистый красный мешочек[25].

Спустя несколько дней Лю Синь и Тан Цзэмин решили навестить приют. Близился Цинмин[26], и для детей, в этот год потерявших родителей, он был особенно важен. Лю Синь проводил здесь немало времени, поэтому знал этих сирот и их печальные истории. Желая хоть немного скрасить их настроение перед поминальным днем, Лю Синь и Тан Цзэмин накупили для них сладостей. На удивление в такой теплый день дети не играли на улице, по которой бегали даже в лютый мороз, а управляющие не сновали туда-сюда, занятые множеством дел.

С недоумением переглянувшись, Лю Синь и Тан Цзэмин прошли в коридор. С каждым их шагом звук, доносящийся из глубины здания, слышался все отчетливей. Это был цинь. Мелодия мягко струилась и отражалась от стен, словно переплетаясь с солнечными лучами, льющимися из открытых окон.

Толкнув дверь зала, оба замерли на пороге.

Все воспитанники приюта сидели вокруг красивого юноши в зеленом халате цвета сочной листвы. Чоу Лицзы с нежной улыбкой уверенно извлекал звуки из белого гуциня, опустив глаза и мягко скользя пальцами по золотым струнам. Он выглядел таким спокойным и кротким, что один его вид, казалось, дарил сидящим вокруг него умиротворение и покой. Красивая легкая мелодия плыла по залу, как белая гуашь по спокойной реке.

Подперев лица руками, дети с удовольствием слушали музыку. И даже управляющие, которые обычно выкраивали за день всего пару минут отдыха, умиротворенно заслушались, словно лишь несколько мгновений наслаждения мелодией и созерцания прекрасного юноши могли заменить им часы отдыха.

Когда мелодия закончилась последним звонким переливом, дети тут же сбежались к Чоу Лицзы. Схватив парня за рукава, они утянули его в свой вихрь.

— Старший брат Чоу, сыграй нам еще! — выкрикнул щербатый мальчишка.

— Пойдем вместе кормить уток, брат Чоу! — крикнул другой, отталкивая его и подпрыгивая на месте.

— Господин Чоу, я испекла для вас песочное печенье. В прошлый раз вам так понравилось… — смущенно сказала одна из старших девочек и тут же вспыхнула румянцем, когда юноша с благодарной улыбкой потянулся изящными пальцами к тарелке.

Лю Синь растерянно моргнул и посмотрел в пол. Он иногда играл детям на пипе, однако его игра ни разу не находила такого отклика в их сердцах. Обычно дети успокаивались под его музыку, поэтому чаще всего Лю Синь играл именно по вечерам, чтобы помочь учителям утихомирить разбушевавшуюся за день малышню. Управляющие и вовсе не находили времени на его музыку, предпочитая посвящать драгоценные минуты делам и заботе о сиротах. Тан Цзэмин вдруг фыркнул, складывая руки на груди:

— Что этот проходимец тут делает?

К ним поспешил управляющий — высокий худой мужчина лет сорока с жидкой бородкой. Коротко поклонившись, он сощурился в улыбке:

— О, господин Лю, вы пришли так внезапно!

Лю Синь в удивлении вскинул бровь и ответил:

— Я прихожу каждые пару дней.

Управляющий неловко рассмеялся, почесывая затылок:

— Да? Ха-ха, надо же… я совсем потерялся в днях. Столько дел, столько дел… Вы уже знакомы с господином Чоу? — вдруг оживился он, оборачиваясь на Чоу Лицзы, все еще говорящего о чем-то с детьми. — Господин Сяо пару дней назад привел его с собой. Кстати, он сейчас тоже здесь. — Управляющий указал в сторону комнат, где отдыхали приболевшие дети. — В тот день у Мянь-эр умерла старая собака, которая хворала после того, как получила несколько ран на улице, и все дети так печалились, что мы не знали, как их утешить. Хвала Небесам, здесь оказался господин Чоу! По его просьбе мы быстро отыскали гуцинь, и дети даже думать забыли о своем горе. Поразительный талант! — Мужчина все разливался соловьем, глядя сияющими глазами на слепца, а Лю Синь мрачнел с каждым словом.

Тан Цзэмин, увидев в его взгляде перемену, холодно прервал управляющего:

— Мой ифу тоже хорошо играет. Не вы ли расхваливали его мастерство?

Управляющий тут же обернулся, слегка запнувшись:

— А я и не спорю… Музыка господина Лю и впрямь трогает душу, однако… ее звучание столь надрывно, а мелодия полна тоски… — вздохнул он. — Думаю, это не то, что нужно детям. Их жизни и так были полны горя. Мы простые скромные люди и не большие ценители искусства. Боюсь, глубину такой музыки нам попросту не понять.

Лю Синь коротко кивнул. Сгрузив коробы со снедью в руки подоспевших служащих, он сказал:

— Мы придем через пару дней, чтобы помочь с приготовлениями к поминальному дню.

Управляющий замахал руками, расплываясь в неловкой улыбке:

— Господин Лю, вы так много сделали для нас в последнее время! Ни к чему так утруждаться. Отдохните хорошенько и позаботьтесь о себе.

Тан Цзэмин стиснул зубы. Он знал, как Лю Синю нравилось проводить здесь время, занимаясь делами и помогая приюту. Он боялся увидеть на лице юноши боль, но оно было спокойным, точно покрывшимся слоем инея. Лю Синь коротко поклонился и вежливо сказал:

— Хорошо. Тогда мы пойдем, — и поспешил наружу. Никто так и не заметил их прихода, кроме управляющего.

Шаг Лю Синя был столь стремителен, что Тан Цзэмин нагнал его только у самого выхода.

— Эти люди просто получили то, что им было нужно, а теперь обращаются с нами словно с какими-то бродягами! — гневно заговорил он, вспоминая хоть и вежливый, но заметно похолодевший взгляд управляющего. Тот всегда светился, радуясь каждому приходу Лю Синя, который помогал, не требуя ничего взамен. К тому же именно благодаря Лю Синю приют процветал и не испытывал нужды, так как же он мог быть с ним груб в те дни? А сейчас даже не позвал их на Цинмин! Лю Синь знал этих детей и знал, что этот день был особенным для них, а ему попросту указали на дверь.

Все эти мысли привели Тан Цзэмина в такое негодование, что сейчас он желал ворваться обратно, чтобы схватить за шкирку новоиспеченного музыканта и выдернуть жидкую козлиную бородку управляющего! Но Лю Синь вдруг спокойно сказал:

— Все в порядке. Если это пойдет приюту и детям на пользу, то пусть. В конце концов, какая разница, откуда приходит помощь.

Тан Цзэмин удрученно покачал головой, прикрывая глаза. Пусть Лю Синь и не показывал, что подобное задело его, Тан Цзэмин все понял без слов, увидев немного померкнувший янтарный взгляд.

Едва дети отпустили Чоу Лицзы, он тут же направился на поиски Сяо Вэня в сопровождении учителей, рассыпавшихся в благодарностях за его игру. Чоу Лицзы кивал, с вежливой улыбкой принимая приглашения приходить чаще.

Оставшись один перед дверью, он стоял неподвижно несколько минут. А как только убедился, что рядом никого нет, скромная улыбка медленно сползла с его лица, а руки, еще недавно смущенно теребившие кисточку на поясе, принялись стирать чужие прикосновения о край халата. Втянув воздух сквозь зубы и тряхнув головой, Чоу Лицзы уже потянулся к ручке двери, но замер, услышав голос за ней.

Сяо Вэнь, только что закончив осмотр, сказал:

— Вот и все, Сяо-Лунь[27]. — Поправив одеяло бледного шестилетнего мальчика, он улыбнулся. Ребенок вдруг всхлипнул, смотря на него слезящимися глазами:

— Я… умру?

— Ай-я-я… — тихо рассмеялся Сяо Вэнь. — Конечно же, нет. Это обычная простуда, которую я вылечу в два счета. Ты не умрешь. Просто в следующий раз не лезь в воду. Сейчас только середина весны, река все еще холодная. Разве ты не заметил лед, плывущий по ней?

Сяо-Лунь снова всхлипнул и разрыдался в голос:

— Я просто хотел поймать золотую рыбку!..

Сяо Вэнь улыбнулся, утешая его поглаживанием по голове:

— Ну-ну… Я обещаю, что в следующий раз, когда навещу вас, принесу тебе большую золотую рыбку в кувшине, идет? Но в реку больше не лезь.

Мальчишка доверчиво посмотрел на него широко распахнутыми глазами, не замечая крупных слез, льющихся по щекам. Шмыгнув носом, он спросил:

— Обещаешь, братец Сяо?

Сяо Вэнь кивнул, прикрывая глаза:

— Обещаю.

Сяо-Лунь тут же вскочил и бросился к нему на шею с радостным криком:

— Братец Сяо, ты лучший!

Сяо Вэнь рассмеялся, поглаживая его по спине и глядя на воспитателей, стоящих в углу. Кое-как уложив беспокойного мальчика и подоткнув одеяло, он поднялся, достал из своего мешочка несколько пузырьков с лекарствами и протянул их вместе с рецептом пожилой женщине.

Та низко поклонилась, моргая повлажневшими глазами:

— Господин Сяо, мы так признательны вам. Дети в эту пору особенно часто болеют. Боюсь, плата целителям разорила бы нас, если бы вы не лечили совершенно бесплатно.

Сяо Вэнь смущенно почесал бровь, улыбаясь в ответ:

— Да пустяки, не стоит благодарностей.

Кому, как не ему, было знать, что ингредиенты для лекарств от простуды и кашля стоят сущие гроши, но местные шарлатаны, коих в Яотине было не счесть, продают их за баснословные суммы. И это без учета платы за осмотр и выписанный рецепт! Как Сяо Вэнь, будучи князем западных земель и имея казну, битком набитую золотом, мог обирать детей и стариков? Но с Дун Чжунши он охотно драл три шкуры, вытряхивая золото из его кошелька.

Дав еще пару советов по уходу за больными, Сяо Вэнь вышел за дверь. В коридоре никого не было. Чоу Лицзы с непроницаемым лицом обнаружился на скамье под молодой яблоней во дворе. Улыбнувшись, Сяо Вэнь взял его под локоть и повел домой.

Глава 64. Последняя капля

Гу Юшэн, немного освободившись от дел, возобновил тренировки Тан Цзэмина. Тренировочный двор располагался в конце улицы и стоял особняком, поэтому криков в один из солнечных дней никто не услышал.

Тан Цзэмин содрогался всем телом; вспененная кровь текла изо рта, смешиваясь с двумя струйками из носа, а пальцы скребли по земле. Он поверхностно дышал, корчась у ног трех генералов, безмолвно наблюдавших за его мучениями. Вновь выгнувшись дугой, Тан Цзэмин посмотрел на Гу Юшэна, который стоял над ним со сложенными на груди руками. Увидев усмешку на его губах, Тан Цзэмин почувствовал злость. Стиснув зубы, он сдерживал хрипы из последних сил. Сяо Вэнь то и дело нервно посматривал на горящую палочку благовоний, отсчитывающую полчаса. Та уже почти догорела.

Самая жгучая волна боли пришла под конец, и, как бы Тан Цзэмин ни сдерживался, отчаянный крик вырвался из него против воли. Из глаз полились слезы, смешиваясь с кровью.

— Хватит! — закричал Сяо Вэнь, кинувшись к Тан Цзэмину и приподняв за плечи, чтобы влить в него противоядие. Но не успел он поднести руку ко рту, как его тут же вздернули вверх и оттолкнули в сторону. Гу Юшэн сказал:

— Он должен справиться сам.

Сяо Вэнь тут же обозлился, отбрасывая его руку:

— Отвали!

Кому бы понравилось наблюдать за столь бесчеловечными мучениями?

Это был сильный яд из крови огненного дальневосточного ящера и вытяжки из щупалец черной медузы, обитавшей в самых глубоких расселинах Южного моря. Еще утром, когда Цзин пришел за ним по поручению Гу Юшэна, Сяо Вэнь удивился: зачем ему понадобился такой страшный яд? Даже Сяо Вэню потребовались бы немалые силы и сосредоточение, чтобы вывести его из тела, не говоря уже о подростке, для которого он и предназначался. Он всячески отговаривал Тан Цзэмина от использования этого яда, но тот лишь посмотрел на Гу Юшэна, который словно бросал ему вызов, стоя со сложенными на груди руками. Окинув его ледяным взглядом, Тан Цзэмин принял яд одним глотком.

Во времена ученичества, когда будущие генералы вырабатывали способность противостоять различным отравам и дурманам, они начинали с гораздо менее губительных ядов, нежели этот. Для чего все это было нужно?

Сяо Вэнь растерянно оглянулся и вдруг заметил блеск в глазах Гу Юшэна. Взъярившись, он зло прошипел:

— Это не тренировка, а пытка! Сукин ты сын, возвращайся на Восток и натаскивай своих собак сколько душе угодно! — Подлетев к едва дышащему подростку, теряющему сознание, лекарь влил в него отвар, нейтрализующий яд, который Тан Цзэмин почти одолел с помощью своей ци.

Ранее Гу Юшэн изложил суть сегодняшней тренировки: на новом этапе Тан Цзэмину предстоит овладеть способностью подавления яда, чтобы избежать отравлений от врагов в будущем. Все это время Сяо Вэнь преподавал ему лишь принципы воздействия туманящих сознание ядов и их классификацию. Услышав о том, что ему предстоит, Тан Цзэмин тут же вспомнил, как под действием некоторых ядов стремительно распадается даже металл. Впрочем, именно так он себя и чувствовал: Гу Юшэн всегда сравнивал его с клинком, который необходимо закалить. Но сейчас Тан Цзэмин на своей шкуре ощущал, будто его металл плавится, а не закаляется.

Дождавшись, пока его дыхание немного выровняется, Сяо Вэнь поднялся с колен и холодно сказал:

— Мне нужно было настоять на том, чтобы я отвечал за его тренировки.

— О чем говорить, — выдохнул Гу Юшэн, — ты даже этого не смог.

— Ты слишком спешишь! Меня не тренировали столь бесчеловечно, но тем не менее я способен поднять великий меч! — огрызнулся Сяо Вэнь. Поняв что-то, он медленно подошел ближе. Внимательно смотря на Гу Юшэна и страшась своей догадки, он спросил: — Или он нужен тебе для каких-то своих планов?

Гу Юшэн не ответил, глядя в сторону, на глубокий колодец с едва плещущейся на дне водой. Губы Сяо Вэня задрожали от гнева. Он рванул Гу Юшэна за воротник.

— Даже не смей втягивать его в войну, которую ты пытаешься развязать, слышишь? Ты ведь для этого ставил мне палки в колеса, убеждая, что Тан Цзэмину незачем примыкать ко двору, верно? Хочешь, чтобы он выступил на твоей стороне? — прошипел Сяо Вэнь, остекленевшими глазами смотря на него. Понизив голос, он продолжал, пытаясь отыскать благоразумие в человеке напротив: — Он никогда бы тебе этого не простил.

В глазах Сяо Вэня Тан Цзычэн был могущественным воином, за которым шли и к которому прислушивались. Вторым он был лишь потому, что не хотел соревноваться с Гу Юшэном, сводя все их споры к тренировочным боям, тогда как сам правитель Востока словно не замечал уступок со стороны друга. Или не хотел замечать. В любом случае оба ставили дружбу превыше всего, а после того, как северный князь обручился с императорской сестрой, он и вовсе оставил пустое соперничество, ютясь в собственном мире и не желая кровопролития. И он бы совершенно точно не обрадовался тому, что происходит сейчас с его единственным сыном. Тан Цзычэн был строгих порядков и убеждений, и, хотя многие в империи недолюбливали его из-за процветания его княжества, он и не думал развязывать войну, чтобы отомстить злым языкам. Тогда как Гу Юшэн все еще хранил в своем сердце обиды и не оставлял кривую дорожку, на которую вновь ступил после заточения на Севере.

Гу Юшэн вдруг резко перехватил руку Сяо Вэня, отбросил его от себя и угрожающе низким голосом сказал с кривой ухмылкой:

— Какая разница, чего он бы мне не простил? Он уже мертв, а забота о его сыне — теперь мое бремя. Если Цзычэн был неспособен принять мою сторону, то я сделаю все возможное, чтобы его сын встал рядом со мной.

Уловив движение за спиной, Сяо Вэнь обернулся — и подбежал к Тан Цзэмину. Тот, кое-как поднявшись с земли, отпрянул от лекаря. Утерев окровавленный рот рукавом, он сделал пару шагов и вновь рухнул наземь.

— Что-то не так… Я чувствую, что с моим телом что-то не так.

Даже сам Тан Цзэмин не знал, насколько силен был его духовный корень. Тем не менее он понимал: из-за того, что уровень совершенствования недостаточно высок, его силы были невелики. Поэтому изо дня в день он и следовал наставлениям генералов, не щадя себя на тренировках. Поначалу Тан Цзэмин не слишком беспокоился об этом, ведь в конце концов он пробудил свою силу, а значит, рано или поздно станет сильнее. Но этого не происходило. После похода в горы Сюэ он был полон ожиданий от своей выросшей ци, но чем больше он использовал ее, тем стремительней она утекала и не восполнялась в его теле. Тан Цзэмин ощущал себя треснувшей чашей, из которой вытекала вода, а новую никто не вливал.

Узнав этим утром о том, что он понемногу использует свои силы без его ведома, Гу Юшэн пришел в ярость. Он разгневался настолько, что сперва даже утратил дар речи. Генерал все метался по тренировочной площадке, как тигр в клетке, что-то рыча себе под нос, а заметив уверенность на лице Тан Цзэмина, вдруг замер, словно поймал себя на каких-то мыслях. Глаза его налились еще большим мраком. В следующий миг он подхватил с земли кусок брони из черного металла и швырнул ее в Тан Цзэмина. Тот легко уклонился.

Гу Юшэн зло сплюнул и взъерошил волосы:

— Демон бы тебя побрал!

Тан Цзэмин молчал, рассматривая и крутя в руках кинжал Лю Синя, который умыкнул у него сегодня утром. Видя, что ученик не собирается признавать свою ошибку и, вероятно, в будущем будет поступать точно так же, Гу Юшэн отправил Цзина за Сяо Вэнем, чтобы начать новый этап тренировок.

— Почему мои силы не восстанавливаются?.. — прохрипел Тан Цзэмин, безуспешно пытаясь подняться. Сяо Вэнь опустился перед ним на колени и спросил, внимательно глядя на него:

— Цзэмин, о чем ты?

Гу Юшэн вздернул Сяо Вэня под локоть и толкнул в сторону выхода. Размяв шею, он хмуро сказал:

— Не лезь и вали отсюда. Парень просто становится сильнее.

Сяо Вэнь, не обращая внимания на слова Гу Юшэна, выглянул из-за его плеча и присмотрелся к пепельно-серому лицу Тан Цзэмина. Заметив красные прожилки, от которых глаза мальчика стали темно-пурпурными, он рванулся вперед, отталкивая Гу Юшэна. Но не успел Сяо Вэнь сделать и пары шагов, как ему заломили руки за спину и вновь толкнули в сторону выхода.

Гу Юшэн нервным движением потер лоб, выдыхая с рваной усмешкой:

— Твою мать… не нужно было тебя звать. Просто прислал бы яд и все.

Позади послышался хриплый голос:

— Что-то не так… почему мне так больно? — Тан Цзэмин сплюнул окровавленную слюну и поднял мутный взгляд на генералов. — Разве мои силы не должны увеличиваться?.. Я словно застрял на одном месте.

— Закрой рот, — быстро сказал Гу Юшэн, не поворачиваясь и напряженно глядя на лекаря. Услышав слова Тан Цзэмина, Сяо Вэнь чуть опустил голову. Встревоженным взглядом он шарил по земле до тех пор, пока его глаза не остановились на капле крови. Глубоко втянув в себя воздух, он негромко, но уверенно позвал:

— Байлинь.

Гарпия, парившая над их головами все это время, стремительно спикировала между двумя генералами и подняла клубы пыли.

Чжаньшоу носил свое название не только потому, что помогал своему человеку на поле боя, — в звере также заключалась часть сил его человека, которыми можно было делиться время от времени, чтобы поддерживать друг друга. Силы таились в нем, а когда пробуждались, чжаньшоу принимал боевую форму, становясь поистине страшным орудием своего заклинателя. Даже после смерти человека зверь хранил остатки его сил и был способен использовать их по своему усмотрению, но только единожды — частица души хозяина, заключенная в теле чжаньшоу, позволяла лишь это. Собственные силы чжаньшоу и духовный корень заклинателя имели одну природу, поэтому союз зверя и человека был взаимовыгодным — используя силу друг друга, с каждым сражением они становились только сильнее.

Сяо Вэнь поднял голову и твердо сказал, не глядя на Гу Юшэна:

— В сторону.

Гу Юшэн стиснул зубы. Желваки на его скулах проступили отчетливей, когда он произнес:

— Я хочу, чтобы он стал сильнее.

Сяо Вэнь холодно усмехнулся. Черты лица его заострились, ожесточаясь, чего не случалось уже очень давно. Переведя взгляд на Гу Юшэна, он повторил:

— В сторону.

Байлинь медленно расправил огромные крылья, стоя перед лекарем, и, как и его человек, не сводил злого взгляда с Гу Юшэна. В считаные секунды на площадке поднялся сильный ветер, трепля длинные волосы обоих мужчин. В воздухе вокруг гарпии начали появляться трескучие искры зарядов. Сяо Вэнь остался непоколебим, тогда как Гу Юшэн изо всех сил пытался устоять под холодным шквалом, налетевшим на двор. Мужчины буравили друг друга взглядом, пока голос Цзина внезапно не прервал их:

— Хватит!

Сяо Вэнь посмотрел на Тан Цзэмина, который оставался за пределами вихря. Тот выглядел удивленным развернувшейся картиной и вместе с тем, казалось, испытывал восхищение. Увидев потрясение в его глазах, Сяо Вэнь повторил:

— Байлинь.

В следующее мгновение сквозь вой ветра он услышал крик Гу Юшэна:

— Твою мать, ты совсем ополоумел?!

Обруч в глазах гарпии стремительно наливался светом. Пробуждающаяся сила пульсировала вокруг черных зрачков, обволакивая и соединяясь с чем-то внутри самой птицы, которая увеличивалась, раскрывая крылья еще шире и вонзаясь огромными когтями в землю. Новый крик Гу Юшэна потонул в громком угрожающем клекоте, который оглушил его на несколько мгновений.

Сидя на земле, Тан Цзэмин увидел, как обоих мужчин затягивает в смерч, не выходящий за пределы двора. Но даже не тронутый вихрем, он почувствовал давление столь мощное, что его едва не распластало по площадке. Что говорить о Гу Юшэне, который уже рухнул на колено и опирался руками о землю, пытаясь удержаться. Среди потоков яростного ветра ровный голос Сяо Вэня прозвучал ясно и отчетливо:

— Не заставляй меня использовать остатки наших сил.

Гу Юшэн прикрылся рукой как раз вовремя. Поднявшиеся в воздух обломки мечей и камней кружили возле него, и один из осколков оставил на его предплечье длинную рваную рану. Зарычав и вскинув на Сяо Вэня темный злой взгляд, он выплюнул глоток крови, собираясь идти до конца.

— Хватит! — прикрикнул Цзин, вбежав в смерч. Схватив Сяо Вэня за плечо, он развернул его к себе. — Остановись!

Цзин все это время держался в стороне, не желая вмешиваться. Все всегда считали Сяо Вэня оплотом безопасности, но им также был и Цзин, который не хотел усугублять ситуацию. Однажды во время обучения, когда все наследники великих родов повздорили между собой и сцепились в ожесточенной схватке, они едва не разрушили церемониальный зал почитания предков в императорской академии. Учителям с трудом удалось оттащить их друг от друга, получив при этом несколько ранений. А после, отбывая месячное наказание на дне провала с призраками, Гу Юшэн сказал Цзину одну фразу: «Всегда, когда мы выходим за пределы тренировочного боя, кто-то рядом с нами должен сохранять трезвый рассудок и остановить нас, если все выйдет из-под контроля». Пределы всегда были разными, но, помня предостережение старшего товарища, в будущем Цзин не допускал серьезных ранений и разрушений. Он полагал, что в тот раз на другом краю провала Тан Цзычэн говорил те же самые слова Сяо Вэню, прося позаботиться о своих старших братьях.

Гарпия медленно опустила крылья, и ветер вокруг постепенно улегся. Под лязг падающих лезвий кончик высокого хвоста Сяо Вэня мягко покачивался, когда он медленно двинулся к Гу Юшэну, сидящему на земле. Схватив его руку и не спуская с него взгляда, он жестко стиснул пальцами его рану. Гу Юшэн зашипел, и только тогда лекарь обхватил его запястье, прощупывая пульс. Все с таким же непроницаемым взглядом он посмотрел на останавливающуюся в ране кровь и медленно поднял глаза, чтобы взглянуть Гу Юшэну в лицо.

Окровавленные губы Гу Юшэна скривились в усмешке, когда он сказал:

— Ты не понимаешь.

Сяо Вэнь тихо ответил:

— Ты прав, я тебя больше не понимаю. И этот твой поступок… принять не смогу. Остановись, пока не поздно. Не заставляй меня вставать на противоположную сторону.

Резко поднявшись, Сяо Вэнь подошел к Тан Цзэмину, намереваясь увести его с собой. Гу Юшэн, отмахнувшись от Цзина, в два шага обогнал Сяо Вэня и опустился перед Тан Цзэмином на одно колено, чтобы поднять его лицо за подбородок двумя пальцами.

— Ты просто становишься сильнее. — Понизив голос, он спросил: — Ты ведь хочешь стать сильнее, не так ли? — Глаза его лихорадочно блестели, и Тан Цзэмину вдруг показалось, что на дне черных зрачков пылает настоящий огонь.

Сяо Вэнь встал рядом:

— Цзэмин, я могу тренировать тебя, и твое обучение не будет столь жестоким.

С беспокойством глядя на подростка, он вздохнул. Лю Синю всегда удавалось сгладить острые углы. Тан Цзэмин тянулся к нему, видя доброту и заботу. Справедливо полагая, что мирное отношение склонит мальчика на его сторону, лекарь потянул к нему руку. Но Тан Цзэмин не принял ее, поднимая уверенный взгляд:

— Я спрошу снова: вы сможете в бою победить его без своего чжаньшоу? — кивнул он в сторону Гу Юшэна. Увидев в глазах Сяо Вэня все ту же растерянность, он усмехнулся и поднялся на ноги, сплевывая кровавую слюну.

Сяо Вэнь ответил:

— Я не смогу победить его, это правда. Но обязательно ли становиться самым сильным, чтобы стать хорошим человеком?

Отвернувшись, Тан Цзэмин задумался. В его глазах Лю Синь был очень хорошим человеком, но не самым сильным. Всегда, когда ранее возникала какая-то серьезная опасность, он дрожал, как осиновый лист на ветру. Но, перебарывая страхи, он становился сильнее день ото дня, шаг за шагом по крупицам наращивая свои силы. Даже когда его ноги были изувечены, Лю Синь не отлынивал от тренировок и часто выбирался с Ван Цзянем и Пэй Сунлинем на задний двор сыхэюаня, не щадя себя и стискивая зубы. Так как же Тан Цзэмин посмел бы проявить слабость и искать легкий путь? Он хотел стать сильнее для Лю Синя, чтобы ему не приходилось испытывать тяготы сражений и обагрять свой меч кровью. Но был ли смысл в таких тренировках, если он терял на них больше сил, чем приобретал?

Гу Юшэн выдохнул и нахмурился, глядя на горизонт. Под пристальным взглядом Сяо Вэня он сказал:

— Что ж… полагаю, ты еще не готов к таким тренировкам. Сегодня мне нужно было выяснить пределы твоих возможностей. Продолжай медитировать и совершенствовать ци. Я должен уехать из города на время, а когда вернусь, мы продолжим.

С этими словами Гу Юшэн направился к выходу, и Цзин последовал за ним, отставая на пару шагов и оглядываясь на Тан Цзэмина жалобно и виновато. Но Гу Юшэн поторопил его, потемнев взглядом.

Тан Цзэмин опустил голову, выдыхая и устало прикрывая глаза. Затем спросил у присевшего рядом Сяо Вэня:

— Почему я такой мелкий и слабый? Я ведь уже не ребенок.

Неудивительно, что Лю Синь все еще не воспринимал его всерьез и не рассчитывал на его помощь. Глядя на свои худые руки и ноги, Тан Цзэмин нахмурился:

— Цзин говорит, что у меня сильный духовный корень. Тогда почему я не становлюсь сильнее?

Сяо Вэнь тяжело вздохнул:

— Мы думаем, все дело в печати, которую создала твоя кровь, чтобы защитить тебя. Когда ты окрепнешь, мы снимем ее, и ты обязательно нагонишь в росте и силах, не переживай так об этом. — Подтолкнув Тан Цзэмина в плечо, он попытался приободрить его: — Эй… не так уж и плохо быть маленьким. Лю Синь так заботится о тебе, разве тебе это не нравится?

Тан Цзэмин тут же взвился на ноги. Притихшая было злость вспыхнула с новой силой, выплескиваясь словами:

— Это я должен заботиться о нем! Если бы я был силен, то он бы не был в опасности хотя бы в Хуфэй!

После этих слов Тан Цзэмин быстрым шагом пересек двор и направился домой, опрокинув по дороге несколько бочек с водой и со злорадным наслаждением подметив, как тренировочная площадка превращается в грязное месиво с раскиданными по нему мечами и щитками. Сяо Вэнь задумчиво свел брови к переносице, глядя ему вслед. Некоторое время копаясь в воспоминаниях, он наконец кое-что вспомнил.

Лю Синь лишь единожды упоминал клинки города Хуфэй — в горах Сюэ. Указав тогда на насечку капкана, он сказал, что меч с такой же гравировкой однажды был приставлен к его горлу.

— Клинки кузнечного города разбросаны по всей империи, так что неудивительно, что ятаганы, которыми им угрожали в Цайцюнь, могли быть выкованы хуфэйскими мастерами, — вслух размышлял Сяо Вэнь. — Но почему Тан Цзэмин сказал, что опасность угрожала Лю Синю в Хуфэй?..

Решив, что Тан Цзэмин, судя по всему, связал город и его мастеров в одну опасность, Сяо Вэнь вздохнул, оправил полы халата и тоже покинул тренировочный двор.

Глава 65. Бессмертный мастер

В поминальный день Лю Синь и Тан Цзэмин посетили храм Небесного Благословения. Тан Цзэмин, наотрез отказавшись идти в зал Поклонения усопшим, остался у источника, в который с ладоней Божеств стекали капли воды. Он то и дело отмахивался от монахов, что принимали его за потерянную душу, которой требовалась помощь. В итоге, подхватив с одной скамьи трактат о Велении неба, Тан Цзэмин накрыл им лицо и развалился на бортике у источника, похрапывая и досыпая прерванный ранним подъемом сон.

Лю Синь сидел напротив каменной статуи. Изваяние выглядело изящным, но в то же время простым: высеченная из черного нефрита человеческая фигура, сидящая перед столом, где возжигались благовония. Было ли это игрой воображения, или курильницы сделали свое дело — Лю Синь не знал, но иногда ему казалось, что сквозь дымную завесу он видит силуэт с лазурными глазами и широкой улыбкой на юном лице. Лежавшие рядом со статуей меч и шлем символизировали павших в бою, в честь которых и был выстроен этот павильон.

Лю Синь уже давно хотел принести подношения и вот наконец исполнил желание, сжигая золотые монеты. Видя, как магическое пламя пожирает их, он жалел о том, что не может дать больше.

В мире, из которого он пришел, Лю Синь ни разу не посещал монастыри и не жег благовония — ему это было попросту незачем да и не для кого. Воспринимая жизнь с рациональной стороны, он и вовсе не верил ни в Богов, ни в высшие силы, скептически относясь к религиозным праздникам и верованиям. Но, оказавшись здесь и наяву столкнувшись со многими необъяснимыми вещами, как он мог сомневаться в существовании другой стороны? Услышь он в том мире, что ради призрачной надежды даровать кому-то лучшую жизнь в Нижнем царстве нужно сжечь с трудом заработанное золото, Лю Синь бы покрутил пальцем у виска и потратил деньги на развлечения и еду. Но здесь, видя магическое пламя, пожирающее золото, он не чувствовал ничего, кроме облегчения и уверенности в том, что поступает правильно.

Люди приходили в павильон и уходили, оставив подношения и деньги. И на их лицах точно так же не было ни тени сомнений или нежелания расставаться с накопленным. Даже бедно одетые горожане, которым последние ляны пригодились бы в земной жизни, тратили их, чтобы облегчить чью-то жизнь на той, другой, стороне.

Тем временем к павильону приближалась группа людей. Идущий впереди человек был окружен несколькими главными настоятелями, которые наперебой выражали признательность и уважение за то, что почтенный бессмертный благословил их храм своим появлением. Учтиво склонив головы, они не смели поднять на него взгляд. Высокий мужчина лет пятидесяти не выглядел крепким, однако от него веяло силой и уверенностью, сквозящей в каждом движении. Даже колыхания его простых серых одеяний несли, казалось, в себе мощь столь сильную, будто он был способен сравнять это место с землей, тряхнув одним рукавом. Несмотря на всего пару морщин на суровом лице, его волосы — даже брови с ресницами — были белыми как снег. Бессмертный шел, величественно заложив руки за спину и не обращая внимания на людей рядом. Весь его вид говорил о возвышенности и отстраненности от людской суеты; на прохладном лице лежала тень надменности и неприязни. Те, кто знал этого бессмертного мастера, лишь взглянув на него, сразу поняли бы, что он находится в скверном настроении и уже устал от окружающих его голосов. И хоть мастер был недоволен вниманием здешних монахов, которые с первого взгляда поняли, кем он является, он не спешил показательно выворачивать суставы этих болтунов в поминальный день.

Почтенный даос перешагнул порог Поминального зала, и все голоса за его спиной тут же стихли — в павильоне было не принято болтать. Тем не менее старые монахи не спешили оставить бессмертного мастера одного. Отогнав прислужников, они самолично принялись подносить ему различные благовония и талисманы, желая угодить. Силы этого человека могли переправить сообщение в Нижнее царство — в этом не было сомнений, — поэтому также ему предоставили и ритуальную шелковую бумагу. Это была лишь традиция — писать и сжигать письма, чтобы отправить их кому-то на другой стороне. Большинство простых людей знали, что для этого необходимы недюжинные силы и высокое совершенствование, однако предпочитали не задумываться над этим и просто утешали свои горе и тоску при помощи этого ритуала. Излив все чувства и слова на бумаге, они сжигали письма в габбровой чаше.

Выдернув бумагу из подрагивающих пальцев склонившегося перед ним настоятеля, мастер закатил глаза и выдохнул. У него заболела голова от всеобщего внимания, и больше всего ему хотелось переломать всем вокруг ноги, а также назвать свое имя, чтобы надоедливые монахи в страхе отшатнулись от него, поняв, кто он такой и чем грозит им беспрерывная болтовня. Однако, вспомнив, какое обещание он дал своему другу, спускаясь с горы, бессмертный мастер лишь снова закатил глаза и тряхнул длинными рукавами, показывая раздражение.

— Прочь, — сказал он сухим голосом, не терпящим возражений.

Монахи тут же согнулись еще ниже и отступили на пару шагов, сложив руки в широких рукавах и держа их перед собой.

Бессмертный решил, что раз уж он забрел в этот храм, то воспользуется возможностью почтить память нескольких павших знакомых, несмотря на то что он плохо помнил имена и даже их лица стерлись из памяти. Его кошель не отощает от горсти золота для людей, что ранее делили с ним чашу вина и развеивали его скуку историями, которые, в отличие от их лиц, он помнил ясно.

Мастер повернулся к алтарю и тут же раздраженно цыкнул. Демон же занес его в город, кишащий людьми, словно надоедливыми насекомыми. Даже муравьи, на чье гнездо он присел этим утром, приняв его за пенек на опушке, ползая по телу и яростно кусаясь, не раздражали даоса так сильно, как эти вечно болтающие никчемные создания. Окинув хмурым взглядом узкую спину парня, сидящего перед алтарем, мастер подошел ближе, надеясь своей аурой спугнуть его.

Лю Синь не сразу заметил человека позади себя. Чуть повернув голову и удостоверившись, что там и впрямь кто-то стоит, он отодвинулся влево, чтобы пришедший тоже смог зажечь благовония. Глаз бессмертного мастера в изумлении дернулся. Пальцы с хрустом сжали листы поминальной бумаги.

Мужчина справедливо рассудил, что он наконец сможет выплеснуть свое раздражение, если этот человек проявит к нему неучтивость. Таким образом он не нарушит обещания, данного другу, который молил его о благоразумии в паломничестве и просил сдерживать свой дурной характер и не ломать людям ноги из-за одного косого взгляда, как он обычно поступал прежде.

Глубоко втянув воздух, мастер приподнял подол своих серых одежд и опустился рядом. Он долго сидел, ожидая, пока юноша что-то скажет, но тот молчал, даже не повернув головы, чем раздражал еще больше. Покосившись на него, старый мастер заметил листок ритуальной бумаги в его руках и с ленцой надменно хмыкнул:

— Глупые люди продолжают придерживаться этой традиции, которую могут осуществлять только бессмертные. Правда надеешься, что твоя семья получит это послание?

Лю Синь молчал. А поняв, что голос рядом обращен к нему, выдернутый из своих мыслей юноша рассеянно негромко ответил:

— У меня никогда не было семьи.

Монах тут же скривился и сузил глаза, отворачиваясь от него:

— У тебя отвратительный южный диалект. Кричишь, как осел, которому отрезали уши и хвост. Лучше молчи, южане еще более глупые и раздражающие, чем все остальные.

Больше всего бессмертный мастер ненавидел три вещи: южан, пустую болтовню и слабость. Так, по крайней мере, утверждал он сам. Однако те, кто хорошо его знал, могли продолжать список до бесконечности. Что говорить, у этого человека был дурной характер, как и у многих древних мастеров, которые жили так долго, что уже и сами забыли, когда появились на свет.

Посмотрев в сторону кучки монахов, мастер раздраженно поджал и стиснул в пальцах полы широких дорожных одежд. Воскрешая в памяти разговор с другом, он прикрыл глаза и попытался перевести дыхание. Он подумал, что многое может сделать, чтобы улучшить свое настроение, после чего спросил:

— Если у тебя нет семьи, тогда кого же ты оплакиваешь? У тебя настолько глупое и бледное лицо, что, увидь тебя павшие, они бы умерли во второй раз.

Лю Синь пожелал прийти в храм именно утром, чтобы избежать толпы народу, которая соберется здесь сегодня. Но ему все же не удалось увильнуть от бесед с монахами, которые то и дело выказывали участие и готовность помочь в людских бедах. Юноша чувствовал усталость после бессонной ночи кошмаров; у него не было сил даже на споры, поэтому, прикрыв глаза, он кивнул на листок шелковой бумаги в своих руках и ответил:

— Я знал этих людей всего пару месяцев, а они меня — один день. Я оплакиваю сотню товарищей и одного маленького героя, спасших тысячи жизней.

Лю Синь по-прежнему не поворачивал головы, а монах, напротив, рассматривал его, удивленно приподняв белые брови, похожие на два серебристых клинка. Он медленно погладил свою длинную бороду и сказал:

— Какая самоотверженность. Нечасто встретишь человека, способного чтить память почти незнакомых людей, а не приписывать себе их заслуги.

За долгие годы странствий по миру мастер повидал гниль человеческих душ, когда люди шли вопреки законам Неба, присваивая то, что им не положено: шли на убийства, чтобы возвысить свое имя и клан; жертвовали другими, чтобы спастись самим, и губили героев, чтобы приписать себе их заслуги на поле брани. Подобное не было редкостью в этом мире; пока на них не обращали внимания, люди зубами выгрызали то, что помогло бы возвыситься, упуская лишь одно: Небо не люди, оно видит все.

Лю Синь приподнял уголки губ в тусклой улыбке:

— Полагаю, достопочтенный монах встречал мало людей, раз так думает.

Он знал, что даосские монахи, живущие высоко в горах, нечасто спускаются к людям, предпочитая посвящать свое время совершенствованию духа и тела. И лишь изредка они отправлялись в паломничества, чтобы в очередной раз убедиться, насколько жалка мирская жизнь, после чего на долгие годы удалялись в пещеры для медитаций, никого не желая видеть. Многие из них были некогда известными и даже легендарными великими мастерами, познавшими тайны духовного развития и утратившими мирские желания, пресытившись людскими бедами. С каждым десятилетием они покидали горы все реже и реже, поэтому в последние годы люди поговаривали, что те мастера достигли просветления и вознеслись в Высшее царство, однако точных сведений или свидетелей этого не было.

Монах хмыкнул, резким движением руки откидывая длинную бороду, и спросил:

— Что мне эти людишки? Они похожи на муравьев. Такие же никчемные и раздражающие.

Лю Синь кивнул, опуская взгляд на листок:

— И у муравьев есть своя жизнь. Между низшим созданием и возвышенным бессмертным нет различий — в этом мы все равны. Каждая жизнь ценна.

Мастер, казалось, задохнулся после таких дерзких слов. Если бы кто-то в павильоне заметил выражение его лица, то пришел бы в ужас и обратился в бегство. Даже невооруженным взглядом было видно, что это какой-то достопочтенный бессмертный мастер, и говорить с ним в таком тоне, когда он оказал великую честь, заведя с тобой беседу, мог позволить себе либо глупец, либо человек столь смелый, что даже не шелохнулся после этих слов, будучи уверенным в них. Старец хмыкнул, гневно раздувая ноздри:

— Будь мы в другом месте, я сломал бы тебе ноги за такие слова.

Лю Синь улыбнулся уголком губ:

— Да, мне уже ломали их за мой длинный язык.

— Глупый мальчишка! — Мастер снова откинул бороду, повышая голос. — И ты так ничему и не научился. Вы, люди, все поголовно глупцы, которые горазды только молоть языком или молоть муку для моей лапши.

Юноша не заметил, как затрепетали одежды монаха, словно от едва сдерживаемой силы, которая рвалась наружу, чтобы задать трепку. Он снова возразил:

— Я знаю людей достойных, добрых и смелых.

Монах приподнял брови и тряхнул рукавом, выказывая недовольство:

— Знаешь, но себя таковым не считаешь?

— Нет, не считаю.

Лю Синь выдохнул, думая о том, какой же скверный у этого монаха характер. Судя по всему, он был мастером, недавно вышедшим из медитации. Лю Синь читал где-то, что люди, познавшие скрытые техники и достигшие определенной стадии совершенствования, считали себя выше других, относясь к остальным с презрением и недовольством и производя крайне неприятное впечатление. Впрочем, людское мнение мало волновало великих бессмертных мастеров. Старец собирался сказать еще что-то, но Лю Синь, взглянув на струящуюся дымку благовоний, спросил первым:

— Жизнь в Нижнем царстве правда ужасна и тяжела?

Монах гневно шикнул. Бессмертный мастер ненавидел еще кое-что. В ранние годы своих странствий, будучи еще молодым, но уже прославившим свое имя, в одном городе он встретил буддистского монаха, который шел ему навстречу по узкой тропе. В тот день у него было на редкость хорошее настроение, и, несмотря на извечную вражду между даосскими и буддийскими школами, он оказал честь, поприветствовав монаха кивком и сгорая от любопытства, как тот отреагирует. Но буддийский монах, облаченный в яркую кашаю[28], лишь надменно скривил губы и прошел мимо. Это так разозлило бессмертного мастера, что в тот же день, преисполненный праведного гнева, он явился на порог монастыря и перебил всех монахов, которые не согласились выдать ему наглеца. Он окропил их рыжие кашаи кровью, разрушил алтари и помочился под свой злой хохот на статую Будды.

Прищурившись, он сказал с нескрываемым презрением в голосе:

— Проклятые плешивые ослы[29] исказили представления о Нижнем царстве, распространяя в народе небылицы! Благодаря лживым буддийским проповедникам и храмовым росписям сутрами о Диюе у людей сложилась неверная картина. Некоторые даже изучают техники рассеивания души, чтобы не оказаться в Нижнем царстве, которое, по словам этих вонючих ослов, представляет собой пыточную, какую бы жизнь ты ни вел. Это якобы место страданий, куда попадет каждый из живущих.

Лю Синь никогда не углублялся в буддийские тексты, признавая, что их философия далека от его мировоззрения. Сяо Вэнь, воспитанный даосами, тоже отвергал их учения, хоть и не так яростно, как этот монах. Тем не менее вражда между двумя школами продолжалась уже несколько столетий. Поначалу даосские школы пытались вразумить людей, однако что такое слова о вознесении перед страхом вечных мук? Видя, что люди отрекаются от их учения, истинные даосы, являвшиеся великими мастерами, ожесточили сердца и ушли в горы, предоставив людям самим решать, во что верить.

Лю Синь любопытно спросил, покосившись на мужчину:

— А как считает достопочтенный монах?

Мастер хмыкнул, резко откидывая длинную бороду:

— По какому праву ты смеешь интересоваться моими мыслями? Думаешь, ты достоин этого, мальчишка?

Лю Синь отрицательно покачал головой и ничего не сказал, поднимая взгляд на статую. Монах долго смотрел на его профиль в свете свечей, ожидая, что тот начнет спорить или оправдываться — и тогда он точно сломает ему ноги, наплевав на то, что они находятся в храме. Мастер ждал долго, но, не услышав ни того ни другого, решил снизойти до ответа простому смертному, делая голос ленивым и прохладным:

— Наши грехи при жизни влияют на пребывание в Нижнем царстве. Пока души ждут своей очереди на суде, они ведут жизнь, подобную смертной. Если при жизни человек вел себя неподобающим образом, то все плохое вернется ему. Но если умерший был добрым по отношению к другим, то и место его нового пребывания будет к нему благосклонно.

Лю Синь вдруг почувствовал облегчение за одну маленькую душу.

Настоятели храма, стоящие вдоль стен, с тем же испуганным видом вслушивались в каждое слово, не смея приблизиться даже на пару шагов. Они провели рядом со странствующим великим мастером все утро, но тот не удостоил их ни единым словом, кроме холодного «прочь». Все они были на пути к бессмертию и уже должны выбиться из пласта смертных, вознесясь в глазах мастеров. Так почему же бессмертный разговаривает сейчас с обычным человеком, снизойдя даже до того, чтобы завести беседу первым?

С интересом покосившись на юношу, мастер продолжал:

— Вот ты, например, говоришь о том, что каждая жизнь ценна. Скажи мне, глупый человек, ты хоть раз отнимал чью-то жизнь?

Лю Синь услышал на задворках сознания бычий рев сотен демонических фэй и звук рвущейся под их рогами плоти вперемешку с людскими криками боли.

Он сказал, поднимая потемневшие глаза на дымку благовоний:

— Я убил с десяток демонических тварей. Каждая жизнь ценна, но не каждой можно позволять продолжаться.

Монах окинул юношу скептическим взглядом. Верхние одеяния прикрывали его тонкие руки и ноги, однако даже сквозь них виднелись острые выступы костей. Сколько ему, лет двадцать? Мастер было подумал, что, возможно, ошибся, и человек рядом с ним — заклинатель, но тут же отбросил эти мысли, не чувствуя в нем даже слабых проблесков энергии или сил.

Мужчина молчал долгое время, следя за тающей дымкой, после чего надменно произнес:

— Все равно люди годны только для выпаса скота и приготовления еды. Ни один смертный не достоин марать путь меча и совершенствования. В вас нет ни духовного развития, ни просветления. Все, что вы можете, — лишь подражать бессмертным, жалко вопя о помощи, как ослы.

Видя, что человек никак не реагирует на его слова, монах разозлился и выхватил из его рук лист бумаги. Мгновенно пробежав глазами написанное — на удивление ровной уверенной каллиграфией, — он презрительно фыркнул и бросил письмо в огонь, который тут же пожрал его. Лишь через секунду бессмертный понял, что в этой вспышке злости влил в послание свою духовную энергию, по неосторожности отправляя его в Нижнее царство.

Зло сжав губы и раздув ноздри, мастер снова посмотрел на человека, который не обратил внимания на его действия. Вскочив на ноги, краем глаза он увидел, как монахи буквально вжимаются в стены. Тряхнув рукавами, мастер что-то пробормотал себе под нос и вылетел из зала, слыша торопливый бег монахов за спиной.

Лю Синь прикрыл глаза лишь на миг, а в следующий заметил, что даоса рядом с ним уже нет. Тряхнув головой, он подумал о том, что слишком долго вдыхает курительные благовония и что неплохо было бы проветриться.

Низко поклонившись статуе напоследок, Лю Синь встал и направился к выходу.

Тан Цзэмин скучающе прогуливался по залу, пытаясь убить время. Он то и дело морщил нос от горящих благовоний, запах которых забивал легкие. Помня свой последний визит сюда, он предпочел рассматривать статуи, вместо того чтобы снова окунуться в гнетущую обстановку.

Они направились в храм на рассвете, едва небо на востоке посерело. Лю Синь предполагал, что сегодня там будет полно людей и, чтобы избежать очередей, лучше прийти затемно. Видимо, так думал не он один, потому что в храме уже было не протолкнуться.

Тан Цзэмин зевнул и бросил взгляд в сторону, куда уже довольно давно удалился Лю Синь. Но, заметив справа знакомую фигуру, он нырнул за большую колонну и осторожно выглянул из-за нее.

Чоу Лицзы шел по небольшому дворику перед павильоном Поклонения усопшим. Шаг его был быстрым, словно он прогуливался по давно знакомой тропе. Большой пес, ожидавший неподалеку, тут же подбежал к нему, ступая массивными лапами в ногу с хозяином. Проводив их взглядом до выхода, Тан Цзэмин направился к стоящим неподалеку даосам, отвечающим за молитвы и подношения в этом павильоне.

Выхватив глазами послушника лет семнадцати, который явно скучал, подкидывая веер в отдалении от всех, Тан Цзэмин тут же поспешил к нему.

— Почтенный даос, — позвал он, и парень тут же подскочил, испугавшись, что настоятель вновь поймал его за отлыниванием от обязательств и сейчас устроит выволочку. Поймав подпрыгнувший несколько раз веер, чуть не выпавший из неловких рук, даос обернулся, встретился со шкодливым взглядом Тан Цзэмина и завопил:

— Мать твою, напугал меня!

— Да не ори ты, — шикнул Тан Цзэмин, утаскивая его за колонну. Даос прокашлялся, напуская на себя благочестивый важный вид:

— Что юному господину угодно?

Тан Цзэмин покосился на него:

— Знаешь парня с огромной псиной, который только что вышел из павильона?

Послушник прищурился:

— У меня что, дел других нет, кроме как следить тут за всеми?

Тан Цзэмин прыснул. Он ясно видел, как парень лениво рассматривает всех входящих и уходящих, развлекаясь разглядыванием их одежд. А Чоу Лицзы определенно был тем, кто привлекал взгляды. Словно расцветший, в последнее время он щеголял в дорогих и красивых одеяниях, будто стряхнув с себя скорлупу.

— Так знаешь или же нет? — выжидательно уставился на даоса Тан Цзэмин.

Молодой парень, который с самого рассвета маялся от безделья, только рад был поболтать и развеять скуку. Закончив строить из себя истового послушника, он усмехнулся и оперся плечом о колонну:

— А кто ж его не знает? Вот уже несколько месяцев этот господин каждую неделю приносит щедрые подношения золотом. Я сам несколько раз видел, как он горстями ссыпает его в габбровую чашу.

Тан Цзэмин задумался, тихо бормоча под нос:

— Вот оно как…

И откуда у сукиного сына столько золота, если он сам был бедняком? Ведь он вел жалкое существование, судя по рассказам Сяо Вэня, который разливался соловьем о нелегкой судьбе новоиспеченного друга.

Даос вдруг со щелчком раскрыл веер, пряча нижнюю половину лица, и с любопытством наклонился к Тан Цзэмину боком, желая вызнать парочку новых сплетен:

— А чего он натворил-то?

В следующую секунду они уже оба испуганно подпрыгнули от голоса, раздавшегося за их спинами:

— Что вы тут делаете?

Лю Синь, не найдя Тан Цзэмина у источника, направился на его поиски. Услышав несколько фраз из их разговора, он никоим образом не показал своей заинтересованности и направился вместе с Тан Цзэмином домой.

— Не лезь во взрослые дела, А’Мин, — просто сказал он, когда Тан Цзэмин попытался заговорить с ним.

Тан Цзэмин поджал губы, подавив желание вцепиться себе в волосы и раздосадованно завыть.

«Неужели тебе все равно на это?!»

Ближе к обеду Чоу Лицзы проснулся от стука в дверь, что продолжался уже некоторое время. Тихо и раздраженно рыкнув, он встал с разворошенной постели, натянул черные штаны на голое тело и отправился открывать. Распахнув дверь, он с минуту молчал — как и гость, стоящий на пороге.

Одетый с иголочки Сяо Вэнь, в наглухо запахнутом халате цвета охры с вышитыми по подолу фениксами, пристально смотрел на взлохмаченного парня — от черных волос, в беспорядке спадающих до самого пояса, до подтянутого торса. Вдоволь насладившись первым за последнее время добрым утром, Сяо Вэнь широко улыбнулся, сияя глазами:

— Собирайся, мы идем на рынок.

Глава 66. Золотая рыбка

Чоу Лицзы таскался за Сяо Вэнем, как пес на привязи, и уже не чувствовал ног, в отличие от лекаря, которому беготня по шумному рынку была только в радость. Сяо Вэнь сновал от лавки к лавке, что-то выискивая. Многие торговцы закатывали глаза на его вопросы, а некоторые обещали доставить запрошенное им через несколько дней — разумеется, с полной предоплатой. Они держали Сяо Вэня за дурака?

Они, может, и нет, а вот Чоу Лицзы недоумевал: «Этот дурак в самом деле отправился на поиски золотой рыбки для мальчишки? Какая глупость».

В этот день было на удивление жарко и безветренно, поэтому даже неугомонный двужильный Сяо Вэнь утомился после часа безуспешных поисков. Чоу Лицзы и рта не успел раскрыть, чтобы предложить передохнуть, а лекарь уже подхватил его под руку и утянул в таверну, которая пользовалась популярностью в этой части города. Места здесь всегда были заняты с самого утра, но, широко улыбнувшись местной хозяйке, которая была его постоянной посетительницей, Сяо Вэнь выбил им столик на втором этаже у окна. Из приоткрытых створок дул приятный легкий ветерок, доносившийся с берега реки, которая текла через город в сторону полей.

С легкой и щедрой руки Сяо Вэня их стол тут же был заставлен разными холодными закусками под щебет прислужника, который расхваливал блюда. Густой суп из ячменя и тертого картофеля, салаты из сладких трав, капусты и оливок, посыпанные толченым сычуаньским перцем. И сразу за этим — сласти: персиковый пирог, щедро политый глазурью, запеченные в меду яблоки и тыквенные пирожные в сахарной пудре.

Чоу Лицзы, уловив запахи еды, удивился было тому, что все яства были овощными, — пока перед ним не поставили огромное блюдо улиток с медом и чесноком и запеченного в глине краба, исходящего густым паром.

Сяо Вэнь неловко улыбнулся:

— Прости, я знаю, ты не ешь мясо. Просто… на Цинмин я всегда хочу отведать именно эти блюда.

Чоу Лицзы удивленно приподнял бровь. Он извиняется за то, что ест перед ним мясо? Парень вдруг вспомнил, что даже на новогоднем банкете лекарь отказывался от мясных яств, позволяя ставить на свой стол только овощи, чтобы не тревожить острое обоняние спутника. В самом ли деле этот человек был настолько добр к другим, что даже испытывал неловкость от собственных предпочтений? Вот дурак.

Чоу Лицзы лишь кивнул, на ощупь придвигая к себе пиалу с рисом и водоросли. Помолчав немного, он сказал, слыша, как Сяо Вэнь напротив тихо стучит палочками:

— Ты так внимателен к другим людям.

— А? — поднял голову Сяо Вэнь, краем глаза подмечая, как кусок капусты плюхается из его палочек в миску, так и не добравшись до рта. — А… я не всегда таким был. Это все Лю Синь. Он никогда не выказывал недовольства из-за мясных блюд на столе. Но чем больше я узнавал его, тем чаще замечал, что он старается окружить себя сильными запахами, чтобы перебить аромат мяса. В конце концов я понял, что веду себя грубо, заставляя своего друга мучиться за столом, поэтому, когда мы обедаем вместе, я стараюсь не есть мясные блюда.

Чоу Лицзы нахмурился:

— Но разве это не его выбор? Зачем подстраиваться и лишать себя того, что тебе нравится?

Сяо Вэнь улыбнулся:

— Это обычное уважение. Он тоже отказывается ради меня от жареной карамели и вишневой глазури, зная, что я не люблю их приторный запах.

Чоу Лицзы, казалось, еще больше помрачнел после этих слов. Сделав глоток чая, он сказал:

— Вы так близки.

Сяо Вэнь выдохнул, чуть померкнув улыбкой:

— Да, верно… Только в последнее время мне кажется, что он ищет причины, чтобы сократить наше общение. Наверное, Гу Юшэн прав, я слишком навязчив. После того как я предложил Лю Синю дать второе имя, он словно… — Сяо Вэнь сделал неопределенный жест рукой и сник, уже без удовольствия ковыряясь палочками в еде.

Чоу Лицзы вскинул брови и улыбнулся уголком губ:

— Как можно отказаться от второго имени? Это ведь такая честь — получить его от кого-то столь умудренного и прославленного, как ты.

Сяо Вэнь неловко рассмеялся, почесывая затылок:

— Дни моей славы в прошлом. Сейчас я обычный лекарь без чина и положения. И пусть я являюсь Тройным юанем[30], поскольку сдал императорский экзамен и вошел в пятерку лучших, мое положение сейчас нельзя назвать выдающимся.

Чоу Лицзы, казалось, искренне удивился и замешкался. По всей империи ходили слухи о пяти Тройных юанях, которые блестяще сдали императорские экзамены и в совершенстве освоили шесть искусств[31], — перед этими людьми были открыты все двери. К несчастью, имена почти всей этой пятерки мало кому известны. Эти люди были разного возраста и положения и не любили выходить в свет. Лишь один из них — великий южный мастер — купался в славе, набирая сотни учеников каждый год. Его щедрость и самодовольство достигли поистине впечатляющих размеров и в конце концов вылились в то, что, открыв двери для многих, он основал свой орден, разросшийся до пятидесяти городов. В них также были свои школы и монастыри, где заклинатели учились по его наставлениям. Говорят, эта школа постоянно терпела нападки малых орденов, которые старались отстоять звание лучших в империи. Однако никому еще не удалось отобрать у нее первенство. За последние двести лет только один человек сдал императорский экзамен и стал Тройным юанем. Должно быть, это и был Сяо Вэнь.

Чоу Лицзы удивился лекарю, который прихлебывал суп и мурчал что-то себе под нос. Он спросил:

— Тройной юань? Значит, ты в самом деле… Великий учитель?.. Наставник?

Сяо Вэнь вытер руки шелковым платком и улыбнулся, с прищуром глядя на реку за окном:

— Я должен был им стать, но так и не обзавелся учениками, а тот, кому я предложил наставничество, отстранился от меня сам.

Чоу Лицзы замолчал, погрузившись в раздумья. Сяо Вэнь склонил голову набок и с удивлением отметил понурый вид друга. Косые солнечные лучи делали черты лица парня более плавными. Обычно Чоу Лицзы был хмур и часто смотрел в пол. Сейчас же его глаза устремились куда-то за плечо Сяо Вэня, и тот ловил его невидящий взор — пшеничные поля под солнцем.

«Так красиво», — подумал Сяо Вэнь, приподнимая уголки губ в полуулыбке.

В ежедневных хлопотах он позабыл, когда видел этот взгляд в последний раз, несмотря на то что новый друг часто был рядом. Пшеничные поля колосков, что шли мягкими волнами на легком ветру, приоткрывали сокрытое в них. Все это было уже знакомо.

Больше всего на свете в этот момент Сяо Вэню хотелось протянуть руку и попытаться понять, что скрывают эти светлые глаза. Он вовремя остановился, вспомнив, что духовных сил в нем почти не осталось и его природная энергия тут бесполезна. К тому же даже находясь во власти эмоций, он понимал, что это будет чересчур для всегда погруженного в себя Чоу Лицзы. Парень только недавно перестал отстраняться от него в прогулках по городу. Вероятно, прикосновение станет для него потрясением. Сяо Вэнь с трудом убрал руку.

Пальцы Чоу Лицзы дрогнули. Чуть нахмурившись и словно вынырнув из своих мыслей, он заявил:

— Я никогда не ел улиток, но мне хочется попробовать.

Сяо Вэнь растерянно моргнул, пытаясь понять, о каких улитках речь, если сам он до сих пор находился на пшеничном поле, залитом солнцем. В следующее мгновение, поборов желание шлепнуть себя по лбу, он улыбнулся и принялся извлекать моллюсков из раковин. А потом, игнорируя смущенное ворчание, подал Чоу Лицзы первый кусочек на изящной маленькой ложке. За этим последовал запеченный краб, и Сяо Вэнь разбил хрупкую глиняную корочку, под которой находилась белая мякоть. Затем они перешли к сладостям, и он опять позаботился о незрячем друге, отрезав от персикового пирога сочный кусок и с улыбкой положив его на тарелку. Подкладывая парню все новые лакомства, Сяо Вэнь без умолку рассказывал истории создания кушаний, которые пришли в этот город со всех уголков империи. Но к тому времени Чоу Лицзы уже настолько наелся, что сумел справиться только с тремя тыквенными пирожными. Он не мог решить, потянуться ли ему за четвертым, когда по взмаху руки Сяо Вэня на скамью рядом с ним поставили большую миску, куда лекарь принялся складывать крабовое мясо и очищенных улиток.

Ча, лежащий у их ног, повел носом и увидел, как Сяо Вэнь манит его к себе. Недоверчиво рыкнув, он приблизился тяжелой поступью. Остановившись перед Сяо Вэнем, Ча мрачно сверкнул глазами, а лекарь только положил теплую ладонь ему на макушку, поглаживая меж ушей. Черные глаза пса распахнулись, он зло оскалился, а его хвост тут же вытянулся в трубу со вздыбленной шерстью.

Не обратив внимания на порыкивания, Сяо Вэнь пододвинул к нему миску и снова повернулся к Чоу Лицзы, который выглядел не менее удивленным, чем его пес.

Ча с наслаждением вгрызался в сочную мякоть, все еще злобно порыкивая, но его хвост то и дело радостно трепыхался за спиной, отбивая глухие тяжелые удары в пол и показывая истинные чувства своего владельца.

Они выпили по чаше ароматного белого чая и возобновили поиски, в которых Чоу Лицзы почти не участвовал, не желая тратить время и силы на чужие прихоти. Он все еще считал глупым таскаться по городу из-за желаний маленького чудака.

Яотин, как торговый город, пестрел разнообразием рынков и торговых палат. Здесь было все и на любой вкус. Струящиеся шелка окружали людей, заманивая к лавкам, соблазняя рассмотреть диковинный товар и выложить несколько золотых на прилавок. Неискушенному путнику могло показаться, что он попал в сказочное место, из которого не удастся уйти с пустыми руками. Вот только покупок становилось все больше, поэтому многие выходили с рынка, почти расплющенные их тяжестью. Нужно было обладать недюжинной волей, чтобы противостоять зазываниям и разнообразным привлекательным товарам. К несчастью для Чоу Лицзы, Сяо Вэнь не обладал этой силой — сперва беспокойного лекаря не интересовало ничего, кроме золотой рыбки. Он спрашивал о ней в различных лавках, но все же не смог удержаться от покупки некоторых вещей.

Сяо Вэнь остановился возле одного из прилавков, забитого мешочками со специями разных цветов и вкусов; и, как он ни старался, ему не удалось удержать громкий чих, из-за чего все свертки тут же попадали из его рук. Чоу Лицзы раздраженно закатил глаза, почувствовав, что некоторые угодили ему под ноги. Он наклонился, чтобы подхватить покупки, ворча себе под нос, а когда выпрямился, то понял, что лекаря и след простыл: через проход от них стоял прилавок, увешанный разноцветными тканями, и Сяо Вэню вдруг захотелось приобрести несколько отрезов. Рядом с ним был и Ча. Стуча хвостом и довольно сверкая глазами, он спокойно сидел со свертком-бантом на голове, вывалив длинный язык. Купив три свертка красной парчи для новых подушек, Сяо Вэнь пообещал подарить парочку Чоу Лицзы вместе с лежанкой для Ча. Пес радостно гавкнул, но тут же умолк, ощутив пальцы на загривке.

Беготня со свертками продолжалась без малого пару часов, пока на очередной вопрос Сяо Вэня о золотой рыбке один из торговцев вдруг не хмыкнул озлобленно:

— Золотая рыбка? — презрительно глянул на лекаря пожилой мужчина. Лицо его было землисто-серым, а прищуренные глаза сердито сверкали. — Вам, богатеньким господам, заняться больше нечем? Пошел прочь отсюда! Даже если б я знал — не сказал бы. В такой день думать о развлечениях и отвлекать людей от дел!

Сяо Вэнь опешил на несколько секунд и уже хотел было ответить в тон, но осекся в последний момент. Он и сам не заметил, как свернул к палаткам с ритуальными принадлежностями. В этой части рынка было значительно тише и спокойней, вокруг царила печаль. Сегодня был поминальный день, и недавние события еще жили в памяти людей Яотина, а тут он со своей рыбой и глупыми вопросами, да еще и с улыбкой до ушей. Посмотрев в покрасневшие глаза торговца, Сяо Вэнь тихо вздохнул и виновато склонил голову.

— Прошу меня извинить. — С этими словами он потянул Чоу Лицзы за рукав, уводя от прилавка.

Идя вслед за понурым Сяо Вэнем, который выглядел как побитая собака, Чоу Лицзы в конце концов не сдержал тихого фырканья. На что он вообще надеялся? Золотых рыб в Лиюй отродясь не водилось. Скорее всего, тот мальчишка заметил в воде блеск камня или стекляшки, приняв его за рыбу, вот и нырнул в реку. Сяо Вэнь всегда казался ему образованным и умным человеком, способным изливать такой поток ученых слов, что иной раз у Чоу Лицзы голова шла кругом. И при этом лекарь вообще не разбирался в некоторых житейских вопросах. Словно зашоренный осел, он пер вперед, желая заполучить золотую рыбку. Для него будто не было слова «нет». Он настолько привык получать все, что душа пожелает? Или же был настолько глуп, что поверил россказням шестилетки о золотой рыбке, которую тот якобы видел?

Чоу Лицзы нахмурился. Гнетущее настроение лекаря словно перекинулось на него, свербя теперь где-то в груди.

«И почему это должен быть именно он, а?»

Они сидели на набережной, над которой проплывала стая воздушных змеев. Слыша детский смех, Сяо Вэнь все больше падал духом. Как он посмеет явиться в приют, не выполнив обещания, данного больному ребенку? Когда Чоу Лицзы надоели тяжелые вздохи лекаря, он нарушил молчание:

— Я устал и возвращаюсь домой.

Что-то порыкивающий возле Сяо Вэня Ча тут же подошел к парню, подставляясь под его руку. Лекарь растерянно посмотрел на Чоу Лицзы.

Не найдя что ответить, он просто кивнул, проглотив вздох:

— Прости, что вытащил тебя сегодня. Думал, мы вместе посетим приют.

Чоу Лицзы стоял еще несколько мгновений, поджав губы, после чего резко развернулся и ушел.

Золотая рыбка… не такая уж редкость для тех мест, в которых побывал Сяо Вэнь за всю свою жизнь. Но, как оказалось, не для Яотина, где отродясь таких не водилось. Сяо Вэнь ненавидел нарушать обещания, поэтому чувствовал себя так, словно его придавили огромным валуном. Он даже не находил в себе сил встать с этой лавки и отправиться домой, чтобы скрыться от всех. В такой день мало кому хотелось быть одному. Даже торговцы, перебарывая свое горе, вышли сегодня на улицы, понимая, что иначе тоска и печаль по погибшим захлестнет их. Рынок был почти пуст, но рядом с другими людьми там не чувствуешь себя одиноким.

Сяо Вэнь сидел на берегу до тех пор, пока солнце не достигло зенита, а его самобичевание не перешло все границы допустимого. Решив, что завтра же утром отправится в приют, чтобы извиниться, он снова вздохнул. Сегодня нет смысла там появляться: придя с пустыми руками, он лишь еще больше омрачит этот день. Детям и так непросто в первый год без родителей, и ни к чему усугублять их горе обманутыми ожиданиями.

С такими мыслями Сяо Вэнь встал и направился в сторону дома. Сделав всего несколько шагов и глядя под ноги, он вдруг увидел перед собой пару черных сапог, расшитых узорами по бокам. Подняв взгляд, он распахнул глаза при виде маленького золотого карпа, зависшего в небольшом круглом сосуде с водой. Тонкие плавники колыхались вокруг прекрасной маленькой рыбки, когда она, словно красуясь, принялась плавать по кругу, подставляя солнцу золотые бока. Чоу Лицзы цыкнул, выдыхая и отводя взгляд:

— Поторопись, а то опоздаем.

Вручив Сяо Вэню стеклянный аквариум, он зашагал в сторону приюта.

Через мгновение лекарь очнулся и поспешил за ним. Заглянув в лицо Чоу Лицзы, он не смог сдержать широкой улыбки. Удивление и благодарность распирали грудь, и ему не сразу удалось спросить:

— Как ты нашел ее? Я же все лавки обегал!

Чоу Лицзы кашлянул, скрывая усмешку:

— Я ведь слепой, так что надо мной сжалились.

Проходя по торговой площади, Сяо Вэнь был так увлечен маленькой рыбкой, что не заметил нескольких испуганных взглядов, обращенных в сторону Чоу Лицзы. А тот самый старик, который еще недавно накричал на лекаря, держался за шею с красными отметинами, пытаясь унять дрожь в коленях. Едва увидев юношу, он тут же юркнул за занавеску.

Прибыв в приют, Сяо Вэнь вручил выздоровевшему мальчику золотую рыбку. Сяо-Лунь так обрадовался, что снова разрыдался, открыв на всеобщее обозрение свои зубки с небольшой щелью между ними. Утирая слезы рукавом, он поблагодарил лекаря глубоким поклоном, на что тот лишь покачал головой и улыбнулся:

— Скажи спасибо старшему брату Чоу, ведь это он нашел ее. Без него я бы точно не справился.

Чоу Лицзы тут же напрягся, и улыбка на его лице одеревенела. Но сразу придя в себя, он тихо рассмеялся, отмахиваясь раскрытой ладонью:

— Все совсем не так…

Но Сяо-Лунь тут же повернулся к нему, всхлипывая. Поставив аквариум с рыбкой на стол, вокруг которого тут же столпились дети, он бросился к Чоу Лицзы и обнял его за пояс.

— Старший брат! Спасибо! Спасибо! Спасибо!

Сяо Вэнь широко улыбнулся, глядя на парня, который от смущения не знал, куда себя деть. Неловко опустив руки, Чоу Лицзы похлопал мальчика по голове, затем отстранил от себя и мягко подтолкнул в спину, отправляя к другим детям.

Глава 67. Трехколесная тележка

Когда первые ритуальные палочки были сожжены, дети принялись за написание посланий, которые следовало поместить в фонари и запустить в небо. Чоу Лицзы стоял в стороне, у раскидистых кустов, растущих вдоль небольшого кованого заборчика. Поскольку приют появился совсем недавно, а детей было слишком много, еды поначалу на всех не хватало. Так что старшие, подсчитав запасы на следующую зиму, высадили на небольшом дворике ягодные кусты и яблони. Щедро политые водой, заряженной духовными камнями, они должны были начать плодоносить уже этим летом, разрастаясь буквально на глазах. Никто из здешних не ожидал, что от городской знати придет такая помощь, что запасов им хватит не только на следующую зиму, но и на следующие пять лет. Поэтому двор превратился просто в красивый сад, по которому носились дети, а кусты и деревья стали скорее украшениями, хотя о них заботились по-прежнему.

Чоу Лицзы провел рукой по лиственному кружеву раскидистого куста, на котором уже начали созревать красные ягоды. Кожица на них была тонкой, почти прозрачной, и внутри были видны маленькие семечки, которые будто прижались друг к другу, не желая расставаться. Но совсем скоро они разделятся, словно рассорившаяся семья, а мягкая плоть обрастет черной твердой шкуркой, надавив на которую можно будет пустить красный сок. Губы Чоу Лицзы дрогнули в усмешке, но в следующий миг его брови нахмурились. Опустив голову, он уставился на колыхающийся подол своих широких одежд. Приподняв синюю ткань, он заглянул под нее, и пара испуганных больших глаз тут же уставилась на него.

— Малец, ты…

— Ш-ш-ш! — Сяо-Лунь поднес пальчик ко рту, прижимая к себе аквариум с рыбкой. — Я прячусь от толстяка Пу. Он сказал, что сломает мне руку, если я не отдам ему рыбку. А я не отдам!

Брови Чоу Лицзы медленно поползли вверх:

— И почему ты прячешься от него под моим халатом?

Мальчик надулся, указывая пальцем вокруг:

— Так больше ведь негде, здесь только кусты.

Чоу Лицзы повернул голову в сторону смородины и хмыкнул. Даже издали ребенок рассмотрел короткие иголки на тонких ветвях.

— Ты боишься колючек?

— Конечно, боюсь! — в запале выкрикнул мальчик и тут же зажал рукой рот, а потом громко прошептал: — Однажды я полез в кусты за котенком и поранился. — Поставив аквариум, Сяо-Лунь тут же принялся закатывать широкие рукава своих одежд, путаясь в них. Чоу Лицзы устало выдохнул и закатил глаза, стоя ко всем спиной с приподнятым подолом.

— Смотри! — сказал Сяо-Лунь.

На маленьких ручках от кистей до локтей тянулись длинные неглубокие царапины. Судя по белым шрамам, в тот раз мальчик не впервые полез в колючий кустарник.

Чоу Лицзы выдохнул:

— Я слепой.

Сяо-Лунь не понял, что это значит, и принялся размахивать руками, говоря:

— Я поранил в кустах ручки!

«Ну что за малец… — подумал Чоу Лицзы. — То котят из кустов вытаскивает, то ныряет в реку за рыбой».

— Было больно, но я даже не плакал, — гордо ударил себя в грудь Сяо-Лунь, вскинув подбородок.

— Ты же плачешь по любому поводу, а от боли не плакал? — искренне удивился Чоу Лицзы и отошел на шаг, чтобы опуститься перед мальчиком на колени.

Сяо-Лунь тут же погрустнел. Глаза его подозрительно увлажнились и заблестели, когда он сказал:

— В тот день, когда сожгли нашу улицу и разбойники ворвались в наш дом, мама спрятала меня в шкафу. — Губы мальчика дрогнули, но он стоически продолжил, комкая свой алый подол в маленьких кулачках. — От грохота и ударов полки в нем обвалились, придавив меня, но я не издал ни звука, потому что отец велел мне молчать. А утром, когда меня нашли стражники, они сказали, что я правильно сделал, что стерпел боль.

Парень и ребенок сидели на коленях друг напротив друга. Новый порыв ветра смел кисти их высоких хвостов на одну сторону. Чоу Лицзы ничего не ответил на грустную историю и не утешил. Он просто протянул руку и проник ей в самый центр колючего кустарника. С тихим хрустом сломав тонкую ветвь, он вытащил свою невредимую белую ладонь с зажатым в ней прутом. В этот момент его рука напоминала искусно выточенный нефрит, который не могли пробить ни шипы, ни что-либо другое.

Почувствовав приятный свежий аромат, Сяо-Лунь поднял голову и уставился на ветку с алыми колючками. Даже просто глядя на них, мальчик испугался и задрожал.

Чоу Лицзы дернул уголком губ и сказал:

— Ставлю на то, что толстяк Пу тоже боится колючек.

Сяо-Лунь непонимающе захлопал глазами и склонил голову к плечу. Чоу Лицзы взял его за руку и вложил в нее ветку, и мальчик вдруг с удивлением понял — не колется. Вскинув взгляд на парня, Сяо-Лунь уставился на него во все глаза.

Чоу Лицзы наклонился чуть ближе и заговорщическим тоном прошептал:

— Огрей его посильнее, и он больше не будет доставать тебя. За то, что принадлежит тебе, всегда нужно бороться, а не прятаться, понял?

Сяо-Лунь с горящими глазами уверенно кивнул и, вдохновленный наставлениями старшего брата, вскочил с земли. Отряхнув коленки, он побежал к другим детям. Чоу Лицзы усмехнулся, слыша, как Сяо-Лунь носится по полю за толстым мальчишкой, хлеща его по заду колючим прутом, пока учителя гуськом семенят следом, пытаясь утихомирить разбушевавшихся детей. В считаные мгновения сад погрузился в хаос и неразбериху. Чоу Лицзы опустил голову и тихо рассмеялся себе под нос.

Сяо Вэнь, который находился во внутренних комнатах, вышел на шум с тарелкой нарезанных фруктов. Поставив ее на столик, он просто подхватил Сяо-Луня и усадил себе на руки.

— Маленький разбойник, что это ты тут устроил, а? — рассмеялся он.

Раскрасневшийся и запыхавшийся мальчик тут же широко улыбнулся и обхватил Сяо Вэня за шею, чтобы заглянуть ему за спину и показать своим обидчикам язык. Толстяк Пу, окруженный товарищами, потирал исхлестанную задницу, ворча и обиженно поглядывая на Сяо-Луня. Мальчик положил подбородок на плечо лекаря и нашел глазами Чоу Лицзы, по-прежнему одиноко стоящего у кустов. Обменявшись с ним улыбками, Сяо-Лунь вновь потерся о голову лекаря, чувствуя поглаживания по спине.

Пообедав соевым сыром, лапшой и паровыми булочками, все снова вышли на улицу, следуя указаниям Сяо Вэня. К удивлению здешних учителей, лекарю так ловко удавалось управляться с детьми, что они неустанно возносили ему хвалы. Вечер был еще впереди, а все старшие уже валились с ног.

Рассадив детей полукругом перед собой, Сяо Вэнь поведал им об исторических событиях, переплетая рассказы с учением, чтобы заложить в умы детей понимание о том, что правильно, а что нет. Чоу Лицзы, которому особо нечем было заняться, снова попросил цинь, сел за его спиной и подыгрывал словам лекаря тихой мелодией, невольно делая рассказы более красочными.

День был суматошным и долгим. Непонятно было, как Сяо Вэнь успевает появляться то тут, то там — везде, где требовалась его помощь. «Видно, он и в самом деле трехжильный», — подумал Чоу Лицзы, сидя под яблоней и закидывая в рот маленькое ягодное пирожное.

Когда пришло время расписывать ритуальные небесные фонари, Сяо-Лунь снова нашел Чоу Лицзы, так и не дав ему отдохнуть. Подхватив слепца за руку, он потянул его к одному из низеньких столиков. Чоу Лицзы со вздохом опустился на бархатные зеленые подушки напротив мальчика. Сяо-Лунь звонко сказал:

— Старший братец, помоги разрисовать фонарик!

С этими словами он пододвинул к парню тушечницу с кистью и фонарик, сложенный из тонкой белой бумаги. Чоу Лизцы ответил ничего не выражающим голосом:

— Я ведь слепой.

Мальчишка тут же с непониманием уставился на него, склонив голову к плечу. Уловив замешательство ребенка, Чоу Лицзы на миг закатил глаза и сказал:

— Попроси своих учителей, как и другие послушные дети.

Они сидели в стороне от остальных. По всему дворику тут и там расселись дети, между которыми сновали взрослые, помогая выводить иероглифы или рисунки. По мере приготовлений груды фонариков возле детей росли, а те старательно выводили линии. Им было сложно писать длинные послания, поэтому они ограничивались парой иероглифов, а после разрисовывали бока фонариков причудливыми зверушками. Там были и большие рогатые коровы, и разноцветные цикады, и маленькие кривоватые змейки. Дети шумели, хвастаясь друг перед другом. Один только Сяо-Лунь так и остался с чистым фонарем.

— Нарисуй! — пододвинул он к Чоу Лицзы кисть и бумагу.

В его глазах парень был тем, кто помог ему отвоевать рыбку, не говоря уже о том, что он ее и поймал. Что ему стоит справиться с рисунком? Пустяк, да и только. Но Чоу Лицзы отчего-то был слишком ленив, поэтому Сяо-Лунь принялся канючить и тянуть его за рукав, заглядывая в лицо. Чоу Лицзы и бровью не повел. Он не собирался потакать прихотям мальчишки, а тот пыхтел, как маленький чайничек, пододвигал кисть все ближе и тормошил его за рукав.

Противостояние длилось до тех пор, пока над Чоу Лицзы не раздался мягкий смеющийся голос:

— Я помогу.

Сев рядом с парнем, Сяо Вэнь тряхнул широкими рукавами и разложил фонарик перед собой. Взяв в руки кисть, он с улыбкой спросил ребенка:

— Какой рисунок ты хочешь?

Сяо-Лунь приложил маленький пальчик к подбородку и задумался, глядя на плывущие по небу облака. Наконец он воскликнул:

— Я хочу рыбку!

«Ну еще бы», — подумал Чоу Лицзы и тихо усмехнулся, повернув голову туда, где на маленькой трехколесной тележке стоял аквариум. Отвоевав свою рыбку, мальчик не расставался с ней ни на миг, катая на тележке за собой по двору. А дети, словно стайка утят, бегали за ним по пятам, но больше и думать не смели отбирать аквариум. И даже сейчас, не желая расставаться с подарком, Сяо-Лунь притащил тележку к их столику. Золотая рыбка зависла в воде, порхая плавниками, и уставилась на них, словно понимала происходящее. Повернув голову, Чоу Лицзы почувствовал, как что-то изменилось. Мальчик притих, а со стороны лекаря слышался мягкий шелест кисти, выводящей рисунок.

— Уа-а… — протянул Сяо-Лунь, подпирая руками подбородок и во все глаза глядя на появляющуюся рыбку. Движения кисти были неторопливыми и плавными, но в них сквозили уверенность и точность, словно Сяо Вэнь ни на секунду не сомневался в своем мастерстве и не боялся испортить рисунок. Хотя… чего еще ожидать от Тройного юаня? Разумеется, этот человек в совершенстве владел искусством каллиграфии. Будь он даже пьян в стельку, кисть в его руке выводила бы четкие линии отработанными движениями.

Увидев интерес мальчика и его блестящие глаза, Сяо Вэнь улыбнулся и обмакнул кисть в тушь.

— Хочешь научиться рисовать? — спросил он.

Сяо-Лунь тут же уверенно кивнул, выглядя воинственно, словно маленький генерал, которому только что поручили важное задание. Чоу Лицзы вдруг уловил, что Сяо Вэнь отодвинулся от него и похлопал рядом по подушке:

— Садись.

Мальчик с готовностью нырнул меж ними и тут же утратил весь свой пыл, больше походя теперь на маленького щенка, прижавшего ушки. Задрав голову, Сяо-Лунь растерянно посмотрел на Чоу Лицзы и Сяо Вэня, а после опустил взгляд на маленькую нарисованную рыбку.

Кисть лекаря порхала над листом, как по волшебству выводя плавники и чешуйки. За удивлением тут же последовало восхищение — нежные глаза на рисунке выглядели такими живыми, словно вот-вот подмигнут и рассмеются. «Как это чудо можно сотворить так быстро и так красиво?» — думал мальчик, глядя то на аквариум, то на фонарь и пытаясь найти отличия.

Сяо Вэнь улыбнулся:

— Во время обучения учителя постоянно ругали меня за то, что живопись из-под моей кисти наполнена пейзажами, зверями и предметами. Все это было в таком беспорядке, что я не раз получал нагоняй, и меня заставляли переписывать трактаты о важности гармонии в живописи и значениях каждого штриха.

Чоу Лицзы чуть повернул к нему голову и спросил:

— Линии в живописи не служат границей формы, они сами являются формой, разве нет?

Сяо Вэнь перевел на него лучащийся улыбкой взгляд и кивнул:

— Да, я тоже так думаю. Но, как бы то ни было, существуют правила и традиции, и не мне их нарушать.

Сяо Вэнь замолчал, только сейчас понимая, сколько раз он наступал себе на горло, следуя законам и порядкам, написанным кем-то другим. Долгие годы он находился под неустанным надзором, контролирующим каждое движение даже его кисти. Благо сейчас он может рисовать все что душе угодно. И если он хотел рисовать маленькую рыбку, не вкладывая в движения кисти какой-то таинственный и глубокий смысл, он это делал. И ему нравилось это чувство.

Сяо Вэнь обмакнул кисть в тушь и протянул ее Сяо-Луню:

— Вот, попробуй.

Мальчик растерялся, неуверенно взял кисть и снова вопросительно посмотрел на Сяо Вэня и Чоу Лицзы.

— Не бойся, — подбодрил Сяо Вэнь. — Ничего страшного, если не получится.

Сяо-Лунь кивнул и начертил длинную грубую полоску под рыбкой, с силой вжимая кисть в тонкую бумагу. Ворс распушился, оставляя жирный след.

— Не так сильно, — тихо рассмеялся Сяо Вэнь, накрывая его руку своей. — Смотри, вот так. — Под его движениями кисть медленно и осторожно стала делать мазки, оставляя за собой длинные хвосты мокрой туши, которая быстро высыхала под солнцем. Чоу Лицзы опустил глаза и сидел так все время, пока на фонаре под рыбкой вырисовывалась маленькая трехколесная тележка. Казалось, он глубоко задумался, когда голос лекаря вернул его к действительности.

— Лицзы, — позвал Сяо Вэнь, протягивая ему кисть и придвигая его руку к бумаге, желая помочь ему, как и ребенку, вывести пару штрихов. Чоу Лицзы тут же отстранился и отвернулся:

— Не стоит, я испорчу.

— Это не так! — возразил Сяо-Лунь, поднимая на него глаза, сияющие уверенной улыбкой. — Давай, старший брат, попробуй.

С этими словами мальчик, как и лекарь, накрыл ладонь парня своей, чтобы помочь Чоу Лицзы вывести большую дугу вокруг рыбки. Когда маленький карп оказался заключен в аквариум, водруженный на тележку, счастливый Сяо-Лунь громко захлопал в ладоши и принялся дуть на фонарь, чтобы скорее высушить тушь. Его рисунок, несомненно, был самым красивым!

Чоу Лицзы опустил веки, слыша разговор мальчика и лекаря, и тени ресниц задрожали на его бледных щеках.

Когда бесчисленное множество фонарей взмыло вверх, уносясь по ветру в самое небо и напоминая Млечный Путь, Сяо Вэнь подошел ближе, описывая ему эту картину. Повсюду витали запахи благовоний, и, как бы ветер ни пытался их разогнать, курильницы продолжали источать приятные ароматы. Чоу Лицзы казалось, что он никогда не избавится от запаха сандала и ивы.

Уже вечерело, а дети все не хотели их отпускать. Цепляясь за рукав Чоу Лицзы, Сяо-Лунь, дождавшись, пока на него обратят внимание, сунул юноше листок, на котором были изображены два парня с мальчиком посередине, держащим золотую рыбку в синем кругу.

— Я ведь не вижу, — поразился его подарку Чоу Лицзы.

Губы мальчика снова дрогнули. Не дав ему опять расплакаться, подошедший Сяо Вэнь с улыбкой объяснил, что нарисовано на листе. Чоу Лицзы помолчал немного, а потом присел на одно колено перед мальчишкой и неловко сказал:

— Я уверен, что это очень красивый рисунок. Спасибо, Маленькая Тележка, — и мягко взъерошил его растрепавшиеся от бега волосы.

Сяо-Лунь повеселел от такого прозвища и тут же налетел на Чоу Лицзы, прижимаясь и обнимая за шею. Глаза слепца в изумлении распахнулись, и все тело тут же напряглось. Спустя миг он вдруг услышал тихий смех лекаря рядом и представил, как Сяо Вэнь сияет взглядом при виде этой сцены. Кашлянув, Чоу Лицзы неловко похлопал мальчика по плечу и снова потрепал по макушке. Поднявшись и чувствуя, как ребенок продолжает цепляться за его халат, не желая отпускать, он с удивлением понял, что вокруг столпились и другие дети. Сяо Вэнь тихо шепнул Чоу Лицзы, что они чего-то ждут.

Неловко рассмеявшись и потирая бровь, парень стрельнул взглядом в сторону лекаря и сказал:

— Хорошо заботьтесь о золотой рыбке. Теперь вы ее опекуны.

Дети тут же окружили его, то и дело перетягивая к себе для объятий. Самым бойким оказался все тот же Сяо-Лунь. Вновь заставив Чоу Лицзы опуститься на одно колено, он обнял его и шепнул:

— Старший брат, приходи почаще, я научу тебя рисовать.

Чоу Лицзы закатил глаза и рассмеялся, вторя тихому смеху лекаря.

Получив клятвенные обещания позаботиться о рыбке как следует и кое-как распрощавшись с детьми, мужчины удалились, пообещав вскоре вернуться. Сяо Вэнь был на удивление молчалив почти всю дорогу, ведя Чоу Лицзы под локоть. Улыбка, поселившаяся в уголках его глаз и губ, все не желала уходить, а сам он не смел ее прогонять, зная, что она так и не будет увидена человеком, идущим рядом. Чоу Лицзы тоже не спешил заводить разговор, сжимая в руках трепещущий на ветру детский рисунок длинными пальцами.

Остановившись на лунном мосту, чтобы полюбоваться деревьями, Сяо Вэнь сказал:

— Яотин особенно прекрасен в эти дни. — Переведя взгляд на друга, он тихо добавил: — Мне жаль, что ты этого не видишь.

Чоу Лицзы едва заметно улыбнулся, поворачивая голову к берегу и чуть прищуривая светлые глаза:

— Ничего. Я все еще помню вид цветущих деревьев, поэтому могу представить эту картину.

Сяо Вэнь замешкался на мгновение, после чего задал вопрос, который интересовал его уже давно:

— Как именно ты ослеп? Что случилось?

Новый вздох замер в груди Чоу Лицзы. Отойдя к каменным перилам, он облокотился на них и ненадолго замолчал, словно собираясь с мыслями. В конце концов он ответил:

— Меня прокляли. Было время, когда я скитался по свету в полном одиночестве. Найдя наконец пристанище и понадеявшись на добрых людей, я оказался обманут. Едва вырвавшись, ночью я ускользнул и бежал до тех пор, пока не упал без сил среди леса. Очнувшись, я вновь ринулся прочь из тех мест и бежал еще, казалось, три ночи, пока не понял, что то были дни.

Сяо Вэнь осторожно подступил ближе и, развернув его за плечо, заглянул в пшеничные поля глаз.

— Я могу попытаться исцелить тебя, — тихо сказал он и ободряюще прикоснулся к нему.

Чоу Лицзы нахмурился и отступил на шаг. Желваки на его острых скулах напряглись, когда он произнес:

— Не нужно.

Улыбка Сяо Вэня померкла. Весенний ветер был теплым, однако лекарь вдруг почувствовал стылый холод, пробежавший по телу. Он спросил:

— Ты говоришь о лечении или о моем присутствии?

Чоу Лицзы медлил. Через несколько секунд, по-прежнему хмурясь, он ответил:

— Я уже привык быть во тьме и не хочу снова выбираться на свет.

— Тогда что насчет меня? — Сяо Вэнь подошел ближе. Его пальцы дрогнули в сторону руки Чоу Лицзы, сжатой в кулак. — Тебе… не нравится, когда я сопровождаю тебя?

— Не нравится! — резко ответил Чоу Лицзы, чуть опустив голову и отвернувшись. Всегда, когда Сяо Вэнь подхватывал его под локоть, помогая передвигаться по городу, он чувствовал себя странно. Так же вел себя Ча, когда его гладили против шерсти. Желание ощетиниться и откусить тянущуюся к нему руку так и накрывало с головой. А когда лекарь все же отстранялся, хотелось загрызть его еще больше и яростней.

Скривив губы, Чоу Лицзы сказал:

— Мне не по себе, и дышать становится тяжело. Мне это… не нравится.

Сяо Вэнь моргнул и в следующее мгновение тихо рассмеялся. Видя стремительно расползающийся стыд на все еще хмуром лице, он почувствовал тепло. Сяо Вэнь попытался приглушить смех, прижав ладонь ко рту, чтобы не смутить молодого человека напротив.

Как же Чоу Лицзы отличался от всех! Такой яркий, такой живой и немного ворчливый. Возможно, неловкий, но Сяо Вэнь и не ждал, что все люди будут обладать изящностью и мирным нравом. С этим человеком ему всегда было о чем поговорить, и, хоть иногда Сяо Вэнь впадал в замешательство, его это только радовало. Подойдя ближе, он осторожно обхватил его локоть и потянул Чоу Лицзы в сторону дома. Идя неспешным шагом и глубоко вдыхая аромат цветущих деревьев, Сяо Вэнь понял, что улыбка с его лица не сойдет даже ночью и ему вряд ли удастся уснуть.

Уже дома, оставшись один, Чоу Лицзы поднял к глазам лист тонкой рисовой бумаги и провел кончиками пальцев по детским каракулям. Он долго стоял так, оглаживая рисунок, прежде чем смять его и без сожалений бросить в камин. Огонь тут же вспыхнул, пожирая улыбающиеся лица.

Не обращая внимания на гулко бьющееся в груди сердце, Чоу Лицзы откинул небольшую бамбуковую циновку с пола и потянул на себя кольцо. Дверь в подвал открылась, выпуская наружу горький запах дыма.

Тьма в подвале будто манила к себе. Чоу Лицзы долго вглядывался в нее и наконец сделал шаг.

Глава 68. Белый веер и красный пирог

Игральная кость с изображением белого дракона медленно вращалась в воздухе под внимательными взглядами четырех человек, сидящих за столом. Наконец к ней взметнулась рука и с грохотом опустила кость на игральную доску.

— Ха! — воскликнул Тан Цзэмин, упираясь ладонями в стол. — Я снова выиграл!

Двое парней со стуком уронили головы на столешницу, горестно подвывая, а третий громогласно расхохотался, похлопывая себя по ноге. Их не спасли ни семейные артефакты, приносящие удачу, ни скомканные в руках защитные талисманы, которые теперь полетели в сторону Дун Пинъяна, заливающегося смехом.

— Живо, живо! Гоните сюда золото! — торопил их Тан Цзэмин.

Глядя на то, как парни вытрясают кошели, рассыпая золотые монеты, он прыснул в свою чашу вина. Напиток казался дрянным по сравнению с теми, что были в их с Лю Синем доме. Тан Цзэмин почти видел, как юноша кривит губы от одного только этого кислого запаха старой прогорклой сливы. Всем собравшимся сегодня в комнате музыкального павильона хватило бы денег на лучшее вино в городе, но эти богатенькие господа отчего-то часто баловались дешевым пойлом, словно развлекая себя обычными радостями простолюдинов. После каждого глотка они принимали такой важный вид и высокомерно глядели на чаши вина, будто познали тайны бытия и мироздания.

Тан Цзэмин считал их придурками.

Обычно он не пил наравне со всеми, но желание подкрепить радость победы в очередной раз возобладало над ним, так что Тан Цзэмин позволил себе в два глотка осушить полную чарку. Не скрывая отвращения, он отбросил нефритовую чашу и уставился на золото перед собой, не обращая внимания на пыхтящих раскрасневшихся парней. Дело было даже не в золоте, а в том, что новый знакомый с завидным постоянством унизительно вырывал из их рук победу. Всегда, когда парням казалось, что выигрыш уже в кармане, Тан Цзэмин легко обходил их в два последних шага и вновь спускал игроков на землю.

— Отлично! — широко улыбнулся Тан Цзэмин, подгребая к себе горстку лянов и монет.

Дун Пинъян в очередной раз усмехнулся. В отличие от своих друзей, он разбрасывался золотом направо и налево, за ночь просаживая столько, сколько стоил весь этот павильон, не то что одна игра в мацзян[32] с приятелями, где он проигрывал легко и с улыбкой. Двое других были его старыми знакомыми, которых семейный долг навязал ему с самого детства. Истинной дружбы между ними никогда не было, однако это не мешало им вместе проматывать деньги и веселиться в городе ночи напролет. Потому очередное опустошение их кошельков не затронуло чувств Дун Пинъяна. Он спросил Тан Цзэмина:

— Зачем тебе столько золота, младший брат?

Тан Цзэмин покосился на него, ссыпая монеты в свой кошель, и ответил:

— Как это зачем? Разве его бывает много?

— И то верно.

Тан Цзэмин потер висок, который неприятно ныл с самого заката. В последние дни боль отчего-то не покидала его. Она не была сильной, однако неотступно следовала за ним, проявляясь редкими вспышками в голове или в груди. Может, все дело в том, что он уже который раз выбирался по ночам, чтобы вытрясти из богачей золото? «Да, наверное, поэтому», — подумал Тан Цзэмин, прикрывая глаза.

Сегодня за полночь Дун Пинъян снова прислал к нему ворона, приглашая вместе развлечься. Несколько дней назад, когда Тан Цзэмину было особенно скучно, а Лю Синь остался работать с Сяо Вэнем над противоядием, он внезапно согласился. Ночь в окружении шумной компании принесла ему не только головную боль и раздражение, но и солидный куш в виде десятка золотых. Поэтому он продолжил свои вылазки.

Махнув на прощание все еще дующимся парням и кивнув на предложение Дун Пинъяна встретиться через пару дней, Тан Цзэмин вышел за дверь.

Павильон был шумным и пестрел яркими красками. Вокруг расхаживали куртизанки и бегали меж гостями прислужники, поднося вино и закуски. Схватив с подноса у пробегавшего мимо парня два красных яблока, Тан Цзэмин вышел на улицу. Глубоко втянув воздух, он откусил от первого сочного плода и походя кинул второе хмурому северянину, который сидел на этой улице каждую ночь, словно не решаясь войти в павильон.

Вернувшись домой, Тан Цзэмин прикорнул пару часов, ворочаясь с боку на бок в попытках унять боль, после чего встал еще затемно, приготовил завтрак и выпил обезболивающий отвар. Он не стал говорить Лю Синю о своей головной боли, потому как сам юноша выглядел в эти дни уставшим и раздражительным. В последнее время Лю Синя редко можно было увидеть дома при свете дня — обычно он уходил еще на рассвете, а возвращался лишь к закату. Вместе с Сяо Вэнем он корпел над созданием противоядия, которое вежливо требовал от них Дун Чжунши, являясь на порог каждые пару дней. Но вскоре его визиты сошли на нет, так как глава гильдии удалился для уединенной медитации, решив воспользоваться спокойным временем, а его место заняла На Жуин. Главнокомандующая была немногословной и не давила на них: получив от Лю Синя сухое «еще не готово», она лишь кивнула и попросила прислать ворона.

Разлив жидкую кашу с кусочками фруктов по мискам, Тан Цзэмин направился в главный зал. Лю Синь уже проснулся и сидел на подушках за низеньким столиком с разложенной на нем картой. Он так сосредоточенно рассматривал огромное полотно, что даже не заметил присутствия еще одного человека в комнате. Рядом с ним стояла чаша, пар от которой уже не шел, — должно быть, он встал давно.

Тан Цзэмин замер у порога, глядя на Лю Синя и чувствуя, как боль в теле постепенно стихает, — наверное, отвар начал действовать, — а потом приблизился и улегся прямо на пол рядом с ним, подперев голову рукой. Лю Синь улыбнулся уголком губ, не отрываясь от карты, слегка похлопал его по макушке и вновь сосредоточился на раскрытом полотне. Перехватив его руку и вернув, Тан Цзэмин спросил:

— В последнее время ты часто смотришь на карту. Что ты ищешь?

Лю Синь отпил жидкую кашу и туманно ответил:

— Просто изучаю города. Я не очень хорошо ориентируюсь в империи, поэтому решил разузнать побольше.

Тан Цзэмин приподнялся и, потерев сонные глаза, тоже присмотрелся. Города, города, города и деревни, угодья и леса, горы. Что тут может быть интересного? Глянув в верхнюю часть карты, он вскинул бровь:

— Почему здесь нет северных земель?

Лю Синь помолчал пару секунд, не отрываясь от точки на карте, и ответил:

— Поскольку те земли прокляты и лежат за границей империи, картографы не считают нужным наносить их на карты.

Тан Цзэмин нахмурился и провел пальцем по рваной границе, за пределами которой тоже жили люди.

— Бред какой-то…

Лю Синь сказал:

— Есть карты с Севером, но они старые и мало где сохранились.

Тан Цзэмин подумал, что ради пары капель краски кто-то отсек целое княжество, словно его и не было вовсе. Эта мысль отчего-то так сильно разозлила его, что он едва поборол желание разорвать это полотно на части. Лю Синь, уловив его изменившийся потемневший взгляд, быстро сложил карту и убрал в свою сумку цянькунь. Устало улыбнувшись, он спросил, пододвигая вторую порцию каши Тан Цзэмину:

— Чем намерен сегодня заняться?

Тан Цзэмин немного поразмышлял о том, не пойти ли ему вместе с Лю Синем. Но лекарь и его помощник никого не впускали в мастерскую во время сложных работ, а проводить весь день в обществе Чоу Лицзы, который торчал в гостиной в компании со своей псиной, он не хотел. К тому же у него были дела в городе.

Подумав об этом, Тан Цзэмин ответил, наливая им чай:

— Навещу старика Чэня. Его малявки не справляются с починкой лестницы на заднем дворе, а только еще больше ломают ее. Старик рано или поздно убьется на ней.

Лю Синь кивнул, поднося к губам чашу. Несколько мгновений Тан Цзэмин смотрел на его бледное уставшее лицо и наконец произнес:

— Может, отдохнешь пару дней?

Лю Синь отрицательно покачал головой и улыбнулся:

— Не могу бросить все на Вэнь-гэ. Он тоже устает.

Оставив Тан Цзэмину несколько серебряных монет, чтобы он не просто так слонялся по городу, Лю Синь ушел.

Быстро прибравшись, Тан Цзэмин ссыпал серебро обратно в шкатулку Лю Синя и направился к домовладельцу. Починка лестницы не была бы таким уж большим делом, если бы не вездесущие близнецы, постоянно лезущие ему под руку с желанием помочь. Получив от старика похвалу и оплату, Тан Цзэмин отправился на городскую площадь. К этому времени заказ, за который он и отдал почти все свое накопленное золото, уже должен был быть готов. Сумма оказалась немаленькой, на нее получилось бы прожить в Яотине несколько месяцев. Однако желание приобрести столь ценный подарок было для Тан Цзэмина куда важнее.

Быстро добравшись до нужной лавки на улице с товарами для заклинателей, Тан Цзэмин еще издали услышал громогласную ругань местного кузнеца. Его подмастерья опять что-то учинили, и теперь он таскал их за уши, тыкая носом.

В свои лучшие годы этот кузнец был одним из самых знаменитых ковалей в империи. Но рассорившись однажды с богатым и знатным покупателем, он был обвинен в пособничестве темным заклинателям, поскольку якобы изготавливал для них защитные артефакты и оружие. Его ждала казнь и дождалась бы, не скройся он в вольном городе. Императорские гвардейцы гнали его почти до самых ворот Яотина, но, влетев через них, кузнец стал недосягаем для лап империи. Тан Цзэмин узнал об этом человеке от северян, подслушав их разговор на рынке. Эти люди отчего-то пользовались услугами только этого кузнеца, не доверяя другим свои мечи и защитные артефакты, и Тан Цзэмин догадался, что кузнец тоже был северянином.

Тучный мужчина лет сорока опустил молот на прилавок, рыча на трясущегося перед ним юнца:

— Щенок, я же сказал тебе не продавать этот заказ!

— Н-но тот покупатель заплатил вдвое больше! — Пятнадцатилетний парень дрожал как осиновый лист, комкая кожаный передник. Цыкнув, мужчина взмахом руки отправил его в кузницу и развернулся к прилавку, с грохотом всаживая молот в подставку.

Тан Цзэмин не желал прерывать выволочку, поэтому сел на лавку и с ленцой наблюдал за происходящим. Закинув в рот тыквенное семечко, он прищурился от яркого солнца и спросил:

— Готово?

Увидев его, кузнец тут же расплылся в широкой добродушной улыбке.

— А то как же, молодой господин! Я ждал вас еще вчера. — С этими словами он ненадолго скрылся во внутренних помещениях и вышел с небольшой узкой коробочкой, обитой синим атласом. Глаза Тан Цзэмина сверкнули. Поднявшись, он принял коробочку и аккуратно приоткрыл крышку.

Внутри лежал поразительной красоты веер из тонкого белого шелка, расписанного видами туманных гор. Один взгляд на него словно переносил человека на заснеженные вершины, а стоило вдохнуть поглубже, и можно было ощутить свежий горный воздух и холод водопадов. По кайме шло серебряное тиснение, а рукоять из белого дерева удобно лежала в руке. Веер выглядел вполне обычным, но только знающий человек мог распознать в рукояти тысячелетнюю белую иву, а в пластинах — духовную сталь. Серебряные прожилки меж тех же пластин были платиной, выкованной с каплей громового металла — божественной стали, редкой не только в вольных городах, но и во всей империи, — в виде несгибаемых спиц. Узкие серебряные пластины покрывала тонкая гравировка защитных заклинаний, и, если влить в них духовную энергию, веер превращался в мощное оружие, способное отражать и магические атаки.

Тан Цзэмин провел кончиками пальцев по белой рукояти и серебряной гарде, довольно блеснув глазами.

«Ему точно понравится», — с улыбкой подумал он.

Такие искусные веера были признаком статуса — только знать могла носить их. И больше всего на свете Тан Цзэмину хотелось, чтобы Лю Синя окружали именно такие вещи.

— Прекрасная работа, — обратился он к кузнецу, прикрывая коробочку.

Вынув мешочек золота, Тан Цзэмин перекинул его мужчине, и тот цепко поймал его. Взвесив в руке монеты и оставшись доволен, кузнец улыбнулся:

— Ах… если бы все клиенты были такими же сознательными, как молодой господин. А то приходят тут всякие, еще и торгуются перед выкупом.

— Мне незачем торговаться. Я вижу, что товар стоит своих денег.

Даже спрятанный от внешнего мира, веер источал сильную ауру.

— Если влить в него духовную энергию, веер может стать заклинательским щитом. Но я что-то не пойму… — задумчиво протянул кузнец, почесывая короткую бородку с проседью. — Молодой господин ведь сам заклинатель, так почему же он сделал заказ с заклинанием, которое заимствует духовную энергию другого?

Тан Цзэмин спрятал коробочку в сумку и ответил:

— Потому что он не для меня, а для дорогого мне человека. Когда я стану сильней, я волью в веер свою духовную энергию, которая признает его владельца и будет его защищать.

— Вот оно что, — с пониманием протянул кузнец. — Для человека значит.

— Мгм, — кивнул Тан Цзэмин.

Кузнец лукаво усмехнулся:

— Красотка та, видать, неземная, раз молодой господин вывалил столько золота за подарок.

Не успел Тан Цзэмин ответить, как он продолжил:

— Веер — это не только атрибут утонченности и оружие. Он также служит искусству общения.

— Общения? — заинтересовался Тан Цзэмин, как и подмастерья кузнеца, украдкой подошедшие ближе и навострившие уши. Кузнец облокотился на прилавок и мечтательно пояснил:

— С помощью простого веера можно завладеть миром. Если красавица касается открытым веером губ и сердца, она говорит: «Ты мне нравишься», а если же прикладывает его правой ладонью к левой щеке, то, увы, ухаживания тут бесполезны, — развел руками мужчина.

Один из подмастерьев тут же вскрикнул, вскидывая кулак. Его чумазое лицо, покрытое пятнами сажи, озарилось воодушевлением.

— Значит, я нравлюсь Мэй из овощной лавки!

Кузнец закатил глаза и шлепнул его тряпкой по макушке, сбивая радостное настроение. Второй подмастерье расхохотался во весь голос:

— Она постоянно лупит тебя веером по лбу, а прикрывается им, чтобы скрыть смех!

Подмастерья тут же принялись браниться и дразниться, бегая вокруг кузнеца, пока тот не схватил обоих за шкирку и не закинул в кузницу.

Тан Цзэмин задумчиво прокручивал в голове сказанное, в предвкушении блестя глазами. Он был уверен: в будущем Лю Синь обязательно найдет правильное применение вееру.

Спустя несколько дней Лю Синь вместе с Тан Цзэмином пришли к Сяо Вэню. Это был особенный день, потому Тан Цзэмин постоянно отбирал у Лю Синя дела, вознамерившись все приготовить сам. Лю Синь, не найдя на кухне свой любимый сорт чая, попросил Тан Цзэмина сходить за ним в соседнюю лавку. Тот с готовностью кивнул, отвлекаясь от нарезки вишневого пирога. Поборов желание плюнуть в кусок, предназначенный для Чоу Лицзы, сидящего сейчас в зале, Тан Цзэмин вышел за дверь.

Еще утром, увидев Лю Синя на пороге, Сяо Вэнь посветлел лицом, полагая, что друг наконец-то решил закончить безмолвную вражду с Чоу Лицзы. Он даже нанес визит в свой свободный день и принес разнообразные угощения.

Последнее время Сяо Вэня угнетала неприязнь, которую Лю Синь испытывал к его новому другу. Он никак не мог взять в толк, с чего бы Лю Синю, который обычно с добротой относился к людям, то и дело мрачнеть в присутствии юноши. Все знакомые Сяо Вэня благодушно относились к Чоу Лицзы, и тот отнюдь не зазнавался, ведя себя скромно и тихо. Сяо Вэню постоянно приходилось уговаривать нового друга посетить то или иное празднество или силком тащить его на прогулку, отмахиваясь от слов, что в обществе слепца ему будет неуютно. Прошлым вечером на рассуждения о том, что именно произошло между ним и Лю Синем, Чоу Лицзы ответил, пожимая плечами и подливая лекарю чай:

— Я же не слиток золота, чтобы всем нравиться, верно?

Сяо Вэнь лишь задумчиво кивнул на его слова, находя в них смысл. Нет ничего плохого в том, чтобы проводить досуг в компании тех, кто тебе нравится, и избегать тех, кто неприятен. Тем не менее он ждал, когда оба его друга найдут общий язык. Но те молчали даже за общим столом за обедом, чем-то напоминая Сяо Вэню Гу Юшэна и Цзина, которые поначалу вели безмолвную войну. Но сегодня Лю Синь наконец-то первым предложил выпить чаю и съесть по куску пирога, и Сяо Вэню даже не пришлось силком вытаскивать его из мастерской. Желая поскорее расправиться со срочным лекарством, Сяо Вэнь принялся быстрее толочь в ступке травы, улыбаясь и напевая какой-то мотив себе под нос. Закончив спустя некоторое время, он отряхнул руки и направился в зал, предвкушая долгожданный отдых в компании друзей.

Легкая улыбка вмиг слетела с лица Сяо Вэня, а глаза распахнулись при виде ужасной картины: стол был перевернут, на полу валялись разбитые чаши, а чай расплескался, забрызгав светлые халаты двух парней. Лю Синь держал Чоу Лицзы за грудки, прижимая к стене. Слепец выглядел столь растерянным, что от страха не мог вымолвить ни слова и глотал воздух ртом, в уголках которого скопилась кровь.

— Лю Синь, что ты творишь?! — закричал Сяо Вэнь.

Лю Синь, тяжело дыша и не сводя широко распахнутых злых глаз с Чоу Лицзы, что-то шипел ему в лицо, но лекарь не смог расслышать, что именно. Подлетев к ним, Сяо Вэнь оттолкнул его и осмотрел Чоу Лицзы с ног до головы. Злобно взглянув на Лю Синя, он громко спросил:

— Как это понимать? Ты из ума выжил?!

Лю Синь тут же ощетинился, как большой рассерженный кот, уже заносящий когти для удара, чтобы прикончить мышь.

— Я-то как раз в своем уме, в отличие от тебя! Неужели ты не видишь, что он водит тебя за нос! — Злость, копившаяся в нем все эти дни, извергалась сейчас яростными потоками. Глаза его блестели, словно он наконец-то дождался того самого момента, не в силах больше молчать. — Очнись ты уже наконец!

Чоу Лицзы стоял у стены, вжав голову в плечи. Взволнованно посмотрев на него, Сяо Вэнь вновь повернулся к обозленному другу:

— Что произошло?

Взгляд Лю Синя стал тяжелым и колючим.

— Я ушел на кухню, чтобы принести пирог, а когда вернулся, он подсыпал что-то в твою чашу. — Лю Синь кинул лекарю в грудь мешочек из плотной парчи. — Он задурманил тебе голову, Вэнь-гэ.

В зале воцарилась мертвая тишина. Сяо Вэнь глубоко вздохнул, прикрывая глаза и перекатывая в пальцах полупустой мешочек. Слушая его напряженное молчание, Лю Синь темнел лицом все сильней и сильней с каждой секундой.

Неужели его друг снова поверит жалкому виду Чоу Лицзы, который еще недавно давал ему ожесточенный отпор? И хоть их драка длилась всего с полминуты, ребра Лю Синя до сих пор ныли от сильных стремительных ударов слепца. Очевидно, Чоу Лицзы не был слабаком, которого разыгрывал сейчас, привалившись к стене. Лю Синь бросил на него презрительный взгляд, стиснул зубы и сжал кулаки под широкими рукавами. Он уже сотню раз пожалел, что принял тогда решение отдалиться от Сяо Вэня. Сложись все иначе, возможно, друг прислушался бы к нему. Но теперь словно пришел черед для ответного удара Сяо Вэня — лекарь попросту отдалялся от него день за днем, и Лю Синь не знал, как остановить это.

Тем временем Сяо Вэнь шагнул вперед, поднимая темный взгляд на Лю Синя. Спокойные медовые глаза превратились в жесткую медь. Сяо Вэнь внимательно посмотрел на него и после паузы спросил:

— Ты обезумел, Лю Синь? — Он поднял мешочек двумя пальцами. — Это сбор дикой янь и шалфея. Я плохо сплю после той ночи пыток, а эти травы помогают мне. Я упоминал об этом. Ты бы помнил, не будь занят своими темными мыслями. Я сам дал этот мешочек Лицзы, потому что забываю принимать травы в эти суматошные дни, а это нужно делать постоянно.

Видя прежнее недоверие и злость в глазах Лю Синя, Сяо Вэнь вывернул на руку содержимое мешочка, перетирая его и высыпая на пол. В воздухе тут же разлился приятный аромат, который словно забил все легкие Лю Синя.

— Или ты думаешь, что я настолько глуп, что не отличу яд или дурман от простого шалфея? К тому же меня невозможно опоить или отравить чем бы то ни было.

Сяо Вэнь никому не признался бы, что еще в самом начале он разделил с Чоу Лицзы чашу особого чая. Трава «Болтушка» называлась так из-за того, что при ее помощи человек за разговором о пустяках мог невольно выболтать несколько тайн или намерений, проявляя свою истинную сущность. Сяо Вэню было стыдно признаться в этом, но тогда он случайно перепутал чаши, сделав глоток отвара. И даже ему потребовались недюжинные силы, чтобы не выболтать несколько своих тайн, но он случайно проговорился о том, что его друзья пришли с Севера. А осознав это, быстро поменял чаши. Чоу Лицзы тоже выпил чай, и в его словах не было ни намека на жестокость и двуличие. Он только рассказал о своей жизни и положении, даже не заметив, что с его чаем что-то не так. После этого Сяо Вэнь окончательно уверился в новом друге.

Лю Синь выглядел так, словно до сих пор не верил его словам. Он ясно видел, как Чоу Лицзы озирался, прежде чем протянуть руку к чаше. Нужно ли слепому оглядываться, чтобы проявить лишь заботу о друге? Нет. Поверит ли сейчас Сяо Вэнь его словам в такой ситуации? Ответ тот же.

Не отступая, Лю Синь сказал, потемнев глазами:

— Он прикидывается перед тобой нищим, а сам сжигает кучи золота в храме. Как, интересно, это он объяснит?

Чоу Лицзы вдруг пораженно спросил, подняв голову:

— Ты что, следил за мной?..

Лю Синь холодно усмехнулся, не желая смотреть на него:

— Двери храма открыты для всех. Я тоже его посещаю, и я видел тебя там.

— Как бы то ни было, я…

Сяо Вэнь перебил Чоу Лицзы, загораживая его собой:

— Я знаю, что у него есть золото. Это наследство, скопленное его семьей за всю жизнь. Но он не желает растрачивать его, поминая их каждый год. — Глядя на Лю Синя и видя его заостренные скулы, дрожащие зрачки в горящих глазах и стиснутые кулаки, он покачал головой, словно человек перед ним был ему незнаком. — Неужели ты докатился до того, чтобы лазать по чужим кошелькам, желая выведать тайны? Ты всегда так трепетно относишься к своим секретам, но не позволяешь этого другим.

Лю Синь растерянно моргнул несколько раз. Затем поднял взгляд на друга и вновь попытался достучаться до него:

— Вэнь-гэ, послушай…

Губы Сяо Вэня чуть дрогнули, а глаза похолодели, когда он отвернулся:

— Я достаточно тебя слушал. — Услышав тяжелый выдох, он сглотнул и высказал наконец то, что уже давно крутилось в уме: — После тех событий в горах Сюэ тебя будто подменили. Враги уже мерещатся тебе на каждом шагу. Лю Синь, я думаю, тебе нужна помощь… но оказать ее я не в силах. Уходи.

Лю Синь почувствовал, как обжигающая волна холода прокатилась по всему телу, замораживая кровь в венах. Уловив что-то за плечом Сяо Вэня, он перевел взгляд и тут же наткнулся на хищную ухмылку, обнажившую окровавленные зубы в победоносном оскале. Эта улыбка словно плеснула масла в угасший огонь, и яростное пламя в груди Лю Синя вспыхнуло с новыми силами.

Не успев остановить себя, он с криком кинулся на Чоу Лицзы:

— Ах ты тварь!

Лю Синь сделал лишь пару шагов, и пальцы только скользнули по одежде слепца, а в следующее мгновение его внезапно отбросило назад. Хлесткий звук удара разнесся по комнате, и он вдруг почувствовал унизительный жар, расползающийся по правой щеке. Лю Синь ошеломленно моргал несколько секунд, смотря на перевернутый стол, после чего перевел взгляд на тяжело дышащего Сяо Вэня, все еще стоящего с занесенной рукой, будто для нового удара. Сглотнув кровавую слюну и растерянно мотнув головой, Лю Синь сделал небольшой шаг вперед:

— Вэнь-гэ…

— Я сказал тебе убираться из моего дома! — тяжелым голосом повторил Сяо Вэнь. Злые слезы в его покрасневших глазах застыли, не срываясь с ресниц.

Лю Синь отступил, глядя в пол, после чего развернулся на едва держащих ногах и направился к выходу. Сяо Вэнь не смотрел ему вслед, отвернувшись и опустив руку, до хруста сжимая пальцы в кулак. Обычно, ссорясь с кем-то, он старался тщательно подбирать слова, чтобы после не пожалеть о сказанном.

Но следующая фраза не породила ни тени сомнения в его сердце.

— Тебе незачем больше возвращаться и помогать мне. Лицзы со всем справится. Порог моего дома… не смей больше переступать.

Лю Синь сбился с шага. Чуть повернув голову, он глухо произнес напоследок:

— Я боюсь, единственный слепец в этом зале — это ты, Сяо Вэнь.

С этими словами он вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Только теперь Сяо Вэнь опустил веки, позволяя двум соленым дорожкам прочертить щеки. Чувствуя себя так, словно все силы разом покинули его, он сказал:

— После того как Лю Синь побывал в битве, он стал другим человеком. Такое иногда случается с воинами… Они просто не могут вернуться с войны и остаются на поле боя. Лю Синь никогда не был сильным, но это окончательно сломило его.

Чоу Лицзы, утерев краешек улыбающихся губ, положил руку ему на плечо и ободряюще сжал. Придав голосу сострадание, он тихо сказал:

— Возможно, как и Байлинь, Лю Синь просто начал чувствовать, что теряет друга. Не стоит винить его в этом…

— Нет, — отрезал Сяо Вэнь, тряхнув рукавом. Жгучая обида и разочарование вскипели в груди. — Он зашел слишком далеко. Я закрывал глаза на многие вещи. Ты даже представить не можешь, сколько раз он пытался оттолкнуть меня от тебя и как он смотрит на тебя и Ча. Хватит с меня их с Гу Юшэном мании. Тот тоже так и не смог принять мирную жизнь, ища в ней войну тут и там. Я теперь смертный человек, и я хочу просто жить, а не тратить оставшееся мне время на решение чужих проблем.

Сяо Вэнь замолчал. Чоу Лицзы молчал тоже. Как и Лю Синь, стоя за дверью и слыша каждое слово.

— Ифу, — послышался голос.

Лю Синь поднял сухой покрасневший взгляд, смутно видя очертания человека перед собой. Он не мог понять, проснулся ли он этим утром или до сих пор был во сне. Тело было таким легким, но руки Тан Цзэмина, поддержавшие его, доказали — все это явь.

Праздничный пирог в честь дня рождения Лю Синя так и остался в главном зале, растоптанный тяжелыми черными сапогами с серебристой вышивкой по бокам.

Глава 69. Глоток чая

Три дня спустя.

Тихий стук в дверь заставил Чоу Лицзы отодвинуть чайную чашу. Стук повторился еще два раза, прежде чем он с тяжелым вздохом поднялся и медленно пошел открывать. Тан Цзэмин, стоящий на пороге с опущенной головой, выглядел бледным и измученным. Его покрасневшие глаза шарили по зеленому подолу халата Чоу Лицзы несколько долгих секунд, прежде чем он хрипло спросил:

— Можно войти?

Чоу Лицзы вскинул бровь и улыбнулся:

— Это ведь не мой дом. — Затем, выдержав паузу, все же открыл двери шире и выдохнул: — Но Вэнь-гэ всегда рад тебе, поэтому проходи.

Тан Цзэмин коротко кивнул и переступил порог. Чоу Лицзы отвернулся и медленно побрел к софе. Удобно устроившись меж ярких подушек, он вновь взял чашу чая. Тан Цзэмину, топтавшемуся где-то за спиной, он сесть не предложил. Проведя рукой по мягкой парче, Чоу Лицзы улыбнулся. Сяо Вэнь не солгал — он действительно сшил несколько ярких подушек, приятных на ощупь.

Сделав глоток ароматного чая, Чоу Лицзы с ленцой спросил:

— Зачем пришел?

Губы Тан Цзэмина дрогнули, когда он вышел из-за спины парня. Моргнув покрасневшими глазами, он потер ушибленную скулу, на которой виднелся кровоподтек, и сказал:

— Мой ифу, он…

Глаза Тан Цзэмина подернулись влажной пеленой. Чуть отвернувшись и тяжело сглотнув, он хотел было продолжить, но Чоу Лицзы прервал его:

— Твой ифу напал на меня. Если ты пришел извиниться за него, то трехдневная задержка к этому не располагает, ты так не думаешь?

Тан Цзэмин опустил голову и судорожно вздохнул:

— Мне кажется… он сошел с ума.

Чоу Лицзы медленно повернулся к нему и хмыкнул:

— Сяо Вэнь сказал то же самое.

— В тот день я хотел узнать у него, что случилось. Я все расспрашивал его, а он молчал всю дорогу. А когда мы вернулись домой… — Тан Цзэмин закашлялся и прикрыл рот дрожащей ладонью.

Чоу Лицзы поджал губы и с раздраженным вздохом нащупал вторую чашу, чтобы налить в нее теплый чай. Он не предлагал ее, однако мальчишка сам подхватил чашу и, тут же осушив, утерся рукавом. Подняв влажные глаза к потолку, Тан Цзэмин продолжил:

— Ифу словно взбесился. Едва переступив порог, он принялся крушить весь дом. Я попытался успокоить его, но он ударил меня. — Зажмурившись, Тан Цзэмин потер синяк на скуле. Вспомнив злые глаза Лю Синя и суровое выражение его лица, он содрогнулся всем телом.

Чоу Лицзы некоторое время молчал, постукивая ногтем по чаше. Затем выдохнул и взмахом руки пригласил мальчишку сесть напротив. Сяо Вэнь еще затемно скрылся в своей мастерской, из которой редко вылезал в эти три дня, занимаясь каким-то снадобьем от сыпи для одного из городских купцов. Лекарство было вонючим и едким, но простым в приготовлении, поэтому, отказавшись от помощи Чоу Лицзы, он занялся им сам. А сегодня ночью, когда купцу стало хуже, он вломился к лекарю и потребовал немедленного лечения. Все утро Чоу Лицзы слушал стенания за дверью. Решив, что Тан Цзэмин вполне может скрасить скучное ожидание, Чоу Лицзы вновь наполнил его чашу и отпил из своей.

— Твой ифу обезумел. Так сказал Вэнь-гэ, и я с ним полностью согласен.

Тан Цзэмин сидел на коленях за низеньким столиком. Услышав это, он сжал в кулаках халат и моргнул, позволяя слезе скатиться по синяку на скуле.

— В горах Сюэ он…

— Да, я знаю, но это не отменяет того, что он чокнулся. И тем более это не оправдывает его нападений на других людей. — Медленно вдохнув аромат чая, Чоу Лицзы продолжил: — Ты знаешь, что он сделал со мной?

Тан Цзэмин отрицательно покачал головой, но тут же исправился:

— Нет, он не сказал. Он заперся у себя в комнате со своими книгами и выходит, только чтобы взять новую бутыль вина.

Чоу Лицзы скрыл улыбку за новым глотком и выдохнул:

— Он избил меня за то, что я якобы пытался отравить Вэнь-гэ. А еще твой ифу следил за мной. Он сказал, что у меня есть золото и я скрываю свое положение.

Тан Цзэмин тут же вскинулся, поднимая на него растерянные влажные глаза:

— Он не следил! Это я рассказал ему о золоте!

Чоу Лицзы непонимающе нахмурился, побуждая его продолжить:

— На Цинмин я видел… вас в храме и счел это подозрительным, поэтому и поделился с ифу. Но тогда он только отмахнулся, словно не обратил на это внимания, и я подумал… что он оставил это дело. Я не знал, что ифу что-то замышляет. Он никогда мне ни о чем не рассказывает и…

Чоу Лицзы поднял раскрытую ладонь, останавливая прерывистую речь мальчика. Тан Цзэмин тут же опустил голову и выполз из-за стола, склоняясь в поклоне с вытянутыми перед собой руками. Подавив всхлип, он произнес дрогнувшим голосом:

— Старший брат, прости меня и моего ифу. Я не хотел, чтобы так вышло.

Чоу Лицзы моргнул пару раз и растерянно кашлянул:

— Зачем ты извиняешься передо мной?

— Я просто не хочу, чтобы вы начали ему мстить или что-то вроде этого…

Чоу Лицзы тихо цыкнул, слыша сбивчивое бормотание. Махнув рукой, он сказал:

— Извинишься перед Вэнь-гэ. Мне это ни к чему.

Тан Цзэмин закашлялся и приподнялся, усаживаясь на колени. Подрагивающими пальцами он снова притянул к себе полную чашу чая и жадно осушил до дна. По его бледному лицу и потрескавшимся губам было видно, что ему хочется еще, но он не посмел просить о большем и лишь опустил голову. Чоу Лицзы нахмурился и в порыве внезапной жалости спросил:

— Сколько ты не ел?

Тан Цзэмин нахмурился, словно вспоминая, и ответил:

— С того самого дня, кажется.

Чоу Лицзы сочувственно поцыкал, налил еще чаю и пододвинул к мальчику блюдо с рисовым печеньем и песочные пирожные со сладкой бобовой начинкой. Тан Цзэмин тут же подхватил снедь и принялся жадно жевать, запивая чаем. Стараясь не издавать ни звука, он быстро проглатывал печенье и подавлял тихие всхлипы.

Помолчав немного, Чоу Лицзы задумчиво сказал, подперев голову пальцами:

— Ты не виноват в проступках своего ифу, тебе незачем так корить себя.

Тан Цзэмин замешкался и произнес:

— Он все, что у меня есть. Я не хочу видеть его таким разбитым.

— Каким Лю Синь был до прибытия в Яотин?

Тан Цзэмин опустил голову еще ниже и тихо ответил:

— Он был добрым, нежным и… слабым. А сейчас он стал скрытным и все чаще злится, даже по мелочам. Наверное, это от того, что он мало спит. Его мучают кошмары и усталость.

Чоу Лицзы задумчиво протянул:

— Ты хочешь, чтобы твой ифу снова стал таким же, как прежде?

Тан Цзэмин поднял на него взгляд и кивнул, тут же исправляясь:

— Хочу.

— Яотин может изменить многих. — Чоу Лицзы чуть подался вперед. Скулы на его лице проступили четче, и глаза сузились, когда он быстро зашептал: — Забирай своего ифу и уезжай отсюда. Бегите так далеко, чтобы невозможно было вернуться.

Тан Цзэмин осел на пятки и, казалось, побледнел еще больше. Глаза вновь увлажнились, и тени под ними стали глубже. Чоу Лицзы улыбнулся и хотел было вновь потянуться к чайничку, но его опередили. Тан Цзэмин, неловко подхватив сосуд дрожащими руками, наполнил чаши теплым напитком. Пролив несколько капель, он быстро утер их рукавом, словно боясь получить затрещину. Тан Цзэмин обхватил ладонь Чоу Лицзы холодными пальцами и помог ему найти чашу.

— Должно быть, твой ифу в самом деле сумасшедший, раз позволил голодать все эти дни, — вскинул бровь Чоу Лицзы и тряхнул рукавом. Тяжело вздохнув, он некоторое время молчал. Тан Цзэмин поднял на него взгляд и растерянно моргнул, увидев сострадание на еще недавно озлобленном лице.

— Доешь печенье и выпей еще чаю перед уходом. И не беспокойся насчет ифу, я не стану ему мстить, — хмыкнул Чоу Лицзы. — Я повидал много безумцев на своем пути, такой жалкий человек меня не напугает.

Тан Цзэмин кивнул и тут же придвинул к себе тарелку. Чоу Лицзы выдохнул и поднял чашу. Тан Цзэмин опустил глаза на свою пиалу. Стукнув по ней пальцем, он задумчиво посмотрел на круги, разбивающиеся о нефритовые края, и вновь тихо заговорил:

— Я не сказал еще кое-что.

Вопросительно промычав, Чоу Лицзы с наслаждением сделал глоток.

— Мой ифу действительно скрытен и не особо разговорчив о своих планах, но все это лишь оттого, что он пытается меня защитить.

Зрачки в глазах Чоу Лицзы дрогнули и сузились в точки, когда он схватился за горло. Тан Цзэмин улыбнулся уголками губ и медленно продолжил с теплом в голосе:

— Это может показаться глупым для кого-то, однако до недавнего времени мне это нравилось.

Чоу Лицзы рухнул на колени, судорожно цепляясь за край стола и хрипя.

— Никто и никогда не пытался меня защитить. Сколько себя помню, я только принимал тумаки от всех и пресмыкался, страшась получить новый удар… До тех пор пока не встретил его.

Рваный булькающий звук вырвался из горла Чоу Лицзы, когда он повалился на пол, содрогаясь в конвульсиях. Его пальцы сжались, стараясь расцарапать горло, а глаза заволокло пеленой слез. Он хрипел, пока жидкость перекрывала пути воздуху, перекатываясь в гортани вверх-вниз. Тан Цзэмин встал, расправил плечи и присел на софу, закидывая ногу на ногу. С наслаждением втянув аромат чая и сделав глоток, он посмотрел на корчащегося на полу парня у своих сапог.

— Это правда, что раньше он не был силен. Ровно как и я. Но все меняется. Я изменился, и он тоже.

Чоу Лицзы выгнулся дугой, пытаясь сделать вдох, но чай, застрявший в горле, не проходил ни туда, ни обратно. Жидкость в его глотке словно нагрелась, превращаясь в кипяток и обжигая плоть. Лицо Чоу Лицзы уже начало синеть, когда рука Тан Цзэмина вдруг схватила его за волосы и рванула вверх. Распахнув глаза, Тан Цзэмин зло прошипел, свысока глядя на него:

— Каково это, быть обманутым слабаком? Нравится, а?

Чоу Лицзы, сжав зубы, хрипел через силу, задыхаясь у его ног. Он уже готов был испустить дух, когда Тан Цзэмин откинул его обратно на пол и пнул, переворачивая на спину. В глазах Тан Цзэмина блеснул едва различимый пурпурный свет. Опустив веки и глубоко вздохнув, он снова открыл синие озера, подернутые пеленой воспоминаний.

~~~

Три дня назад.

Тан Цзэмин лежал в своей постели, прислушиваясь к звукам за стеной. Днем, когда он наткнулся на Лю Синя на пороге лекаря, то перепугался не на шутку, увидев его бледное лицо и окровавленный уголок губ. На вопрос об этом Лю Синь растерянно ответил, что это вишневый сок от пирога. Тан Цзэмин не стал расспрашивать, догадавшись, что что-то произошло. Всю дорогу до дома Лю Синь вел себя как обычно, и только нездоровый блеск глаз и посеревшее лицо выдавали то, что он переживал в своих мыслях.

Вопреки надеждам Тан Цзэмина на разговор по душам дома, Лю Синь лишь сказал, что устал и хочет отдохнуть. Не препятствуя, Тан Цзэмин несколько минут смотрел на закрытые перед его носом двери, после чего скрылся в своей комнате, где прислушивался к каждому шороху за стеной, пока не заснул на закате всего на пару часов.

Проснувшись, он снова прислушался. Промучившись так еще с полчаса, он тихо встал и направился в спальню Лю Синя. Если тот не желал рассказывать — ладно, но Тан Цзэмин по крайней мере хотел просто быть рядом. Каково же было его удивление, когда он не обнаружил Лю Синя!

Тот вернулся еще затемно. Уставший и мрачный, он положил свой меч на подставку и тихо пробрался в свою комнату, так и не заметив Тан Цзэмина, притаившегося в темноте коридора.

«Куда он ходил? И почему мне ничего не сказал?» — взволнованно раздумывал Тан Цзэмин.

Наутро, видя, что Лю Синь ведет себя как обычно, он едва не потерял терпение, однако не посмел ничего предъявить, подмечая, что бледность так и не сошла с лица парня. Не хватало только все усугублять и доводить его еще больше! Весь день он заботливо подливал Лю Синю чай, безмолвно сидел рядом с ним за картой и готовил его любимые блюда, желая хоть немного угодить ему и привести в чувство. Несколько раз Тан Цзэмин порывался спросить, о чем Лю Синь думает, когда его взгляд замирал в одной точке на карте и страшно темнел. Однако и без ответов он знал, что Лю Синь не собирается посвящать его в свои мысли. Он все чаще уходил в себя, что Тан Цзэмину категорически не нравилось. На вопрос о том, что произошло в тот день, Лю Синь просто устало отмахнулся, сказав, что это дело не стоит внимания: они с Сяо Вэнем просто не сошлись во мнении по поводу снадобья.

На следующую ночь все повторилось: Лю Синь снова ушел куда-то и вернулся только под утро. А после, поспав всего пару часов, направился в библиотеку, в которой закрывался в особенно тяжкие для себя времена.

На третью ночь, проверив напоследок спящего Тан Цзэмина, Лю Синь снова вышел наружу, не замечая тени, скользящей за ним по крышам. Облаченный в черный халат, он двинулся в сторону дома лекаря, но, почти дойдя, вдруг свернул в темный переулок, где не горели огни.

Тан Цзэмин, притаившийся на крыше, пытался понять, что тот делает. Но как ни старался, не смог рассмотреть — с того места, где он находился, ничего не было ни видно, ни слышно.

Присмотревшись наутро, Тан Цзэмин заметил под глазами Лю Синя глубокие тени — тот явно не высыпался в последние дни. Вспомнив один давний случай, Тан Цзэмин щелкнул пальцами и направился к старику Чэню.

В тот день, вернувшись из библиотеки, Лю Синь увидел в их доме двух детей, которые кружили вокруг Тан Цзэмина, лежащего на софе.

— Он полез доставать нашего кота и упал с дерева! — хором заплакали мальчики, с двух сторон цепляясь за халат Лю Синя. Тан Цзэмин, еще недавно травивший байки этим двоим, вдруг откинулся на спинку софы, подвывая о болящей ноге. Когда Лю Синь подскочил к нему, он кинул два серебренника мальчишкам, просиявшим улыбками, и махнул им в сторону двери.

Просидев некоторое время рядом, Тан Цзэмин больше всего на свете не хотел выбираться сейчас из теплого дома. Он желал и дальше оберегать покой юноши, который наконец-то заснул. Посмотрев на него напоследок и осторожно прикоснувшись к горячему лбу уставшего юноши, Тан Цзэмин поднялся и, надев темный халат, вышел наружу.

Дом Чоу Лицзы представлял собой жалкое зрелище даже по меркам Тан Цзэмина: это была скорее лачуга, зажатая в тупике меж двух высоких павильонов. Покосившееся крыльцо и хлипкий навес были кое-как сколочены из старой древесины и выглядели плачевно. Непонятно было, как эта постройка еще не рассыпалась в труху от дождя и снега. Тан Цзэмин прождал почти до рассвета, стоя в тени переулка, но так и не понял, зачем Лю Синь приходит сюда. Чоу Лицзы за это время не показал и носа, только Сяо Вэнь ушел в полночь с тенью улыбки на бледном лице.

«Что ифу искал там?» — раздумывал Тан Цзэмин, возвращаясь по крышам домой.

Скинув с головы капюшон и зайдя внутрь, он так и замер на пороге, чувствуя, как тело цепенеет под темным взглядом. Лю Синь стоял посреди зала и сурово смотрел на него.

Тан Цзэмин растерялся на миг и неловко улыбнулся:

— Ох… ты уже встал.

— Куда ты ходил? — холодно спросил Лю Синь.

— Ты выспался?

— Я задал тебе вопрос.

— Я приготовлю завтрак, подожди немного.

Едва Тан Цзэмин сделал два шага в сторону кухни, как его рука оказалась в крепкой хватке. Не успев подавить вспыхнувшее в груди злое пламя, он вдруг обернулся так резко, что даже полы его одежд взметнулись, и выкрикнул:

— Туда же, куда и ты! — Не дав Лю Синю и рта раскрыть, Тан Цзэмин продолжил: — Сколько еще ты будешь принимать меня за глупого ребенка?! Мне не пять лет! Я прошел с тобой Север, горы Сюэ и выжил в источниках! Я сражался с дикими тварями, противостоял гуям и не сгинул в лесах в лапах призрака! Смог бы я все это, если бы был слабаком, за которого ты меня держишь?!

Лю Синь никак не ожидал подобных обвинений. На его лицо вдруг опустилась такая усталость, словно он нес на своих плечах весь мир. Увидев это, Тан Цзэмин пожалел о сказанном и тяжело сглотнул.

Лю Синь в этот момент подумал о том, что, кажется, стал забывать, кем был человек рядом с ним. Действительно лишь простым подростком или же тем, кому на роду написано стать великим героем и обладателем силы столь могущественной, что он мог противостоять любым опасностям на своем пути? По книге уже в столь юном возрасте Тан Цзэмин истреблял нечисть по наущению своих наставников. Видя изменения в Гу Юшэне, Лю Синь не мог в душе не порадоваться, что генерал не проявляет к Тан Цзэмину особого интереса. Он часто думал: что стало бы с Тан Цзэмином, наставляй его такой человек? Задумавшись об этом сейчас, Лю Синь почувствовал холодок, пробежавший по спине.

«Книга…»

Перед глазами Лю Синя вдруг все поплыло. Он не услышал встревоженного голоса Тан Цзэмина, зовущего его. Хоть он и свел мальчика с пути, не позволяя мраку проникнуть в его сердце уже сейчас, Тан Цзэмин все еще оставался главным героем этого мира. Он никогда не был простым подростком. Мог ли Тан Цзэмин оставаться в стороне от главных событий и не быть вовлеченным в беспорядки, даже если силы его еще не раскрыты, а печать не снята? Лю Синь изо всех сил старался не допустить вмешательства заклинателей в их жизни, но как он мог просто опустить руки в такой момент, когда сам летел навстречу одному из них, словно мотылек на огонь? Лю Синь все чаще ощущал себя именно тем безумцем, которым и считал его друг.

«Я снова все испортил».

Лю Синь сел на софу, прикрывая верхнюю часть лица ладонью и упираясь в подлокотник. Слезы обожгли глаза. Он пытался побороть чувство потерянности и беспомощности, когда Тан Цзэмин подошел ближе и с уверенностью произнес:

— Я могу тебе помочь.

Хватит с него праздной болтовни и повязки на глазах, которую Лю Синь то и дело пытался нацепить на него, не позволяя увидеть мирскую грязь или хотя бы часть ее. Если бы Лю Синь только знал, чего он уже достиг на тренировках, то мог бы положиться на него в своих тревогах и бедах.

«Если бы Лю Синь только знал…»

— Ифу, пожалуйста… — тихо попросил Тан Цзэмин, сведя брови к переносице.

Лю Синь молчал, медленно и неглубоко дыша, словно сил хватало только на это. Тан Цзэмин вдруг подумал, что тот был таким маленьким и беззащитным в этот момент. Худое тело вздрогнуло и плечи задрожали в безмолвном плаче, когда Тан Цзэмин шагнул ближе и постарался утешить.

Он уже давно не видел слабостей этого человека. Сколько ему лет? Лю Синь был ненамного старше самого Тан Цзэмина. Значит, не так уж и много, чтобы взваливать все на свои плечи, пытаясь уберечь его от бед. Еще в горах Сюэ Тан Цзэмин уловил перемены, произошедшие во взгляде Лю Синя. Через что он прошел там, раз крови больше не боялся и носил с собой меч отнюдь не ради пустой болтовни и украшения? Никто не говорил ему, но Тан Цзэмин догадывался, что Лю Синь столкнулся в горах не только с дикими зверями и парочкой духов, а с чем-то более темным. Он не выпытывал у него правду, ведь и сам о многом умалчивал, к тому же не хотел, чтобы Лю Синь лишний раз вспоминал те дни.

— Ифу, — Тан Цзэмин с участием посмотрел на Лю Синя. Мягкая ткань промокнула слезы. — Ты не можешь справляться со всем в одиночку.

— Я знаю, что не могу… — прикрыл глаза Лю Синь. — Я недостаточно силен и…

— Ты не можешь не потому, что ты слабый, — прервал его Тан Цзэмин, — а потому, что я не позволю.

Лю Синь зажмурился, прислушавшись.

— Только от тебя зависит, будем ли мы справляться со всем вместе или же поодиночке. Но в любом случае я больше не останусь в стороне, хочешь ты этого или нет.

Лю Синь чувствовал себя побежденным. Были ли у него силы сражаться еще и против Тан Цзэмина? Он внезапно пришел к мысли, на которую его натолкнули слова Сяо Вэня: он изменился за последнее время, но это не значит, что все эти события не затронули и Тан Цзэмина. Он изменился тоже. Словно чувствуя его состояние и безмолвное согласие, Тан Цзэмин выдохнул. Лю Синь постепенно успокаивался, обдумывая сказанное, и, вновь не выспавшись ночью, вскоре провалился в сон.

Тан Цзэмин уложил его на софу, вытер слезы с бледных щек, и отправился в дом Сяо Вэня, по дороге расчесывая скулу и полыхая злыми глазами.

~~~

Вынырнув из воспоминаний, Тан Цзэмин посмотрел на Чоу Лицзы и улыбнулся уголком губ:

— Я тоже знаю правила этой игры.

Взмахнув рукой, он позволил воде отступить. Чоу Лицзы тут же перевернулся, заходясь в сильном судорожном кашле, шаря глазами перед собой и цепляясь руками за стол. Чуть повернув голову, он прохрипел:

— За любые тайны всегда нужно платить высокую цену… Ты готов заплатить за свою?

Тан Цзэмин усмехнулся, глядя в сторону мастерской:

— А ты?

В следующий миг он подскочил, опустился перед Чоу Лицзы и похлопал его по спине:

— Ах! Брат Чоу, не спеши так. Всё в порядке?

Сяо Вэнь провожал посетителя через задний двор, когда услышал звуки в гостиной. Распахнув двери, он увидел, как Тан Цзэмин крутится вокруг Чоу Лицзы, пытаясь поднять его и усадить на софу.

— Вот, выпей еще воды, — сказал Тан Цзэмин, протягивая парню нефритовую чашу. Чоу Лицзы дернулся в сторону, будто ему предлагали не воду, а самый страшный яд. Боль от удушья и горячего потока все еще беспощадно драла горло, словно когтями.

Глаза покраснели и слезились, когда он поднял их на Тан Цзэмина, выдавливая кривую ухмылку и одними губами произнося:

— Сученыш мелкий.

Тан Цзэмин широко улыбнулся, мерцая потемневшими глазами, и подался чуть ближе:

— Если еще раз откроешь свою пасть в сторону Лю Синя, я залью в твою глотку раскаленную сталь.

Услышав шаги за спиной, он обернулся к Сяо Вэню. Тот выглядел почти таким же бледным и исхудавшим, как Лю Синь, но Тан Цзэмин лишь окинул его прохладным взглядом и тут же отвернулся, не желая выказывать ни капли сочувствия своему наставнику. Придав голосу участливый оттенок, он сказал:

— Господин Сяо, вы уж будьте с ним повнимательней. Бедняга чуть не захлебнулся глотком чая, его и на секунду оставить нельзя. — Тан Цзэмин мягко улыбнулся Чоу Лицзы, похлопывая его по плечу. — Кто знает, что еще с ним может приключиться в ваше отсутствие.

Сяо Вэнь рассеянно кивнул, все еще выглядя немного отрешенно, и глухо произнес:

— Если тебя прислал Лю Синь, то…

Тан Цзэмин тут же фыркнул:

— Меня никто не присылал. Я здесь, чтобы забрать наших лошадей. — С этими словами он вышел на задний двор и вывел двух рысаков под уздцы с другой стороны дома. Байлинь, все это время сидевший на крыше, последовал за ним.

Лю Синь проснулся ближе к обеду. Посмотрев на Байлиня, сидящего рядом с что-то жующей черепахой и в кои-то веки не отбирающего у нее еду, он перевел взгляд на Тан Цзэмина.

Подкидывая поленья в камин, Тан Цзэмин не дал ему изменить выводы, сделанные утром, и спросил:

— Почему ты следил за тем парнем?

Лю Синь улыбнулся, опуская голову и кутаясь в плед:

— Тоже думаешь, что я сошел с ума?

Тан Цзэмин подошел ближе, подмечая свет в янтарных глазах и чуть более здоровый цвет лица.

— Нет, но, даже если ты сойдешь с ума, я всегда буду на твоей стороне.

Лю Синь внезапно почувствовал желание улыбнуться и растерянно моргнул под внимательным синим взглядом. Тан Цзэмин сел рядом, приподняв край пледа.

— Этой ночью я не заметил ничего необычного. — Посмотрев на вновь задумавшегося Лю Синя, он спросил: — Ты хочешь выяснить, не ходит ли он куда-то ночами, и пробраться к нему в дом?

Чуть помедлив, Лю Синь ответил:

— Никто не может притворяться круглые сутки. В чем-то он должен проколоться. Он определенно не тот, за кого себя выдает, и просто дурит Вэнь-гэ.

Тан Цзэмин молчал несколько минут, глядя на огонь, и внезапно спросил:

— Полагаешь, это тот темный заклинатель? Как там его… Мао Цимэй?

Лю Синь, будучи не до конца уверенным, все же кивнул:

— Хаос в Яотине как раз поднялся в то время. Я думаю, у него какие-то счеты с Дун Чжунши, а Вэнь-гэ сейчас тесно сотрудничает с управлением стражников, готовя противоядие.

— В любом случае слежка за его домом слишком опасна.

Лю Синь заинтересованно покосился на Тан Цзэмина:

— И что ты предлагаешь?

Тан Цзэмин растянул губы в лукавой усмешке.

Глава 70. Стая на границе с огнем

Пограничная северная застава.

Весть о том, что остатки северной армии перешли под контроль восточного князя, распространилась по всем землям. К границе тут же стянулись несколько сотен северян, разбросанных по империи, и выразили желание присоединиться к воинам. Среди последних новоприбывших самые старшие почти достигли совершеннолетия, но в основном здесь собрались зрелые мужчины и женщины, крепкие на вид и с холодной уверенностью в глазах. И несмотря на то что оружия в руках до этого они не держали, будучи простолюдинами, северяне послушно и внимательно следовали наставлениям главнокомандующего, тренировавшего их день ото дня на протяжении вот уже трех месяцев.

Подросток лет четырнадцати следил за ними с площадки сторожевой башни, слыша раздраженный голос и брань Люй Бувэя, который поправлял копья и железные тренировочные мечи, уча новобранцев основам ближнего боя. Мальчик сказал, цепляясь за парапет и сковыривая с него облезающую темную краску:

— Я тоже хочу вступить в ряды воинов.

Он был высоким и стройным. На окутанной мраком тренировочной площадке среди новобранцев ему можно было дать лет шестнадцать. Однако наблюдая за ними со стороны в свете огней, он выглядел не старше тринадцати из-за своих больших сияющих глаз с невинно опущенными внешними уголками и миловидного лица. Тонкие губы сжались, когда мальчик почувствовал ветер, треплющий его волосы. Проведя ладонью по черной налобной ленте в цунь шириной и расправив длинные полосы за спиной, он обернулся к мужчине.

Сидя на грубо сколоченном стуле, Фу Линцзяо затачивал очередной наконечник стрелы. Медленно скобля точилом по стали с тихим «шик», он ответил, не поднимая глаз:

— Ты еще ребенок. Лучше позаботься о своей матери, у нее никого, кроме тебя, не осталось.

Мальчик вздохнул, снова отвернулся к парапету и взглянул на гору Фэн впереди. Если присмотреться, даже отсюда были видны огни поселения. Хотя постороннему могло лишь показаться, мальчик отчетливо видел свет вдалеке, а если прищуривался, то даже мог разглядеть снующих меж деревьев жителей. Защитный барьер закрывался лишь на ночь, позволяя людям бродить по ущелью в поисках дичи или ягод. До этого оставалась пара часов. Улучив момент этим вечером, мальчишка снова спустился с горы, чтобы провести несколько часов на границе и понаблюдать за тренировками.

Люй Бувэй вечно кричал на него, прогоняя и говоря, что детям здесь не место, а уж о тренировочных мечах тот пусть и думать забудет. Не желая сегодня слушать очередные крики главнокомандующего, мальчик тенью проскользнул в сторожевую башню, где по обыкновению нес вахту командир отряда лучников. Фу Линцзяо более снисходительно относился к его стремлению стать воином, не разделяя точку зрения своего друга.

Мальчик снова посмотрел на людей внизу. Двор ожил, и до вершины башни долетали стук тренировочных мечей и лязганье копий. Люй Бувэй ходил меж рядов новобранцев — лицо его зверело с очередным взмахом мечей юных воинов — и ругал каждого из них, недовольный сегодняшней тренировкой.

Маленький северянин в последнее время часто видел главнокомандующего таким раздраженным.

— Эй! Что это за стойка?! — рыкнул Люй Бувэй. — Ты собрался заколоть стог сена?! Не так! Ай, ну вас… Вашу мать!..

— Потребуется много времени, чтобы научить их сражаться, — с сомнением проговорил мальчик и почувствовал копошение рядом. Волчонок, лежащий у его ног, тихо зарычал. Зверь был занят куском мяса, вгрызаясь хоть и маленькими, но уже смертоносными зубками в кости и с хрустом дробя их.

Серый мех волчонка вздыбился, а уши тотчас встали торчком, когда он услышал тяжелые шаги на лестнице. Запаниковав, мальчик отступил. В следующую секунду, распахнув двери, на смотровую площадку вышел Люй Бувэй, сверкая злыми глазами и хмуря густые брови.

— Опять ты здесь, — сплюнул он. Устало махнув в сторону мальчишки — сейчас не до него, — Люй Бувэй провел рукой по своей короткой черной бороде и отстегнул меч, висящий на поясе. Подхватив со столика возле лучника полупустую горлянку с байцзю, он тяжело рухнул на стул и сделал два больших глотка.

С наслаждением прикрыв глаза и утерев рукавом несколько капель со рта, он выдохнул:

— Вот это настоящая выпивка, а не та южная моча, которую хлебают в императорских землях.

Переведя взгляд на мальчика, который пытался слиться со стеной, он протянул ему горлянку:

— Выпей, малец.

Юнец тут же заинтересованно стрельнул глазами в сторону протянутого сосуда. Никто в деревне ни разу не позволял ему выпить, даже чтобы согреться в зимнюю пору. Парня отчего-то недолюбливали, как и его мать. Будучи ребенком, он не понимал этого, а став старше, подметил, что люди словно старались держаться от них подальше. Даже их небольшой дом, состоящий из одной комнаты и нескольких ветхих пристроек, стоял на отшибе деревни. И хоть жители не причиняли им вред и помогали при необходимости, теплой дружбы меж ними отродясь не водилось. На все вопросы его обычно молчаливая мать только поправляла ему налобную ленту и улыбалась, говоря, что, если он вырастет добрым и прилежным человеком, его заслуги смогут изменить их шаткое положение.

Посмотрев на Люй Бувэя, юнец принял горлянку и сделал большой глоток, полагая, что если он не поморщится, то командующий увидит в нем взрослого и позволит присоединиться к армии. А там уже дело за малым — он станет воином, прославится, получит чин и положение и выполнит желание матери. И даже перевезет ее в один из прекрасных вольных городов, о которых мельком слышал от местных. А может, и на Восток, если уж совсем продвинется на службе.

Горькая обжигающая жидкость опалила горло и огнем осела в желудке. Распахнув глаза, мальчишка тут же согнулся, яростно кашляя и отплевываясь. Жжение все не проходило, и маленький волчонок заскулил, подпихивая ему носом чашу воды, стоящую на столе. Мальчик жадно осушил ее в три глотка и перевел дыхание.

Люй Бувэй громко расхохотался, хлопая себя по колену, видя раскрасневшееся лицо подростка. Маленький северянин надулся, утираясь рукавом и почесывая волка меж ушей. Главнокомандующий отсмеялся и посмотрел на лучника, который по-прежнему мрачно точил наконечники, не принимая участия в веселье.

Закатив глаза, Люй Бувэй спросил, складывая руки на груди и откидываясь на спинку стула:

— Все еще не согласен с распределением?

Фу Линцзяо тяжело вздохнул и остановился. Подняв глаза на друга, он ответил:

— Я все никак в толк не возьму, зачем нас перебрасывают в вольный город? Давно ли мы стали личной стражей восточного князя?

Люй Бувэй тут же помрачнел:

— Если генерал Гу приказал, мы должны подчиниться. Он знает, что делает.

— Тогда почему он не призвал свое восточное войско для этого дела? Тебе не кажется это странным?

Главнокомандующий прикрыл глаза, нахмурил брови и выдохнул:

— Мы с тобой лишь подчиненные, которые должны следовать приказам. Генерал выше по званию, не нам оспаривать его решения. Приказ есть приказ.

Лучник сплюнул и высказал то, что давно лежало на сердце:

— Мы были лучшими среди воинов Севера, а сейчас превратились в сторожевых собак, готовых на все ради кости. Посмотри на герб нашего правящего клана! Там ярый белый волк, а не пес!

— Клана Тан больше нет! Они все погибли, — тяжело отозвался Люй Бувэй, поджимая губы.

Волчонок, довольно урча, вгрызся в кость. Посмотрев на него, лучник продолжил:

— Нам нужны люди здесь, на границе. Генерал увел лучших в вольный город, а второму велел взять остальных крепких парней. Они теперь за тысячу ли отсюда. Многие не вернутся, пойди что не так, и князь Гу знает об этом. Но думаешь, ему есть до этого дело? Полагаю, поэтому он и не призвал Восток. — Помолчав немного, он продолжил: — Хотя, может, и потому, что заклинатели не пойдут за человеком, каким бы прославленным он ни был. Так что остаемся только мы — те, у кого нет выбора. — Фу Линцзяо сжал зубы и посмотрел в сторону тренировочной площадки. — Мы набираем новобранцев, но для чего? Разве нам нужна война? Почему остатки Севера должны рисковать собой ради помыслов чужого князя?

— Хватит! — оборвал его Люй Бувэй, вскакивая с места. Он заметался по площадке, как зверь по клетке. — Князь оказал нам неоценимую помощь! Ты забыл, кто вытащил нас из тюрьмы и навел здесь порядок, казнив сучьих отродий во главе с сынком Ли Чуаньфана?!

Мальчик, сидящий рядом с волчонком, растерянно смотрел то на одного, то на другого мужчину.

«Они говорят о генерале Гу?» — вдруг понял он, и в его глазах вспыхнуло благоговение. Когда до горы Фэн, отрезанной от внешнего мира, дошел слух о том, что великий генерал Гу вернулся, мальчишка тут же помчался к пограничной заставе со всех ног. Но как бы быстро он ни бежал, все, что он успел заметить, — четверых всадников на пригорке, которые в следующий миг скрылись. Иногда, когда бывало совсем худо, мальчик вспоминал, что видел силуэт широкоплечего мужчины, перед тем как его черные волосы мазнули по горизонту, оставляя за собой лишь пригорок и чистое синее небо.

После того самого дня тигров на горе маленький северянин больше не боялся. Разве могли эти звери, пугавшие его с самого детства, и впрямь быть столь свирепыми и жестокими, если именно они красовались на знаменах клана Гу? Маленький северянин вырос на историях о генерале, подслушивая разговоры старших мужчин, которые раз в году собирались у большого костра и пересказывали события тех двенадцати ночей, не позволяя себе забыть. Те, кто был свидетелем пришествия генерала в ту ночь, восхищались мощью этого человека. Мальчик, убегая из дома и затаившись в тени, жадно ловил каждое слово. Эти истории быстро стали его любимыми, и каждый год он ждал одной ночи, чтобы снова послушать о могучем воине. А в этот раз, услышав, что тот вернулся, не мог выразить свою радость, сбегая по горе.

Прибившись к воинскому братству, мальчик нашел в них рассказчиков куда лучших, чем старейшины его поселения. Один Люй Бувэй чего стоил с красочными историями не только о двенадцати днях, но и о целых годах в обществе генерала! Мальчик все чаще и чаще спускался с горы, надеясь на хорошее настроение главнокомандующего и возможность окунуться в истории. Подняв взгляд на мужчин, маленький северянин серьезно сказал:

— Генерал знает, что делает. Мы просто должны верить ему.

Люй Бувэй кивнул, вновь опустился на стул и откинулся на спинку, потирая висок:

— Через четыре года нас переправят на Восток, а до тех пор мы должны охранять Север.

Фу Линцзяо долго молчал, глядя в восточную сторону, после чего прищурился и произнес:

— Было соглашение на пять лет провианта для поселения на горе Фэн. Скажи мне, мальчик, — повернулся он, — когда обозы с зерном прибывали в последний раз?

Северянин понурился, поглаживая волчонка меж ушей, и тяжело вздохнул:

— Последний прибыл еще до начала зимы.

Фу Линцзяо посмотрел на Люй Бувэя, выразительно повторив:

— Еще до зимы.

Главнокомандующий закурил длинную трубку и отвернулся, глядя в темное звездное небо. Выдохнув сизую струйку дыма, он сказал:

— Обозы могли быть перехвачены. Знаешь ведь, в этих землях сейчас неспокойно. В любом случае поселение не голодает, весна наступила. На горе полно дичи и ягод.

Лучник засунул свой нож за пояс и поднялся, опираясь руками о парапет, и заметил:

— По его приказу мы выявили всех правителей малых и больших городов в округе, недовольных нынешним монархом. Он хочет развязать войну.

Люй Бувэй выдохнул дым и ответил:

— Я с ним согласен. Империя должна заплатить за то, что сделала.

Фу Линцзяо сказал глухим голосом, не оборачиваясь:

— Я все думаю о том, что если существует приказ об истреблении северян, подписанный рукой его величества, то как же так получилось, что мы все еще живы? — Звуки за его спиной стихли — не было даже тяжелых выдохов дыма. — Наша граница беззащитна. Здесь лишь жалкая горстка людей, половина из которых оружия в руках никогда не держали. К нам может подобраться любой, тем более — гвардия. Почему же император никого не послал истребить нас, последних воинов Севера? Мы здесь как на ладони.

Фу Линцзяо медленно обернулся. Главнокомандующий замер с трубкой у рта. Мальчик тоже притих, как и его волчонок, оставивший кость. Люй Бувэй поднял на друга темные глаза и тяжелым голосом произнес:

— Линцзяо, ты…

— Я не хочу воевать и рисковать нашими оставшимися людьми в чужой войне. Ты знаешь, какие слухи ходят о генерале Гу в империи. Он был мятежником и клятвопреступником! И сейчас он снова хочет собрать армию и повести ее на столицу Цзиньдао!

Искры жженого табака рассыпались по полу, когда Люй Бувэй взметнулся с места, хватая лучника за грудки.

— Ты!..

Он не успел договорить. Его прервал звук горна, разносящийся по всей округе. Мужчины переглянулись напряженными взглядами и бросились к выходу. Горна, возвещающего о нападении, не слышали в этих землях больше тринадцати лет.

Маленький северянин, как мог, спешил за мужчинами вместе со своим волчонком, едва не спотыкаясь на крутой лестнице. Вылетев на улицу, он увидел суматоху и бегающих туда-сюда солдат. На их лицах отчетливо читалась паника. Люй Бувэй в несколько широких шагов настиг горниста — мальчишку лет шестнадцати — и дернул его за шкирку:

— В чем дело?!

Щуплый парнишка уставился на главнокомандующего и воскликнул:

— На нас что-то движется!

Люй Бувэй посмотрел на запад — на холмы и редкий лес впереди. Горнист выкрикнул:

— Не со стороны императорских земель!

Во взгляде главнокомандующего мелькнули сомнение и растерянность, а после сменились бездонной чернотой. Обернувшись к густому темному лесу, отделенному от границы васильковым полем, Люй Бувэй прищурился и приказал:

— Докладывай.

Парень крепче сжал сигнальный горн и выступил на два шага, отвечая:

— Я нес вахту на сторожевой вышке, когда увидел свет в лесу. Десятки огней то вспыхивали, то затухали, стремительно двигаясь в нашу сторону!

Все, кто его слышал, замерли и тоже посмотрели в сторону густого темного леса. Через мгновение вся граница погрузилась в тишину. Не было слышно даже пения цикад, сопровождавших армию дни и ночи напролет.

Люй Бувэй медленно поднял руку, отдавая приказ к построению. Две сотни оставшихся северян выстроились в три шеренги, похватав первое попавшееся оружие.

— Возможно, это выжившие люди, — сказал главнокомандующий. «А может, и дикие звери, — добавил он про себя. — А может, и что похуже».

Ночь подкралась незаметно; звезды мерцали над границей в черном небе. Через несколько минут, когда главнокомандующий уже хотел послать людей на разведку, в беспросветном лесном мраке вдруг возникли первые огни. Два горящих ока уставились на войско из темноты, словно огромный зверь, затаившийся для атаки.

Не сводя глаз с леса, Люй Бувэй сухо приказал:

— Развернуть тоуши-цзи[33].

— Развернуть тоуши-цзи! — громко повторил какой-то солдат, и с десяток людей тут же бросились к двум орудиям, направленным в сторону императорских земель.

Маленький северянин спрятался среди больших коробов с остатками зерна, опустив руку на макушку тревожно рычащего волчонка. Он во все глаза всматривался в темноту ночи, но ничего не мог рассмотреть.

Фу Линцзяо щелкнул пальцами и рассыпал искры огня перед собой, затем опустил в пламя наконечник стрелы. Туго натянув тетиву и что-то прошептав, он послал стрелу в сторону леса. Стрела с тихим свистом прорезала мглу. Над васильковым полем оперение вспыхнуло, огненным хвостом освещая пространство. Внезапно на фоне пламени четко обрисовались несколько силуэтов.

На краю леса замерли всадники в глубоких капюшонах.

Глава 71. Последний рубеж

Люй Бувэй прищурился и сделал два шага вперед, вглядываясь в силуэты. Безмолвное противостояние длилось до тех пор, пока три всадника в черном не двинулись с места, являя в руках огненные шары. По взмаху меча главнокомандующего несколько командиров подняли духовные щиты, испещренные заклинаниями. Миг спустя огненные снаряды разбились о них с оглушительным звоном и оставили на барьере трещины.

Люй Бувэй повернулся к своим людям и взревел:

— Огонь!

Два тоуши-цзи с тихим рокотом выпустили дюжину ядер. Снаряды со свистом пересекли поле по дуге и, распавшись в воздухе на десятки частей, с грохотом обрушились на подлесок. Череда взрывов прокатилась по границе, и земля содрогнулась. По новому приказу тоуши-цзи в считаные секунды были перезаряжены и обрушили на врага еще дюжину ядер. Подлесок наконец вспыхнул, и в небо ринулись языки пламени.

На границе сгрудились солдаты; холодный северный ветер трепал их изорванные одежды. Мрачные и замершие, точно вбитые в землю боевые копья, люди глядели во тьму, ожидая приказов главнокомандующего, который раз за разом отправлял снаряды, желая уничтожить неприятеля еще на подходе. Сердца солдат бились так же быстро, как несмолкаемый грохот тоуши-цзи и взрывы ядер; в глазах вспыхивало пламя от разрывающихся впереди снарядов, и уверенность устремлялась в небо с каждой огненной стрелой.

Тяжелый кучевой дым заволок подлесок, когда Люй Бувэй поднял кулак, прекращая атаки. Васильковое поле затянул пороховой смог, слившийся с черными тучами, низко опустившимися к земле; ветер доносил до людей запах горелой плоти и шерсти, едкая мгла медленно наплывала на постройки и тоуши-цзи. В пушечном дыму мелькали всполохи горящего леса, и в просветах туч виднелось ночное небо, усеянное мириадами сияющих звезд. Люй Бувэй отдал приказ, и семь всадников-разведчиков поскакали через поле.

Несколько минут тут и там сквозь клубы дыма возникали силуэты солдат. Тени в подлеске двигались неторопливо, приближаясь друг к другу, точно стремясь слиться в единое целое, а после вдруг исчезли из виду. Внезапно на подлесок налетел порыв ветра и немного разогнал кучевой дым. Тяжелый смог поплыл поверху, обволакивая верхушки вековых деревьев. Сквозь него тускло светились огни. Они были повсюду, словно глаза сотен диких тварей, прячущихся в ночи на деревьях. Высоко в ветвях двигались черные силуэты в плащах. А внизу семь мертвых солдат болтались в петлях из собственных поясов.

Люй Бувэй с лязгом вынул два клинка, висящих у него по бокам, и прокрутил их в руках.

— Уводи новобранцев, — приказал он Фу Линцзяо, стоящему справа. Лучник сжал зубы, до треска стиснул лук в руке и ответил голосом, не терпящим возражений:

— Я не уйду.

— Твой командир приказывает тебе забирать людей и убираться отсюда! — рыкнул Люй Бувэй и осекся, взглянув на северян вокруг себя. Все они — взрослые и совсем молодые — стояли, глядя вперед. Их глаза и сжатые кулаки говорили об одном: они не уйдут даже под страхом смертной казни за неподчинение приказу.

Сплюнув, Люй Бувэй в гневе рявкнул:

— В свои лучшие годы я бы отправил вас всех на галеры или под трибунал!

Фу Линцзяо ответил, взмахом руки рассыпая всполохи пламени перед своим отрядом:

— Сейчас не твои лучшие годы. Сейчас худшие годы для нас всех.

В следующий миг над полем прокатился его тяжелый голос:

— Готовиться к атаке!

Десятки стрел вспыхнули в небе, словно стая яростных фениксов, с клекотом атакуя подлесок. Ветви загорались и не успевали угаснуть под новыми атаками, полыхая, как демонический разлом под звездами. Тени спрыгнули с деревьев и, обнажив черные ятаганы, ринулись вперед, подобно прибывающей темной воде, гасящей огонь и погребающей под собой васильковое поле. По границе разнесся громкий приказ командира отряда сабленосцев. Маленький северянин увидел, что строй солдат перед ними поредел, бросаясь в дым с боевым кличем. Еще несколько командиров отдали приказы солдатам и встали рядом с Люй Бувэем. В подлеске треск и крики слились воедино, сотрясая землю точно громом.

Мальчик обхватил голову руками и зажмурился, раскачиваясь из стороны в сторону под скулеж волчонка. Он молился о том, чтобы, открыв глаза, увидеть человека, о котором слышал так много историй. Еще немного, и вот-вот появится генерал в сияющих доспехах, запятнанных кровью и гарью, как и в те ночи, спасая людей и вытаскивая их из дыма и пекла…

Но он все не приходил, а звуки сражения тем временем приближались.

Мальчик распахнул глаза, когда его внезапно вздернули вверх. Встряхнув его за плечи, Люй Бувэй приказал:

— Беги домой и оповести старейшин! Им нужно закрыть барьер!

Глядя на потемневшее лицо главнокомандующего, мальчик вдруг понял — плохо дело. В следующую секунду он сорвался с места.

Отовсюду слышались крики и лязганье клинков, приближавшиеся к границе. Пограничная конница поскакала вперед, разгоняя клубы густого пепельного тумана. Люй Бувэй подстегнул коня, и протяжное пение горна разнеслось по границе на многие ли вокруг. Все оставшееся войско устремилось на васильковое поле, цветы на котором уже обагрились кровью солдат.

Маленький северянин бежал со всех ног, лавируя меж людей и пытаясь срезать путь к горе. От стремительного бега лента едва не слетела с его лба, но он придержал ее дрожащей рукой, перепрыгивая небольшой короб. Волчонок спешил за хозяином, лязгая зубами и порыкивая в сторону поля сражений. Многие солдаты уже лежали с пробитыми обугленными животами и грудью, и раны дымились. Мальчик в страхе распахнул глаза и едва не споткнулся о тяжелораненого солдата, который хватал ртом воздух и пытался что-то сказать, изо всех сил цепляясь за жизнь. Северянин наклонился, чтобы оттащить его, как вдруг над ними со свистом пролетел огненный шар — и только сострадание в этот момент спасло ему жизнь. Пригнувшись еще ниже, мальчик обхватил голову руками и оглянулся.

Двое всадников в черном — мужчина и женщина — спешились и закружили вокруг него. Высокие, красивые и худые; их можно было сравнить с благородными господами, если бы не свирепые лица и не окровавленные ятаганы в руках. Темноволосые, с безумием в глазах, они словно были не людьми вовсе, а дикими тварями, после нескольких лет заточения наконец дорвавшимися до свежего мяса.

Загнанный в ловушку мальчик тяжело дышал и метался из стороны в сторону, натыкаясь на ятаганы, преграждающие путь. Волчонок выскочил перед хозяином, широко расставив лапы и скаля клыки.

Женщина глумливо рассмеялась и спросила низким голосом, оглядывая мальчика с ног до головы:

— Фан Жань, это он?

Мужчина рядом с ней скривил губы в усмешке и хрипло ответил:

— Нет. Руби парня, и идем дальше. Шавку его тоже прирежь. К рассвету должны здесь закончить.

Женщина широко улыбнулась, обнажая чуть заостренные зубы, и двинулась к мальчику. Ее безумный взгляд горел таким предвкушением, что мальчишка невольно содрогнулся всем телом, прижимая волчонка к груди.

Фан Жань отвернулся, чтобы убить очередного солдата, как вдруг услышал за спиной булькающий задушенный звук.

Он усмехнулся:

— Любишь же ты глотки резать, сестрица.

Не услышав ответа, он обернулся и увидел перепуганные глаза женщины. Глумливая улыбка исчезла с ее лица, а изо рта торчало длинное лезвие, по которому тяжелыми каплями стекала багряная кровь.

Человек за спиной женщины медленно вынул меч и пнул ее. Сделав шаг, та рухнула мертвым грузом у ног старшего брата.

Сжимая окровавленный ятаган, Фан Жань медленно перевел взгляд на мужчину в черном плаще с глубоким капюшоном. В следующий миг он с криком замахнулся ятаганом и почти настиг врага, когда этот человек молниеносным движением выбросил руку вперед и пробил его грудную клетку, вырывая сердце.

Мальчик сидел на земле, когда увидел перед собой тяжелые черные сапоги. Подняв глаза, он увидел лишь нижнюю половину лица этого человека. Тонкие бледные губы и волевой подбородок с небольшой щетиной принадлежали мужчине лет тридцати.

— Вставай и беги, — услышал мальчик ровный тихий голос.

Повинуясь ему, он сорвался с места и понесся в сторону горы. И, оглянувшись, увидел, как человек в капюшоне шагал в свою тень от огня и тут же растворялся, чтобы появиться из ниоткуда перед очередным врагом и сразить его быстрым ударом меча с черной простой рукоятью. Горький дым заполнил легкие, а пепел, так похожий на отступивший совсем недавно снег, кружился над полем и путался в волосах.

В этот момент мальчику хотелось вернуться. Ему хотелось сражаться с врагом, биться мечом, крушить чужие ряды, убивать, как все северяне и этот незнакомец, появившийся из ниоткуда в столь важный момент. Мальчик тяжело дышал, стиснув зубы. Он хотел рубить и рвать противника до последнего вздоха, пока есть силы в руках и в груди. Его охватило желание подхватить один из клинков и броситься в толпу врагов, чтобы рвать ее на куски, и волчонок, бегущий рядом, поддержал его воем и рыком. Но, вопреки этим чувствам, мальчик бежал к горе, чтобы предупредить деревню. Приди эти люди туда, крестьяне не смогут справиться с ними и к рассвету будут перебиты.

«Боги, за что нам все это!» — негодовал в сердце мальчик, чувствуя, как грудь раздирают отчаяние, злость и страх. Уже на тропе, ведущей вверх, он оглянулся и едва сумел подавить горестный всхлип.

Спустя всего четверть часа последняя граница Севера лежала в руинах, а тела солдат, которые еще вечером делили похлебку, усыпали все вспаханное взрывами поле. И лишь несколько командиров и пара десятков молодых бойцов давали врагам последний ожесточенный отпор под предводительством Люй Бувэя, громкий голос которого долетал и до тропы.

Мальчик заметил, что на выходе из леса стоят трое всадников, не участвовавших в битве. «Командиры», — понял он и вздрогнул, когда один из них обратил свой взор на него. Темные глаза сверкнули из-под капюшона. Мальчик увидел, как этот человек сделал жест рукой и выехал на поле, двигаясь к границе.

Маленький северянин помчался к деревне.

Короткое сражение было ужасающим. В разрывах тумана виднелись три вражеских всадника, стоящих посреди поля. Под звон клинков вновь протяжно затрубил горн, поднимая дух оставшихся бойцов. Ряды северных солдат сомкнулись, встав плечом к плечу. Главнокомандующий взмахнул мечом, и под новый сигнал горна все двинулись вперед. Они стремительно подбирались к всадникам и давили противника, стараясь добраться до командиров вражеского отряда. Люй Бувэй хлестнул коня плетью, заставляя его встать на дыбы. В следующий миг он помчал на врага. Горн стих, когда главнокомандующий был повержен ударом меча в грудь и свалился с коня, падая меж мертвых солдат.

Люй Бувэй не знал, сколько прошло времени. Казалось, туман и дым окутали не только поле, но и разум. Боль в груди клокотала под стук сердца, и он с облегчением выдохнул, поняв, что все еще жив.

— Перережьте горло горнисту, — послышался низкий голос откуда-то сверху. — Эта мелкая сука вывела меня из себя.

Люй Бувэй краем сознания уловил позади задушенный всхлип и услышал, как рухнуло тело, булькая кровью. Горн покатился с небольшой насыпи и стукнулся о сапог главнокомандующего. Люй Бувэй оглянулся: остатки его людей стояли на коленях посреди поля, и к горлу каждого был приставлен черный ятаган.

Три всадника спешились прямо перед Люй Бувэем. Прежде чем поднять глаза, главнокомандующий перекатил кровавую слюну во рту и сплюнул ее на черные сапоги одного из них.

Кто-то усмехнулся и схватил его за волосы, вздергивая вверх. Сглотнув кровь, Люй Бувэй посмотрел в темные глаза мужчины лет пятидесяти. Незнакомец был высоким и худым, как и все эти люди. Во взлохмаченных длинных прядях проблескивала седина, и даже его короткая борода была тронута то ли пеплом, то ли первыми годами прибывающей старости. Но, как бы то ни было, хватка в волосах Люй Бувэя говорила об одном: человек этот обладал недюжинной силой и вполне способен собственноручно перебить оставшихся северян. Люй Бувэй нашел глазами Фу Линцзяо — тот был ранен в плечо собственной стрелой — и вновь обратил взор на врага.

Незнакомец прищурился:

— Мое имя Цзо Ванъя.

Люй Бувэй снова сплюнул кровавую слюну и хрипло ответил:

— Срать я хотел на твое имя, шлюхин ты сын. Я положил в холодную землю столько народу, что мне ни к чему запоминать имя еще одного.

По вражескому строю прокатился тихий рокот смешков, и Люй Бувэя тут же сбили с ног ударом в спину.

Цзо Ванъя над ним усмехнулся и произнес:

— В самом деле. Главнокомандующий Люй, слухи о вас не утихают даже спустя годы, и люди на Севере все еще помнят вашу доблесть в сражении тринадцатилетней давности. В те дни пожирающий демон лишил сил большую часть вашего войска, а вы все храбритесь, даже будучи простым беспомощным человеком передо мной. Не пойму я, безумец вы или храбрец.

Люй Бувэй мрачно бросил:

— Безумцам вроде меня не чужда храбрость. А ты, стало быть, предводитель шакалов, которые пробирались на Север в те дни?

Цзо Ванъя кивнул:

— Все верно. — Откинув полы черного плаща и положив ладонь на рукоять меча, он продолжил: — Я пощажу ваших оставшихся людей. На самом деле убивать и других не было смысла, но мои солдаты слишком уж сильно соскучились по сражениям, а убивать хилых крестьян и грабить деревни им опостылело еще в первые годы. Думаю, впереди у нас еще не один бой, и разогнать кровь нам не повредит. Но я ожидал большего от хранителя последней границы. Вы разочаровали меня, командующий Люй.

Услышав, что его людей перебили ради забавы, Люй Бувэй задрожал от гнева и тут же зашипел от резкой боли в груди, но все же выплюнул:

— Если ты вдруг решил, что в императорских землях продолжишь творить бесчинства безнаказанно, то глубоко заблуждаешься…

— До поры до времени, — туманно ответил Цзо Ванъя и вновь посмотрел на мужчину у своих ног. — Как я уже сказал, я пощажу ваших людей — в обмен на информацию. — Увидев мрачный заинтересованный взгляд, он спросил: — Куда делся мальчишка, вышедший с Севера с тремя спутниками чуть меньше года назад?

Люй Бувэй без сожалений отринул вспыхнувшую было надежду и каркающе усмехнулся, открыто смотря на врага:

— Никто не выходил с Севера тринадцать лет. — Увидев тень сомнения во взгляде Цзо Ванъя, он продолжил уверенней: — Через лес не прорваться без войска. Три человека и ребенок? Да их бы разорвали дикие твари, сделай они хоть шаг в эту чащу.

Цзо Ванъя прищурился и оглядел поле, о чем-то раздумывая:

— Среди них был один из великих генералов, он вполне мог справиться.

Люй Бувэй ответил:

— Всех генералов, которые участвовали в битве, лишил сил Пожиратель, как и половину моего войска. Без духовных сил невозможно пробраться через этот лес. Уверен, ты и сам потерял там немало своих ублюдков.

Новый удар одного из вражеских прихвостней снова сбил Люй Бувэя с ног.

— Их ведет генерал Гу? — уточнил Цзо Ванъя. — Мы обошли весь Север в поисках, пока не услышали в городе рассказ одного из кузнецов о спасшем Хуфэй неизвестном молодом человеке. Но большего он нам не поведал — едва узнав, что мы интересуемся этими путниками, он замолчал и не издал ни звука даже тогда, когда мы отрывали от него кусок за куском. Безумные сволочи в Хуфэй перебили уйму моих людей, пока не подняли барьер, и все как один не желали выдавать местонахождение этой четверки и даже направление, в котором они скрылись. Что могло пробудить в них такую преданность, что даже под страхом смерти они молчали об этих людях?

Люй Бувэй вскинул разбитую бровь и сказал:

— Мастера того города не вшивое отродье вроде твоего. Их не купить за пару медяков и не выбить информацию угрозами или пытками.

Цзо Ванъя усмехнулся и собирался добавить еще что-то, но всех отвлек звук откуда-то сбоку. Повернув голову, Люй Бувэй увидел, как человек в черном плаще за доли секунды обезглавил четверых с ятаганами и ринулся к пятому, но бессильно рухнул от удара рукояти в затылок. Подхватив под руки, двое разбойников приволокли его и бросили к ногам командира.

Перевернув тело носком сапога, тот присел на одно колено и сдернул капюшон, открывая бледное лицо, искаженное злостью. Мужчина тяжело дышал от усталости.

Люй Бувэй удивился, понимая, что именно этого человека он видел в клубах тумана тут и там, сносящего головы и рубящего руки и ноги противника. А ведь поначалу принял его за врага — слишком похожи были плащи. «Кто он?» — подумал главнокомандующий, глядя на молодое лицо и темные глаза, подобные двум обсидианам.

Цзо Ванъя присвистнул и удивленно произнес:

— Что делает императорский страж так далеко от столицы?

Люй Бувэй напрягся всем телом и впился глазами в лежащего мужчину. Через мгновение того поставили на колени рядом с главнокомандующим.

— С чего ты взял, что это человек императора? — нахмурился Люй Бувэй.

Цзо Ванъя пнул лежащий на земле окровавленный меч с черной рукоятью и золотым кленовым листом, вплавленным в лезвие.

— Я и сам был стражем когда-то, так что узнаю императорское золото где угодно. — Глянув в сторону человека в капюшоне, он продолжил довольным голосом: — Что ж, вот и подтверждение моим словам. Император мог заслать сюда разведчика, только если кто-то вышел с Севера до нас, и этот кто-то явно не простой путник, а один из его генералов.

Люй Бувэй стиснул кулаки и ниже опустил голову, подавляя желание кинуться на стража. Кто бы мог подумать, что ударят с двух сторон одновременно?

— Заклятие перемещения истощило тебя. Что ты будешь делать теперь? — продолжил Цзо Ванъя, глядя на стража. — Нас сотня, а вас только жалкая горстка. Неразумно развязывать новую битву. Ответь, где мальчишка, и я пощажу твою жизнь.

Императорский страж молчал несколько секунд, после чего сплюнул кровавую слюну на сапог мужчины и хмыкнул. Люй Бувэй скривил усмешку, когда стража сбили с ног. Как бы то ни было, и враг империи, и ее прихвостень оказались плечом к плечу перед лицом их общего врага. С этими мыслями Люй Бувэй покосился на стража, который смотрел на него исподлобья. Кое-что заметив в этом взгляде, главнокомандующий презрительно бросил:

— Неужели император заслал лишь одного разведчика, чтобы разнюхать обстановку на границе? Надеюсь, ты отправил ему весточку. Жаль, если его величество станет томиться в ожидании, пока твой труп будут жрать черви в землях, которые вы так ненавидите.

Сплюнув глоток крови, страж ответил с издевательской усмешкой:

— Он получил не одну весть от меня, будь уверен. Я здесь уже полгода, но ты был слишком слеп, чтобы увидеть врага под носом.

Едва прозвучали последние слова, как Люй Бувэй кинулся на него, сбивая на землю и нанося стремительные удары по самым болезненным точкам. Рыча и извергая потоки брани, главнокомандующий ярился до тех пор, пока пальцы стража не сжали запястье душащей его руки. Глаза Люй Бувэя распахнулись, встречаясь с черным взглядом. Золотое ядро внутри него болезненно вспыхнуло, и по давно иссушенным меридианам хлынула чужая ци, воскрешая силу духовного корня.

Через мгновение Люй Бувэя, как и стража, вновь поставили на колени и связали, толстыми грубыми веревками стянув руки за спиной. Ошеломленный главнокомандующий сразу овладел собой и вновь натянул на лицо маску презрения ко всем и вся.

Он хрипло спросил, поднимая глаза на Цзо Ванъя:

— Зачем вам какой-то сопляк?

— Заполучивший этого ребенка будет править всем миром, — улыбнулся тот. — Так было предсказано четырнадцать лет назад ведуньей с горы Шу.

Люй Бувэй скептически вскинул бровь:

— И, поверив словам какой-то древней старухи, вы пробрались на Север и торчали там тринадцать лет? Ради этого ты оставил службу у императора? — Главнокомандующий расхохотался. — Твою мать, ну ты и кретин! Вы все, — оглянулся он на людей, — лишь сборище полоумных ублюдков! Всем в мире давно известно, что ведуньи на горе Шу — проклятое сучье племя, которое император сослал туда, чтобы они не развязывали войны своими предсказаниями. Сраных отступников надо было вырезать еще тогда, а не позволять им жить в ссылке!

Не обращая внимания на презрительные слова, Цзо Ванъя задумчиво протянул, словно вспоминая что-то:

— Она увидела его силу в пламени и показала мне.

— В таком случае, я надеюсь, твоя ведунья показала тебе, что ты сдохнешь сегодняшней ночью, — кровожадно усмехнулся Люй Бувэй.

— Ну что ж, быть посему. — Цзо Ванъя снял с пояса меч.

Люй Бувэй внимательно следил за действиями мужчины, который медлил, будто пытаясь запугать противника. Он внезапно спросил:

— Знаешь, почему князь Тан назначил именно меня главнокомандующим пограничной армии и хранителем этих земель? И почему именно я остаюсь здесь, на последней границе, даже годы спустя?

Цзо Ванъя покосился на него с прохладным интересом. Тихо лязгнул вынутый из ножен меч. Широкая улыбка не коснулась глаз Люй Бувэя, в которых застыли обреченность и горечь. Оглядев поле и мертвых людей, он встретился взглядом с Фу Линцзяо. Лучник, как и все остальные, стоял на коленях чуть поодаль. Друг с безнадежностью смотрел на него до тех пор, пока не уловил яростные всполохи в глазах Люй Бувэя.

Приоткрыв рот, Фу Линцзяо потрясенно замер, чувствуя, как заколотилось сердце.

Люй Бувэй медленно обернулся к Цзо Ванъя, впился в него острым взглядом и низким ровным голосом пророкотал:

— Потому что я и есть Последний рубеж.

Зрачки в глазах Цзо Ванъя сузились, когда до него дошел смысл сказанного. Он крикнул, разворачиваясь в сторону леса:

— Отступаем!

Люй Бувэй напрягся всем телом и разорвал путы, подхватывая свои клинки. Вонзив два острия в землю, он яростно закричал, разнося громогласный звук по округе. Васильковое поле содрогнулось волной и затрещало, а в следующую секунду земля взорвалась, превращаясь в огромный жернов, перемалывающий людей и коней. Все слилось в безумный рокот, когда каменные глыбы, взметнувшиеся вверх, рухнули на вражеское войско, давя их, словно сливы.

Находясь в сердце взрыва на единственном уцелевшем участке земли, Люй Бувэй позволил своим людям отступить под командованием Фу Линцзяо и императорского стража, пока все поле переворачивалось, погребая под собой врагов. И ни их заклинания, ни их духовные корни огня не могли противостоять губительной силе главнокомандующего, который разрушал последнюю границу Севера, лишая возможности кого бы то ни было вырваться из проклятых земель на свободу. Последнее, что видел Фу Линцзяо, уже сидя в седле, — спину лучшего друга, стоящего на одном колене в вихре земли перед жерновом. Оглянувшись и убедившись, что его люди спаслись, Люй Бувэй облегченно улыбнулся и закрыл глаза.

Жернов разросся, погребая под собой все поле и главнокомандующего. Яростный крик, полный скорби и горечи, вырвался из горла лучника, когда он повернул коня, уводя солдат на юг.

Глава 72. Храм Баоэнь

Из-под лошадиных копыт клубами поднималась пыль. Два всадника неслись вверх по извилистым горным склонам. Тан Цзэмин крепко держал поводья своего коня, не отставая от Лю Синя ни на шаг. Игуй, который давно не покидал стойла, словно рисовался, несясь с гордо поднятой головой навстречу ветру. Лило же, напротив, скакала ровным галопом и лишь пофыркивала в сторону резвого коня. Вдали уже виднелись крыши буддийского храма, и всадники прибавили скорости. Небо на востоке начало сереть, прогоняя ночь, когда они спешились.

— Мрачноватое местечко, — протянул Тан Цзэмин. Платком стирая пыль с ладоней, он подошел к Лю Синю. Тот стоял у подножия лестницы, ведущей вверх, оглядывая высокие стены храма и массивные алые двери с тяжелыми ручками-кольцами бронзового литья.

Храм был расположен меж двух горных пиков, и даже отсюда были слышны журчание ручьев и шум реки, протекающих позади пагоды. Высокие колонны, поддерживающие навес с обомшелыми загнутыми углами, покрывала кое-где облупившаяся красная краска.

— Баоэнь[34]… — прочел Лю Синь название храма, написанное золотом на простой дощечке над вратами. Подняв край светло-серого халата, он поспешил наверх.

Толкнув тяжелые двери, которые со скрипом растворились, оба шагнули вперед. Внутренний двор был чистым и пустым, лишь бамбуковые листья, гонимые ветром, кружили по каменному полу. Шесть резных столбов с пустыми фонарями располагались по периметру двора, а небольшой лотосовый пруд слева зарос и замутился. Серые каменные плиты на полу были разбиты в нескольких местах, и сквозь трещины пробивались зеленые ростки диких растений. Двор нельзя было назвать живописным даже в его лучшие годы: все здесь говорило о простоте и сдержанности.

«Впрочем, — подумал Лю Синь, — как и во всех буддийских храмах».

Тан Цзэмин оглянулся по сторонам:

— Я слышал, что тот псих Мао зарубил здесь сто четыре человека. Кровь лилась по ступеням несколько дней, и ее ничто не могло смыть. А по ночам тут якобы слышен плач сотни убиенных монахов, которые поют сутры.

Лю Синь шел по двору, рассматривая помещения за раздвижными дверьми. Кое-где они были проломлены и поскрипывали на слабом ветру, и от этого место казалось еще более мрачным.

— Не нужно было вчера встречаться с тем даосом из храма. Наслушался всякого, он тот еще болтун… — усмехнулся Лю Синь. — Такие события всегда обрастают слухами. Как ты наверняка заметил, лестница вполне чистая.

Тан Цзэмин пожал плечами, наклоняясь из стороны в сторону, чтобы размяться. Подхватив длинный шест, стоящий у стены, он принялся медленно вращать его над головой и спустя некоторое время спросил:

— Так что мы здесь ищем?

Поднявшись по деревянным ступеням, Лю Синь нахмурился, обходя крыльцо:

— Он вырезал монахов неспроста. Его действия хоть и жестоки, но у них определенно есть цель. В те дни стражники спешно зачистили это место. Тогда им было не до тщательных расследований из-за хаоса в Яотине, а теперь и подавно. Возможно, если мы осмотримся здесь, то сможем найти какие-то зацепки.

Увидев, чем занят Тан Цзэмин, Лю Синь укоризненно позвал:

— А’Мин.

Тан Цзэмин завел шест за спину и склонил голову к плечу.

— Идем.

Храм был небольшим — всего в два этажа высотой. Комнаты вокруг внутреннего двора были ученическими классами и залами для молений, в которых стояли алтари со статуями Будды и курильницами для благовоний. Лю Синь тут же заметил нечто странное: после массового убийства здесь явно никто не прибирался, о чем свидетельствовали перевернутые столы и разбросанные по полу тушечницы и кисти. Но не было ни одного листа — лишь книги с буддийскими учениями и свитки с сутрами. Подняв с пола одну книгу, Лю Синь пролистал ее. Не найдя в ней ничего необычного, он положил ее на полку и прошел во внутренние комнаты. Не услышав шагов за спиной, он оглянулся. Тан Цзэмин стоял посреди ученической комнаты и казался задумчивым и будто бы опечаленным.

Лю Синь спросил:

— Что ты делаешь? Идем.

Тан Цзэмин тут же очнулся и поспешил следом.

Внутренние помещения были спальнями учеников, где жили по трое. Заглядывая в комнаты и находя в них лишь скудное убранство, Лю Синь все больше мрачнел. Что именно они здесь искали? Это был ничем не примечательный храм.

Задумчиво глядя на маленький водопад, вид на который открывался с заднего двора, Лю Синь услышал, как по крыше забарабанил дождь. Тан Цзэмин тут же увел его вглубь помещений, заявив, что им нужно перекусить.

На кухне обнаружились мешок риса и несколько приправ. Они не собирались задержаться здесь даже до вечера, оттого и взяли с собой еды только на два перекуса — рисовые лепешки да горлянку с водой, но после долгого подъема в гору проголодались сильнее, чем ожидали.

В обеденной зале как попало лежали длинные низкие столы, во главе которых, судя по всему, раньше сидели старшие монахи. Подняв все три стола и расставив их, как полагается, путники сели на бамбуковые циновки.

Отпив рисовую жидкую кашу и откусив от лепешки, Тан Цзэмин посмотрел на каменную статую Будды.

— Это правда, что главная цель буддистов — разорвать круг перерождений?

Лю Синь, проследив за его взглядом, ответил:

— Их путь выстроен из ряда правил и законов, одним из которых является закон кармы. Он предполагает, что все действия, совершенные в прошлом и настоящем, плохие или хорошие, будут иметь неизбежные последствия в будущем. Если человек совершит злодеяния в этой жизни, то, придя в Диюй, получит воздаяние за все грехи. Чтобы избежать страданий в новой жизни, нужно совершать хорошие дела и иметь благие мысли. Но не все могут себе это позволить. Учение буддистов таково, что в конечном счете они желают попасть в место, свободное от всего: от кармы, желаний и мыслей.

— То есть… они не хотят снова возродиться?

Лю Синь кивнул:

— Если вел благочестивую жизнь, на суде после смерти можно отказаться от перерождения. Возможно, все это лишь выдумки, никто точно не знает, но каждый выбирает то, во что ему верить. Например, где-то на дальнем Юге поклоняются священному крабу и совершают ему подношения, всем сердцем веря, что он творец мира.

Тан Цзэмин прыснул в чайную чашу. Лю Синь тоже улыбнулся. Отсмеявшись, Тан Цзэмин сказал:

— Сяо Вэнь тут же начал бы в красках расписывать все…

И осекся, пожалев о своих словах: улыбка на лице Лю Синя застыла, а затем и вовсе исчезла.

— Прости, я…

— Все в порядке, — приподнял уголки губ Лю Синь и постучал ногтем по миске с кашей. — Рис слишком пресный, я принесу еще специй. — С этими словами он встал и направился на кухню, на что Тан Цзэмин лишь медленно кивнул, а после того, как юноша скрылся за дверью, стукнул себя по голове.

На кухне Лю Синь принялся открывать шкафчики и осматривать полки в поисках острых приправ — где-то ведь они должны быть? Кухня была единственным уцелевшим местом в храме — даже солонка на краю полки устояла при погроме. Лю Синь открывал и закрывал мешки, принюхиваясь.

Последние слова Тан Цзэмина ударили по больному. Он не винил мальчика, но в груди с новой силой заныло, отдаваясь тупой болью во всем теле. Лю Синь все еще помнил сурово поджатые губы Сяо Вэня и его жесткий взгляд. Он видел его таким лишь раз, на суде, и не думал, что когда-нибудь этот взгляд будет обращен на него. Одолеваемый гнетущими мыслями, Лю Синь шарил по полкам, ощупывая их и приподнявшись на цыпочки.

— Да где этот проклятый перец?..

— Слева на полке, в углу, — раздался за его спиной робкий тихий голос.

— Спасибо, — сказал Лю Синь, найдя искомое. Он уже тянул руку обратно, когда до него дошло, что голос, выдернувший его из мыслей, был незнакомым.

Мигом развернувшись, он впился острым взглядом в человека, стоящего в проходе. Низенький полноватый мужчина с коротким ежиком волос уставился на него круглыми глазами, в которых плескался испуг. Он был в грязно-оранжевой кашае, которую нервно комкал в руках. Увидев пристальный взгляд Лю Синя, мужчина вздрогнул и ринулся прочь, словно испуганный заяц. Юноша бросился следом.

Тан Цзэмин, уныло ковыряющий в миске риса палочками и мысленно костерящий себя, вдруг уловил перед собой промелькнувшую оранжевую вспышку, а затем серую. Лю Синь на ходу подхватил свой меч и перепрыгнул через стол, стремясь догнать мужчину. Тан Цзэмин отбросил палочки и кинулся за ними. Петляя коридорами и еле поспевая за серыми одеяниями, он резко остановился у самого крыльца, едва не вылетев под дождь. Несколько капель окропили его сапоги, когда он, барахтаясь, в страхе отполз под навес.

— Ифу, постой! — закричал он, но Лю Синь уже вылетел под завесу дождя — только черная кисть волос мелькнула, исчезая за поворотом.

Незнакомец был на удивление проворным. Даже Лю Синь на своих длинных ногах не мог угнаться за ним. Он кричал, прося монаха остановиться и обещал не причинять вреда, но голос тонул в дождевом потоке. Монах метался из стороны в сторону, петляя в закоулках меж многочисленных пристроек. На одном из поворотов опрокинув несколько старых коробов, чтобы замедлить Лю Синя, он, не оборачиваясь, бросился в заросли. Кое-как пробравшись через преграду, Лю Синь влетел в бамбуковую рощу, раскинувшуюся позади храма, рыская глазами по одинаковым на вид стволам. Но в сочной зелени, как ни пытался, не мог рассмотреть оранжевых одеяний.

Мужчина словно провалился. И как такой толстяк может быть настолько проворным?!

— Айщ! — раздосадованно воскликнул Лю Синь, опираясь руками в колени. Выпрямившись, он прикрыл глаза и подставил лицо под дождь, переводя дыхание.

Тан Цзэмин со всех ног несся по коридору, едва не влетая на поворотах в стены и косяки. Он кое-как нашел свою вторую перчатку и теперь плотно запахивал темный дорожный плащ. Дрожащие пальцы не справлялись с завязками, а сердце в груди билось так, что того и гляди выпрыгнет ему под ноги.

Помедлив мгновение перед пеленой дождя, Тан Цзэмин стиснул зубы и в следующую секунду сделал шаг. Ноги чуть подогнулись, когда он почувствовал на плечах капли. Тан Цзэмин не знал, отчего так было, но дождь причинял ему боль, только когда касался обнаженной кожи. Проходя через ткань, он становился обычной водой, уже не обжигающей и не плавящей кости. Сейчас Тан Цзэмин ощущал только холод и влагу на теле, а еще страх и злость, которые подгоняли его вперед. Глубоко втянув тяжелый воздух, он побежал туда, где скрылся Лю Синь. Вид разбросанных коробов и запутанных следов заставил его ускорить бег. Злость и страх породили в груди некое мрачное и жуткое чувство. С каждым шагом он старался потушить его, но оно все нарастало, и Тан Цзэмин не знал, во что оно выльется.

Менее чем за минуту он вымок до нитки. Вылетев из-за очередного поворота, он замер, наткнувшись темным взглядом на фигуру перед собой. Лю Синь брел по мощеной дорожке меж постройками, глядя в землю.

Дойдя до Тан Цзэмина, сперва он увидел его сапоги и только потом поднял голову.

Два блестящих темных глаза смотрели на него в упор из-под капюшона.

Все, что бурлило в груди Тан Цзэмина, вдруг вскипело и выплеснулось через край. Он рванулся к Лю Синю и, не успев сдержаться, с силой толкнул его в грудь. Тан Цзэмин не помнил, когда в последний раз был зол настолько, что чувствовал настоящую боль, рвущую нутро. В его голове вдруг возникли страшные мысли, темным маревом окутывая разум: схватить, схватить, схватить этого человека и утащить, и запереть, чтобы он не смог выбраться.

Лю Синь отступил на два шага, изумленно потирая грудь. А Тан Цзэмин гневно выкрикнул:

— Я сказал тебе ждать! Какого демона ты бросился за ним?! А если бы он убил тебя?!

Услышав крик, полный злости и волнения, Лю Синь вдруг понял, что Тан Цзэмин попросту испугался. Улыбнувшись, он сказал:

— Идем внутрь. Мы оба промокли до нитки.

Он потянул взволнованного подростка под крышу. Тан Цзэмин до сих пор подрагивал всем телом, подавляя желание снова начать перепалку под дождем. Но виноват ли был Лю Синь в том, что не знал, что каждое движение Тан Цзэмина сейчас грозило тому сущей пыткой, плавящей кости?

Тан Цзэмин выдохнул и опустил голову.

Уже сидя друг напротив друга и греясь у огня, разожженного в большой бронзовой чаше[35], Тан Цзэмин пребывал глубоко в своих мыслях. Немного успокоившись после вспышки гнева, он вдруг понял, что в тот момент едва ли мог соображать и совсем позабыл про ци. Такой удар, вложи он в него хоть толику своих духовных сил, вполне мог навредить Лю Синю. Сейчас Тан Цзэмин боялся даже думать об этом — как и смотреть в сторону Лю Синя.

«Неужели это то, о чем говорил Гу Юшэн? Если не контролировать злость, во время гнева можно навредить дорогим людям».

Тан Цзэмин опустил взгляд на свои подрагивающие руки. В приступе злости он и впрямь позабыл об этом, но и его ци почему-то не откликнулась.

«Может, я уже дошел до той стадии тренировок, что моя сила сама может определять, кому нельзя вредить в минуту помрачения хозяина?» — раздумывал он.

Тан Цзэмин прислушался к меридианам и ощутил лишь слабый поток, текущий по венам. Несколько раз сжав руки, он бессильно прикрыл глаза.

Лю Синь не мог спокойно смотреть на побледневшего Тан Цзэмина и на тени, роящиеся в его глазах. Юноша подсел ближе:

— Он был не опасен. Чего ты так разволновался?

Тан Цзэмин по-прежнему не смотрел на него, опустив голову. Лю Синь подсел еще ближе, ущипнул его за щеку и усмехнулся:

— Не дуйся. Я бы не побежал за ним, если бы от него исходила угроза.

Тан Цзэмин ощутил, как голова с каждой секундой тяжелеет от мыслей. Пробормотав что-то, он заворочался, подпихнул под голову свой свернутый верхний халат и спросил:

— Почему ты так уверен?

— Потому что этот монах был напуган. Заманивать меня куда-то тоже нет смысла — в этом деле мы столкнулись с тем, кто может убить нас одним щелчком. Ему незачем водить нас кругами. — Помолчав немного, Лю Синь взял полотенце и принялся помогать Тан Цзэмину сушить волосы. — Я думаю, это один из выживших при резне. Вот почему он так боится незнакомцев.

В этих словах был резон. Тан Цзэмин вновь почувствовал себя виноватым и тут же сказал:

— Прости, что толкнул.

— Мм, — кивнул Лю Синь, промакивая темные пряди. — Все в порядке. Ты испугался, я понимаю.

— Я не испугался! — Тан Цзэмин поднял на него серьезный взгляд. — И не думай, что зря меня взял. Я просто… — Он осекся, увидев мягкую улыбку Лю Синя, в которой читались мудрость и доброта. Свет огня танцевал на его лице, отбрасывая причудливые тени на гладкой коже вдоль скул и тянулся к глазам, которые мерцали подобно двум драгоценным янтарям. Внезапный приступ стыда прокатился по загривку. Тан Цзэмин отвернулся и зарылся лицом в подушку.

Лю Синь рассмеялся. Высушив волосы и развесив верхнюю одежду, он раскатал бамбуковые циновки, готовясь ко сну. Они расположились в одном из ученических залов, не желая оставаться в комнатах, все еще хранивших тени прежних хозяев. Тан Цзэмин забрался под одеяло, ложась на бок лицом к Лю Синю.

— И как мы поймаем монаха? Расставим ловушки или что-то вроде того?

— Нет. Мы не станем его ловить, он же не зверь. Он выйдет к нам сам рано или поздно, поэтому нам придется здесь задержаться.

Лю Синь укрыл их еще одним лоскутным одеялом и закрыл глаза. Тан Цзэмин еще долго смотрел на него, но постепенно тоже уснул. Последняя мысль его была о том, что в следующий раз он скорее свяжет этого человека, чем позволит ему снова оказаться под проклятым дождем, там, где Тан Цзэмин не сможет до него дотянуться. Тан Цзэмин нахмурился сквозь сон, чувствуя боль и холод в груди, но, немного перекатившись, задышал глубже.

Человека за окном они так и не увидели. Низенький мужчина, стоя на цыпочках и положив подбородок на сложенные на подоконнике руки, еле дотягивался до окна, но еще долго смотрел на этих двоих круглыми глазами.

Глава 73. Бамбуковая роща

Лю Синю снился длинный мост, по которому он шел под зонтиком. Ему казалось, что он идет уже долгое время по дороге, вымощенной белым известняком, не чувствуя ни усталости, ни каких-либо желаний. Снег с дождем мягко шелестел, опускаясь на промасленную ткань зонта. Вокруг было так тихо, что Лю Синь слышал собственное дыхание и хруст снега под сапогами. Снег отчего-то не таял, усыпая мост и высокие красные сливы, растущие вдоль него.

Плотные свинцово-серые тучи над головой не пропускали ни одного солнечного луча. Тем не менее все вокруг было ясно различимо: и белая мостовая, и заснеженные деревья, и мирно текущая река, такая же серая, как и небо, словно его отражение. Лю Синю даже на мгновение показалось, что на самом деле поверху текла река, а под мостом — небо, и прежние его мысли были лишь устоявшимся виденьем — река над небом, где это видано? Но в этом месте все ранее правильное словно разбивалось, и прежняя картина мира рушилась. Однако Лю Синь отчего-то не испытывал тревоги по этому поводу, глядя на воду над головой.

Прячась под зонтиком, Лю Синь шел дальше, изредка оглядываясь по сторонам и почему-то даже не задаваясь вопросом, как он здесь очутился и куда держит путь. Он просто знал, что должен идти вперед, точно на той стороне моста его ждали уже очень давно. Ухватившись за эту мысль, Лю Синь ускорил шаг, а вскоре услышал, как позади кто-то бежит. Развернувшись, он мягко улыбнулся, не сбавляя ход.

Тан Цзэмин бежал изо всех сил, пытаясь нагнать его, но, как бы резв и быстр он ни был, казалось, с каждым шагом он все больше отдаляется от человека, идущего впереди. Посмотрев в его слезящиеся глаза, Лю Синь тихо рассмеялся и замедлил шаг, позволяя Тан Цзэмину настичь себя.

— Тебе не нужно быть таким сильным и упорным, — произнес он. — Я всегда буду рядом, чтобы тебя защитить.

— Обещаешь? — ровным голосом спросил Тан Цзэмин, словно это не он только что бежал со всех ног. Теперь мальчик шел шаг в шаг с юношей, оставаясь за пределами зонта и осыпаемый мокрым снегом.

Сновидение рассеялось так же, как и появилось, — прогоняемое туманом. Лю Синь открыл глаза и несколько раз медленно моргнул, рассеянно глядя в потолок. Лежа на твердой циновке и укрытый лоскутным одеялом, он все еще чувствовал остаточный холод, обдувающий ветром всю мостовую. Проведя большим пальцем по остальным четырем, Лю Синь сглотнул и посмотрел на сопящего Тан Цзэмина. Мальчик мирно спал, хмурясь во сне.

Он обещает?

Лю Синь тяжело поднялся, стараясь не разбудить его. Тело словно налилось свинцом, и тянуло обратно прилечь. Голова отчего-то немного болела, и все было мутным перед глазами, как будто туман все еще застилал их. Причесавшись и накинув на плечи халат, Лю Синь подхватил с подставки свой меч и тихо вышел из комнаты.

Небо уже серело на востоке, а горы, окутанные туманом, выплывали из облаков тут и там. После ночного дождя на стеблях бамбука висели тяжелые капли.

Спящие на ветках птицы всполошились от чистого звона, разнесшегося по округе.

Говорят, что сны — отражение переживаний и забот, которые люди испытывают днем. К примеру, в прошлом Лю Синю еще в том мире снились кровавые битвы, в которых он захлебывался от горя, утопая в сотнях тысяч трупов. Но, просыпаясь, он быстро забывал видения, полагая, что все это лишь остаточные впечатления от прочитанных на ночь историй или фильмов, которые он изредка смотрел со своим молчаливым соседом. Что воссоздало в его разуме иллюзию с туманным холодом вокруг — он не знал. Но ясно понимал, что она отличается от предыдущих уже хотя бы тем, что Лю Синь до сих пор чувствовал озноб во всем теле, словно и в самом деле провел ночь на заснеженном, обдуваемом ветрами мосту, держа путь в неизвестность.

Остановившись на мгновение, чтобы перевести дух, он посмотрел на лезвие Лимина. Чистая серебряная сталь сейчас была покрыта каплями росы, но Лю Синь даже сквозь них рассмотрел свое отражение, и теперь капли воды, точно слезы, сверкали на его щеках. Стерев влагу с меча рукавом, он выбросил руку вверх и описал клинком дугу, со свистом рассекая воздух.

Лю Синь тренировался все утро, не замечая ничего вокруг. Бамбуковая роща, раскинувшаяся за храмом, будто поглотила его, заставляя раствориться в ощущениях от дрожащего в руках меча.

— Это стиль Журавля? — спросил Тан Цзэмин, сидящий под деревом. Он провел там несколько часов — наблюдал за тренировкой юноши, наслаждаясь его изящными стремительными движениями и слушая свист рассекаемого воздуха.

Лю Синь резко развернулся, опуская меч. Переведя дыхание, он кивнул и хотел было продолжить, когда Тан Цзэмин вдруг встал и подошел к нему. Ударом ноги он с хрустом сломал один из стволов бамбука, оборвал с него листья и встал перед Лю Синем, желая поучаствовать в тренировке.

— Нет, — отрезал Лю Синь, отворачиваясь. Тан Цзэмин опустил голову и сорвался с места, занося шест для удара.

Обернувшись, Лю Синь выставил руку и отразил атаку ножнами, которые уже поднял с земли. Бамбук со стуком угодил в белую сталь, испещренную изящным серебряным узором. Лю Синь прищурился и стряхнул шест.

Вновь атакуя, Тан Цзэмин напомнил:

— Ты ведь говорил, что найдешь для меня учителя в будущем. — Толчок ножнами снова отбросил его. — Чтобы не ударить в грязь лицом перед ним, я должен знать хотя бы азы, иначе тебе будет стыдно, что в таком возрасте я все еще не могу постоять за себя!

Лю Синь задохнулся от обвинений. Тан Цзэмин кружил возле него, медленно проворачивая шест над головой. Увидев его азартный взгляд, Лю Синь понял, что мальчик попросту манипулирует им. Ненавидя подобные махинации других людей, сейчас он пришел в восторг, распаленный тренировкой. Кровь требовала сражений, хоть и учебных. Все лучше упражняться с кем-то, чем одному в этой тихой бамбуковой роще.

— Ну ладно, маленький господин, — точным движением ноги сбив другой бамбуковый ствол, Лю Синь также ободрал с него листья и встал наизготовку, — но потом не плачь, когда ифу надерет тебе задницу.

Тан Цзэмин весело усмехнулся, глядя на него исподлобья. В душе он уже предвкушал удивление и восхищение Лю Синя, когда он покажет если не все свои способности, то хотя бы их часть. Желание покрасоваться перед этим человеком достигло пика, и Тан Цзэмин сорвался с места, отталкиваясь от камня и взмывая над головой юноши. Он уже почти достал Лю Синя, когда твердый шест метнулся к нему, скользнул между локтем и ребрами и, выбив дух из груди, отправил его обратно вниз. Проехавшись по земле ногами, Тан Цзэмин встряхнулся, как раззадоренный пес, и уставился на юношу.

«Ладно, Лю Синь тоже непрост, признаю», — усмехнулся он. Крепче стиснув шест на манер меча, Тан Цзэмин выставил его перед собой. Лю Синь удивленно посмотрел на него, а после, вскинув бровь, озадаченно спросил:

— Что ты делаешь?

— Готовлюсь к атаке, — недоуменно ответил Тан Цзэмин.

Лю Синь тихо рассмеялся, подошел и опустил свободную от шеста руку ему на плечо.

— Выпрями спину и расправь плечи. Не горбись так, ты ведь не варвар.

— А? — Тан Цзэмин выпрямился, ощущая легкое давление на спине и руках, поправляющее боевую стойку. — Какая разница, как стоять?

«Меня этому не учили», — добавил он мысленно, все еще не понимая, что не так в его позе.

— Фехтовальщик должен быть быстрым, как тигр, зорким, как сокол, храбрым, как лев, и стойким, как слон[36], а не походить на разбойника, собравшегося перебить весь лес. Фехтование называется искусством не просто так, и стили созданы не для красоты. Стоя в такой позиции, ты сразу даешь понять, какое действие предпримешь в следующий момент.

Тан Цзэмин внезапно почувствовал стыд. Вспомнив прямую спину Лю Синя и его руки, которые не знали лишних движений в тренировке, он и впрямь ощутил себя диким варваром, способным только нести смерть. Гу Юшэн и Цзин не учили его, как и в каких позициях правильно стоять, — лишь как двигаться в бою и путать противника. В своих тренировках они часто шли друг на друга, даже получая ранения, и не заботились, кто как выглядит.

Задумчивость Тан Цзэмина прервал легкий удар шеста о плечо. Подняв глаза на Лю Синя и стряхнув лишние мысли, он стал крадучись обходить его по кругу:

— Я видел несколько твоих тренировок с Ван Цзянем и многое успел запомнить. Прости, если раню тебя ненароком.

Лю Синь усмехнулся и ничего не ответил, стоя на месте и провожая его взглядом. Острые бамбуковые листья взмыли вверх, когда Тан Цзэмин ринулся с места, нанося град быстрых ударов, которые тут же были с тихим стуком отбиты вращающимся шестом.

Наблюдая за его движениями, Лю Синь вдруг почувствовал, словно Тан Цзэмин дерется не в полную силу. И дело было не в физической мощи, заключенной в этом теле, — Лю Синь все еще помнил, как Тан Цзэмин рубил ивы тяжелым топором, пока сам он валялся без сил. И хоть сражение на шестах нельзя сравнить с битвой на мечах — движения бамбука были более плавными, — Лю Синь оказался сосредоточен даже в такой тренировке. Внезапная тревога затопила его грудь, но он списал это на нежелание падать в грязь лицом перед Тан Цзэмином.

Я всегда буду рядом, чтобы тебя защитить.

Обещаешь?

Лю Синь крепче перехватил шест, наступая на мальчика. Теперь пришла очередь Тан Цзэмина отбивать атаки юноши. Уходя из-под пролетавших над головой свистящих ударов и низко припадая к земле, Тан Цзэмин чувствовал, как колотится сердце. Гу Юшэн уже убил бы его, если бы на их тренировках он наносил удары играючи и действовал более мягко. Но Лю Синь и впрямь оказался достойным противником на этом этапе его возможностей. И хоть Тан Цзэмин был вышколен двумя генералами, он никак не мог найти слабое место в движениях юноши.

Снова оказавшись на земле, он увидел, что Лю Синь стоит неподвижно, как снежная статуя посреди бамбуковой рощи, и только мягкий ветер, трепавший одежды, делал его живым.

Проследив взглядом за колышущимся рукавом, который мягко скользил по узкому белому запястью, Тан Цзэмин сказал, проворачивая шест по сложной траектории:

— Стиль Журавля — серьезная техника. Говорят, что в восточном гарнизоне Девяти Небес был Бог, который создал это искусство, защищаясь от мощных атак стальными крыльями, а вместо мечей использовал свои перья.

Лю Синь только улыбнулся уголком губ и кивнул, предлагая ему атаковать. В каждый удар Тан Цзэмин вкладывал все больше и больше сил и уже сражался на пределе своих возможностей, пусть и без магической ци. Но как бы он ни старался, бамбуковый шест в его руках не коснулся даже белых одеяний, не говоря уже о теле юноши. А вот он уже чувствовал онемение в плечах от ударов и дрожь в теле от то и дело молотящей по нему палки. Лю Синь ловко оборачивал его недюжинные силы против него самого.

«Неужели книжки и в самом деле способны улучшить технику?!» — взъярился Тан Цзэмин, раздосадованный, что его отметелили, как какого-то слабака.

Словно прочтя его мысли, Лю Синь заметил:

— Знания дает не только практика, но и теория. Тебе нужно больше читать. Практика — мерило, чтобы проверить, является ли знание правильным или нет. Она лишь конечная цель познания.

Получив еще пару ударов и вконец устыдившись, Тан Цзэмин озлобился.

«Гребаный Гу, ты просто играл со мной!» — мысленно рычал он.

Тан Цзэмин уже давно заподозрил, что генерал неспроста приостановил его тренировки, а слова о медитациях были сказаны лишь для того, чтобы отвлечь его, пока сам Гу Юшэн был занят делами. Тан Цзэмин внимательно прислушивался к наставлениям Цзина о медитативном состоянии и поначалу тренировал новую практику по паре часов до рассвета, однако ничего, кроме ощущения впустую потраченного времени, так и не получил. Наставники говорили о контроле ци, но он ведь и так уже неплохо с ней ладил: Тан Цзэмин призывал и скрывал ее, когда было нужно, и даже тот случай под дождем был подтверждением. А на тренировках, когда Гу Юшэн выводил его из себя, Тан Цзэмин вполне жестко удерживал ее, не позволяя себе навредить наставнику, хотя это желание все чаще захлестывало его с головой.

«Но что, если бы я не смог?» — пришла в голову мысль. Тан Цзэмин воскресил воспоминания о той вспышке гнева, когда напал на генерала после его унизительных слов о Лю Сине. Тогда глаза Тан Цзэмина словно заволокло пеленой. Но чем больше он погружался в тот момент, тем отчетливей видел в глазах генерала страх, а может, даже и ужас. Но в них определенно не было насмешки, с которой Гу Юшэн смотрел на него прежде. Тан Цзэмин вдруг остановился, пораженный открытием, которое только что преподнес ему разум, и тут же шикнул, получив удар в плечо длинной палкой.

Вообще-то все это задумывалось им именно для того, чтобы Лю Синь признал его и увидел, что он вовсе не слабак! И чтобы больше не тратил время на тренировках с другими, внемля каждому их слову и подпуская к себе ближе, чем на расстояние вытянутого меча!

Тан Цзэмину было невдомек, что Лю Синь, черпая знания от Ван Цзяня и внимательно изучая каждую технику, частенько выбирался по ночам на задний двор, чтобы отточить то или иное движение. И хотя до совершенного мастерства Лю Синю было еще далеко, он уже был способен выстоять в бою и дать серьезный отпор, подмечая движения противника. Это стало его сильной стороной. Лю Синь словно предвидел каждый шаг Тан Цзэмина и всегда опережал его.

Тан Цзэмин вдруг вспомнил слова Гу Юшэна: «Смотри и подстраивайся под действия противника. Учись видеть его насквозь, предвидя каждый шаг наперед. Следи за ногами и не замахивайся мечом, если не уверен в ударе. Безрассудством ты только раскроешь свои слабые места».

«Да пошел ты в задницу!» — в сердцах воскликнул он генералу.

Тряхнув головой и распустив растрепавшийся хвост, Тан Цзэмин решил использовать то самое безрассудство. Откинув шест в сторону, он с криком бросился вперед. Лю Синь, никак не ожидавший этого, растерялся, опуская шест. В самом деле, не атаковать же ему безоружного? В следующий миг он почувствовал крепкую хватку на поясе и задушенно выдохнул, взмахнув руками. Оба рухнули и покатились по небольшому склону. Когда они скользили по сочной зеленой траве, пропитывающей влагой их одежды, Тан Цзэмин все не отступал, поворачиваясь так, чтобы оказаться сверху и контролировать движения противника.

Подняв тучу брызг, они рухнули в небольшой ручей у подножия склона. Лю Синь, чувствуя гладь камней под спиной и холод воды, льющийся по телу, распахнул глаза и увидел чистое весеннее небо над собой. Но его тут же заслонил ухмыляющийся Тан Цзэмин с растрепанными черными волосами, облепившими скулы. Тонкие пальцы крепко держали Лю Синя.

— Я победил! — воскликнул Тан Цзэмин, тяжело дыша.

— А я проиграл, — улыбнулся Лю Синь, и глаза его засветились золотом. Они были такими яркими при дневном свете, что Тан Цзэмин на мгновение замер, растерянно моргнув. Лежа в воде, Лю Синь снова прикрыл веки. В солнечных лучах он выглядел как яшмовый дух.

Снизу послышался вопрос:

— Может, наконец слезешь с меня?

— А… да, — растерянно спохватился Тан Цзэмин и плюхнулся рядом в ручей.

Цветы абрикоса, растущего на берегу, упали на воду и породили мелкую рябь. Что-то дрогнуло в душе под синей гладью и распространилось волнами, с каждым мигом набирая мощь.

За последнее время внешность Лю Синя претерпела некоторые изменения. И пусть парень все так же был худ и изящен, но теперь его плечи и длинные ноги оплетали твердые мышцы, хоть и не ярко выраженные. Тело окрепло благодаря ежедневным тренировкам с мечом, луком и шестом. Дыхание вздымало твердую грудь, облепленную влажной белой тканью, что выглядела как вторая кожа, не скрывающая разлета тонких ключиц. Хрупкий в начале своего пути, едва ли способный поднять даже топор, Лю Синь с каждым днем становился сильнее, напоминая теперь жесткий ротанговый прут.

Юноша спокойно лежал в ручье. Несмотря на холод воды, именно сейчас он наконец-то почувствовал, что морозное ощущение сна ослабило свои путы, а потом и вовсе растворилось, будто унесенное потоком. Кровь, разгоряченная тренировкой, согрела все тело. Глубоко погруженный в эти ощущения, Лю Синь не замечал взгляда, который темнел с каждой секундой, шаря по его лицу и плечам, словно пытаясь отыскать и другие изменения в нем.

Помощь пришла, откуда не ждали: задушенный кашель, раздавшийся с другой стороны ручья, заставил Лю Синя и Тан Цзэмина враз повернуть головы.

Толстенький мужчина сидел с открытым ртом на корточках, наполняя водой небольшой котелок. Увидев, что эти двое смотрят на него, он испуганно икнул и плюхнулся на задницу.

Лю Синь вскинул брови и, помедлив, произнес:

— Привет?

Толстячок тут же вскочил и на всех парах помчался в лес. Он петлял между бамбуком, словно вслед ему летела туча стрел. Тан Цзэмин сложил руки на груди, глядя на перепуганного монаха:

— Я могу поймать его.

Лю Синь похлопал его по ноге:

— Не нужно.

Тан Цзэмин продолжил хмурить брови, недовольный тем, что их тренировку так нагло прервали.

Глава 74. Карта

Ближе к вечеру Тан Цзэмин отчетливее ощутил тянущую боль во всем теле и тяжесть, словно за обедом он проглотил несколько камней, а не миску наваристого бульона с клецками. Поначалу он решил, что это остаточные ощущения от тренировки, но, когда перестали ныть синяки и отбитые руки, а боль не ушла, он понял — дело в другом. Поразмыслив немного, Тан Цзэмин решил, что, возможно, так на него влияет смена рациона. Еды в храме было немного, и, хоть Лю Синю удалось найти еще пару мешков риса, сорго и муки, питаться только кашей и супом Тан Цзэмин не привык. Раздумывая о том, что неплохо было бы вечером поохотиться и поймать на ужин хотя бы кролика, он забрел в неисследованную часть храма.

В отличие от прочих одноэтажных пристроек, библиотека при пагоде была двухэтажным павильоном с массивными дверями и наглухо захлопнутыми окнами. Войдя внутрь, Тан Цзэмин увидел бесчисленные полки со свитками и трактатами буддийских учений. Столы с циновками стояли вдоль стен, оставляя посередине пустое пространство.

Пройдясь вдоль полок и пролистнув пару книг, Тан Цзэмин уныло выдохнул.

— Скукота… Ифу здесь понравится, — пробормотал он и поставил трактат о догмах на место.

Трактаты, трактаты, учения, писания, правила… вереница скучных книг, казалось, пропитала скукой эти серые стены без единого узора или отделки.

«Здесь даже нет ни одной скабрезной книжки! Что это за школа такая?» — негодовал Тан Цзэмин, оглядываясь по сторонам.

Щелкнув пальцами и прищурившись, он внимательней начал обследовать полки с пыльными книгами, стараясь отыскать что-нибудь, что развеяло бы скуку этого унылого места и прогнало дурные мысли. Дун Пинъян, получивший образование вместе с другими знатными господами Яотина, рассказывал, что в их библиотеке водится огромное количество непристойных книжонок, которые ученики прячут меж ученических книг, оттого и проводят большую часть времени в библиотеке, на радость учителям и родне. Кому же не понравится, что их чадо с таким усердием изучает ученые свитки, не в силах прерваться даже на перекус, а на перерывах, краснея, спорит, должно быть, обсуждая то или иное учение?

Обшарив все нижние полки и как попало свалив книги обратно, Тан Цзэмин задрал голову и решил обследовать верх. Придвинув один из столов, он поднялся и зашарил руками, но нащупал только пыль и паутину.

— Фу… — тряхнул он рукой, по которой полз паук. Ухватившись ненароком за верхнюю полку, чтобы удержать равновесие, Тан Цзэмин опрокинул небольшой стеллаж со старыми ветхими свитками, которые тут же обрушились на него, поднимая клубы пыли. Спрыгнув со стола, он еще некоторое время изучал пожелтевшие листы и, придя к выводу, что ничего интересного здесь уже не найдет, решил оставить это дело.

Направившись к выходу, Тан Цзэмин случайно зацепился взглядом за угол большого листа, торчавшего из-под стеллажа у стены. После его поисков библиотека была в беспорядке: тут и там громоздились неровными стопками книги, а свитки, которым не нашлось места на полках, обрели новое пристанище на столах и на полу. Какой-то лист слетел с полки и угодил под стеллаж, выглядывая краешком уголка. Тан Цзэмин подошел ближе и вытянул находку.

Он уже закатил было глаза, увидев, что это всего лишь карта империи Ханьчжоу, как вдруг понял, что на ней, в отличие от всех новых, Север не был стерт.

Подойдя к столику и не отрывая взгляда от пожелтевшего листа, Тан Цзэмин сел на твердую циновку, расстелил полотно перед собой и принялся его изучать. До этого он мало интересовался картами империи, в отличие от Лю Синя, но сейчас, заполучив такую редкую вещь, почувствовал любопытство и глядел на нее как на доступное лишь избранным сокровище.

Он решил начать с Юга, который Лю Синь изучал с особой тщетельностью. Вглядываясь в названия городов и местностей, Тан Цзэмин ощущал небывалый подъем в душе.

— Оказывается, мир так огромен… Вот бы все это увидеть. — Ведя пальцем, он рассматривал длинный горный хребет, тянущийся с запада на юг по огромной территории, на котором расположился один из великих заклинательских орденов. Тихо читая вслух названия пиков, он вдруг вспомнил разговор с Гу Юшэном на тренировке.

~~~

Гу Юшэн вглядывался в напряженные глаза Тан Цзэмина. Он долго молчал, прежде чем обхватить его запястье, чтобы прощупать пульс.

— Ты должен терпеть и слушаться своего учителя, чтобы стать сильнее, — сказал он.

Тан Цзэмин, опираясь другой рукой о землю, чувствовал, как из его рта дрожащей нитью струится кровь. Ему казалось, он не может сделать и вздоха — так было больно внутри. Гу Юшэн повторял одно и то же из раза в раз, говоря, что ему не следует применять свои силы. Но в горах Сюэ Тан Цзэмин использовал их на пределе возможностей целых два месяца и стал сильнее — генерал сам подтвердил это. Так почему же теперь они вновь стремительно утекают из него? Миг восполнения сил был таким коротким, едва заметным, и это выводило Тан Цзэмина из себя. Боль внутри постепенно улеглась, но внезапная злость, затопившая грудь, заставила Тан Цзэмина хрипло сказать:

— Учитель? — Он поднял взгляд на Гу Юшэна. — Вы мой наставник. А учителя выберет для меня ифу.

Гу Юшэн хмыкнул, перебрасывая ему тренировочный меч и занося свой в атаке. Некоторое время на тренировочном поле раздавался только звон клинков, но наконец Гу Юшэн ответил, идя по кругу:

— Лю Синь? Что он понимает в заклинательстве и тренировках? Он лишь человек, запомни это. Ему не место среди совершенствующихся.

Тан Цзэмин нахмурился, отбив атаку и подпрыгивая над летящим понизу лезвием.

— Я читал, что заклинательские школы обладают редкими священными трактатами, обучают мастерству контроля силы и…

— Ордена и прочее — полная хрень для маменькиных сынков! Разве я учу тебя по книгам?! — гневно спросил Гу Юшэн. — Все это ересь для слабаков! Книги не помогут тебе на поле боя, они не расскажут о запахе крови и не научат тебя, как идти в бой на врага, который может быть втрое больше и сильнее тебя! — Одернув полы черного халата, он со свистом рассек мечом воздух над головой Тан Цзэмина. — Всему этому научу тебя именно я, а не глупые сказки Лю Синя, которыми он забил тебе голову!

Одно только упоминание о заклинательских орденах приводило Гу Юшэна в бешенство. Тан Цзэмин уже не первый раз спрашивал об этом, и реакция генерала всегда была одной и той же — он злился и выходил из себя. Тан Цзэмин уже знал, что в свое время наставника тренировали особенно жестко, отправляя в горячие точки по всей империи. Тогда ситуация действительно была напряженной — демонические силы проявлялись повсюду.

— Они просто прыгают по горам в своих расшитых халатах и соревнуются между собой, — продолжал Гу Юшэн. — Они не ведут настоящих сражений, а только растрачивают силу впустую, прикрываясь помощью всем страждущим! Войны ведут солдаты, а не они!

Тан Цзэмин спросил, атакуя наставника сбоку:

— Разве плохо помогать тем, кто в этом нуждается, пусть и не на поле боя?

Гу Юшэн отразил нападение и выбросил ногу вперед, намереваясь сбить Тан Цзэмина подсечкой. Увидев, как тот гибкой плетью уходит от удара, он стиснул зубы и ответил:

— Нужно искоренять саму причину зла, а не бороться с его последствиями.

Тан Цзэмин задумался на мгновение, внимательно глядя на Гу Юшэна и прокручивая в руках меч, а затем спросил:

— Поэтому вы оставили Хуфэй?

Гу Юшэн медленно повел головой, прищуриваясь:

— Что ты сказал?

Хмурый Тан Цзэмин подошел ближе, вспоминая события почти годовой давности, и задумчиво протянул:

— Тогда… вы могли помочь тем людям, но просто проехали мимо. У вас был черный металл, вы знали о том, что это может спасти людей в Хуфэй, но не сделали этого. Почему?

Вопрос, который уже долгое время не давал ему покоя, наконец-то был задан. Еще когда Лю Синь вырвался из строя и бросился в отрезанный огненным такыром город, Тан Цзэмин не злился на него; он и сам слышал крики и зов жителей, и это было невыносимо. Однако он не имел права действовать самовольно, поскольку был обязан едущим впереди людям. Но Лю Синь всегда отличался: ему были неважны чужие правила и указы. Иногда он вел себя глупо и самоуверенно, однако именно вера в свои поступки всегда приводила его туда, где требовалась помощь. Был ли он тогда сильным? Был ли смелым или отважным? В глазах других людей Лю Синь был глупым и взбалмошным, но Тан Цзэмин видел — что-то словно ведет его, а раз так, то он последует за ним, чтобы не дать попасть в беду и сгинуть.

Глядя на Тан Цзэмина, Гу Юшэн сказал, крепче сжимая рукоять клинка:

— Не забывай, кто тогда спас тебя и Лю Синя. Если бы этот идиот не сунулся туда, в этом не было бы необходимости.

— Не говорите так о моем ифу! — резко ответил Тан Цзэмин. — Если бы вы помогли городу, то не было бы необходимости выручать его, но вы просто решили проехать мимо! Что плохого в том, чтобы помогать людям? В чем вы его обвиняете?

Гу Юшэн усмехнулся, потирая бровь, и вздохнул:

— Всем не поможешь. Поменьше слушай Лю Синя, парень. Он запудрил тебе мозги.

Тан Цзэмин вновь напустил на себя вид «мне плевать на ваши слова», и зрачки в глазах генерала от злости сузились в точки.

— Надо было изначально оградить тебя от его влияния! — И Гу Юшэн обрушил меч на Тан Цзэмина, не ожидавшего такой яростной атаки. Молниеносным движением выставив руку вперед, Тан Цзэмин создал перед собой духовный барьер. Но когда меч обрушился на него, щит не смог сдержать даже части удара и распался на осколки под рык генерала. В следующее мгновение клинок со свистом метнулся к Тан Цзэмину, и острие замерло меж его глаз.

— Не болтай, — сказал Гу Юшэн, заканчивая тренировку.

~~~

Тан Цзэмин вынырнул из своих воспоминаний. Вечерело, и тусклого света, пробивавшегося через ставни, уже было недостаточно. Комната погружалась во мрак.

Опустив глаза на карту, он невольно обратил взор на Север, который изначально собирался оставить на потом. Найдя взглядом Цайцюнь, Тан Цзэмин горько улыбнулся, вновь переживая те моменты в жалкой деревеньке, в которой повстречал Лю Синя. Проведя пальцем по реке, где местные ловили рыбу, Тан Цзэмин увидел, что она теряется в горном хребте на северо-западе, распадаясь на мелкие протоки.

Протянув палец, Тан Цзэмин решил проследить их маршрут до Яотина, а заодно и освежить в памяти некоторые моменты путешествия. Но, вопреки его ожиданиям, на месте воспоминаний возникло недоумение. Ведя рукой все дальше от Цайцюнь, он понимал, что отдаляется от императорских земель, а не приближается к ним. Его палец замер над Хуфэй, который был в противоположной стороне от границы, ближе к Дальнему Северу. Не поверив своим глазам, Тан Цзэмин заморгал, пытаясь осмыслить, почему он и его спутники, спасаясь с Севера, изначально удалились от границы, а после вернулись, миновав город кузнецов. Зачем было делать такой крюк, если Цайцюнь всего в паре дней пути от границы по равнинам и полю, пусть и покрытому серыми песками? На их пути значились лишь пара лесов и холмов, меж которыми раскинулись города.

«Наверное, я что-то перепутал», — судорожно соображал Тан Цзэмин, вглядываясь в пожелтевшую бумагу. Освещение уже было тусклым, а карта со временем выцвела, и тушь на ней ссохлась, делая некоторые названия городов нечитаемыми. Взмахнув рукой, чтобы силой духовной энергии открыть окно, Тан Цзэмин с удивлением обернулся, не услышав хлопка бумажных ставней. Взмахнув снова, он растерянно перевел взгляд на ладонь и прислушался к себе, понимая, что ци в его теле еле теплится и ее не хватает даже на то, чтобы пустить слабый поток в один из предметов и сдвинуть с места. Тряхнув рукой и сжав кулак пару раз, Тан Цзэмин подошел к окну и открыл его.

По двору кружились узкие бамбуковые листья, подгоняемые слабым ветерком. Вечер опускался на гору, но последних солнечных лучей еще хватило для того, чтобы залить светом библиотеку. Тан Цзэмин вернулся за стол и вновь опустил взгляд на карту. Ему не показалось: это был именно Хуфэй — город, в котором они едва не погибли и который каким-то образом оказался на их пути, хотя не должен был.

Тан Цзэмин сидел с прямой спиной, опустив голову. Свет за ним не позволял рассмотреть, что отражается в эти минуты на его лице, словно окутанном мраком. Взглянув на город на пожелтевшей старой карте, он снова воскресил в памяти слова Гу Юшэна:

— Не забывай, кто тогда спас тебя и Лю Синя.

Тан Цзэмин сам не заметил, с какой силой стиснул уголок стола. В тонких пальцах дерево треснуло и осыпалось щепками на темный халат.

За ужином Лю Синь разглядывал Тан Цзэмина, не решаясь подложить в его миску цзяоцзы, как делал обычно. Отчего-то хмурый и неразговорчивый мальчик отрешенно ковырялся палочками в миске с рисом. Устав от гнетущей тишины в и без того запустелом месте, Лю Синь спросил:

— Все еще дуешься из-за тренировки? Не переживай, придет время, и ты всему обучишься.

Тан Цзэмин оторвался от созерцания темного стола с облупившейся краской и поинтересовался:

— Ты когда-нибудь рассказывал Сяо Вэню о нашем переходе через Север?

Лю Синь был ошеломлен таким внезапным вопросом, но, быстро придя в себя, ответил:

— Нет. Гу Юшэн велел мне ни с кем не болтать об этом. Насколько я знаю, Вэнь-гэ участвовал в битве за Север тринадцать лет назад, поэтому истории о тех гиблых землях могут лишь усугубить его вину. Кому понравится слушать про те ужасы из праздного любопытства? Гу Юшэн рассказал ему лишь о положении на границе, и я не лез в этот разговор.

Желваки на скулах Тан Цзэмина напряглись, а пальцы стиснули палочки для еды, едва не ломая их пополам. В его теле сейчас не хватало ци даже для этого. Духовная сила окончательно исчезла, не было слышно и слабых отголосков энергии, словно она иссякла, просочившись обратно сквозь массивные двери печати, чтобы слиться с основным морем ци.

Лю Синь, не заметив темного взгляда, подложил себе еще парочку цзяоцзы с солеными ростками бамбука и продолжил:

— Вэнь-гэ и сам не расспрашивал, а больше мне не с кем было об этом поговорить. Гу Юшэн прав: болтать про те земли опасно, учитывая, что северян отлавливают, как бешеных псов.

— Гу Юшэн прав. Конечно, — тихо усмехнулся Тан Цзэмин. — Гу Юшэн всегда прав.

— Кстати, — вскинул бровь Лю Синь, — чего это ты взялся фамильярничать в последнее время? Раньше уважительно к ним обращался, а теперь по именам. Так скоро и меня Лю Синем станешь звать, — тихо рассмеялся он.

Лю Синь никогда не зазнавался и на дух не переносил формальные обращения вроде «ваше превосходительство» или «господин», не считая себя достойным таких званий, поскольку был простолюдином, хоть и с достатком.

— Разве формально обращаться следует не к тем, к кому испытываешь уважение? — прохладно спросил Тан Цзэмин. — Что-то я не припомню, чтобы в последнее время кто-то из них проявлял его к нам. Тебя то и дело зовут слабаком и бестолочью, так с чего я должен относиться к этим ублюдкам с уважением?

— Прекрати, — хмуро оборвал его Лю Синь. — Эти люди спасли нам жизнь. Ты многого не видел, но Гу Юшэн спасал меня множество раз, и я обязан ему. Как бы он ни вел себя по отношению ко мне, я не позволю тебе так отзываться о нем. Пусть он и зовет меня слабаком, ну и что с того? Я и есть слабак и многого не понимаю. Я не сильный и не такой умный, как Вэнь-гэ, но каждый раз, слыша подобное в свой адрес, я лишь убеждаюсь, что должен стать лучше и прикладывать больше усилий, чтобы прожить в этом мире как можно дольше, а не сгинуть от простой ягоды или поспешных решений.

Палочки в руках Тан Цзэмина с хрустом сломались. И Лю Синь вдруг краем сознания отметил, что при свете огня и со злым выражением лица тот уже выглядит не подростком, а юношей, который мало-помалу начинает проявлять свой характер.

— Спас тебя, говоришь? Я и сам мог это сделать. И ты не глупый и не слабый, тебе не нужно верить каждому оскорблению надменных сволочей, возомнивших о себе невесть что. Ты такой, какой есть, и тебе не нужно становиться лучше, потому что в моих глазах ты уже лучший. Это ты не понимаешь, как много ты сделал не только для меня, но и для других. Поэтому не стоит позволять кому-то оскорблять себя, да еще и оправдывать таких людей.

Глядя в подернутые темнотой злые глаза Тан Цзэмина, Лю Синь не мог найти слов для ответа. Дыхание его было ровным, а пальцы, нервно вцепившиеся в подол халата, со скрипом скомкали простую белую ткань. Сердце быстро билось в груди, подгоняя кровь к лицу. И как бы Лю Синь ни был уверен, что к этому времени он уже научился скрывать свои эмоции, когда требовалось, для Тан Цзэмина все было ясно видно в свете свечей. Это отразилось в уголках его губ, когда в янтарных глазах феникса напротив он разглядел смущение и благодарность.

Шум сильного ветра с улицы привлек их внимание, и они поспешили во двор. Подняв голову, Лю Синь прикрылся рукавом от острых бамбуковых листьев, которые вихрем кружились по сумрачному внутреннему дворику.

Со свистом рассекая воздух, Байлинь спикировал вниз. Почти у самой земли он расправил огромные крылья, чтобы замедлить движение, и осторожно опустил на каменный пол большую зеленую черепаху.

— Шуцзы! — обрадовался Лю Синь и поспешил к черепахе, которая, открыв рот, уже семенила к нему. Тан Цзэмин усмехнулся уголком губ и сложил руки на груди, тоже подходя ближе. Байлинь принялся скакать вокруг них, выпрашивая свою долю поглаживаний. Получив ее от Лю Синя, он юркнул в обеденный зал, из которого тут же послышался грохот тарелок.

Лю Синь обернулся к Тан Цзэмину и виновато сказал:

— Мы ведь хотели уехать всего на пару часов, а сами оставили их дома на несколько дней.

Тан Цзэмин покачал головой: они действительно повели себя небрежно. И пусть еды в доме оставалось в достатке — открытые мешки с кормом никогда плотно не завязывались, — уехать и бросить зверей было неправильно.

Шуцзы, почуяв воду, стоял на задних ластах, оперевшись передними о каменный борт лотосового пруда и намереваясь забраться туда. Байлинь стремительно выпорхнул с цзяоцзы в клюве и, подпихнув головой черепаху, позволил ей опрокинуться в грязный заросший пруд. Лю Синь закрыл лицо руками и застонал. Вода в этом пруду была такой вонючей, что черепаха, должно быть, будет благоухать этими ароматами еще несколько дней. Глядя на него, Тан Цзэмин почувствовал вдруг, как тьма в сердце отступает и дышать становится легче.

Ци тихим потоком заструилась по венам.

Глава 75. Туман

Тан Цзэмин проснулся за пару часов до рассвета, прерывисто дыша. Сердце колотилось так сильно, словно он только что пробежал несколько ли и теперь пытался перевести дух. Лю Синь все еще спал, свернувшись на соседней циновке. Поправив на нем одеяло и укрыв вторым, которое парень снова сбил к ногам в бесформенную кучу, Тан Цзэмин вышел из комнаты. Он всегда вставал на рассвете, в отличие от Лю Синя, который любил поспать до полудня. Однако это удавалось парню крайне редко. Еще вчера, проснувшись и не найдя его, Тан Цзэмин поразился, что тот вылез из постели пасмурным утром без особой на то причины.

Тан Цзэмин вышел на улицу и тут же замер, провожая взглядом юркнувшую из другой двери фигуру в ярких одеждах и слыша стук рисовых зерен, которые ронял убегающий толстячок. Судя по всему, тот утащил немного еды с кухни и теперь решил скрыться, как вор в утреннем тумане. Правда, ему не удавалось остаться незаметным: яркая кашая отчетливо виднелась сквозь утреннюю дымку, петляя из стороны в сторону. Вскинув бровь и понаблюдав за бегством монаха, пока тот не скрылся за углом одной из пристроек, Тан Цзэмин от души потянулся и направился на кухню, чтобы приготовить завтрак.

Лю Синь проснулся через пару часов. Пытаясь скрыть сонливость во влажных глазах, светящихся удовольствием от долгожданного отдыха, он с аппетитом съел приготовленные Тан Цзэмином суп с клецками и шарики из клейкого риса, посыпанные сахарным порошком, и теперь наслаждался чашей горячего чая, настоянного на финиках.

Тан Цзэмин, не сводивший с него глаз весь завтрак, заметил:

— Горы и чистый воздух идут тебе на пользу.

— Можно подумать, в Яотине воздуха мало, — улыбнулся в чашу чая Лю Синь.

— Там слишком душно и воняет. Особенно летом.

У Лю Синя вытянулось лицо:

— В нашем доме воняет?

Тан Цзэмин рассмеялся, подливая ему чай:

— Нет, но город никогда не сравнится с горами.

— Могу купить нам по душистому вееру.

Тан Цзэмин тут же вскинулся и умчался в комнату, но почти сразу вернулся, держа руки за спиной:

— Прости, что так поздно. Не мог подобрать нужный момент.

С этими словами он положил на стол красивую длинную коробочку.

Лю Синь отставил чашу и приоткрыл подарок, пытаясь скрыть любопытство. Белый веер поразительной красоты мягко лег в руки, источая приятный свежий запах, который не шел ни в какое сравнение с душистыми веерами от мастеров Яотина. Еще после гор Сюэ, в которых Лю Синь принял решение подарить один из таких Сяо Вэню, он никак не мог найти подходящего: все они имели удушливо-сладкие ароматы или ярко выраженные лесные, оставляя после себя скорее тошнотворный запах, чем приятный. Но этот веер пах свежестью, которую можно было ощутить только в горах. Помимо этого, Лю Синь различил едва уловимые древесные нотки, перемешанные с каплей полыни, которые не только затмевали окружающие запахи, но и прогоняли дурные мысли из головы.

С щелчком развернув веер, Лю Синь спрятал за ним улыбку и прикрыл глаза, глубоко вдыхая.

«Как приятно», — подумал он и вслух произнес:

— Прекрасный подарок! Спасибо, А’Мин.

Тан Цзэмин, сидевший напротив на коленях, подпер подбородок руками. Он выглядел как довольный волчонок, ожидавший похвалы за старания, будто вот-вот за его спиной появится пушистый хвост и начнет нетерпеливо хлестать по полу. Лю Синь тихо рассмеялся и погладил его по макушке. Тан Цзэмин подался вперед, подставляясь под теплую ладонь, точно и впрямь маленький зверь.

— Он сделан из белой ивы, — довольно сказал мальчик.

Лю Синь удивленно приподнял брови, вспоминая, что белая ива — одно из редчайших деревьев, растущих в этой местности. Видимо, подарок действительно был дорогим. Раздумывая о том, что же такого подарить Тан Цзэмину в благодарность за всю его заботу и внимание, Лю Синь продолжал обмахиваться веером.

— Лимин… На нем ведь лоза, верно? — спросил Тан Цзэмин.

Взяв меч, лежащий сбоку от Лю Синя, он опустил его на колени и провел пальцами по рукояти. Тан Цзэмин все еще помнил, как ивовая серебряная ветвь словно ожила в его руке, закручиваясь в спираль по лезвию, когда он сражался против стражников в резиденции той зимней ночью. Тогда режущие стальные листья изрубили гуань-дао всего за пару секунд, оставив от тяжелого мощного оружия На Сюин лишь жалкие щепки древка. Тан Цзэмин помнил, как влил духовную энергию в этот меч и ощутил силу живой стали, которая была способна искромсать все живое на своем пути.

«Воистину грозное оружие», — подумал он, скользя рукой по красным иероглифам имени под гардой. Даже мечи генералов не приводили Тан Цзэмина в такой трепет, хотя были больше и тяжелее, да и источали ауру куда более гнетущую, чем этот изящный тонкий клинок. Тан Цзэмин подумал о том, что оружие действительно отражает суть своего хозяина — Лю Синь выглядел так же: тонкий и изящный снаружи, он таил в себе опасность для тех, кто не знал всей его силы и способностей.

Подумав об этом, Тан Цзэмин пожалел, что духовной энергии у владельца этого меча и веера никогда не было, а значит, он не познает истинного потенциала своего оружия. Даже то, что от рождения Лю Синь был связан с ивой[37], выглядело как насмешка.

Утро выдалось чистым и ясным; солнце заливало гору, а свежесть травы напоминала о близящемся лете.

Тан Цзэмин, закатав по колено штаны и стоя в воде, расчищал лотосовый пруд, выкидывая из него мусор и обломки камней от разрушенного бортика, пока Шуцзы плавал рядом, поднимая со дна прелые листья. Лю Синь сидел на небольшом камне, читая свиток «Восьмеричного благородного пути спасения»[38], держа его одной рукой, а другой помешивая клей в небольшом котелке на огне. Они жили здесь уже пять дней, за которые монах так и не вышел к ним, все еще шарахаясь и прячась в лесу. Но Лю Синь изредка ловил любопытные взгляды в спину, когда подметал двор или разбирал обломки построек.

От нечего делать они с Тан Цзэмином решили привести это место в должный вид, чем и занимались последние пару дней. Заметив Лю Синя, оставившего меч и взявшего метлу, Тан Цзэмин оказался в недоумении: это было все равно что увидеть на благородном рысаке потрепанное седло, сплетенное из соломы. Совершенно неприемлемо! Попытавшись отобрать метлу, Тан Цзэмин получил только удивленный взгляд и уперевшийся в лоб длинный палец, заставивший мальчика остановиться на месте.

«В Цайцюнь Лю Синь и не таким занимался», — вспомнил Тан Цзэмин. Но ведь не теперь, когда их жизнь так изменилась! С безмолвного согласия Лю Синя хлопоты по хозяйству в доме на улице Инхуа легли на плечи Тан Цзэмина. А ему, казалось, было только в радость и совсем не трудно. Кое-как уговорив юношу сесть и заняться чем-то другим, Тан Цзэмин наскоро привел двор порядок и теперь ковырялся в пруду. Вонь, которую источал Шуцзы, становилась с каждым днем невыносимее — даже Байлинь теперь держался от друга подальше, а сама черепаха то и дело старалась пробраться в постель к Лю Синю или Тан Цзэмину, будя их среди ночи своим смрадом и довольно сопя.

Отложив книгу, Лю Синь снял с огня котелок с дымящимся клеем. Найдя вчера его рецепт, юноша вознамерился применить новые знания на практике, подклеив облупившийся верхний слой статуи Будды в главном зале. Вид полуразрушенных изваяний иногда вгонял его в дрожь.

Все эти дни Лю Синь только тренировался с мечом в одной из больших комнат или в лесу и читал книги, изнывая от безделья. Тан Цзэмин, напротив, чувствовал себя в пустом храме как рыба в воде. Его, казалось, совсем не смущало, что они были здесь совершенно одни, вдали от людей, под самыми облаками. Он вел себя уверенно и свободно, тогда как Лю Синя изредка все же продирал мороз по коже от мысли, что здесь было зверски убито больше ста человек.

Постепенно это место перестало выглядеть столь гиблым и мрачным: листья больше не валялись повсюду, а краску на облупившихся дверях и колоннах обновили. Им даже удалось починить двери нескольких спален и сжечь те, что были разбиты и окровавлены. Главный зал, в котором сейчас стоял Лю Синь, был открыт, давая обзор Тан Цзэмину. Помня о том, что где-то поблизости бродит странный тип, мальчик старался не выпускать Лю Синя из виду.

Быстро закончив с расчисткой пруда, Тан Цзэмин вылез и направился к нему. Уже подходя к главному залу, он услышал грозное ворчание Лю Синя.

Сразу поняв, в чем дело, Тан Цзэмин усмехнулся:

— Давай я приклею.

Лю Синь тут же нахмурился, упираясь одной рукой в бок, а другой — в статую. Вскинув брови, он посмотрел на Тан Цзэмина сверху вниз, точно хоть так намекая на свое превосходство, которое за последние дни потерпело значительный урон. Глядя на то, как Тан Цзэмин ловко справляется со всеми делами, мог ли он не чувствовать себя подавленным? Словно белорукий невежа, способный только книги читать! Каким-то образом Тан Цзэмин умудрился взять на себя все заботы об их быте: он готовил, таскал воду, занимался тяжелой работой, находил в лесу съедобные дикие овощи, ягоды и коренья, а вдобавок к этому не позволял Лю Синю марать руки. Видя все это, Лю Синь чувствовал, как ситуация выходит из-под контроля, будто он был не взрослым, а маленьким мальчиком, которому то и дело запрещали лезть в грязь и трогать тяжелые и острые вещи. И Лю Синя нешуточно пугало, насколько быстро он привык к этому, находя такую заботу приятной.

— Я что, по-твоему, не могу даже кусок известняка приклеить? Пойди и приготовь обед, если тебе нечем заняться.

Тан Цзэмин покивал, якобы безропотно соглашаясь с его словами, и вдруг прыснул:

— Если ты сейчас отпустишь, то кусок снова отвалится.

— Не отвалится! — фыркнул Лю Синь.

Тан Цзэмин сложил руки на груди и приподнял брови:

— Отвалится.

— А вот и нет!

— А вот и да!

С тихим шиком Лю Синь отстранился от статуи и взмахнул рукавами:

— Видишь, не отвалилась! — посмотрел он на Тан Цзэмина, донельзя довольный собой.

Тан Цзэмин лениво взглянул на статую. Пару мгновений ничего не происходило, а затем камень с тихим скрежетом откололся и рухнул на пол. Лю Синю хотелось взвыть, словно этот камень отдавил ему ногу. Не дав Тан Цзэмину и рта раскрыть, он вылетел из комнаты со словами:

— Пойду приготовлю обед!

Тан Цзэмин тихо рассмеялся ему вслед.

Уже после обеда, пока Тан Цзэмин отбивал рисовые лепешки, Лю Синь прогуливался по заднему двору храма. Произошедшее в этом месте не давало ему покоя. Поначалу весть об убийствах буддистов не дошла до ушей горожан — стражники старались не допустить слухов, чтобы не будоражить взволнованный народ еще больше. Однако толку от этого было мало — люди как-то прознали о произошедшем и впали в неистовство. Более того, они узнали и про резню на горячих источниках. Из-за этого сейчас народ как никогда не жаловал главу города — его авторитет падал с каждым днем все стремительнее. И хотя до новых восстаний было еще далеко, люди решительно выказывали свое недовольство. С городской площади даже сняли портрет Дун Чжунши, а на праздниках больше не звучали благодарственные песни в его честь. В этом ли заключалась цель темного заклинателя или же нет — было неясно. Дун Чжунши, казалось, в последнее время вовсе не волновали народные пересуды. Пока они не перерастали в городские бунты, он просто не обращал на них внимания, занятый наведением порядка в остальных городах, а теперь и вовсе заперся на несколько недель для уединенной медитации.

Лю Синь остановился, заведя руки за спину и смотря на небо. Тучи, показавшиеся на горизонте после обеда, предвещали еще пару сырых дней. Ноги Лю Синя уже зажили, однако в пасмурную погоду всегда ныли, отдаваясь легкой тупой болью, к которой он постепенно привык.

Лю Синь решил посидеть немного на скамье, откуда открывался вид на горы. Но неожиданно что-то привлекло его внимание. С минуту посмотрев на раскидистые кусты подле огромного ствола дерева баньяна, в которых терялся небольшой ручеек, Лю Синь подошел ближе и развел ветви руками. Расчистив заросли плюща, он увидел большой каменный диск, испещренный по кругу символами. Лю Синь провел пальцами по выбоинам в середине и задумался. Где-то он уже видел этот символ… Поразмыслив немного, он устремился внутрь храма.

Тан Цзэмин, заметив серьезное выражение лица Лю Синя, пролетевшего мимо кухни в один из залов, тут же отставил колотушку и побежал следом.

Лю Синь стоял у полок, перерывая книги. За время пребывания в храме некоторые из них он уже успел прочесть, а часть просто лениво просматривал, пытаясь заняться хоть чем-то.

— Она точно где-то здесь…

Тан Цзэмин подошел ближе, беря с полки книгу в мягком переплете:

— Ифу, что ты ищешь?

— Она должна быть где-то здесь, — не отрываясь от своего занятия, пробормотал Лю Синь, — я точно помню, что ставил ее сюда…

Он шарил по полке еще несколько минут и наконец воскликнул при виде книги в потрепанной серой обложке:

— Нашел!

Лю Синь уселся за один из ученических столов, кладя книгу перед собой. Тан Цзэмин тут же опустился рядом. На старой выцветшей обложке был изображен тот же символ, под которым виднелись три полустертых иероглифа.

Обведя их пальцем, Лю Синь прочел вслух:

— Добродетель, чистота, энергия.

Тан Цзэмин наклонился ниже, не совсем понимая, что так заинтересовало юношу. В большинстве религий существовали свои догматы, и в некоторых эти три иероглифа встречались довольно часто.

Пока он раздумывал над этим, Лю Синь продолжил:

— Я нашел вход на заднем дворе, на двери которого был этот символ. Нужно попасть туда.

Весь оставшийся день они пытались понять, как открыть проход, но, как ни старались, тот все не поддавался. Лю Синь устало опустился на камень, глядя, как Тан Цзэмин обрушивает тяжелый молот на каменный диск.

«Насколько же он силен…» — подумал Лю Синь, обмахиваясь веером и потирая висок, который отдавался тупой болью с каждым новым ударом.

— У меня разболелась голова, пойду прилягу. Ты тоже отдохни, не стоит так утруждаться. Вряд ли нам удастся открыть его без ключа, — указал он на выбоины в середине.

— Всякий камень можно разбить. — Тан Цзэмин утер пот со лба, опираясь на молот.

— Но не всякий молот на это способен. — Лю Синь направился внутрь, напоследок попросив его не задерживаться.

Глядя ему вслед, Тан Цзэмин вдруг ощутил такую лютую злость, что не успел даже удивиться, откуда столь темные чувства вообще возникли в его душе. Подхватив молот, он нанес еще несколько сильных ударов.

«Я не смогу?! Это я не смогу?!» — ярился Тан Цзэмин, не в силах справиться с негодованием. Он всегда думал, что отлично подавлял гнев, не позволяя ему пролиться на что-либо и дать понять людям, насколько сильно может быть зол. Но в этот момент, едва Лю Синь насмешливо усомнился в его возможностях, Тан Цзэмину вдруг показалось, что этот человек был самым ненавистным для него существом во всем мире.

Тяжело дыша, он посмотрел перед собой, поджимая губы и с хрустом стискивая рукоять тяжелого молота, который весил для него не больше бронзовой чаши. Грудь заливало жаром, словно кто-то опалил его пламенем из самого большого вулкана, а после оплел раскаленными цепями, не давая вырваться. И сколько бы вдохов он ни делал, агония не проходила, заставляя злиться еще сильнее. Вслед за этим Тан Цзэмин ощутил дрожь, охватившую тело с головы до ног, выкручивая суставы и едва не валя его наземь. Стиснув зубы, он с новыми силами принялся бить молотом, пока последние солнечные лучи не скрылись за горизонтом.

В ушах звенело, но будто совсем не от грохота, а от бьющейся крови, которую качало объятое ненавистью сердце. Краем сознания Тан Цзэмин удивился злости, какой ранее не испытывал никогда и ни к кому — даже к тем, кто был груб или небрежен с ним. Но сейчас Тан Цзэмину казалось, что Лю Синь, тот самый, что спас его и столько раз помогал, тот самый, что грел его в лучах своей заботы, был достоин самого жестокого презрения и ненависти за свои насмешки. Тан Цзэмин даже обрадовался его поспешному уходу, а после пожалел, что не может выплеснуть на него свою ненависть.

«Какого хрена!» — кричал он в душе, но губы лишь сложились в презрительную ухмылку, а руки сильнее сжали молот, нанося удар за ударом. Сознание сходило с ума от волны совершенно новых, доселе неизведанных злых чувств. Ему казалось, что в эту самую минуту он сам позволяет зверю внутри себя острыми клыками рвать все добрые побуждения и жрать их до последнего клочка, обгладывая кости.

В первые минуты внезапного безумия Тан Цзэмин еще мог ясно мыслить, не позволяя себе сделать ни шагу в сторону храма. Но теперь, когда внутри не осталось ни следа уважения или доброты, он медленно обернулся к пагоде, крепче перехватывая молот. Красный туман в глазах словно выстелил дорогу до храма, извиваясь по сочной траве. Грудь тяжело вздымалась, а тело покрылось холодным потом. Что-то клокотало внутри, побуждая броситься к ближайшему человеку и разорвать его в клочья, вымещая обиду и злость. Моргнув, Тан Цзэмин точно воочию увидел Лю Синя и тут же рванулся вперед, желая уничтожить надменную холодность в его взгляде. Но, насколько бы ни было разъярено сознание, уставшее тело сделало лишь шаг и запнулось. Рухнув на колени в ручей и уперевшись в каменистое дно руками, Тан Цзэмин замер.

— Что за… — Он приблизил к лицу дрожащие кончики пальцев и провел под глазами, светящимися слабым пурпуром, словно со дна его зрачков то и дело вспыхивали алые искры, оплетая синюю радужку.

Тан Цзэмин судорожно выдохнул и провел по воде несколько раз, желая избавиться от видения. Его лицо не может выражать такую свирепость, перекосившую рот и обнажившую в оскале верхний ряд зубов. Ужас обуял его, гася пламя внутри словно ушатом ледяной воды. Испарения от огня, поднявшиеся в голову, затмевали рассудок, и все теперь виделось хоть и через слабую, но все-таки дымку, а не сквозь огненный столб. Подобно тому, как в утреннем тумане можно разглядеть силуэт человека, точно так же сейчас Тан Цзэмин видел и понимал, что он чуть не натворил и на кого именно была направлена его злость. Сердце заполошно колотилось где-то в горле, мысли роились, будоража рассудок. Тан Цзэмина прошиб озноб. Глубоко дыша и видя не до конца прошедшую ненависть в пурпурном взгляде, он с силой ударил по отражению, желая разбить эту маску жестокого монстра, будто намертво приникшую к его лицу.

Так, упираясь руками в дно, он стоял, пока что-то не вынудило его приблизиться к поверхности. Тихий шепот на грани сознания звал к себе и манил окунуться в холодную воду, и Тан Цзэмин подчинился, видя перед собой сгущающийся туман и не в силах противостоять ему. Сильный импульс прострелил сердце, и в следующее мгновение Тан Цзэмин рухнул в ручей с головой.

Делая в воде глубокий судорожный вдох, он было подумал, что вот-вот захлебнется, но разум вдруг успокоился, а сердце замедлило ход, ровно отбивая тяжелый ритм в грудной клетке.

Вынырнув из ручья и сев на колени, Тан Цзэмин замер с закрытыми глазами на несколько долгих секунд, а затем приоткрыл веки, являя насыщенный пурпурный цвет радужек. Отражение в ручье вытягивало его силуэт; при взгляде на него казалось, что человек, сидящий у кромки воды, намного старше своего возраста. То был скорее высокий крепкий юноша, смотрящий вперед. Лицо его было окутано мраком и скрывалось от лунного света под раскидистыми ветвями баньяна, сливаясь с тьмой.

Неподалеку в бамбуковой роще раздался тихий треск, и в темноте возникла фигура. Тан Цзэмин тут же вскинулся на звук, устремляя в ту сторону хищно суженные глаза и выискивая в чаще оранжевый силуэт. Тонкие бледные губы приоткрылись в оскале. Он повел носом, ловя легкий ветер, и вытащил из наруча тонкое лезвие ножа, блеснувшее в лунном свете.

Когда он уже пригнулся для прыжка и носком сапога задел стоящий молот, с грохотом рухнувший на каменную плиту, из храма раздался окрик:

— Тан Цзэмин! А ну живо тащи сюда свою задницу! Я устал слушать этот грохот! Уверен, что звери на горе тоже тебе спасибо за это не скажут!

Тряхнув головой, он прогнал темное наваждение, в считаные мгновения отступившее от этого голоса. Тан Цзэмин тут же перевел растерянный взгляд с ножа на свое отражение и заметил, что пурпурные всполохи растворились в глазах, увлекаемые бегущей водой. Поднявшись на ноги и убрав нож, Тан Цзэмин поспешил внутрь, стараясь не думать о том, что только что произошло и что пробудило в его сердце злость и свирепость, а еще — желание окропить сочную травяную зелень чужой кровью.

Глава 76. Скотина

В следующие два дня Тан Цзэмин стал более раздражительным, остро реагируя на каждое слово Лю Синя, однако внешне никак не проявлял свое недовольство. Так что юноша даже не подозревал, что за спиной его то и дело костерят почем зря. Если раньше Тан Цзэмин усердно выполнял любые поручения и просьбы, то сейчас даже завтрак готовил спустя рукава, поэтому уже на следующий день забота о еде легла на плечи Лю Синя, которому надоело есть то пересоленную пищу, то коренья вместе с землей.

За обедом, когда Лю Синь попутно читал разложенную на столе книгу, Тан Цзэмин, подперев рукой голову, спросил:

— Когда мы вернемся в Яотин?

— Скоро.

— Когда?

Лю Синь устало вздохнул и посмотрел на него. Тан Цзэмин последние два дня только и делал, что ходил за ним хвостиком, канюча о возвращении в город, словно ни о чем другом думать не мог.

— Я думал, тебе не нравится в Яотине. Ты же говорил, что там воняет.

— Здесь тоже воняет! — фыркнул Тан Цзэмин и сложил руки на груди. — Мне здесь не нравится, я хочу домой!

— Ты можешь вернуться хоть сегодня. Я пошлю с тобой Байлиня, чтобы он доставил письмо господину Чэню. Пусть присмотрит за тобой, пока меня нет.

Тан Цзэмин тут же взвился, хлопнув ладонями о стол и приподнимаясь над ним:

— За мной не нужно присматривать! Я не ребенок!

Лю Синь понизил голос, серьезно глядя на него исподлобья:

— Тогда не веди себя как ребенок и прекрати капризничать.

Он почти сразу опустил взгляд в книгу, не замечая, как Тан Цзэмин стиснул кулаки, глядя на него злыми глазами и поджав губы.

Тан Цзэмин и сам не мог объяснить, почему так рвался обратно в город. Но ему нужно было вернуться в Яотин. Необходимо, будто от этого зависела его жизнь. И в то же время он был не намерен уезжать без Лю Синя. Двойственность ощущений и мыслей разрывала его на части, и все чаще Тан Цзэмину казалось, что кто-то нашептывает ему время от времени по ночам. А этой ночью он даже накричал на Лю Синя, чтобы тот замолчал, полагая, что это он что-то шепчет во сне. Лю Синь и впрямь ворочался, мучаясь от очередного кошмара. Только сегодня Тан Цзэмин не сделал того, что делал каждый раз, пытаясь успокоить его их песней, — он просто выбрался наружу и проспал остаток ночи на холодном крыльце, утащив с собой самое теплое одеяло. В горах было холодно, но злость в груди согревала жгучим огнем, поэтому теплая ткань так и провалялась в ногах до рассвета. Все в последние два дня раздражало Тан Цзэмина так сильно, что ему казалось, будто в него швырнули огромный улей и растревоженные пчелы то и дело кусают его, оставляя зуд, который невозможно было унять.

После обеда Лю Синь подошел к Байлиню, который сыто развалился во дворе, раскинув крылья и что-то клекоча себе под нос. Увидев юношу, он тут же подпрыгнул и заскакал на одном месте. Лю Синь улыбнулся, присаживаясь на одно колено. Немного поиграв с птицей, он сказал:

— Ты должен вернуться к нему.

Байлинь замер, поняв, о ком идет речь, и все его веселье тотчас сошло на нет.

— Ты должен быть рядом со своим человеком и защищать его, ты ведь понимаешь это? — посмотрел он на понурившуюся гарпию. — Отправляйся в город и присматривай за Вэнь-гэ. Если что-нибудь произойдет, дай мне знать. — Лю Синь пригладил перья, торчащие на птичьей макушке.

Байлинь тихо клекотнул, а после внезапно наклонился к своей лапе, к которой всегда был подвязан мешочек. Зарывшись в него клювом, гарпия вытащила маленький сигнальный факел. Лю Синь уже видел его действие на горячих источниках. Небольшое приспособление могло взмыть на несколько десятков чжанов вверх и дать знать гарпии, что Сяо Вэню нужна помощь. Лю Синь улыбнулся, принимая факел, и снова погладил птицу по голове, игнорируя «фырк» за спиной.

— Я тоже дам знать, если что-то случится, — добавил он.

Тан Цзэмин стоял, оперевшись плечом о балку под навесом и наблюдая за ними. Когда Лю Синь ушел, а гарпия, держа в лапах черепаху, готова была взмыть в воздух, Тан Цзэмин подошел к ней и тихо сказал:

— Если Гу Юшэн вернется в город раньше меня, сообщи мне.

Байлинь уставился на него немигающим взглядом, ни соглашаясь, ни отказываясь. Тан Цзэмин рывком схватил птицу за клюв и подтащил к себе.

— Ты меня понял? — понизив голос, спросил он. Байлинь закивал, а затем спешно поднял Шуцзы и улетел прочь.

Тан Цзэмин довольно вздохнул, с улыбкой упирая руки в бока, и направился в библиотеку, чтобы с удовольствием изорвать еще пару-тройку древних трактатов. Отчего-то в последнее время ему особенно сильно нравился звук рвущейся тонкой бумаги, хранящей десятки лет трудов здешних монахов.

Вечером закатное солнце близилось к горизонту, заливая горы огненным сиянием и порождая поистине потрясающий вид. Даже Лю Синь отвлекся от изучения книг и откинулся на балку крыльца, любуясь этой картиной. Последние лучи накрыли бамбуковый лес, отбрасывая длинные тени, а шапка красного солнца просвечивала сквозь стебли и казалась вратами в Небесное царство.

Несмотря на великолепный закат, который никогда не оставлял Тан Цзэмина равнодушным, сейчас все его отношение сводилось к одному простому «фу!». Весь день он слонялся без дела, то отскребая облупившуюся краску с пагодных колонн, то гоняясь за дикими курицами в подлеске, то сбивая стебли бамбука тяжелым молотом, отчего пригорок возле реки облысел еще до вечера. Не найдя больше никакого занятия, он вновь принялся хвостиком ходить за Лю Синем, а когда тот ушел неизвестно куда, все же отыскал его на заднем дворе. Судя по всему, парень скрылся, чтобы в тишине и покое почитать, но Тан Цзэмин, развалившись рядом, то и дело дергал его за руку, глядя сквозь тонкие пальцы и зарывшись носом в ладонь. А когда не увидел реакции от Лю Синя — тот даже глаз на него за все это время не опустил, — то обнажил зубы, тихо зарычав, и, открыв рот, подался ближе к запястью.

— Ай! — потрясенно воскликнул Лю Синь. — Ты чего бросаешься, как собака?

Тан Цзэмин, довольный, что на него наконец обратили внимание, протянул:

— Я хочу есть. Приготовь мне немного риса с рубленой курицей и добавь сычуаньского перца с красным маслом.

Лю Синь растерялся и, потерев запястье, спросил:

— Почему сам не приготовишь?

— Сам ведь сказал, что я ребенок, — усмехнулся Тан Цзэмин, переворачиваясь на живот и болтая ногами в воздухе. — Ты должен заботиться обо мне.

«Ты демоненок», — мысленно выдохнул Лю Синь и почувствовал укол в сердце, словно его проткнули острой иглой. Все верно, он старший, а оказавшись под балующим вниманием Тан Цзэмина, в последние дни совсем расслабился, сгружая все хлопоты на мальчика. Все-таки он слишком углубился в трактаты по медицине, которые внезапно отыскались на полках, и совсем забросил дела. Устыдившись и получив укоризненное замечание, Лю Синь встал, желая порадовать подопечного особенно вкусным ужином.

Тан Цзэмин, проводив юношу немигающим острым взглядом, хмыкнул и посмотрел на книгу, которую тот оставил на крыльце. Вырвав пару страниц, мальчик перевернулся на спину и принялся шарить глазами по написанному. Не найдя ничего интересного, он скомкал листы и стал швырять их в двух ворон, сидящих на ветке. Спустя некоторое время уловив ароматный запах с кухни, Тан Цзэмин побежал туда. С обеда уже прошло много времени, а Лю Синь отчего-то всегда питался строго по расписанию, редко позволяя перекусы, что в последние дни злило Тан Цзэмина еще больше. Подходя к кухне, он ощутил сильный приступ голода, жалящий цепями нутро, и, едва не поперхнувшись слюной, распахнул дверь.

Лю Синь стоял посреди кухни возле длинного стола. Закатав рукава по локоть, он лепил шаобины[39] и выкладывал их в ровный ряд. Пухленькие ровные кругляши лежали на железном листе один к одному; рядом стояли мука и приправы, а также семь или восемь плошек с разными начинками, начиная от рубленых побегов молодого бамбука, дикой капусты, фасоли и риса и заканчивая фаршем, от которого до порога долетал запах свеженарезанных овощей, перемешанных с сухой кукурузой и маслом. В котелке в углу кипел загустевший тофу[40], поднимая клубы пара и наполняя кухню приятным пряным ароматом. Тонко скатанная лапша уже была отварена и покоилась в глубокой чаше на обеденном столе, посыпанная тонко нарезанным луком и поблескивая от масла. А вокруг нее в мисках лежали приправы и добавки к основному блюду. Сбоку стоял салат из дикой капусты, приправленный острым сычуаньским перцем и красным маслом с обжаренными семенами кунжута. Блюда были аккуратно разложены — даже лапша лежала, свернутая одна к одной, — и всем своим видом говорили о том, что Лю Синь хотел извиниться за ранее допущенную небрежность и приготовить как можно больше разнообразных яств.

Тан Цзэмин почувствовал, как верхняя губа задрожала, а брови поползли к переносице. Осмотрев всю кухню и остановив взгляд на Лю Сине, который потер щеку, оставляя на ней немного муки, он с прохладой спросил:

— Это что такое?

Лю Синь обернулся, расплываясь в неловкой улыбке:

— А… ты уже пришел? Еще немного, и будет готово. Можешь пока разлить чай.

Тан Цзэмин моргнул, ощущая, как цепи натягиваются сильнее, опутывая нутро и жаля ребра. Даже не попытавшись сдержаться, он громко сказал:

— Я ведь просил приготовить курицу!

Лю Синь на миг замер и, подняв взгляд, растерянно ответил:

— Знаешь ведь, что я не ем мясо.

— А я вот ем! Тебя никто не заставляет его есть!

Лю Синю стало неуютно, когда он увидел, что мальчик разозлен не на шутку. Тан Цзэмин никогда не показывал недовольства его предпочтениями в еде и сам старался не есть при Лю Сине мяса, хотя юноша просил его не ущемлять себя ему во благо, а Тан Цзэмин всегда отмахивался тем, что уже перекусил в городе. Поскольку в последние месяцы Лю Синь был завален работой и им удавалось лишь позавтракать и поужинать вместе, да и то не всегда, это не доставляло обоим особых неудобств. Лю Синь знал, что Тан Цзэмин часто ест в городе блюда, которые ему нравятся и которые сам он приготовить не может, потому и оставлял мальчику достаточно денег, чтобы тот мог вдоволь насладиться вкусной едой. В их доме редко водилось мясо, и, лишь когда они ждали гостей, Тан Цзэмин закупал все необходимое и готовил сам. Лю Синь был благодарен за это, но время от времени чувствовал себя виноватым, словно лишал его нормальной жизни, раз сам столь убог в своих вкусах. Подтверждая его давнее волнение, Тан Цзэмин в гневе выкрикнул:

— Что такого сложного в приготовлении мяса?! Я не прошу тебя убивать кого-то, оно уже мертвое!

Лю Синь подступил ближе, не зная, как успокоить разбушевавшегося мальчика. Тан Цзэмин тяжело дышал, глядя на него покрасневшими глазами, в которых плескались обида и злость.

— А’Мин, я не могу готовить такую еду…

— А что ты вообще можешь из того, что мне нравится?! Почему только я всегда отказываюсь от всего, что мне действительно хочется, ради тебя, а ты в ответ даже не можешь приготовить мне нормальной еды! Как насчет моих желаний, а?! — После этих слов Тан Цзэмина словно обуяли самые настоящие ненависть и безумие.

В два шага преодолев расстояние до стола, он опрокинул все стоящие на нем тарелки. Грохот заполнил кухню, пока Тан Цзэмин топтал и пинал всю снедь, расшвыривая ее вокруг. Несколько чаш угодили Лю Синю в ноги, и тот отступил, не в силах вымолвить ни слова от растерянности и глядя на мальчика во все глаза. Тан Цзэмин развернулся, сверкая злым взглядом.

Тяжело дыша, он продолжал обвинения, чувствуя жгучую ярость внутри:

— Ты только и делаешь, что читаешь свои тупые книжонки и строишь из себя невесть что, а сам даже не в состоянии приготовить ничего нормального! Кто вообще ест одну траву, а?! — Он опрокинул миску с мукой, которая пылью заволокла всю кухню, скрывая Лю Синя за облаком. Сам юноша так и не понял — его глаза заслезились от мучной пыли или от обвинений, которых он так страшился? Тан Цзэмин сбил железный лист. Тот шарахнул по котелку с тофу, и шаобины покатились по полу, расплескивая начинку и масло.

— Я не могу постоянно есть одни только овощи, я ведь не скотина! — выкрикнул Тан Цзэмин, страшным взглядом пронзая Лю Синя.

К тому времени мука уже осела, а перевернутый котелок с кипящим тофу больше не извергал клубы пара. Юноша стоял, опустив голову. Лю Синь был одет в нижний светло-серый халат, на подоле которого сейчас цвели красные пятна перца и масла. Кипяток уже добрался до его сапог и промочил мягкую ткань. Посмотрев на них, Тан Цзэмин скривился: даже в одежде этого человека не было ничего, что могло бы его защитить. К чему ему меч, если даже обычный кипяток может ранить его, пропитав сапоги из хоть и плотной, но все-таки ткани, а не кожи. Усмехнувшись своим мыслям, Тан Цзэмин медленно поднял глаза, видя красные прожилки, оплетающие светлый силуэт, и внезапно замер.

Юноша посреди разрушенной кухни походил на неприкаянное привидение, не осознающее своего возвращения в мир смертных. Вниз по бледной тонкой ладони Лю Синя стекала струйка крови, и, лишь взглянув на его предплечье, Тан Цзэмин увидел тонкий порез на рукаве, пропитавшийся красным. Вид этой крови стал сигнальным огнем, натягивая цепи до предела и дробя кости. Казалось, красные капли были единственным ярким пятном во всей кухне. Что-то внутри Тан Цзэмина усилило их запах и цвет, заставляя его неотрывно следить за алыми горошинами, с тихим стуком разбивающимися о пол. Нутро опалило огнем, поднявшимся до самой головы. Тан Цзэмину казалось, что, если бы все его кости и внутренности передробили в фарш и посыпали солью, ему не было бы так больно, как сейчас.

Через мгновение Лю Синь пришел в себя и повернулся к нему спиной. Это заставило Тан Цзэмина очнуться.

Мотнув головой, он отступил к выходу и прохрипел:

— Я посплю сегодня на крыльце.

С этими словами Тан Цзэмин быстро вышел за дверь. Ускоряя шаг, вскоре он перешел на бег и вылетел на задний двор.

Бамбуковый лес был окутан темнотой, а лунный свет, скрывшийся за облаками, освещал лишь верхушки стеблей, скрывая чащу во мраке.

Когда Тан Цзэмин достиг ручья, он уже не осознавал ни себя, ни содеянного. Внутри колотилось только желание утолить лютый голод, сжиравший внутренности вместе со всеми светлыми чувствами, что и так в последние дни ушли на самое дно. Одним прыжком перемахнув ручей и оставив в отражении лишь пару сияющих пурпуром глаз, Тан Цзэмин на ходу выхватил из наруча нож, скрываясь во мраке рощи.

Глава 77. Последний лепесток

Раздражающий солнечный луч мазнул по лицу, путаясь в длинных ресницах. Дрогнув, веки тяжело приоткрылись, и пара синих глаз посмотрела прямо перед собой, едва различая очертания навеса.

Тан Цзэмин прижал руку ко лбу, приподнимаясь и морщась. Голова раскалывалась от стучащей в висках крови. Он тихо застонал. Оглянувшись по сторонам, Тан Цзэмин обнаружил себя лежащим на дощатом полу заднего крыльца. Отсюда виднелся и ручей, и то самое дерево, возле которого он оставил вчера тяжелый молот. С тихим кряхтением встав и придерживаясь за балку, Тан Цзэмин ощутил, как все тело ломит и выкручивает от боли, а ноги гудят, словно он пробегал всю ночь напролет. Так он чувствовал себя только однажды — когда перебрал вина и промучился от сильного похмелья весь день, превозмогая боль и усталость, а также сильную жажду. Тяжело сглотнув и уставившись на ручей, Тан Цзэмин приблизился к нему и упал на колени, чтобы зачерпнуть воды и смочить саднящее горло.

Протянув руки, он еле подавил крик, уставившись на окровавленные ладони. Подскочив с земли и осмотрев себя сверху донизу, он едва устоял на ногах от этого вида и оперся о большой камень. Его сапоги были в грязи, а подол халата — кое-где рваным, с налипшими сгустками чего-то темного; весь торс и руки до локтей перемазаны бурыми разводами засохшей крови, которая на солнце источала жуткий металлический смрад со сладковатыми нотками.

Тан Цзэмин тяжело дышал, не в силах остановить панику, подкатывающую к горлу, а в следующее мгновение согнулся, падая на колени и опустошая желудок. Зайдясь в приступе сильного кашля и часто, рвано дыша, он дрожал от страха и боли, вновь прострелившей грудь, словно под его ребра с каждым вдохом вгоняли кинжал.

— Я кого-то убил, я кого-то убил… — в ужасе шептал Тан Цзэмин, обхватив голову руками.

Он кое-как дополз до ручья и рухнул в воду, принявшись стирать кровавые разводы, которые обнаружились даже на шее и лице. Казалось, он весь пропитался кровью, и даже его темные волосы стали багрово-коричневыми. Крови было так много, что она явно принадлежала не курице и не фазану, которых он видел днем. Подвывая, Тан Цзэмин с остервенением отмывался, краем глаза подмечая, как ручей становится красным, убегая в лес. При мысли о том, что в бамбуковой роще был всего один человек, а судя по кровавым следам, именно там Тан Цзэмин и провел прошлую ночь, стало совсем невыносимо. Закрыв руками лицо, он зарыдал, не в силах совладать с ужасом, сковавшим сердце.

Он не знал, сколько просидел так, содрогаясь от всхлипов, но звук из храма привел его в чувство.

Чистый звон меча, рассекающего воздух, отражался от стен и эхом разносился по округе. За эти дни Тан Цзэмин уже привык слышать его, поэтому осознание того, что Лю Синь уже проснулся, привело мальчика в животный ужас. Не хватало еще, чтобы юноша увидел его в таком состоянии: с чужой кровью на руках и ножом, валяющимся у ног! Давясь болью и страхом, Тан Цзэмин поднялся на дрожащие ноги и принялся в спешке наводить порядок вокруг, стирая кровь с камней и засыпая ее опавшими листьями. После он спустился к реке и нырнул в нее с головой, борясь с желанием утопиться и позволяя воде смыть остатки крови. Солнечное утро никак не вязалось с осознанием трагедии, но хотя бы больше не злило, словно раздражающий голод наконец отступил. Подумав об этом, Тан Цзэмин едва удержался от нового приступа тошноты.

Полчаса потребовалось на то, чтобы он хоть немного собрался с мыслями и двинулся в лес. Больше всего на свете ему хотелось бежать без оглядки, но осознание содеянного толкало Тан Цзэмина в спину. Он должен был увидеть, что натворил этой ночью, и ответить за это. Он шел, едва различая дорогу от застилавших глаза слез, по кровавому следу, ведущему в чащу.

«Я загнал человека, я загнал человека», — стучало где-то в затылке, отчего Тан Цзэмин пару раз падал наземь, содрогаясь в приступах ужаса и вины. Тяжкий грех на сердце едва позволял дышать. Не было ни мыслей, ни вопросов: что с ним происходило и почему? Что стало поводом для безумства и что подтолкнуло его выхватить нож? И что пробудило в нем такой голод, который невозможно было утолить ни едой, ни питьем? Лишь кровь помогла ему немного облегчить жажду, благодаря чему он сейчас в более-менее здравом рассудке шел вперед.

Кровь стала намного ярче и гуще, когда Тан Цзэмин добрел до небольшого обрыва. Лежавшее рядом трухлявое дерево обнажало свои кряжистые корни, уже поросшие мхом. Тан Цзэмин увидел окровавленный отпечаток своей руки, уже впитавшийся в зелень. На осознание того, что стоит сделать лишь шаг, и он увидит тело, потребовалось долгое время, за которое Тан Цзэмин пережил еще один приступ ненависти к себе.

Тяжело дыша и сжимая кулаки, Тан Цзэмин на подгибающихся ногах шагнул к краю. Перед глазами потемнело, едва лишь он увидел внизу меж корней оранжевый окровавленный лоскут. Тан Цзэмин упал на колени, глядя перед собой и сминая в руках окровавленную грязь и траву.

Мертвое тело рыжей пумы, лежащее внизу, за ночь почти полностью растащили росомахи и сейчас скалились неподалеку, не решаясь приблизиться к человеку.

Тан Цзэмин едва не потерял сознание от оглушительной волны облегчения. Валун с сердца рухнул под ноги, раскалываясь вдребезги. Но остаточное чувство вины по-прежнему сдавливало горло, позволяя делать лишь неглубокие вдохи. Тан Цзэмин привалился спиной к трухлявому дереву и поднял мутный взгляд на лес перед собой. Он долго сидел так, успокаивая едва не выскочившее сердце, а потом увидел среди деревьев толстячка, спокойно бредущего к реке с котелком и удочкой.

Лишь спустя час Тан Цзэмину наконец удалось справиться с душевными муками.

Вернувшись обратно, Тан Цзэмин просидел у реки до обеда, пытаясь медитировать. Как бы он ни злился на Гу Юшэна, судя по всему, слова наставника о том, что состояние внутреннего покоя и контроля гнева необходимо, были не пустым звуком. Но сколько Тан Цзэмин ни пытался, ему не удавалось сосредоточиться ни на чем, кроме вчерашних событий. Он отчетливо помнил, как сносил со столов все блюда, разбивая их о стены и топча ногами; помнил все слова, сказанные в ярости, а также бледность Лю Синя, чей профиль так и стоял перед глазами. Тан Цзэмин помнил все это ясно и четко, однако не мог найти в себе ни толики жалости или вины, не желая ступать на порог храма и видеть ненависть во взгляде юноши. Краем сознания он понимал, что был неправ, но в душе не мог отыскать отклика, чтобы попросить прощения. Тан Цзэмин не чувствовал вины, наоборот: вспоминая вчерашние события, он отчего-то снова ощущал нарастающую злость. Как будто что-то рычащее внутри задирало рогатую голову, беснуясь и просясь на волю, чтобы вдоволь нарезвиться и успокоиться, снова вкусив чужой крови.

Изо всех сил стараясь подавлять эти чувства, Тан Цзэмин пытался сосредоточиться на внутреннем покое и привести ци в порядок. Но вскоре понял, что ни первое, ни второе ему не удается. Стоило лишь на внутренней стороне век возникнуть вчерашней сцене, где капли крови разбивались о кухонный пол, как покой покидал Тан Цзэмина, а ци вновь скрылась, будто и не текла никогда по его меридианам. Когда злость с новыми силами заклокотала внутри, а кровь застучала в затылке, Тан Цзэмин напрягся, услышав за спиной тихую поступь. Закатив глаза и повернув голову, он увидел Лю Синя, одетого в чистый нижний халат и идущего по траве босиком в его сторону.

«Ну надо же, — усмехнулся Тан Цзэмин про себя, — какие мы чистые с самого утра, а лицо так и светится… Кстати, чем оно там светится? — Он прищурился на непроницаемое лицо юноши и вновь отвернулся. — Конечно. Сухой и неинтересный, как и все его книжки».

Невольно осмотрев себя, Тан Цзэмин почувствовал отвращение к своему внешнему виду, ведь сам он выглядел не лучшим образом, сидя в мокром и рваном халате, провонявшем грязью и речной водой. Лю Синь с тихим стуком поставил небольшой столик с чайничком и единственной пиалой из голубой глины. Даже несмотря на легкий ветер, отчетливый приятный аромат отвара окутал Тан Цзэмина, заставив заинтересованно покоситься на юношу, расположившегося справа.

Лицо Лю Синя ничего не выражало — ни злости, ни обиды. Казалось, о вчерашнем вечере напоминает только аккуратно зашитый на предплечье широкий рукав. Придержав его, Лю Синь медленно наполнил чашу полупрозрачным отваром и пододвинул ее Тан Цзэмину. Тот лишь фыркнул, отворачиваясь.

— Травить меня будешь? — спросил Тан Цзэмин, помня о наказаниях Гу Юшэна, который называл это «новым этапом тренировок» всякий раз, стоило ему только провиниться или ослушаться.

— Пей.

— Что это? — принюхался Тан Цзэмин. От вкусного запаха пробудился настоящий голод, и он вдруг вспомнил, что не ел уже сутки.

— Просто выпей, — устало выдохнул Лю Синь, отворачиваясь к реке и так и не встретившись взглядом с Тан Цзэмином. Присмотревшись чуть внимательнее, Тан Цзэмин понял, что ошибся. Лицо Лю Синя действительно не отражало никаких обид или злости, но было явно бледнее обычного, а под глазами пролегли заметные серые тени, дававшие знать о бессонной ночи.

Поджав губы, Тан Цзэмин одним движением повернулся и подсел ближе к столу. Недоверчиво посмотрев на чашу, он в три глотка осушил ее и, сложив руки на груди, точно так же, как и Лю Синь, отвернулся к реке. Спустя всего пару минут Тан Цзэмин вдруг глубоко и легко задышал, чувствуя, как что-то внутри с шипением плавит ненавистные цепи, паром сметая завесу перед глазами и давая осознать в полной мере, что и с кем он творил в последние дни и кого именно он назвал… скотиной.

Река постепенно теряла свою четкость, и лишь тогда Тан Цзэмин понял, что глаза заволокло слезами. Опустив скрещенные на груди руки, он растерянно шарил взглядом перед собой, не находя смелости повернуться к Лю Синю. Стыд накрыл его с головой, погребая жгучую ненависть. Спустя несколько попыток, Тан Цзэмин все же сумел поднять взгляд на Лю Синя, да и то лишь на пару мгновений, после чего вновь виновато опустил глаза на маленький столик. Вся его фигура, еще пару минут назад излучавшая уверенность и надменность, съежилась, будто стараясь стать еще меньше, а может, и вовсе провалиться сквозь землю. Хищный зверь внутри превратился в маленького щенка, скулящего и раздирающего сердце острыми когтями.

Спустя еще пару минут Лю Синь первым нарушил молчание.

— Это успокаивающий отвар на основе последнего лепестка парящего лотоса[41], что у меня был, — сказал он, по-прежнему глядя на реку. — Я понимаю, что новая местность и тишина этой горы тебе надоели. Вечером я отвезу тебя обратно в город.

«Город? — переполошился Тан Цзэмин, растерянно смотря на то, как Лю Синь ставит голубую пиалу на подставку и поднимает столик, чтобы уйти. — Какой еще город? Вонючий Яотин? Я не хочу в Яотин!» Но как бы ни кричал он внутри, вслух не посмел повысить голос. Приподнявшись на коленях, Тан Цзэмин взволнованно произнес Лю Синю в спину:

— Ифу, прости меня и не отсылай обратно! Ты прав, я просто испугался и переволновался, только прошу, не отсылай обратно!

Лю Синь остановился. Казалось, он тщательно взвешивает все за и против этой просьбы, а Тан Цзэмин в это время уже решил, что если услышит отказ, то тут же упадет ниц перед ним, моля о прощении, и будет ползать в ногах до тех пор, пока его не простят. Он так или иначе вернется на эту гору! И не позволит Лю Синю находиться здесь одному! Но он не хотел делать это втайне — множество секретов и так тяготили душу и сердце день ото дня.

Лю Синь тихо вздохнул, приняв наконец решение:

— Ступай и убери весь беспорядок, что ты учинил.

Тан Цзэмин почувствовал, как все нутро озаряется солнечным светом, прогоняя тревогу и мрак. С готовностью вскочив на ноги, он уже понесся на кухню, как услышал вдогонку:

— А также приберись в библиотеке, которую ты переворошил еще в первые дни. И перепиши все книги и свитки, что ты разорвал и испортил.

Голос юноши был прохладным и серьезным, не терпящим возражений. Пройдя мимо застывшего Тан Цзэмина, который пристыженно вжал голову в плечи, он скрылся в пагоде и плотно закрыл за собой дверь.

Весь день Тан Цзэмин носился по храму. Казалось, он был одновременно повсюду, исправляя причиненный ущерб. Лю Синь все так же не смотрел на него, сидя на крыльце внутреннего двора за столом и выписывая что-то из книг в свою собственную, которую всегда носил с собой. Тан Цзэмин то и дело проносился мимо него то с метлами, то с кипами свитков, бросая на юношу жалобные взгляды и желая уловить хоть мгновение блеска расплавленного золота. Но Лю Синь не отрывался от своих дел и не обращал на него внимания.

Более-менее наведя порядок, Тан Цзэмин не забыл и про поздний обед. Найдя на кухне двух куриц, что притащил вчера Лю Синю, словно дикий зверь с охоты, он отнес их к берегу реки, где обычно рыбачил монах. А после вернулся и воссоздал вчерашний испорченный ужин, добавив к нему любимые сладости юноши, насколько позволил их скудный провиант.

За трапезой Тан Цзэмин так и не нашел слов, кроме извинений, на что Лю Синь лишь кивнул, продолжая есть в тишине. Самому Тан Цзэмину кусок в горло не лез, несмотря на то что он был жутко голоден. Впервые на его памяти их обед проходил в таком неловком гнетущем молчании, когда одного сжирало чувство вины, а другой был подавлен и отстранен.

Уже поздним вечером, когда пришло время готовиться ко сну, Тан Цзэмин неуверенно переступил порог комнаты, переводя растерянный взгляд с Лю Синя, уже лежавшего под одеялом, на вторую циновку. Словно заметив его метания, юноша с тихим вздохом повернулся к его циновке, на что Тан Цзэмин едва не подскочил от радости.

В мгновение ока он юркнул под одеяло. Тан Цзэмин, едва дыша, замер, страшась, что Лю Синь вот-вот отвернется, но тот лишь прикрыл глаза.

На подоконнике сидели два соловья. Один из них, нахохлившись, притопывал лапкой, словно выражая обиду. Другой, чуть поменьше, понуро сидел рядом и выглядел виноватым. В какой-то момент первый соловей попытался улететь, но второй осторожно потёрся головой о его крыло и защебетал.

Тан Цзэмин глубоко вздохнул и несколько минут подбирал слова, прежде чем несмело спросить:

— Ты… злишься на меня?

— …Нет.

— Почему? — искренне удивился Тан Цзэмин.

Лю Синь молчал несколько мгновений, прежде чем тихо ответить, глядя на темную стену перед собой:

— Потому что ты моя семья. Нас всего двое в ней. Как мы можем злиться друг на друга всерьез?

Сердце Тан Цзэмина сжалось после этих слов, и к горлу подступил горький ком. Моргнув влажными глазами, он тяжело вздохнул и тут же увидел капли, скользнувшие по щекам юноши.

— Не плачь, — тихо попросил Лю Синь дрогнувшим голосом. Тан Цзэмин до крови прикусил губу, понимая, что единственной скотиной из них двоих был он сам.

Глава 78. Фазы луны

Следующие три дня Лю Синь провел за изучением книг и свитков, ломая голову, как отпереть дверь. Защитный механизм был столь мудреным, что становилось ясно: ни грубой силой, ни отмычками его не открыть. Несмотря на ежедневное изучение местных текстов, ему так и не удалось разгадать письмена на древнем языке, похожем на санскрит, которые вились на диске по кругу. Однако кое-что Лю Синь все же выяснил: судя по всему, дверь находилась под защитой не только ключа, но и заклинания, не позволяющего войти внутрь так просто, о чем свидетельствовали почти стертые символы у замочной скважины. Придя к такому выводу, Лю Синь оставил книги и принялся подкармливать монаха, который все чаще мелькал в подлеске, выглядывая из-за деревьев и полагая, что его толстую фигуру может скрыть ствол бамбука или папоротниковый куст.

Проснувшись очередным утром, Тан Цзэмин не обнаружил Лю Синя. Мигом подскочив, он отправился на поиски, но ни в библиотеке, ни в бамбуковой роще юноши не было. Обежав весь храм несколько раз, Тан Цзэмин наконец нашел его у реки. Лю Синь в закатанных по колено белых штанах и нижней рубахе стоял в воде и выбрасывал то одну, то другую руку, окуная их в ледяную реку.

Тан Цзэмин все еще чувствовал себя виноватым, поэтому, проглотив горький ком, понуро побрел по склону вниз. Хоть Лю Синь и не говорил об обидах, мальчик видел, каким неуверенным тот стал на кухне, просыпая то соль, то крупы. Так что, отбросив мысли о мясе, Тан Цзэмин опять перетряхнул библиотеку в поисках кулинарных книг и принялся ежедневно радовать своего ифу новыми овощными блюдами. Благо монахи в большинстве своем не были мясоедами, и десятки рецептов потекли ему в руки с первых же полок. Уплетая за обе щеки овощные блюда, Тан Цзэмин ни на что не смел жаловаться, желая как можно скорее развеять это гнетущее молчание и неловкость, сопровождавшие их теперь за столом. Он даже не охотился в последнее время, вспоминая кровь на руках и чувствуя легкое отвращение к такой пище. А сейчас, видя Лю Синя, ловящего рыбу, он расстроился еще больше из-за того, что подтолкнул парня наступить себе на горло и изменить своим принципам.

Открыв и закрыв рот несколько раз, Тан Цзэмин виновато сказал:

— Ифу, тебе не нужно ловить рыбу ради меня. Мне правда нравится есть овощи, все в порядке…

— А? — разогнулся Лю Синь. Щурясь от солнца, он взглянул на Тан Цзэмина. — Что ты сказал?

Тан Цзэмин вздохнул, прикрывая глаза:

— Сам же видишь, что я не охочусь в последнее время, хотя могу просто уйти в лес… Не лови рыбу, ифу, пойдем обратно в храм.

Лю Синь хмыкнул, вновь наклоняясь к воде. Спустя некоторое время он покосился на понурого Тан Цзэмина, теребящего халат на берегу.

— С чего ты решил, что я ловлю ее для тебя?

— Ты решил попробовать мясо? — растерялся Тан Цзэмин. — Тогда… тогда я могу запечь его для тебя на костре с овощами и специями! Или нафаршировать зеленью, тебе очень пон…

— Нет, я не ем ни мясо, ни рыбу, — отрезал Лю Синь, вновь выбрасывая руку в воду. Тан Цзэмин прикусил губу, думая о мотивах юноши. Внезапная догадка опалила все нутро:

— Неужели ты ловишь ее для того, чтобы приготовить еду этому монаху?

Догадка эта, вопреки облегчению от того, что сам Лю Синь не перешел черту своих предпочтений в пище, все же принесла неприятное жжение, затопившее грудь до самого горла. Склонив голову, Тан Цзэмин раздумывал, как бы так показать свое недовольство, чтобы Лю Синь не обиделся. Ни кричать, ни злиться при нем он не смел, но и терпеть то, чтобы парень специально готовил кому-то другому, он был не в силах. В последнее время отчего-то становилось неприятно даже от одной мысли, что стряпню Лю Синя попробует кто-то, помимо него. Потому-то Тан Цзэмин и прятал миски, выставленные для монаха, и возвращал их на место тогда, когда Лю Синь совершал обход. Он оставлял еду нетронутой, чтобы Лю Синь как можно скорее оставил затею с подкармливанием и вновь готовил только ему. Вместо этого Тан Цзэмин оставлял для монаха мешочки с рисом и специями, чтобы хоть как-то возместить его лишения, а заодно прикормить.

Лю Синь тем временем с усмешкой протянул:

— Еще попытка?

Тан Цзэмин прикрыл глаза, медленно выдыхая. Излюбленным занятием Лю Синя в последние дни были насмешки, будто так он мог потешить свою уязвленную гордость и припомнить обиды, глумливо не давая забыть Тан Цзэмину о провинности, хоть и не злясь всерьез. Он дразнил его, как щенка, забавляясь. Тан Цзэмин был не против. Благо с ним вообще разговаривали после того, что он совершил, а поддразнивания он как-нибудь переживет.

То и дело откидывая высокий хвост за плечи, Лю Синь сосредоточенно пронзал холодную воду резкими движениями. Он уже который час пытался поймать хоть одну рыбешку и лишь досадливо поджимал губы, когда те ускользали прямо из рук. Кто бы мог подумать, что рыбалка такое трудное дело! Тем временем Тан Цзэмин, не в состоянии понять действия юноши, боролся с тоской на душе.

Кинув взгляд на этого маленького провинившегося щенка, который едва не скулил с берега, Лю Синь усмехнулся. Увидев в воде маленькую толстую рыбку, он вновь резко выбросил руку и наконец ответил:

— Я ловлю ее не для того, чтобы есть. Я тренируюсь.

Тан Цзэмин распахнул глаза, уставившись на него, а Лю Синь продолжил, не прерывая свое занятие:

— Рыба скользкая и верткая. Чтобы поймать ее, нужна резкость движений и концентрация.

«Еще одна тренировка?» — воспрянул Тан Цзэмин духом, подходя к кромке воды и не обращая внимания на сразу промокшие сапоги. Они уже давно не тренировались, а медитации не приносили ожидаемого эффекта. Ци все так же появлялась и скрывалась, когда ей было угодно, отказываясь подчиняться хозяину. Все, что мог Тан Цзэмин, — изредка пару часов до рассвета колошматить бамбуковые стебли, вымещая злость и обиду на себя самого.

Вмиг сбросив сапоги и скача то на одной, то на другой ноге, закатывая штанины, он вошел в воду и встал рядом с Лю Синем. Юноша покосился на него, но отгонять не стал, вновь сосредоточившись на тренировке. Мимо их ног проплывали маленькие и большие рыбешки, дразнящими движениями оглаживая лодыжки Лю Синя холодными боками, и юрко ускользали от его рук. Он еще не поймал ни одной, продолжая делать резкие выбросы и поднимать искрящиеся на солнце брызги. А Тан Цзэмин и вовсе забыл об упражнениях, стоило ему только приблизиться к юноше и взглянуть вниз. Проследив за новым движением Лю Синя, он словно в замедленном действии увидел, как капли оседают на сосредоточенном лице, на волосах и ресницах, переливаясь на солнце маленькими жемчужинами.

Уловив, что Тан Цзэмин вдруг неподвижно замер, Лю Синь повернул голову.

Янтарные глаза феникса недоуменно уставились на него, и Тан Цзэмин от неожиданности чуть не упал в холодную реку прямо под ноги юноши. Тан Цзэмин совсем не ожидал таких странностей от собственного тела и разума. Отступив, он поскользнулся, едва снова не рухнув в воду. Быстрым движением Лю Синь перехватил его руку, чтобы вернуть в исходное положение.

Все мысли из головы Тан Цзэмина враз улетучились, когда он почувствовал хватку на запястье. «Разве эти руки созданы для меча?» — вдруг подумал он, посмотрев на изящные пальцы. Эти тонкие руки годились для того, чтобы держать книги, возжигать благовония и музицировать на самых изысканных цинях. Но никак не для того, чтобы держать такое страшное оружие, как меч, и тем более не для крови или убийств. Тан Цзэмин вспомнил собственные тренировки, боль в мышцах, кровь, выступающую на ладонях от мозолей, и почувствовал горький осадок от осознания, что жизнь мечника — совсем не то, о чем он мечтал для этого человека.

И чем дольше он смотрел на эти руки, тем больше ему казалось, что сама судьба сыграла с их обладателем злую шутку, заставив взяться за оружие. Поднявшиеся в воздух холодные брызги вмиг привели Тан Цзэмина в чувство.

Тряхнув головой, он прокашлялся, опустил взгляд на воду и увидел в отражении, что его черные зрачки почти полностью затопили синюю радужку.

Сегодня, к его удивлению, Лю Синь поднялся очень рано. Дождь, ливший последние пару дней, наконец прекратился, и, раз уж они оба решили выбраться наружу, Тан Цзэмин не желал тратить ни минуты. Близилось лето, и стояла жара, которую не могла остудить даже холодная река, оплетающая их ноги. С новым порывом ветра с дерева баньяна, растущего неподалеку, сорвалась стайка листьев, закружившись по воде. Один из таких прилип к лодыжке Лю Синя, аккурат под самым большим и уродливым шрамом. Тан Цзэмин тут же потянулся к листку, желая убрать его, но вдруг дернулся, словно обжегшись о раскаленную печь.

Его движение было таким быстрым и неожиданным, что глубоко задумавшийся Лю Синь тут же грохнулся в воду, поскользнувшись на камне. Туча брызг взлетела вверх, обрушившись на Тан Цзэмина. Придя в себя и встряхнувшись, словно пес, он сразу потянулся, чтобы помочь ему встать, и увидел, как Лю Синь вынырнул из воды и хмуро взглянул на него, поджимая губы.

— Ха-ха… — неловко рассмеялся Тан Цзэмин, следя за каплями воды на рассерженном лице. — Прости, я не нарочно.

Лю Синь уже хотел открыть рот, как почувствовал трепыхание в руке, сжатой в кулак. Разжав ладонь, он увидел маленькую толстенькую рыбку, которая подпрыгнула и, вильнув хвостом, плюхнулась в реку.

— Ифу, тебе удалось поймать рыбу! — победоносно вскинул кулак Тан Цзэмин и поспешил на помощь.

Они расположились на большом камне, решив обсушиться на солнце перед возвращением в храм. Лю Синь сидел, подогнув под себя ноги, пока Тан Цзэмин помогал ему сушить волосы.

— Здесь так мирно и тихо, — сказал вдруг Лю Синь, глядя на лес перед ними. — Зачем же ему понадобилось нападать на это место?

Зелень листвы, напитанная ночным дождем, дарила утру свежесть. Ледяная река убегала дальше по склону, чтобы соединиться с Лиюй. Если пройти немного вперед, то будет виден раскинувшийся Яотин, яркий и красочный даже днем.

«Как было бы здорово жить в таком месте», — думали Тан Цзэмин и Лю Синь в этот момент. Они могли бы ловить рыбу, заниматься починкой дома, сажать огород и коротать вечера в компании друг друга, ведя тихие разговоры и обсуждая все на свете. Проведя здесь больше десяти дней, Тан Цзэмин начал забывать о цели их прихода. И хотя ему постоянно не терпелось вернуться в Яотин, он гнал эти мысли, как прокаженных, в душе понимая, что здесь ему лучше и спокойнее. Его даже не беспокоил пугливый монах, присутствие которого ощущалось скорее как соседство маленькой дикой коровы, пасущейся где-то в подлеске.

Уловив своим чутким слухом шорох в кустах неподалеку, Тан Цзэмин прислушался. А затем, наклонившись к Лю Синю, с тихим смешком произнес:

— Он снова следит за нами.

Лю Синь замер — и расслабил напряженные плечи с таким беспечным видом, словно это не ему только что сказали, что за ними наблюдает кто-то из леса.

— Закончи с волосами, а после мы приготовим ужин. — Повысив голос, он добавил: — Думаю, сегодня мы поедим запеченные на огне овощи, маньтоу с папоротником и капустой, а еще я сделаю тягучую карамель из остатков сахара, которые нашел в подполе.

Тан Цзэмин тут же понял его намерение и громко подхватил:

— Рыбы здесь много. Я запеку ее с кислой дикой морковью и нафарширую свежей зеленью с лимонным порошком. Должно получиться вкусно!

Из подлеска послышался треск и тяжелое сглатывание — кое-кто не на шутку обрадовался вкусной еде. Лю Синь улыбнулся уголком губ и закрыл глаза.

Все это время утром и вечером он оставлял сваренный на пару рис со специями и дикими овощами у одной из построек, желая задобрить монаха и приручая его, как дикого зверя. Но тот отчего-то не спешил принимать подношения, всегда оставляя их на том же месте. Но сегодня, прогуливаясь перед сном по территории храма, Лю Синь воодушевился — миски с обещанными угощениями, поставленные Тан Цзэмином, были пусты.

Глубокой ночью Лю Синь проснулся от пения, доносящегося снаружи. Кто-то тихо читал скорбные сутры во внутреннем дворе храма. Даже отсюда Лю Синь чуял запах зажженных благовоний и свечей. Сперва он ощутил тревогу, но та почти сразу же отступила, едва парень услышал тихий плач, перемежающий пение.

— Он оплакивает их, — прошептал уже проснувшийся Тан Цзэмин.

Лю Синь коротко кивнул и сел на циновке. Накинув на его плечи верхний халат, Тан Цзэмин уселся рядом. Они слушали скорбную песнь чуть меньше часа, пока та не стихла, сменяясь горестным плачем.

Поднявшись и выйдя из комнаты, они прошли по коридору, шаркая ногами, чтобы заранее оповестить о своем присутствии пугливого монаха. Тот обнаружился сидящим на полу посреди внутреннего двора. Круглая фигура невысокого мужчины выглядела такой одинокой в своих страданиях, и Лю Синь и Тан Цзэмин почувствовали тоску и жалость к этому человеку.

— Видишь, слухи не всегда лгут, — тихо сказал Тан Цзэмин. — Пение, которые слышали местные, принадлежало ему.

— Но я ни разу не слышал, чтобы он пел в лесу, — так же тихо ответил Лю Синь.

— Молебные сутры читают обычно в тех местах, где произошли убийства.

Кивнув и плотнее закутавшись в верхний халат, Лю Синь спустился по лестнице. Медленно подходя к всхлипывающему толстячку, он осторожно позвал:

— Достопочтенный монах…

Мужчина вдруг поднял голову, напрягшись всем телом. Было видно, что он обдумывает, пуститься ли вновь наутек или остаться. Метания монаха длились некоторое время, но в конце концов он принял решение и поник головой, содрогаясь от всхлипов. Обогнув монаха, Лю Синь присел перед ним на колени. Тан Цзэмин последовал за ним.

— Мое имя Лю Синь, а это Тан Цзэмин, — представил их парень, чувствуя себя так, будто и в самом деле приручает пугливого зверя. Монах медленно поднял лицо, на котором сияли покрасневшие, чуть припухшие от слез глаза. Внешние уголки век были опущены, что придавало ему жалобный, почти печальный вид.

— А я Лу, — сипло сказал он, шмыгнув носом.

— Просто Лу?

— Я… не помню фамилию.

— Лу, вы можете рассказать, что здесь произошло? — спросил Лю Синь.

Монах вдруг снова зашелся в рыданиях, закрывая руками лицо. Дождавшись, пока пройдет очередной приступ плача, юноша протянул ему платок. От души высморкавшись в расшитую цветами ткань, толстячок, заикаясь, сказал:

— Я н-не смогу вам п-помочь… Я ничего не знаю о той ночи. Тогда… настоятель отправил меня с горы, чтобы закупить риса, но в городе я случайно з-забрел в одну из таверн… Я не монах еще на самом деле, только послушник, так что…

Лю Синь понимающе кивнул. Должно быть, мужчина решил нагуляться напоследок и провел ночь перед возвращением в городе, что и спасло ему жизнь.

— Когда я вернулся утром, то увидел, что все в храме мертвы. Тела лежали повсюду… старики и дети. Я-я не так давно знал этих людей, н-но они были добры ко мне, — подвывал Лу, утирая слезы. — После этого я мигом бросился в город, чтобы оповестить стражу. Они допрашивали меня несколько часов, после чего отпустили, не узнав ничего важного. Несколько дней я провел в городе, но единственная крыша над головой, которая у меня была, — этот храм. Мне некуда было больше пойти, а в городе начались беспорядки, поэтому я вернулся сюда, чтобы каждую ночь чтить память братьев.

Тан Цзэмин раздумывал пару секунд, прежде чем спросить:

— Стражники искали здесь что-то?

Лу вздрогнул, прижимая руки к груди в беззащитном жесте, и уставился на Лю Синя круглыми испуганными глазами:

— Господин, в-вы тоже стражник?

Юноша отрицательно покачал головой, и только тогда толстячок испустил облегченный вздох. Лю Синь поразился, каким доверчивым и одновременно пугливым был этот человек. Его вид объединил в себе и мягкость, и некую беззащитность, а выражение лица и поведение говорили, что он был человеком кротким и способным проявлять доброту и доверчивость к первому встречному. В целом этот толстячок скорее напоминал добродушного булочника, но никак не монаха. Надень на него чистую кашаю и дай в руки молитвенный барабан вместе с четками — он все равно не стал бы похож на служителя храма.

После того как Лу немного пришел в себя, его живые глаза забегали по двум незнакомцам, словно те были спасительным лучом в долгой и скорбной ночи. Поначалу он прятался, так как не был уверен, что эти люди не злодеи, которые пришли закончить начатое. Но, убедившись в обратном, хоть они и были странными, Лу облегченно выдохнул. А после, когда привык к их соседству, даже стал болеть то за одного, то за второго, искренне переживая при каждой их перепалке. И когда стал замечать, что Лю Синь то и дело читает свитки и книги, доступные лишь настоятелям, то и вовсе обрадовался, решив, что тот тоже являлся монахом.

Настоятель как-то сказал Лу, что высшая цель их существования — служить господину. Вспомнив об этом, он вдруг испытал озарение, глядя на задумавшегося Лю Синя. Лу не помнил ни откуда он родом, ни кем были его родители. Его продавали и покупали за три медяка как осла для черной работы, пока он не сбежал от одного вечно пьяного пекаря. А после, когда настоятель этого храма нашел его, Лу по своей воле стал прислушиваться к учениям, беспрекословно следуя наставлениям и найдя наконец свое место среди добрых людей.

— Так что там со стражниками? — прервал его мысли Тан Цзэмин.

Утеревшись рукавом, Лу ответил:

— Когда они пришли сюда, то вели расследование чуть менее двух часов, а после, когда пришла какая-то стражница, они просто забрали тела с собой и ушли. Больше я ничего не видел.

— Как выглядела та женщина? — спросил Тан Цзэмин.

После недолгого раздумья Лу ответил:

— Такая… высокая, тощая, и лицо у нее, будто ей сковородой двинули, а глаза как у дохлой рыбы.

Тан Цзэмин поджал губы, сдержав смешок. Лу, уловив его улыбку, тоже прыснул. Он так давно не говорил с другими людьми, что сейчас впервые за долгие месяцы чувствовал себя человеком и едва не плакал от радости. В следующее мгновение они оба выпрямились под серьезным взглядом Лю Синя и стерли улыбки с лиц.

Юноша думал о том, что судья гильдии прибыла слишком уж быстро, а значит, его подозрения о том, что она была причастна к событиям в Яотине, были небеспочвенны. Судья намеревалась как можно скорее закрыть расследование, словно не позволяя кому-либо найти здесь нечто важное. А поскольку стояла она явно не на стороне яотинского правителя, это может пригодиться Дун Чжунши, который, судя по всему, уже и думать забыл об этом деле.

Сосредоточившись на главном, Лю Синь вновь повернулся к Лу. Достав из-за пазухи листок, он протянул его:

— Лу, ты знаешь, что это за символ?

Тот смотрел на него несколько мгновений, после чего растерянно кивнул:

— Кажется, точно такой же рисунок был выгравирован на медальоне настоятеля. Он носил его на груди не снимая.

Тан Цзэмин поднялся, отряхивая колени и подавая руку Лю Синю, а потом спросил:

— Лу-гэ, ты видел этот символ где-нибудь еще?

Глаза монаха округлились еще больше, когда он обернулся к нему. Даже когда он прибился к этому храму после нескольких недель блужданий по горам, его никто не называл в этом месте «братом». Шмыгнув носом, Лу тут же подскочил и уставился на Тан Цзэмина, кивая, словно болванчик.

— Я знаю! Я знаю, где он! — С этими словами он понесся внутрь главного молебного зала, поддерживая свою кашаю и едва не подпрыгивая от волнения. — Я видел, что вы отремонтировали статуи и привели храм в порядок! У самого меня не было сил… так что… — обернулся он, зовя их за собой. Лю Синь и Тан Цзэмин непонимающе переглянулись и тут же двинулись за внезапно переполошившимся толстячком.

Лу крутился вокруг той самой статуи Будды, которую еще недавно ремонтировал Лю Синь… точнее, Тан Цзэмин. Он то и дело оглядывался по сторонам, что-то бормоча себе под нос, пока двое наблюдали за ним, вскинув брови.

— Так жалко… так жалко…

— Лу-гэ, что ты ищешь? — спросил Тан Цзэмин, почесывая бровь.

Глаза монаха засверкали, когда он нашел взглядом тяжелый молот, прислоненный к стене у входа. Подхватив его с натужным хрипом, он крикнул, закружившись от тяги:

— Поберегись!

И шарахнул по статуе. Будда в ответ пошел трещинами, однако остался сидеть на постаменте непоколебимым. Лю Синь неловко поджал губы и склонил голову к плечу, глядя на Лу. Тан Цзэмин прикрыл ладонью лицо.

Монах трудно, со свистом дышал. Казалось, силы покинули его после одного удара молотом. Он никогда раньше не занимался тяжелой физической работой. Все, что ему доверяли в храме, — помогать повару на кухне, но не позволяли проявить все свое мастерство. Монахи здесь питались очень скромно, поэтому самое большее, что мог толстяк Лу, — это со скучающим лицом дни напролет помешивать клейкий рис в чане да нарезать ростки бамбука, мучаясь от желания испечь горы пирожков и бобовых пирожных. Хотя бы их, что уж говорить об остальном…

— Статуя… — уперся Лу руками в бока, прогибаясь в пояснице, чтобы размять спину. — Ее нужно разбить. Когда стражники пришли сюда с той женщиной, они вынюхивали что-то несколько часов, не обращая внимания на… на тела. Я нашел медальон старшего настоятеля неподалеку, и мне ничего другого не оставалось, как спрятать его в статуе. — Замешкавшись, он сложил руки в молитвенном жесте и неловко поклонился Будде, которого только что ударил. — Настоятель никогда не расставался с ним и высоко ценил этот медальон. Я не мог позволить ему затеряться, но и прибрать к рукам не посмел бы.

Посмотрев на Тан Цзэмина, Лю Синь взглядом дал понять, что от него требуется. Мальчик тут же подхватил молот и небрежно провернул его в руках. Глаза монаха округлились, точно совиные. Открыв рот и походя на толстого цыпленка, он уставился на Тан Цзэмина, тыча в него пальцем и едва не подскакивая на месте, а сам мальчик довольно усмехнулся, подбрасывая молот и перехватывая его крепче.

— Отойдем-ка, — сказал Лю Синь, утягивая Лу за собой. Едва они отошли на пару шагов, Тан Цзэмин помахал им, прося отодвинуться чуть дальше. И только когда Лю Синь и Лу вышли за порог и высунули головы из-за дверей, он занес молот за плечо и обрушил его на статую. Грохот сотряс храм, а камни и иссушенная известь посыпались на пол, скрывая за завесой пыли и Будду, и самого Тан Цзэмина.

Кашляя и отгоняя от себя оседающую белую пыль, Лю Синь, размахивая широкими рукавами, прошел внутрь. Лу уже семенил за ним следом, выглядывая из-за его плеча. Тан Цзэмин отбросил молот, стоя посреди комнаты. Повернувшись к Лю Синю, он протянул ему круглый медальон, величиной в половину его ладони. Неожиданно тяжелый для своего размера, он мягко скользнул в руку юноши, и тот крепко сжал его.

Растущая луна освещала подлесок и дерево баньян, когда трое вышли из храма и приблизились к круглому диску. Как оказалось, монах и знать не знал об этом проходе и был удивлен, вновь открыв рот и тыча пальцем. Он провел здесь полгода, но понятия не имел, что медальон настоятеля является на самом деле ключом к тайной двери на заднем дворе, на котором сам Лу и был-то всего пару раз. Он должен был стать настоящим монахом только после обряда посвящения, когда выучил бы все догмы и правила, а также доказал чистоту своих помыслов поступками. Не желая даже самую малость разочаровывать этих людей, толстяк Лу то и дело носился с поручениями, ведя благочестивую жизнь, пока однажды не сошел с тропы, решив нагуляться напоследок, ведь отродясь не ведал свободы. Кто же знал, что тот самый поступок спасет его?

Лю Синь уже потянулся к двери, когда Тан Цзэмин перехватил его руку, осторожно отнимая ключ:

— Давай лучше я. Кто знает, что за той дверью.

Лю Синь хотел было что-то сказать, но тот, словно предвидя отговоры, уже наклонился, опуская медальон в пазы. Несколько секунд ничего не происходило. Тан Цзэмин возился с замком. Несмотря на то что ключ как влитой вошел в дверь, провернуть его никак не удавалось — тот замер в одном положении, словно не желая двигаться с места.

Лю Синь не выглядел удивленным или раздосадованным, утвердившись в догадке, что дверь открывается лишь в полнолуние. Подняв глаза к почти полной луне, он выдохнул:

— Лу, жители этого храма… они были людьми или заклинателями?

Толстячок почесал в затылке.

— Я не знаю, но старшие и младшие настоятели часто медитировали и вели добропорядочный образ жизни. Они никогда даже не ругались между собой и не… ну… не делали всякие магические вещи и не упражнялись с мечами, как вы, господин. Но если они и были заклинателями, то слабыми, иначе отразили бы нападение, верно? — Постучав по подбородку пальцами, он поднял глаза к небу. — А будь они простыми людьми, то зачем бы им медитировать?

Лю Синь хотел было сказать, что для медитаций вовсе необязательно быть заклинателем, но голос Тан Цзэмина прервал его:

— Чтобы накопить ци… — задумчиво произнес тот себе под нос, а после напрягся всем телом, поворачиваясь к Лю Синю. — Я читал в книгах Сяо Вэня, что медитации нужны для накопления энергии.

Лю Синь кивнул. Затем подошел ближе и присел рядом с Тан Цзэмином, который хотел было возобновить попытки открыть дверь.

— Оставь. У тебя все равно не получится.

Тан Цзэмин искренне удивился:

— Почему это? Просто подожди немного, я уже почти открыл. Он ведь убил всех явно из-за того, что находится там, — добавил он чуть тише, чтобы топчущийся за их спинами монах не услышал. — Мы должны туда попасть.

Лю Синь с легкостью вынул круглый медальон и сказал, протягивая руку к двери:

— Видишь эти символы? — указал он на выбоины. — Они идут в ряд от убывающей луны к растущей, и лишь в полнолунии находится скважина для ключа. Дверь можно открыть только при полной луне, которая появится на небе через семь дней. Нам нужно ждать.

Тан Цзэмин спросил, разглядывая дверь:

— Но что, если этот человек убил всех из-за того, что ему не позволили войти? И что, если он явится сюда, когда мы откроем двери?

Лю Синь думал об этом в последние дни, просчитывая и такой исход. Но то, что дверь уже успела порасти плющом и кустарником за несколько полнолуний, свидетельствовало о том, что никто даже не пытался пробраться внутрь этого места. Найти ключ и дождаться полной луны — не такое уж большое дело, а значит, монахов убили не из-за отказа открыть проход. К тому же Мао Цимэй был сильным темным заклинателем и вполне мог вскрыть эту дверь даже малой силой. Ведь будь проход под защитой сильного светлого заклинания, ему не потребовалось бы полнолуние. Сильные заклинания поддерживались энергией своего владельца, который мог питать дело своих рук, а слабые заклинания черпали энергию из других источников.

Лю Синь задумчиво протянул, водя пальцами по фазам луны:

— Скорее, тот, кто наложил защитное заклинание, сделал это, чтобы внутрь невозможно было пробраться без его ведома и чтобы это позволялось лишь раз в месяц. А значит, все в этом храме были простыми людьми.

Глава 79. Корень всех бед

За четыре дня до полнолуния в храме закончилась еда. И без того скудный запас круп истощился, когда Лу и Тан Цзэмин решили порыбачить, прикормив перед этим рыбу в заводи, да так и отдали ей добрую часть провианта. Теперь в реке плавала жирная, довольная жизнью форель, а монах и мальчик прятались по всему храму от разъярившегося Лю Синя. Не желая злить его еще больше, виновники мигом оседлали лошадей и спустились в город, чтобы не питаться оставшиеся дни тумаками и овощами. Последние, кстати, тоже почти закончились.

Лю Синь как раз сидел возле прохода, стараясь перевести письмена на диске, когда услышал лошадиное ржание из внутреннего двора. Решив не отвлекаться от своего занятия, парень остался на месте, но окрик Тан Цзэмина с крыльца заставил его приподнять голову.

Мальчик приближался к нему, размахивая небольшим свитком, перемотанным бечевкой.

Лю Синь отряхнул руки и сел на пятки, спрашивая:

— Что это?

— Юн-гэ просил передать тебе, — ответил Тан Цзэмин, садясь рядом и сгружая небольшой мешок. Лю Синь улыбнулся уголком губ и тут же развернул свиток, принявшись за чтение.

Тан Цзэмин сорвал небольшую травинку и завалился на землю. Затем подложил под голову руки и принялся рассматривать плывущие по небу облака. Едва только поступило предложение отправиться в город, он тут же с готовностью вскочил на коня, желая как можно скорее вернуться в Яотин. Как ни старался, такого внезапного стремления он не мог объяснить даже себе. Тан Цзэмин просто знал, что должен вернуться в город. С самого утра они с Лу обходили бесчисленные лавки, набирая еды на полмесяца, хотя надо было всего-то на пару дней. И все из-за того, что Тан Цзэмин бесцельно слонялся по рынку, не в силах заставить себя вновь вернуться на гору. Дошло до того, что Лу стал странно поглядывать на него, хоть и не решался перечить. Желая отвлечь монаха еще ненадолго, Тан Цзэмин затащил его в таверну, которая по случайному совпадению оказалась как раз тем местом, где Лу и провел ту самую ночь.

Раскланиваясь перед вскинувшим бровь Шуя Ганъюном, монах слезно благодарил за спасенную жизнь, ведь именно песни и рассказы этого человека заставили его задержаться, а вино, что лилось в ту ночь рекой, и вовсе отмело все мысли о возвращении в храм Баоэнь.

Шуя Ганъюн выслушал скорбную повесть монаха и тут же прищурился, спрашивая, есть ли у него работа. Услышав отрицательный ответ и окинув его оценивающим взглядом, прозорливый и хваткий от природы хозяин таверны тут же предложил нанять его, пообещав кров и еду, если он приступит к обязанностям через несколько дней. Для Шуя Ганъюна было в радость сэкономить на золоте, а для Лу уже было чудом обзавестись в одночасье и кровом, и пищей, да еще и работой в столь оживленном месте. Монах вновь заплакал, благодаря и нового работодателя, и Тан Цзэмина, приведшего его в это место, пока самого Тан Цзэмина таскала за ухо Ма Жуши, приговаривая, что друг совсем забыл о ней и ей приходится одной развлекаться в городе, тут и там натыкаясь на вездесущего Дун Пинъяна. Девочка, казалось, за это время поднаторела в учении своего цзифу и повсюду щеголяла новеньким веером, лупя им всех и каждого.

Смахнув с плеча слезы нового работника, Шуя Ганъюн спешно написал письмо своему другу и отправил этих двоих обратно на гору. Так у Тан Цзэмина больше не осталось предлогов задержаться в городе. Всю обратную дорогу он пытался подавить тяжесть в груди, изо всех сил перебарывая желание развернуть Игуя в сторону Яотина. С каждым шагом, удаляющим мальчика от города, его словно цепями тянуло обратно. Устав бороться с этим неправильным чувством, Тан Цзэмин подстегнул коня и помчал во весь опор туда, где был Лю Синь. Благо ветер, свистящий в ушах, приглушал мысли о возвращении в город. Лу сперва еле поспевал за ним верхом на Лило, но та после слов «хорошая скотинка, хорошая» возмущенно взбрыкнула и поскакала вперед, едва ли не опережая Игуя.

Тан Цзэмин прикрыл глаза, глубоко дыша свежим горным воздухом. Полежав так еще немного, он спросил:

— Что пишет?

— Да ничего особенного, — протянул с улыбкой Лю Синь. — Говорит, что я бесстыжий мерзавец и задолжал им семь застолий. А еще я должен как можно скорее спустить свою задницу с горы и помочь ему в выборе ткани для свадебных одеяний.

— А кстати, — вскинулся Тан Цзэмин. Зарывшись в мешок, он выудил горлянку грушевого вина, — это от него.

— Чего ж ты молчал! — воскликнул Лю Синь и, откупорив сосуд, с наслаждением сделал пару больших глотков. Затем утерся рукавом и прикрыл глаза, чувствуя сладость во рту, от которой успел отвыкнуть. — Наконец-то! Я уж думал, с ума тут сойду без вина.

Копание в ученых текстах никогда не было простым занятием. Особенно на трезвую голову.

— Так соскучился по вину? — усмехнулся Тан Цзэмин.

— Поскольку я теперь безработный, то буду пьянствовать дни напролет. Стану вечно пьяным мастером по плетению корзин или буду играть на пипе за милостыню, — рассмеялся Лю Синь, вновь приникая к горлянке.

Вопреки его веселому настроению, Тан Цзэмину эти слова совсем не понравились.

Помрачнев лицом, он упал на траву и сказал:

— Я найду работу, и тебе не придется больше беспокоиться о деньгах.

— Ты слишком юн, тебя ни один лавочник не возьмет.

Тан Цзэмин помолчал немного, после чего протянул руку к небу и растопырил пальцы, глядя сквозь них на облака:

— Ифу, почему я такой мелкий, словно недоросль какой-то? А если я навсегда таким останусь?

Всякий раз, когда он смотрел на Лю Синя, ему приходилось немного задирать голову, отчего он чувствовал себя неуверенно и неправильно. В представлении Тан Цзэмина именно он должен смотреть на Лю Синя сверху. И дело было не в давлении, а в том, что, будь Тан Цзэмин взрослее и сильнее, Лю Синь мог бы положиться и опереться на него в трудную минуту. Легко ли довериться поддержке подростка? Оттого-то, наверное, Лю Синь и забывал иногда, сколько Тан Цзэмину на самом деле лет, принимая его за мальчишку, едва ли способного постоять за себя.

Лю Синь тут же подметил печаль в голосе Тан Цзэмина и обернулся:

— Ты обязательно вырастешь, не задумывайся об этом.

Тан Цзэмин прикрыл глаза, чуть хмуря брови.

— Дун Пинъян ненамного старше меня, а он уже выглядит как здоровый бык, способный проломить кому-нибудь череп без особых усилий. Сомневаюсь, что в таком возрасте он был мелочью вроде меня.

— Нет ничего хорошего в ломании черепов, — усмехнулся Лю Синь. Отпив немного вина, он лег рядом и тоже посмотрел на небо. — У каждого разное развитие. Я вот выглядел младше своего возраста, и посмотри на меня сейчас, — вскинул он подбородок. — Я выше многих своих друзей. Вэнь-гэ даже однажды сказал, что, если я вырасту еще хоть на цунь, он устроит голодовку, — Лю Синь тихо рассмеялся, крепче сжимая горлянку в руке.

Уловив приятный запах снежной груши, Тан Цзэмин повел носом и перекатился. Выхватив горлянку у Лю Синя, он сделал небольшой глоток.

Изумленный Лю Синь тут же протянул руку и схватил наглеца за щеку:

— А ты наглеешь с каждым днем, маленький господин, — рассмеялся он.

Тан Цзэмин улыбнулся, перекатывая на языке остатки сладкого вина. Он ничего не ответил, лишь прикрыл глаза и принялся водить рукой по мягкой поросли зеленой травы.

Они долго лежали так, изредка нарушая тишину разговорами, пока из храма не раздался крик Лу, зовущего их к обеду. Монах не солгал, когда говорил, что на кухне он куда полезнее, чем на рыбалке или охоте. Его продавали бесчисленное количество раз то одному пекарю, то другому, которые разыгрывали его в мацзян, и он отовсюду нахватался всяких рецептов, так что вполне мог конкурировать даже с самыми известными столичными поварами. Что говорить, у Шуя Ганъюна действительно глаз наметан.

Но умиротворение, царящее между Лю Синем и Тан Цзэмином, враз улетучилось, стоило им только сесть за заставленный яствами стол. Блюда из рыбы и овощей гармонично сочетались друг с другом, насыщая одним только запахом. Однако эти двое казались ко всему равнодушными, мигом побледнев.

Тан Цзэмин проглотил слюну и поднял взгляд на Лю Синя, который даже бровью не повел в сторону мясных блюд, накладывая себе рис. Отломив кусок свежей лепешки, он принялся есть, тихо стуча палочками.

Монах Лу тут же округлил глаза, почувствовав себя неуютно и переводя с одного на другого растерянный взгляд. «Неужели снова поссорились? Ай-я-я…» — подумал он и закатал рукава. Подсовывая им кушанья, он то и дело пытался завести разговор, чувствуя себя так, словно тянет тигра за хвост. Лю Синь медленно пережевывал рис, а его губы, еще недавно яркие от выпитого вина, бледнели с каждой секундой. Даже щеки его, ранее приятного персикового оттенка, приняли теперь мучнистый тон. Тан Цзэмин так же медленно, без особого аппетита ел, изредка поднимая глаза на Лю Синя и почти сразу же опуская взгляд. Раньше Лу думал, что все это из-за скудной пищи, которой они питались в опустевшем храме. Ведь нет ничего более удручающего, чем бедно заставленный стол! Но теперь-то, когда тот ломился от блюд и источал обилие красок и ароматов, что же было не так?

Измучившись, Тан Цзэмин отложил палочки и внезапно сказал:

— Сегодня Жуши закатила скандал из-за того, что ее заставили есть овощи на завтрак. Юн-гэ уже хотел было согласиться и дать ей конфеты, но Тянь-цзе строго запретила. И хоть Жуши ревела в три ручья, ее мать все равно не позволила ей есть сладкое, и в итоге они поссорились. Кто из них прав?

Лю Синь чуть нахмурился и посмотрел на него, продолжая медленно жевать. Проглотив рис, он ответил:

— Есть сладкое на завтрак вредно. Она и так не отрывается от танхулу целыми днями.

— Верно, — вскинул бровь Тан Цзэмин и попытался скрыть усмешку. — А если есть мясо на завтрак, обед и ужин, будет ли это полезным?

Лю Синь снова замолчал. Монах Лу тем временем заинтересовался двумя горлицами на окне, разглядывая их перья, когда Тан Цзэмин толкнул его локтем в бок и взглядом указал на Лю Синя. Лу быстро сообразил, что к чему, и постучал пальцем по подбородку, придавая голосу тон знатока:

— На самом деле мясо очень тяжелая пища. Его нельзя часто есть, иначе можно заболеть. — Распахнув глаза, он добавил: — Или даже умереть.

Лицо Лю Синя, казалось, покрылось коркой льда. Он тяжелым взглядом смотрел на рис, словно пытаясь размазать его по столу. Вздохнув, Тан Цзэмин продолжил, и сам находя смысл в последующих словах:

— Как бы сильно я чего-то ни хотел, а есть одно мясо неправильно. Я буду есть его, как и раньше, — только в обед. Вероятно, поэтому я такой мелкий, потому что жру всякую дрянь в городе.

Может, на самом деле стоило больше внимания уделять тренировкам и правильному питанию? Лю Синь вон какой высокий. За последний год он заметно окреп и выпрямился, все меньше походя на себя, каким был чуть больше года назад, когда то и дело сутулился и не мог поднять даже охапку дров своими тонкими руками. Зато сейчас враз распинывает поленья и размахивает мечом, совершенствуясь не только телом, но и духом…

Опустив взгляд на его руку, по которой в тот вечер ползла струйка крови, Тан Цзэмин тихо добавил:

— И я совсем не думаю так о тебе. Забудь о тех моих словах. Когда люди ссорятся, они стараются задеть друг друга как можно больнее, не думая о последствиях.

Лю Синь все это время молча копался в своем рисе, обдумывая сказанное. Наконец он позволил улыбке скользнуть в уголок губ:

— Тан Цзэмин, Тан Цзэмин… я и в самом деле упустил момент, когда ты так повзрослел.

Тан Цзэмин облегченно заулыбался. Кто мог знать, что признание своих ошибок действительно поспособствует тому, что в нем наконец-то разглядят взрослого человека? Он увидел, как Лю Синь своими палочками подкладывает в его миску с жареной рыбой овощи.

— Хорошо. Тогда отныне мясо только на обед, — шире улыбнулся парень, и неловкость за столом тут же испарилась, как капля воды на раскаленной сковороде. Впервые за последние дни обед прошел в мирной обстановке со смешками под шутки, которые то и дело рассказывал неумолкающий Лу. А когда все яства на столе сменились ароматным зеленым чаем и рисовым печеньем, Лю Синь сосредоточился на главном.

— Лу, ты раньше видел здесь людей, отличающихся от других монахов? Может, изредка кто-то наведывался сюда?

Монах тут же приподнял плечи, вцепившись в свою чистую яркую кашаю.

— Ну… нет, кажется, — неуверенно произнес он. — Правда, были монахи, которые находились в закрытой медитации. Вроде те, кто проходил посвящение и принимал сан, должны были медитировать несколько месяцев. Еду и прочие необходимые вещи им доставляли старшие послушники, а поскольку я был лишь младшим, то и вовсе не видел их.

— Ты еще что-то выяснил? — Тан Цзэмин посмотрел на Лю Синя.

Лю Синь задумчиво прокрутил чайную чашу в руке и спросил:

— Помнишь ту ночь в горячих источниках? После, когда Вэнь-гэ обрабатывал мою ногу, он говорил, что этот человек, вероятно, являлся учеником буддийской школы и неверно истолковал ее учение, оттого и ступил на кривую дорожку.

— Тогда Мао Цимэй сказал что-то вроде того, что праведность — это полное отсутствие всяких земных желаний и чувств. Так его учили, — припомнил Тан Цзэмин. — Он упомянул, что обучавший его человек проповедовал, что такая истина духовно связывает угнетенных и потерянных, требуя полной покорности перед их угнетателями. Рабы должны быть довольны тем, что им дают, они должны прилежно исполнять свою работу и хорошо отзываться о господине. Вот это и есть отказ от земных желаний и чувств, — протянул Лю Синь. — Мао Цимэй несколько раз повторял эти слова: «Полное отсутствие желаний и чувств». Думаю, у этого есть куда более глубокий смысл.

— Лу-гэ, тебе знакомо это учение? — спросил Тан Цзэмин у монаха. Лу поколебался немного и ответил:

— Старший монах часто повторял эти слова, наставляя новоприбывших в храм отречься от всего мирского и посвятить себя совершенствованию духа.

Лю Синь тоже посмотрел на него:

— Лу, попытайся вспомнить, приходил ли в этот храм раз в месяц кто-то не местный?

Толстячок прикусил губу и напрягся всем телом. Лицо его раскраснелось, когда он изо всех сил пытался что-то припомнить, судорожно шаря в воспоминаниях. Наконец он неуверенно поведал:

— В одну из ночей я, кажется, видел человека. Мне показалось странным, что он в темных одеждах, тогда как все в храме носили кашаи. Он прибыл затемно, и старшие монахи проводили его на задний двор. Судя по всему, он ушел еще до рассвета, и с утра я не заметил ничего странного.

Размышляя, Лю Синь тихо барабанил кончиками пальцев по столу. Тан Цзэмин не стал прерывать его, лишь подлил еще чаю и застыл в напряженном ожидании, как и сидящий рядом Лу.

— Насколько мне известно, — начал Лю Синь через некоторое время, — этот храм был воздвигнут еще до создания Яотина. Город построили после войны, двадцать лет назад. Именно тогда Дун Чжунши отвоевал свое право на независимость от империи из-за растрат нынешнего императора на укрепление столицы и дворца. Храму Баоэнь намного больше лет, чем стенам вольного города под этой горой. — Парень задумчиво прищурился, медленно вращая чайную чашу на столе. — Цель буддистов — разорвать круг перерождений. Знаете, почему существует вражда между ними и даосами? — поднял он взгляд на Тан Цзэмина и Лу. Те отрицательно помотали головами. — Много лет назад, когда буддийские школы начинали распространяться по империи, туда в основном стягивались люди, которые совершили много злодеяний, но желали исправиться. Один мастер сказал мне, что если при жизни человек вел себя неподобающим образом, то все плохое вернется ему после смерти. Боясь кары и перерождения в худшей жизни, такие люди, вероятно, желают разорвать круг перерождений, чтобы не испытывать мук за свои грехи.

— Ты хочешь сказать, что Мао Цимэй… — Тан Цзэмин не закончил, раздумывая над сказанным.

— Я думаю, что тот человек, которого видел в ту ночь Лу, — это он. И если именно Мао Цимэй наложил печать на дверь, то он был тем, кто основал это место много лет назад.

Полная луна висела высоко в небе, когда трое людей с факелами приблизились к каменному диску. Пламя монаха Лу дрожало, и совсем не от ветра. В тишине не слышно было даже шелеста листьев и шума ручья, который будто замерз, не издавая ни звука. Монах перетаптывался за спиной Лю Синя, то и дело утирая холодный пот со лба. Тан Цзэмин приблизился к диску, сжимая в руках медальон.

Он уже почти поднес его, когда Лю Синь перехватил ключ со словами:

— Дай-ка я.

Опустив медальон в замочную скважину и с легкостью провернув, юноша тут же отошел на шаг. Через секунду послышались щелчки, словно зубцы один за другим вставали в нужные положения, запуская механизм в огромном диске. Символы по кругу вспыхнули, озаряя слабым свечением всех троих, и дверь начала медленно приподниматься, открывая зияющий темный провал со ступенями, ведущими вниз. Монах Лу тут же занервничал еще больше, в страхе отступая и размахивая руками.

— Я тут останусь… Я-я лучше останусь тут, — заикался он.

— Как знаешь. — Лю Синь принял факел у дрожащего толстячка и вынес перед собой. Понаблюдав за темнотой, уходящей вглубь, он кинул факел вниз. Тот с тихим стуком несколько раз ударился о ступени и замер на каменном полу у подножия лестницы, освещая старые каменные стены, затянутые паутиной. На вопросительный взгляд Тан Цзэмина Лю Синь пожал плечами:

— Не хочу сюрпризов.

Вопреки его опасениям, тут было не так уж глубоко, поэтому вскоре они достигли пола.

— Будьте осторожнее! — громко прошептал Лу, размахивая им вслед руками. Тан Цзэмин попросил в ответ:

— Можешь пока приготовить баоцзы с тушеными овощами. Мы скоро вернемся.

Монах тут же закивал, как болванчик, и скрылся.

Оглянувшись по сторонам, Тан Цзэмин увидел масляную чашу, от которой к потолку вились несколько нитей. Он поднес факел к маслу и позволил огню расползтись по всему коридору, освещая проход.

— Молодец, — похвалил Лю Синь, проходя вперед. Тан Цзэмин дернул уголком губ и взял его факел, чтобы установить в один из держателей.

Проход представлял собой небольшую галерею, по бокам которой располагались громоздкие опоры из черного камня. Пламя, всполохами алого света отражаясь от черного полированного мрамора стен и пола, озаряло галерею золотистым сиянием. Лю Синь подивился такому зрелищу и материалам, которые стоили явно дороже, чем весь этот храм.

Вместе они прошли по коридору и остановились перед большой двустворчатой алой дверью, испещренной золотыми вензелями. Она выглядела так, словно ее давно не открывали. Но стоило только потянуть за ручки с двух сторон, как дверь на удивление легко отворилась без единого скрипа.

Света из коридора не хватало на все помещение, но даже отсюда Лю Синь видел, что оно было огромным. Почти по всему залу разрослись корни священного баньяна, уходя вглубь пола и пронизывая его, словно сердечные жилы.

Шагнув вперед, Лю Синь огляделся. Перед стволом огромного дерева он увидел каменный алтарь, вокруг которого меж корней были расстелены несколько бамбуковых циновок. Алтарь был простым, длинным, с переплетением тех же иероглифов, что и на двери: «добродетель, чистота, энергия». Он стоял в центре круга надписей на древнем языке, вычерченных на полу киноварью и серой.

— Попахивает каким-то оккультным безумством, — пробормотал Тан Цзэмин. Выйдя вперед, он остановился, ощутив витающую здесь чистую светлую энергию. Ее было немного, будто она иссякала с каждой минутой, едва двери открылись; она струилась по воздуху мягкими переливами, которые мог разглядеть только заклинатель.

Передернув плечами и согнав с себя чужую энергию, Тан Цзэмин подошел к дереву, рассматривая зеленые потоки смолы, мерцающие в свете огней.

Он уже протянул руку, когда Лю Синь выкрикнул:

— Не трогай! — приблизившись, он на ходу достал из своего мешочка цянькунь тонкие сатиновые перчатки, прослоенные змеиной кожей изнутри, и надел их. Затем подцепил зеленую каплю и прищурился, растирая ее меж пальцев. В нос тут же ударил запах гари и металла. Достав платок и вытерев руки, Лю Синь сказал:

— Дерево отравлено.

Тан Цзэмин задрал голову, оглядывая весь могучий ствол дерева, и только после этих слов подметил, что в воздухе витает также и темная энергия. Ее было слишком мало, чтобы распознать ее сразу. Лишь зная, на чем нужно сосредоточиться, можно было ее обнаружить.

Лю Синь почувствовал холодок, пробежавший по всему телу, и оглянулся. Место выглядело как склеп или алтарь с каменным столом для жертвоприношений, однако на полу и стенах не было ни следа крови.

Подойдя к одной из стен, Лю Синь провел пальцами по длинным выбоинам, вероятно оставленным цепью.

— Похоже, кто-то не смог совладать с собой в этом месте.

В стороне Лю Синь увидел высокий небольшой стол и на нем — раскрытую книгу. Приблизившись, он наклонился, зажав пальцами раскрытый разворот и осматривая потертую обложку из мягкой телячьей кожи:

— «Десять темных грехов и десять светлых добродетелей», — прочел он название.

Тан Цзэмин подошел ближе и взглянул на ветхие страницы:

— В этом трактате написано об идеологическом оружии господ, которые удерживали рабов от всяких попыток что-либо изменить в своем подневольном жалком положении?

Лю Синь удивленно посмотрел на него.

— Да, верно… — Он открыл заложенные страницы. — Это учение делит темные грехи на три категории: первая — «телесное насилие»: убийство, прелюбодеяние, воровство. Вторая — «грехи языка»: ложь, клевета, злословие, проклятия. Третья — «грехи сознания»: зависть, злость, корысть. Так же делятся и светлые добродетели. Первая категория — «добродетели тела»: милосердие, милостыня, нравственная чистота. К «добродетелям языка» относятся правдивость, вежливость и почитание священных текстов. А к «добродетелям сознания» — умеренность, сострадание, вера в истину своего господина.

Тан Цзэмин оперся руками о стол:

— Учения буддистов строятся на том, чтобы возложить ответственность за тяжкое существование на самого человека, убеждая его, что он грешил в предыдущей жизни и теперь обязан отречься от всего и терпеть? Хм… Такая уверенность в личной ответственности человека за совершенные в прежних жизнях проступки — то же самое, что и фанатичная вера в то, что каждый наш шаг предопределен кем-то свыше. Но, насколько мне известно, это учение не запрещено ни в вольных городах, ни в империи… Тогда зачем прятать это место?

Лю Синь внимательно посмотрел на него:

— Священное дерево баньян способно усилить чистую ци человека. Ты что-нибудь чувствуешь?

— Я чувствую энергию от дерева, — подтвердил Тан Цзэмин.

Лю Синь стал еще более задумчивым, осматривая зал.

— Здесь не только она. Как я и сказал, священное дерево лишь усиливает ее. Думаю, те монахи, — он махнул рукой в сторону циновок, — делились здесь с кем-то своей светлой энергией.

Тан Цзэмин посмотрел на узкую спину юноши. Лю Синь выглядел еще более хрупким на фоне огромных корней священного дерева, и мальчик отчего-то нашел это очень приятным глазу. Тряхнув головой, он кашлянул, пытаясь скрыть смущение в голосе:

— Разве ци есть у простых людей?

— Ци — это энергия и сила всего живого. У заклинателей она способна формироваться в золотое ядро с помощью совершенствования и является источником могущества при должных практиках духа и тела. Ци у простых людей иная. Будучи от природы не наделенной магией, наша ци способна лишь позволять своим носителям становиться сильнее и выносливее, согревая тело изнутри и защищая органы.

Тан Цзэмин почувствовал укол в сердце, видя Лю Синя, рассказывающего о магии, но не способного прикоснуться к ней. Вздохнув, он подошел ближе:

— Значит… они делились с ним своей энергией?

Лю Синь сел на большой выступающий корень чуть поодаль и сложил руки на колене:

— Существует древний ритуал. Когда человек умирает, к его кровати приводят священное животное, чтобы его чистая энергия очистила душу от некоторых грехов и помогла ей в пути и на том свете.

Тан Цзэмин притянул к себе книгу, перелистнул на первую страницу и прочел:

— «Если бы кто-нибудь принес в жертву тысячу душ, тысячекратно замарав тем свою, то единственный способ очистить ее — принять сотню добровольных истоков, что от чистого сердца захотят ей помочь».

Щелкнув языком, он спросил, оборачиваясь:

— Полагаешь, тот ублюдок хотел очистить свою душу?

— Во-первых, следи за языком, — вскинул брови Лю Синь. Тан Цзэмин нахмурился. И как еще ему следовало называть того… ублюдка? Чоу Лицзы? Мао Цимэй? А может… старший брат Чоу? Скривившись и передернув плечами, он кивнул Лю Синю.

«Ладно, если не ублюдок, так сукин сын», — мысленно закатил глаза Тан Цзэмин.

— А во-вторых, — тем временем продолжал Лю Синь, — да, вероятно, именно это он и хочет сделать. Это темное искусство призвано обмануть саму суть жизни и один из Небесных законов. Невозможно грешить напропалую всю жизнь, а потом просто подчистить свои грехи для следующего перерождения.

— Так он не только сукин сын, но еще трус, неспособный отвечать за свои поступки! — выпалил Тан Цзэмин, тут же прикрывая рот рукавом под серьезным взглядом Лю Синя.

— Как бы то ни было, это все же может сработать, я думаю… раз уж он настолько уверен в таком исходе.

— Значит… он действительно хочет очиститься или что-то вроде этого. Но разве такое вообще возможно?

Лю Синь опустил голову, задумавшись. Он уже немало узнал об этом мире, однако дела темных и светлых заклинателей все еще оставались для него темным лесом. Да и для многих совершенствующихся было бы трудно разобраться в этом, ведь искусство — темное или светлое — не стояло на месте, а развивалось. Даже в эти самые секунды создавались новые заклинания, печати и пути совершенствования, которые, возможно, в будущем прогремят на весь мир.

Лю Синь потер висок двумя пальцами и честно ответил:

— Не знаю. Но вполне вероятно.

Тан Цзэмин захлопнул книгу и тут же отстранился от пыли, поднявшейся к лицу. Отмахиваясь, он сказал, протягивая трактат Лю Синю:

— Такие, как он, не меняются. Он вырезал всех людей на горячих источниках, убил свыше сотни человек, а то и еще больше за всю свою жизнь, и теперь он что… хочет, как змея, сбросить старую кожу и зажить по-новому? Ха-ха, вот придурок!

Лю Синь позволил улыбке скользнуть на губы. Как бы то ни было, он порадовался, что Тан Цзэмин яростно отрицает такую идеологию и темный путь как таковой. Облегчение разлилось в груди, оседая рядом с какой-то непонятной тревогой, которая в последнее время стала его спутницей, словно притаившаяся змея, наводящая жуть шипением, но не кусающая.

Глубоко вздохнув, Лю Синь предположил:

— Скорее всего, монахи делились с ним своей чистой энергией добровольно, чтобы очистить ею его темную ци.

Тан Цзэмин спросил, отворачиваясь, чтобы рассмотреть испещренные ударами цепей стены:

— Добровольно? Почему ты говоришь так, будто ее можно забрать насильно?

— Мм, — кивнул Лю Синь, вновь раскрыв книгу и глядя в текст. — Ци можно забрать насильно или украсть.

Глава 80. Первые волны увидели свет

Взгляд Тан Цзэмина, который бесцельно бродил по стене, замер на одной трещине. Кровь в голове зашумела, подобно шторму.

— Как это возможно?

Лю Синь нахмурился, воскрешая в памяти все, что ему было известно:

— Это можно сделать, когда тело ослаблено или перенапряжено. Ван Цзянь-гэ говорил, что ранее на поле боя такое было не редкостью и происходило сплошь и рядом, особенно при борьбе с темными заклинателями, которые не чураются применять подобные техники. Однако незаконное использование чужих сил карается очень сурово, вплоть до разрушения золотого ядра преступника — это страшная боль и утрата, после которых невозможно вернуться в заклинательский мир.

Тан Цзэмин не мог унять охватившую все тело дрожь и спросил севшим голосом:

— И каковы последствия для того, у кого отняли силу?

— Она все равно чувствует связь со своим владельцем и рвется к нему, потому что ци — это не только сила. Это сама суть человека, его природа и моральные качества; его часть, напитанная естеством своего истинного владельца. Лишаясь даже малой доли ее, человек становится неполноценным. Это как… — Лю Синь задумался на мгновение. — Как отобрать перья у феникса. Некоторые сходят с ума, оставшись обессиленными, или встают на темный путь, желая почерпнуть на нем силы для борьбы с врагом. Полностью отнять энергию тела нельзя, только часть, но и это значительно ослабит его, — выдохнул Лю Синь, согнувшись над книгой и ведя пальцем по тексту. — Такого человека ждет безумие от искажения ци, которая не может найти свою часть и жрет его изнутри, чтобы восполнить потерянное, а после — и смерть. Таким образом, люди, использовавшие это заклинание, могут привязывать к себе других насильно, не давая им уйти далеко. Я читал, что подобным контролем ранее уводились целые армии, из-за чего это заклинание было стерто из памяти всех, кто его использовал, третьим императором правящего клана Цзинь. Только приближенная гвардия его величества знает об этом способе, как и он сам.

Глаза Тан Цзэмина наливались кровью с каждым словом юноши. Глядя на свою подрагивающую ладонь и сжав ее в кулак, он, едва контролируя голос, задал новый вопрос:

— Может ли заклинатель без сил провернуть такое?

Лю Синь задумчиво облизнул кончики пальцев и перелистнул страницу, не отрывая взгляда от текста. Ему и невдомек было, что его слова в эти самые секунды выбивают землю из-под ног Тан Цзэмина, разжигая в нем лютую ненависть. Тан Цзэмин едва сдерживал ее, чувствуя, что она желает вырваться на свободу и поглотить одного конкретного человека. Лю Синь продолжал рассказывать отстраненным голосом, одновременно вчитываясь в текст:

— Ну… если у него где-то завалялся талисман, заряженный его энергией, то хватит и капли крови, чтобы заклинание сработало.

Тан Цзэмин медленно поднял взгляд, сверкнувший в полумраке пурпуром со дна зрачков. «Гу Юшэн…» — произнесенное в мыслях имя было наполнено ядом и презрением, как самое злое проклятье, словно в духовное море ци плеснули огненной магмы.

Тан Цзэмин молчал, чувствуя, как все внутри вскипает бурными волнами от неконтролируемой злости. Глаза его засветились столь ярко, что могли бы прожечь стену. Костяшки пальцев хрустнули, когда он с силой сжал кулаки, а желваки на скулах напряглись и заострились. Он некоторое время пытался утихомирить бурю внутри, которая билась о ворота печати и стремилась хлынуть на свет, как и только что обнаженная правда. И когда Тан Цзэмину удалось немного совладать с собой, он как никогда желал рассказать Лю Синю все как есть. Он медленно обернулся:

— Ифу, я должен тебе кое-что…

Услышав, как его голос дрогнул, Лю Синь наконец оторвался от книги и посмотрел на него:

— Что… — Он не договорил, видя взгляд Тан Цзэмина, настороженно направленный куда-то за его плечо. В этот момент энергия в помещении всколыхнулась так, что даже Лю Синь это почувствовал.

Тут же вскочив и обернувшись, он заметил сгущающиеся клубы дыма, прорезаемые всполохами зарядов, похожих на молнии в грозовом небе. Человек, шагнувший сквозь дым, был облачен в темно-зеленый плащ и тяжелые черные сапоги. Глубокий капюшон был низко надвинут, оставляя видимой лишь нижнюю часть лица.

Тан Цзэмин, стоя за юношей, тут же вскинул руки, чтобы атаковать, но его движения в этот момент были лишь взмахами, словно он был простым человеком, вознамерившимся прогнать надоедливую ворону со своего крыльца.

В следующий миг темный заклинатель ринулся к Лю Синю столь резко и стремительно, что юноша едва успел отступить. Повернувшись спиной, Лю Синь одним движением вырвал из книги страницу и спрятал ее за пазухой.

Тан Цзэмин, вылетевший перед ним, успел лишь оттолкнуть неизвестного ногой, не позволяя ему добраться до Лю Синя. Высоко подпрыгнув, он направил две сильные атаки в грудь мужчины, прежде чем слабый импульс ударил по Лю Синю, выбивая книгу из его рук.

В несколько движений добравшись до нее, темный заклинатель подхватил трактат и понесся к двери, чтобы скрыться в коридоре. Однако он двигался неуверенно, то пропадая, то вновь появляясь среди клубов дыма, пронзенного всполохами искр. И Лю Синь сообразил, что заклинание перемещения настолько ослабило неизвестного, что он не мог воспользоваться им второй раз.

В следующую секунду тяжелая очередь грохотов сотрясла весь зал. Тан Цзэмин схватил Лю Синя за руку и бросился к выходу.

Пока они бежали по коридору, огни стремительно гасли за их спинами, поглощая все тьмой, будто голодный древний монстр вдруг пробудился от долгого сна и теперь вознамерился пожрать их своей бездонной пастью. Стены вокруг дрожали от гула, а с потолка уже начали сыпаться камни. Подземелье вот-вот должно было рухнуть им на головы! В панике Тан Цзэмин тряс свободной рукой, пытаясь призвать ци, но все, чего он добивался, — искрящихся всполохов на кончиках пальцев, подобных неисправным фейерверкам.

Ускорив бег, он утащил Лю Синя от нескольких больших плит, рухнувших с потолка. Петляя, он не дал ни единому камню затронуть юношу, хотя его собственную спину то и дело обдирали обломки и жар.

Едва они добрались до выхода, подвал позади них взорвался с грохотом и клубами пыли, ударной волной выбросив их наружу. Огромный тяжелый диск несколько раз прокрутился в воздухе и рухнул, вонзаясь ребром поперек ручья и раскалываясь до середины.

Посреди этого грохота и пыли Лю Синь услышал испуганные крики, но не смог понять, кому они принадлежат. Кашляя и пытаясь разглядеть хоть что-то в этой завесе, он поднялся с земли и крикнул, оглядываясь:

— А’Мин!

Тан Цзэмин тут же пробрался на голос Лю Синя, схватил его за рукав и утянул в ту сторону, откуда слышались крики монаха. Когда толстячок появился в поле зрения, пыль за их спинами уже растеклась по всей территории храма, словно разгоняемая чьим-то заклинанием.

Опустившаяся хмарь едва позволила разглядеть Лу, вокруг которого ползали кобры. Змеи то и дело кидались на него, но тут же шарахались от палки, которой отгонял их монах.

Лю Синь крикнул, обнажая свой меч:

— Лу!

Монаха била крупная дрожь. Его круглое лицо походило на луну — такое же бледное и сверкающее бликами, правда, от холодного пота. Завидев их, мужчина испустил облегченный вздох и еле устоял на ногах.

Он едва нашел в себе силы отбиваться от змей, выкрикивая:

— Он убежал туда! — и указал в сторону реки.

Лю Синь уже на бегу прокричал Тан Цзэмину:

— Помоги Лу!

Тан Цзэмин, глядя в спину бегущего юноши, взмахом руки призвал несколько тонких духовных лезвий и снес ими головы всем двенадцати кобрам. Ци откликнулась на миг и тут же скрылась, оставляя после себя тупую боль во всем теле. Тан Цзэмин прижал пальцы к заломившим вискам и пошатнулся, едва не рухнув.

Лу так и замер с занесенной палкой, переводя ошеломленный взгляд с мертвых разрубленных тел на Тан Цзэмина. Его губы задрожали, когда он почувствовал облегчение и благодарность столь сильную, что она едва не затопила все нутро, выливаясь слезами.

Тан Цзэмин сказал, понизив голос:

— Спрячься и не болтай об этом перед ифу.

После чего направился вслед за Лю Синем, натягивая на лицо черный платок. Еще в городе, когда ему нужно было куда-то выбраться по ночам, он всегда натягивал платок на лицо, скрываясь под ним во мраке. Тан Цзэмин уже много раз оставался незамеченным, то бродя по крышам, то прячась в темноте коридоров или переулков. Вкупе с темными одеждами и волосами он и впрямь становился подобным тени с этим платком, который использовал и в горах Сюэ. Тан Цзэмин обнаружил его в снегу, когда шел по следу Лю Синя, и сразу понял, что тот принадлежал юноше. Его аромат, свежий, словно только что слетевший с вечноцветущих гор, ни с чем невозможно было перепутать. И даже сейчас, по прошествии стольких дней, ткань сохраняла запах.

Тан Цзэмин сделал всего несколько шагов, стремясь догнать юношу, как вдруг перед ним с шипением возник громадный змей в три чжана высотой, покачиваясь из стороны в сторону и с шипением скаля клыки. В отличие от своих младших братьев, огромная гадюка явно не отступит, размахивай перед ней хоть бревном. Тан Цзэмин медленным движением стянул платок, мрачно взирая на тварь.

Лю Синь бежал со всех ног, видя впереди фигуру, мелькающую средь стволов бамбука. Силуэт черной стрелой несся к обрыву, под которым бурно текла река, и шум ее достигал даже подлеска. Луна висела высоко над землей, освещая бамбуковый лес, по которому ползли длинные кривые тени. Лю Синь бежал по тернистой заросшей тропе, а сапоги его то и дело вязли в грязи и цеплялись за плющ.

Он чувствовал азарт погони в груди, словно единственное, что осталось в этом мире, — это охота на дикого зверя, которого необходимо загнать. Вопрос о том, откуда в его голове появились такие странные мысли, удивившие даже его самого, он отринул, предпочитая сосредоточиться на преследовании. Его больше не станут считать безумцем, если он схватит Мао Цимэя или Чоу Лицзы прямо сейчас! Никто больше не будет измываться над ним, топча сапогами то, что было ему дорого!

С этими мыслями Лю Синь вдруг припал к земле на одно колено, видя проблеск между стволами высокого бамбука. В следующую секунду он повернул руки, и в ладони из рукава тут же скользнули серебряная рогатка и мешочек с усыпляющим ядом.

Натянув тетиву, Лю Синь задержал дыхание. Уловив выхваченную лунным светом фигуру в развевающемся за спиной плаще, он вскинул уголок рта и разжал пальцы. Круглый мешочек с ядом со свистом скользнул меж бамбука и настиг цель. С хлопком разбившись о ствол перед бегущим человеком, он осыпал разлетевшимся порошком все его тело, и тот сразу же повалился на землю с коротким криком, разнесшимся по округе.

Мигом подскочив, Лю Синь бросился вперед, натягивая сатиновую перчатку на правую руку и сжимая в ней меч. Однако еще до того, как достичь места, где должно было лежать неподвижное тело, он понял — там уже пусто.

Тень скользнула справа от замершего Лю Синя. Ветки хрустели под ветром, словно протягивая закостеневшие когтистые лапы. Шум реки переплетался с шорохом леса. Но внезапно все звуки исчезли. Теперь не слышно было даже дыхания. Лю Синь чуть опустил голову, все еще не двигаясь с места и глядя перед собой. Он был почти у обрыва, по обеим сторонам которого возвышались огромные камни. Тряхнув рукавами, юноша крепче стиснул меч.

Ветер утих, и по лесу вдруг медленно пополз холод. Рассекший воздух клинок сверкнул сбоку, поймав на кончик острия лунный свет. Лю Синь выставил руку, отражая удар. Затем отступил на пару шагов и отбил еще два.

Темный силуэт двигался вокруг, ступая так бесшумно, точно вовсе не касался земли. В руке он держал длинный клинок, окутанный слабой черной дымкой. Как и меч, этот человек был словно тенью. Белоснежный Лимин прорезал воздух ледяной вспышкой, встречаясь с противником. Гулкий лязг раздался по лесу, приглушив на миг все звуки вокруг. Клинки со скрежетом скользили друг по другу, не желая уступать и высекая искры под ноги мечникам.

После нескольких ожесточенных атак темный заклинатель тяжело дышал, выдыхая сизые в свете луны облака пара. Его клинок все больше покрывался инеем после каждой встречи с Лимином: тонкий лед полз по нему, пожирая лезвие, словно мороз зимней ночью. Мужчина напротив тяжело переводил дух. Яд заметно ослабил его, но не пошатнул решимость, о чем свидетельствовали возобновившиеся атаки, которые Лю Синь мгновенно отражал.

Пригнувшись низко к земле, Лю Синь выбросил ногу, ведя ее по дуге с намерением сбить противника, но тот лишь подпрыгнул, кособоко уходя из-под атаки.

— Что такое, а? — тяжело дыша, усмехнулся Лю Синь, когда они с заклинателем кружили, направив мечи друг на друга. — Я думал, на змей не действуют их же яды.

Лимин свирепствовал и дрожал в руке Лю Синя, который крепко сжимал рукоять, вновь нанося удар за ударом и тесня противника к храму. Их клинки звенели сталью, и от них то и дело раздавалось рычание двух диких зверей. Лю Синю даже на миг показалось, что два призрачных силуэта — снежного барса и кобры — возникли над ними, сходясь в яростной битве.

Кровь росчерком брызнула по дуге и с шорохом оросила листву. С кончика Лимина упало три капли, прежде чем Лю Синь сорвался с места, нанося удары. Еще один и еще. Он атаковал до тех пор, пока выдохшийся и ослабленный заклинанием перемещения и ядом противник отступал, уворачиваясь и приближаясь к обрыву.

Неизвестный отразил атаку и еще несколько, но в какой-то миг он недостаточно быстро взмахнул мечом, чтобы отбить удар. Белоснежная сталь ранила его плечо, и заклинатель болезненно зашипел. Новые капли крови окропили сочную зелень под их сапогами.

Лю Синь, тяжело дыша, опустил взгляд на землю и увидел, как капли крови исходят дымом и медленно исчезают. Заклинатель зажал плечо ладонью. Он что-то тихо прошипел, но Лю Синь не разобрал, что именно. Голос мужчины скрипел, но на окровавленных губах отчетливо виднелась кривая ухмылка.

Почувствовав злость, с новыми силами вспыхнувшую внутри, Лю Синь с коротким криком вновь занес меч. Белоснежный Лимин и призрачный клинок встретились, породив воздушную волну, и в следующий миг обледеневшая сталь разбилась. С предсмертным рычанием, эхом прокатившимся по лесу, темный духовный меч пошел трещинами и разлетелся на множество ледяных осколков. Неизвестный с тихим рыком отступил, успев выставить перед собой барьер, но несколько осколков ранило его. Лю Синь, прикрывшийся рукавом, почуял в воздухе отчетливый запах гари и расплавленного металла.

Мужчина напротив него замер на несколько мгновений, и Лю Синь снова увидел едва различимую глумливую усмешку на его губах. Сделав шаг, парень вновь хотел броситься на него, когда звон цепи, рухнувшей на землю из рукава темного заклинателя, прервал его. Лю Синь помнил, как Мао Цимэй действовал в бою с Сяо Вэнем — жуаньбянь то и дело оплетала пояс лекаря, пытаясь разорвать его пополам, используя силу его же тела. Лю Синь также помнил, что тому все же удавалось уходить от смертоносной ловушки, чего не сказать о всех жителях той горы, располовиненные тела которых выползали из воды в ту лунную ночь нескончаемой толпой.

Лю Синь воскресил в памяти страх и оцепенение, которые испытал тогда, неспособный вынести столь ужасную картину и дрожащий, как заяц, в оковах своей немощности. Сейчас он только вскинул уголки губ, отражая усмешку темного заклинателя, и шагнул вперед.

Он выдохнул из груди почти весь воздух и в следующий момент почувствовал, как его талию, подобно змее, стремительным движением оплетает жесткая цепь. А сам Лю Синь в тот момент просто опустил руки, словно не собираясь сражаться и признавая поражение. Лимин с тихим стуком скользнул на землю, ловя лунные блики.

Техника «разрыва тела» была одной из самых коварных в бою. Разорвать что-то возможно, используя инерцию двух тел, когда один тащит вперед, а другой назад, вследствие чего происходит разрыв тканей и органов на самом уязвимом месте — животе, точно по линии между нижним и средним даньтянем. Любой человек, поверженный за миг до смерти такой атакой и незнакомый с этой техникой, понимает, что сам поспособствовал своей гибели, позволяя цепи разорвать свое тело. То был простой инстинкт — видя опасность, человек всеми силами пытается уйти от нее, не задумываясь, к чему это приведет.

Все это время напряженный и гибкий, как ивовый прут, Лю Синь вдруг обмяк, расслабляя мышцы во всем теле, и в следующее мгновение рванул вперед, кружась в вихре падающих листьев. Спустя несколько оборотов, когда мир перестал вращаться перед глазами, он оказался лицом к лицу с темным заклинателем. Уловив взглядом приоткрывшиеся в безмолвном удивлении губы, Лю Синь, не теряя ни секунды, раскрыл правую ладонь и выдохнул с нее ядовитую пыль прямо в лицо мужчины, который с задушенным хрипом втянул в себя отравленное облако. Цепь на поясе Лю Синя тут же ослабла, скрываясь в рукаве заклинателя, а сам он отступил на два шага, вцепясь руками в лицо и рыча от жгучей боли.

Лю Синь поднял с земли свой меч, глядя на корчащегося от ожогов человека и не чувствуя ни капли сострадания к его завываниям. Он уже собирался нанести удар по ногам, чтобы лишить противника возможности к бегству, когда тот вдруг собрал все силы в последний рывок и бросился с обрыва. Лю Синь тут же подбежал ближе. Он помнил, что спуск с этого места был слишком крутым, а бурная река пенилась вокруг торчащих тут и там огромных камней.

«Неужели безумец в своих попытках очистить душу достиг той стадии, что пошел на такое?!» — думал Лю Синь, глядя, как темная фигура падает меж двух острых камней. Он уже хотел было спуститься, чтобы догнать тело, в беспамятстве плывущее по темной реке, но остановился, наткнувшись взглядом на нечто, смотрящее на него из-под толщи воды. Два огромных огненных глаза зависли в небольшой заводи, где русло реки было немного спокойнее, а чистая речная поверхность и лунный свет давали возможность рассмотреть то, что было темнее воды. Глаза этого существа были направлены прямо на него — Лю Синь всем нутром чувствовал, что оно следит за ним.

Монстр осторожно потянул доплывшего до него хозяина, погреб его под толщей воды и медленно заскользил черной тенью вниз по реке, оставляя за собой только всполохи из глаз, что рассеивала вода.

Лю Синь шикнул и, раздраженно взмахнув широкими рукавами, обернулся в сторону храма.

Тан Цзэмин уже смыл почти всю кровь с рук, сидя на корточках возле небольшого ручья. Огромный разрубленный диск перекрывал воду, которая вышла из невысоких берегов и теперь расползалась по земле, смешиваясь с черной кровью.

Лу, прячась за диском, не смел приблизиться, поглядывая в сторону Тан Цзэмина и боясь перевести взгляд на огромного змея, а точнее, на то, что от него осталось. Все тело зверя было в колотых ранах от бамбука и выглядело скорее как переполненная игольница. Лу тер глаза, пытаясь избавиться от картины, в которой Тан Цзэмин подкидывает стволы бамбука и точными ударами ног, высоко подпрыгивая, со свистом отправляет их в полет; атакует зверя и уходит от его клыков, то и дело бороздивших землю. В свете луны чудище приняло облик еще более жуткий, чем ранее: истекая черной кровью, поверженное с раззявленной пастью, оно обнажило два смертоносных клыка, с которых все еще капал яд.

Едва убив зверя, Тан Цзэмин собрался было броситься вслед за Лю Синем, но остановился, увидев, что тот уже возвращается, явно чем-то недовольный. Облегченно выдохнув и почувствовав слабость, вновь сковавшую все тело, Тан Цзэмин тут же принялся приводить себя в порядок, не желая представать перед Лю Синем в таком ужасающем виде. Капли крови все еще поблескивали в волосах, а сам он жутко провонял демоническим смрадом.

За время сражения Тан Цзэмин пришел к определенным выводам, так что запихнул мысли о правде как можно дальше. Сейчас есть дела поважнее. Лю Синь остановился перед зверем, вгоняя в ножны свой меч.

— Ифу, — позвал Тан Цзэмин, показавшись из-за огромного туловища твари и держась в его тени. Лю Синь улыбнулся, подходя ближе. Даже сквозь смрад различались свежие запахи моря и лепестков груши, присущие только одному человеку.

— Я же грязный, и от меня воняет! — попытался отстраниться Тан Цзэмин. Светлые одежды Лю Синя были чистыми и отражали лунный свет, а сам Тан Цзэмин скорее напоминал того, кого окунули в сточные воды, знатно поваляв перед этим в грязи.

Лю Синь тихо рассмеялся:

— Не воняет… Я рад, что ты цел.

— Господин! Господин! Я тоже цел! Ха-ха! — увидев Лю Синя, радостно закричал Лу, выпрыгивая из-за диска и размахивая руками.

Едва добежав до них и почувствовав вонь, он уперся ладонями в колени. Задыхаясь от жуткого смрада, исходящего от зверя, он с трудом подавил приступ тошноты.

Лю Синь улыбнулся и спросил, кивая на тело огромной змеи:

— Что здесь произошло?

Тан Цзэмин тут же открыл рот и оглянулся в поисках того, кто мог бы объяснить все за него. Найдя взглядом лишь сложившегося пополам монаха, он тут же сказал:

— А… Это все Лу, — указал он пальцем на толстячка. — Он предложил отстреливаться от змея под тем диском. Змей не мог туда пробраться, а вот мы вполне были способны метать из-за него палки. — Тан Цзэмин с силой пнул бок змея, чтобы от удара по телу рептилии пошла рябь. — Его тело рыхлое, так что особого труда нам это не составило. Правда ведь, старина? — улыбнулся он, не сводя взгляда с Лю Синя и похлопывая монаха по плечам. Лу на это только закивал и поднял вверх большой палец, подавляя новые позывы опустошить желудок, по-прежнему скрючившись в три погибели.

— Хорошо, — кивнул Лю Синь и огляделся по сторонам. — Мне нужны сосуды, чтобы набрать яд этого демонического зверя.

Стоя спиной к Тан Цзэмину и монаху, через некоторое время он услышал тихий шорох, за которым тут же последовал испуганный возглас Лу. Мигом обернувшись, он наткнулся взглядом на Тан Цзэмина, лежащего на земле без сознания. Из его носа текли струйки крови.

Глава 81. Красная улица

Улица Хундэн находилась в западной части города и вмещала множество публичных домов, питейных и музыкальных палат. Место было вполне живописным при свете дня: дома здесь стояли роскошные, чайные источали приятные ароматы, маня пропустить чашечку и сыграть партию в вэйци, а прохожие казались знатными, хорошо одетыми людьми, которые то и дело сверкали улыбками, обсуждая городские дела. Ночью же эта улица словно сбрасывала с себя верхние, наглухо запахнутые одежды, оставаясь в одном ярком исподнем и обнажая свою истинную натуру. В это время суток здесь отовсюду звучала музыка, звенел смех, а в воздухе витал сладкий аромат курильниц и табака, перемешанный с вином, что рекой лилось в каждом увеселительном доме.

Мягкий свет красных фонарей, развешанных вдоль улиц, освещал путь людям и заманивал их к себе. Впрочем, яркие огни были не единственным, что зазывало зайти на чарку вина в тот или иной дом.

Красивая молодая женщина, одетая в легкий красный наряд, расшитый золотыми астрами, подхватила под руку молодого человека в светлых одеждах.

— Господин желает выпить и послушать музыку? — спросила она нежным приятным голосом. — На днях в наши края заглянул один бродячий музыкант и поделился с нами поразительно искушающей слух песней о двух влюбленных, трагически разлученных много лет назад.

— Как-нибудь в следующий раз, — вежливо улыбнулся Лю Синь. — Не подскажете, где здесь находится дом увеселений госпожи Юньлянь?

— Молодой господин, как вам повезло! — звонко рассмеялась девушка. — Я как раз направляюсь туда, идемте. — И она ускорила шаг, заводя разговор ни о чем.

Судя по состоянию здешних домов, во время беспорядков эта улица никоим образом не пострадала. В этом не было ничего удивительного, ведь местная знать проводила здесь большую часть своих ночей, оставляя море золота, которого с лихвой хватало на оплату стражников. Копьеносцы, патрулирующие красную улицу, не были облачены в свои обычные голубые одеяния, а носили гражданскую одежду со складными шестами на поясе. Все было устроено для того, чтобы люди чувствовали себя здесь дорогими гостями, а не преступниками под неусыпным наблюдением стражи.

Но тем не менее Лю Синь чувствовал себя так, словно его ведут на казнь.

Они перешагнули порог роскошного трехэтажного павильона. Лю Синь глубоко вдохнул сладкий дым, кружащий по первому этажу, и почти сразу пожалел об этом. Он поблагодарил девушку, которая мигом скрылась, чтобы принести гостю выпить.

Первый этаж был разделен на зоны полупрозрачными занавесками, сквозь которые просматривались шумные компании, а иногда встречались и пары, решившие уединиться прямо здесь, не дойдя до второго этажа. Вид извивающихся тел заставил Лю Синя зардеться румянцем. Благо цветовая гамма здешнего убранства в красных тонах оставила его смущение никем не замеченным.

«Боги, как неловко… Не могли, что ли, комнату себе снять?» — подумал Лю Синь и порадовался тому, что пологи были под заглушающим заклинанием, иначе весь павильон потонул бы в стонах, криках и смехе. Лишь музыканты, что расположились на небольшом возвышении, давали возможность всем гостям слушать музыку.

Слегка нахмурившись и посмотрев на темно-коричневый пол с узорами, Лю Синь счел его более интересным, чем окружающее бесстыдство. Казалось, даже воздух здесь был тяжелым, словно пропитанным афродизиаками. Не прекращая тереть щеки и прожигать взглядом пол, Лю Синь наконец-то услышал:

— Господин Лю, прошу. Это ягодное вино, лучшее в городе, — мягко произнесла вернувшаяся девушка, неся в руках поднос с чашами и полным кувшином.

Она ласково и заискивающе улыбалась, но Лю Синь отчетливо видел в ней что-то акулье. Впрочем, как и во всех в этом доме. Судя по всему, алые стены этого здания выпили у гостей не один шэн[42] крови, как и их владелицы, потроша кошельки своими улыбками.

У Лю Синя немного закружилась голова от едкого дыма.

— Возможно, молодая госпожа подскажет мне, здесь ли сейчас находится господин Гу? — спросил он. — Ему лет сорок, у него темные глаза и щетина на лице. Вероятно, он носит с собой длинный меч, обернутый в черную ткань.

Девушка тут же моргнула вмиг округлившимися глазами и приоткрыла рот, в задумчивости склоняя голову к белоснежному обнаженному плечу:

— О… Господин Гу? Вы его друг?

— Хороший знакомый, — помедлив, ответил Лю Синь. — Так молодая госпожа знает, где он?

Девушка тут же надула алые губки:

— Откуда же мне знать, кем вы ему приходитесь? Вдруг вы пришли со злым умыслом или что-то вроде того? Нам тут не нужны неприятности, а господин Гу очень щедр, — она расплылась в мечтательной улыбке, но в глазах ее появилась тень грусти. Кто же знал, что молодые девушки из нового набора этим вечером будут расторопнее ее и сразу возьмут быка за рога, едва богатый гость ступит на эту улицу? И что ей самой придется в кои-то веки таскаться меж горящих огней в поисках заработка на ночь, не найдя никого более привлекательного из гостей их резиденции? Благо ей навстречу, словно мотылек на огонь, вылетел этот юноша. Он был красив, да и выглядел не как те бедняки, которые редко, но все же захаживали на красную улицу, чтобы поглазеть.

Лю Синь принял чарку вина из рук девушки и мягко улыбнулся:

— Уверяю вас, никаких умыслов я не таю. И я был бы очень признателен молодой госпоже за ее помощь. — С этими словами он опрокинул в себя глоток вина и вернул на поднос чарку, под которой блестела золотая монета. Девушка тут же ослепительно улыбнулась.

— К сожалению, я не могу сказать, где господин Гу, — быстро спрятав золото за край одежды на груди, она стрельнула глазами в сторону одного из огороженных дальних покоев, — но он определенно не там.

Лю Синь благодарно кивнул. Чем ближе он подходил к указанному месту, тем сильнее ему хотелось сбежать от него подальше. В конце концов, стиснув зубы и тряхнув головой, он поднял занавеску и шагнул внутрь.

Гу Юшэн сидел в окружении куртизанок, облаченных в золотые струящиеся наряды. Некоторые из женщин играли на музыкальных инструментах, а другие подливали вино, завистливо поглядывая на девушек, которые то скармливали мужчине ягоды, то что-то шептали ему на ухо, низко склонившись к нему и демонстрируя плечи и налитые полуобнаженные груди. Тут был и Цзин. Молча сидя на софе, он что-то жевал, потягивая вино и глазея по сторонам. Девушкам, судя по всему, было в его обществе неуютно, ведь он весь вечер молчал и выглядел словно умалишенный.

Лю Синь вдруг подумал, что лучше бы он оказался на поле боя, чем здесь. И там, и тут все было красным и удушливым, но там он хотя бы знал, что ему делать. И там он не чувствовал себя настолько неловко.

Но отступать не было смысла. Выдохнув, Лю Синь позвал:

— Гу Юшэн.

Мужчина тут же лениво повернул голову, выдыхая струйку дыма. Прищурившись и рассмотрев гостя сквозь серую завесу, он усмехнулся.

— Ну надо же, кто решил посетить нас сегодня. Налейте ему вина! — взмахнул он черным рукавом. Его волосы были в беспорядке, халат то и дело разъезжался на груди под руками женщин, а глаза, черные, как оникс, были затуманены. Лю Синь поджал губы, борясь с желанием прикрыться рукавом, учуяв специфический запах.

Самая расторопная из куртизанок тут же привстала, разливая вино по золотым чашам. Опустившись на красную подушку и с улыбкой глядя на юношу, она похлопала рядом с собой, приглашая гостя присесть. Лю Синь кашлянул, оставшись стоять:

— Я здесь не для этого. Надо поговорить.

Гу Юшэн еще несколько секунд смотрел на него, но, увидев на его лице раздражение и нетерпение, встал, размял шею и запахнул халат.

Пока они шли к выходу, Лю Синь спросил, зачем он притащил с собой Цзина, ведь тот не осознавал происходящего в медитации и выглядел словно несмышленый ребенок. Гу Юшэн лишь отмахнулся и ничего не ответил. Решив не болтать попусту, Лю Синь ускорил шаг, уже предчувствуя непростой разговор. Выйдя на задний двор публичного дома, он глубоко вдохнул свежий ночной воздух.

— Зачем пришел? — тяжело произнес Гу Юшэн. Расслабленное настроение, в котором он еще недавно пребывал в компании куртизанок, тут же сошло на нет, и теперь над Лю Синем возвышался мрачный генерал. Какая из его масок была настоящей — парень так и не понял.

Лю Синь быстро пересказал основные события последних дней, которые Гу Юшэн, судя по всему, пропустил. Закончив рассказ и поделившись своими тревогами, юноша выжидательно уставился на него.

Гу Юшэн усмехнулся, забивая в свою длинную трубку табак:

— И что ты от меня хочешь?

Лю Синь проглотил несколько слов. Он с самого утра собирался с духом, чтобы прийти сюда, поэтому не мог тушеваться сейчас и идти на попятную. Он попросил, сцепляя руки за спиной:

— Помоги мне разобраться с этим.

Гу Юшэн глухо рассмеялся, покачивая головой:

— Ну надо же, ты все это время воротил от меня нос, а как понадобилась помощь, то прискакал?

Лю Синь чуть прищурился, делая шаг вперед:

— Разве я так поступил без причины? У Вэнь-гэ хотя бы хватило смелости признать свою вину, тогда как ты вел себя так, словно это я был виноват в тех событиях. — Уже позабытая злость вновь взъярилась в груди, но Лю Синь усилием воли потушил ее, продолжая: — Если бы помощь нужна была только мне, я бы не пришел к тебе. Но это касается твоего друга. Я прошу сейчас не за себя, а за него.

Гу Юшэн закатил глаза, разминая шею:

— Ты держишь меня за идиота? Я проверил этого слепого еще в первые же дни. Он чист. Я бы не позволил непонятному типу шнырять где-то поблизости — не тогда, когда в доме Сяо Вэня находятся мои вещи. У меня есть свои способы выявить темных заклинателей. Не знаю, на кого ты там нарвался, но к слепцу это отношения не имеет.

— Время не стоит на месте, Гу Юшэн! Ты на двенадцать лет оказался отрезан от внешнего мира, и на любой твой способ найдутся десятки лазеек!

— Ты знаешь, кто я такой и через что прошел? — повысил голос генерал, наступая на юношу. — Что бы там слепцу ни было нужно от Сяо Вэня, мне все равно, пока он не чинит беспорядки и не сует нос в мои дела, а тебе пора перестать лезть в чужие! Если Сяо Вэнь хочет с ним развлекаться, пускай развлекается сколько душе угодно!

Лицо Лю Синя осталось непроницаемым, лишь глаза отразили сложные чувства, но почти сразу вернули прохладный блеск, уставившись на мужчину.

— Что? Тебе пора бы тоже найти себе занятие, уж слишком ты напряжен, — хмыкнул Гу Юшэн, закинув руку ему на плечо и развернув в сторону входа. — Идем, у нас есть вино и красивые женщины. Наша вражда с тобой затянулась, ни к чему…

— Ты не понимаешь! — стряхнул Лю Синь его руку. — Прекрати вести себя как придурок и раскрой глаза!

Гу Юшэн нахмурился, глядя на свою ладонь, после чего скривился, заводя ее за спину и сжимая в кулак. Повернувшись к Лю Синю, он вновь серьезно посмотрел на него, словно сбросив секундный морок.

— Сяо Вэня невозможно опоить или затуманить его разум — его тело невосприимчиво к ядам, как и мое. Думаю, все дело в том, что ты чувствуешь себя сейчас всеми покинутым, оттого и ищешь предлоги устранить его нового… друга, — криво усмехнулся Гу Юшэн. — Я и не думал, что ты столь обнищал в своих попытках завести новые знакомства. — Вскинув бровь, он глумливо добавил: — Что, не нравится, что все внимание вдруг отвернулось от тебя? Пока все носились с тобой, ты нос задирал, но как только оказался один, то тут же переполошился, ища подлоги тут и там.

— Что ты несешь? — нахмурился Лю Синь. — Ты хоть слышишь, что я тебе говорю?! Этот слепец вьется вокруг твоего друга, вынюхивая что-то! Неужели ты так просто оставишь это и даже не попытаешься помочь?

— Ха-а-а… — Выдохнув дым, Гу Юшэн оперся спиной о балку. — Снова твое это желание помочь всем страждущим. Уймись уже, твою мать, и выпей. Глядишь, заведешь новые знакомства здесь, найдешь девку на ночь и расслабишься. Не все же время тебе проводить с Тан Цзэмином. Вы, я надеюсь, прислушались к тем моим словам?

За время разговора Лю Синь уже сотню раз пожалел, что пришел сюда. Наступив на горло гордости и душив ее всю дорогу, он вдруг почувствовал злость и стыд. В самом деле, на что он надеялся? Неужели собственная никчемность все еще давила на него до такой степени, что он пришел к последнему человеку, который бы согласился помочь?

Перед уходом Лю Синь решился на последний вопрос, мучивший его уже долгое время:

— Тот человек, что приютил заблудшего путника под своей крышей и накормил подгоревшей кашей, хотя сам голодал, — это все еще ты? — посмотрел он в глаза Гу Юшэна. Мужчина вмиг помрачнел еще больше, глядя перед собой и пуская клубы дыма. Через пару выдохов он внимательно посмотрел на собеседника и в тон спросил:

— Тот человек, которому на всех было плевать и который хотел в одиночестве покинуть деревню, ни о ком не заботясь, — это все еще ты?

Лю Синь серьезно задумался над этими словами. Как бы он мог уйти сейчас, когда у него впервые в жизни появился дом, семья и друзья? Смог бы не бороться за то, что ему дорого, и просто спрятать голову в песок, как когда-то хотел?

Бросить все и оставить? Уйти, не попытавшись помочь? Нет, это уже был не он — Лю Синь даже не узнавал себя в тех словах и поступках. И человек, стоящий напротив, был точно так же ему незнаком.

Сухо кивнув и окончательно все для себя прояснив, Лю Синь поднялся по лестнице в зал, чтобы скорее уйти. Гу Юшэн стоял на улице еще несколько минут, после чего вернулся внутрь и вновь упал в объятия полуобнаженных женщин.

— Господин Гу, что это был за красавец? — заворковали вокруг куртизанки.

— Он еще вернется? — Одна из них подсела ближе, закидывая руку генерала на свое оголенное плечо, покрытое золотой пудрой. Усадив ее к себе на колени, Гу Юшэн рассмеялся, принимая из рук другой прислужницы вино. Выпив его одним глотком и отодвинув полу халата на груди девушки, он хмыкнул:

— Один человек, который привык быть в центре всеобщего внимания, а когда от него все отвернулись, то забил тревогу. Это даже забавно…

— Действительно забавно, — перебил его тихий смешок снаружи.

Подняв голову, словно насторожившийся на охоте хищник, Гу Юшэн увидел, как занавеска приоткрывается, пропуская внутрь человека в черных одеждах. Медленно обведя все помещение непроницаемым взглядом, Тан Цзэмин посмотрел на Гу Юшэна и спросил, заводя руки за спину:

— С чего это ты решил, что он один?

Гу Юшэн выдохнул и откинулся на красные шелковые подушки. Прохладным взглядом окинув Тан Цзэмина с ног до головы, он сказал:

— Давно тебя не видел, парень.

— Я уезжал на несколько дней из города, — кивнул Тан Цзэмин. — Но, полагаю, ты уже знаешь, где я был.

Гу Юшэн едва уловимо напрягся при этих словах, после чего усмехнулся:

— Раз уж пришел, располагайся. Давно пора было привести тебя в подобное место, чтобы ты стал настоящим мужчиной. — Он отодвинул край халата женщины, обнажая гладкое белое бедро.

— Какой милый, — тут же защебетали куртизанки, оглядывая красивое лицо Тан Цзэмина.

Он был одет в простой темный халат и такие же сапоги, а на шее его висел черный платок, который он медленно поглаживал пальцами правой руки. По его скромной одежде невозможно было сказать, богат он или же нет. Но уже заострившиеся и благородные черты его лица определенно доказывали принадлежность к знатной родословной. Улыбнувшись и глубоко вздохнув, Тан Цзэмин на выдохе произнес:

— Разве ужираться ночами напролет, как свинья, в окружении женщин, даже улыбающихся за деньги, — это и значит быть настоящим мужчиной?

Усмешка на губах Гу Юшэна вмиг превратилась в плотно сжатые зубы, сквозь которые он прошипел:

— Зачем пришел? Если просить о помощи своему ифу, то выбери-ка тон попроще, тогда, может, помогу вам.

— Поможешь? Как на Севере?

Глава 82. Бывший наставник

Краем глаза уловив, что Гу Юшэн замер с рукой, протянутой в сторону кувшина вина, Тан Цзэмин обратился к девушкам:

— Я хочу османтусовых пирожных и тыквенный сок. Можете не спешить.

Прикрывшись пониманием того, что этот юный господин в самом деле просил лишь о сладостях, куртизанки стайкой двинулись к выходу. Самая старшая у порога дала знак управляющему, и музыка под пологом тут же стихла, оставляя троих людей в гнетущей тишине.

Улыбка Тан Цзэмина померкла, но не исчезла до конца с лица. Медленно пройдясь по комнате, он остановился напротив полупрозрачной завесы, где за еще одной виднелась страстно переплетенная пара. Звуков слышно не было, но Тан Цзэмин отчетливо видел и вздымающуюся плоскую грудь, и приоткрытый в стоне рот. Не дождавшись его слов, Гу Юшэн сказал тяжелым голосом:

— Если ты вдруг решил, что в публичном месте я дам тебе спуск, то ты заблуждаешься.

Тан Цзэмин развернулся, заводя руки за спину.

— Этот человек собирался с духом все утро, топча свою гордость, чтобы просить о помощи, и не ради себя, а ради вашего друга. — Он кинул взгляд в сторону Цзина.

Тот уже начал приходить в себя, даже сквозь медитацию уловив изменившуюся обстановку и почувствовав опасность.

Вернув внимание Гу Юшэну, Тан Цзэмин продолжил:

— И все это для того, чтобы выслушать уйму дерьма и оскорблений в свой адрес от жалкого ублюдка вроде тебя.

Тан Цзэмин сжал кулаки. Воспоминания о метаниях Лю Синя все еще стояли перед глазами. Он все гадал — спрашивать не было смысла, не расскажет, — что же Лю Синь задумал, а когда увидел, куда тот направляется, то едва удержался от необдуманных поступков. Раз Лю Синь счел его недостойным узнать свое решение, Тан Цзэмину не оставалось ничего другого, кроме как разыграть собственные карты.

— Еще раз позволишь себе такую выходку, я спущу с тебя шкуру, — хмыкнул Гу Юшэн. — И это не фигура речи, парень.

Едва прозвучали эти слова, Тан Цзэмин сделал два стремительных шага и встал на стол перед ним, сбивая ногой блюда с закусками и дорогое вино. Грохот заполонил комнату. Опустившись на одно колено, он, прожигая человека напротив темным взглядом, достал из сапога длинное тонкое лезвие и перекинул ему.

— Ну давай, генерал Гу. Попробуй.

Глаза Гу Юшэна, все это время неотрывно следящие за ним, налились кровью. Схватив нож, он занес руку по дуге. Острие уже почти достигло темных одежд, но в самый последний момент замерло за цунь до встречи с чужим плечом. Шикнув, Гу Юшэн потянул руку, но та застыла в воздухе — сдвинуть ее он не мог, как ни пытался, и даже разжать кулак был не в силах, словно та угодила в каменную ловушку. Тан Цзэмин медленно перевел взгляд на искрящиеся нити духовной энергии, которые вились вокруг ладони генерала:

— Что такое? Разве ты не настолько силен? Или способен рисоваться только перед сопляком, — выплюнул он, — используя его же силы?

Взгляд Гу Юшэна замер, и Тан Цзэмин отчетливо видел, как пульсируют зрачки в его глазах, словно на темнеющем дне тлели угли, с каждым его словом раскаляясь все яростнее. Будто этот огонь готов был вырваться из Гу Юшэна и поглотить противника. Но может ли огонь победить воду, которая льдом сверкала сейчас в глазах напротив?

Тан Цзэмин выдохнул, смежив веки. Клокочущая ярость не покидала его с того момента, когда до него дошла вся ужасная правда о том, что с ним делали все это время. Очнувшись в то утро в своей постели рядом со спящим Лю Синем, он хотел было отправиться к Гу Юшэну, но вдруг ощутил такую боль, словно все его меридианы высохли, покрывшись песком от иссякнувшей ци. Сил не хватало даже на то, чтобы встать. Боль все усиливалась и не проходила, а сам Тан Цзэмин оправдал свою слабость перед Лю Синем тем, что якобы надышался в ту ночь отравленной крови. Лю Синь хлопотал над ним несколько дней, отпаивая целебными отварами, пока сам Тан Цзэмин мучился от стыда за свою глупость и от бессильной злобы. Ему понадобилось время, чтобы унять боль и оживить слабые потоки, пока и те совсем не пропали. Видя, как Лю Синь заботится о нем, он заставил свою ярость утихнуть, чтобы дать ей выход здесь, этой ночью, словно выпустив из раны застоявшуюся кровь.

Являя в глазах глубоководную тьму, Тан Цзэмин понизил голос:

— Знаешь, сколько я медитировал, чтобы восполнить свою иссякнувшую ци для этой ночи, пока ты жрал, пил и трахался, живя в свое удовольствие и решая дела при помощи моей силы?

— Ты понятия не имеешь о том, что я делал! — оскалился Гу Юшэн и ринулся вперед.

Тан Цзэмин пресек его рывок импульсом в грудь, выбив весь воздух. Гу Юшэн с хрипом согнулся и перевел растерянный взгляд на свое запястье, которое было теперь в тисках пальцев Тан Цзэмина. Из его руки вытекала духовная энергия, возвращаясь к владельцу. Гу Юшэн снова рванулся, но тут же был отброшен новым ударом, что гулом разнесся по всей комнате, заставляя полог содрогнуться и медленно утратить прозрачность.

Окончательно очнувшийся Цзин тряхнул головой и сорвался с места, едва увидев происходящее. Тан Цзэмин, даже не повернув головы, взмахом руки отправил его обратно на софу. Цзин извернулся ужом и тут же почувствовал, как руки и ноги стягивают жгуты духовной энергии. Он не успел и рта раскрыть, как увидел десяток тонких клинков, наставленных на его шею и глаза. Чуть отстранившись, он замер, тяжело дыша.

Тан Цзэмин вскинул брови, глядя на Гу Юшэна.

— Ты что-то говорил о том, знаю ли я, что ты делал? Хм… Собирал союзников? Мобилизовал остатки северной армии в Яотин? — Видя вопрос в глазах напротив, он пояснил: — Я сам северянин, и я везде и всюду узнаю свой народ. Я различу их говор и на границах империи, и это не скрыть, даже облачив их в одежды местных стражников. Вот только для чего все это? — с деланой задумчивостью протянул Тан Цзэмин. — Неужто ты заключил сделку с Дун Чжунши? И что же он пообещал тебе за свою защиту?

Гу Юшэн устремил взгляд за его плечо, смотря в стену и храня молчание. Казалось, он о чем-то раздумывает, но отвечать не намеревается.

Тан Цзэмин махнул рукой:

— А хотя забудь, мне плевать. — Он хмуро смотрел на Гу Юшэна, чувствуя, как тело принимает назад то, что было насильно отнято. — Тогда в горах ты сказал, что мы с тобой похожи, а я ответил, что раз так, то меня лучше не злить. Но вот в чем дело… мы с тобой совершенно разные, иначе я убил бы тебя прямо здесь и сейчас за то, что ты сделал с ним и со мной. Для тебя ведь так просто — убить несколько человек, чтобы похвалиться и выставить себя героем, намеренно заведя нас в обезумевший город?

Поймав недоверчивый взгляд Гу Юшэна, Тан Цзэмин вновь пояснил, мрачно усмехнувшись:

— Да, об этом я тоже знаю. — С прищуром оглянувшись по сторонам, он продолжил: — Для меня теперь многое стало понятно. Это и впрямь забавно! Я провел с Лю Синем вдали от тебя всего несколько дней и все понял, словно разум наконец-то освободился от твоих пут.

Гу Юшэн, чувствуя, как все тело изнутри словно покрывается пеплом, жаля вены, прохрипел:

— Неужели Лю Синь стоит того?

Тан Цзэмину всегда нравился снег. Чистый и мягкий, девственно-белый, точно с вершин родных гор. Он мог быть обжигающе холодным с другими, но для Тан Цзэмина не было ничего теплее белого плена. Лю Синь был таким же: он мог рычать, злиться и причинять боль другим людям; мог выглядеть как невежа или одним взглядом остудить чужой пыл, оставаясь холодным и невозмутимым к чужим чувствам, но по отношению к Тан Цзэмину он всегда был добр и мягок. Не было ни дня с их самой первой встречи, чтобы он не испытывал благодарность к этому человеку. Многие ли в мире могут сравниться с ним и заменить все на свете? Таким человеком для Тан Цзэмина был Лю Синь.

Думая об этом, Тан Цзэмин впервые за весь вечер позволил искренней улыбке тронуть губы, когда уверенно произнес:

— Он стоит всего и даже больше.

Тряхнув головой и вновь взглянув на бледного мужчину, Тан Цзэмин усилил хватку, почти дробя кости.

Проигнорировав болезненное шипение, он продолжил:

— Я здесь также и для того, чтобы предупредить тебя о двух вещах. Во-первых, если ты заговоришь с моим ифу в подобном тоне еще раз или хоть пальцем к нему прикоснешься, я пущу тебе кровь, как свинье. — Он растянул губы в очаровательную улыбку, которую можно было даже назвать нежной, если бы не ледяной взгляд, которым он не мигая смотрел на бывшего наставника. — С дикими зверями я уже умею справляться. Цзин разве не рассказывал тебе, что он видел, когда шел по моему следу в горах Сюэ? — Тан Цзэмин взглянул на второго наставника. В глазах Цзина полыхнула опаска, когда он посмотрел на Гу Юшэна, и стало совершенно ясно: он ни о чем не рассказывал.

Гу Юшэн сузил злые глаза, впиваясь ими в Тан Цзэмина. Проглотив вставшую поперек горла кровь, он прошипел:

— Ты повелся на красивое лицо. Если бы не я, твоя ци уже бы свела тебя с ума! Она поглощает колоссальное количество ресурсов и требует быстрого восполнения, а это доступно лишь через двойное совершенствование[43]. Оглянись вокруг: ты хотел оказаться в борделе на этом этапе? И что бы тогда сказал твой ифу? Видя твою к нему привязанность, как я мог позволить тебе и дальше таскаться за его халатом и преклоняться перед ним! Я пытался решить все безболезненно, как только понял, как ты привязываешься к нему, и даже твоя ци начала тянуться к этому человеку! Это недопустимо! Сукин ты сын, с меня хватит и двух гребаных согнутых в наших рядах!

Тан Цзэмин пропустил большую часть слов мимо ушей, погруженный в свои мысли. Он больше не собирался слушать этого человека. Прикрыв глаза на мгновение, он выдохнул и покачал головой:

— Ублюдок, а я ведь защищал тебя все это время, выгораживал и оправдывал всю твою мерзость, потому что действительно видел в тебе своего наставника. Лю Синь бросил пару ничего не значащих для него фраз, а у меня вдруг открылись глаза. Так с ним обычно и бывает. — Тан Цзэмин вновь улыбнулся, даже не заметив, что назвал своего ифу по имени.

— Я и есть твой наставник! Разве это не я научил тебя держать меч?! Я был тем, кто обучил тебя сражаться! Я научил тебя всему, что ты знаешь! — бессильно содрогался Гу Юшэн, сверкая безумными глазами. Кровь уже проступала в уголках его губ, а кожа становилась с каждой секундой все белее.

— И все это было лишь для того, чтобы увеличить мои силы, чтобы в конечном счете я встал на твою сторону, когда ты наиграешься моей ци? — усмехнулся Тан Цзэмин. — Я слышал слова Сяо Вэня на последней тренировке, когда ты травил меня, и то, как ты не пытался их оправдать. Ты забрал часть моих сил, обманом привязал к себе Лю Синя, чтобы он думал, что обязан тебе, хотя это не так! Все это было благодаря мне! Это моими силами ты пользовался весь путь! Я смог бы все это сам, если бы чувствовал свою ци полноценно, а не ощущал себя жалким калекой! Ты просто одурачил нас обоих!

— Ты чудовище, которое неспособно контролировать себя! Я пытался уберечь тебя от привязанности, которая может убить тебя! Ты должен стать воином и направить свои силы в нужное русло! Что ты будешь делать, если однажды Лю Синя возьмут в плен?! Чем ты пожертвуешь ради…

— Заткнись! — вскочил на ноги Тан Цзэмин. — Не смей называть меня чудовищем! Единственный монстр среди нас — это ты! Я контролирую свою силу, а ты даже выбора мне не дал, решая все за меня! Как ты смеешь говорить, что спас меня, когда чуть не свел меня с ума своими махинациями! Ты хоть знаешь, что я чуть не сделал?! Ты хоть знаешь, что я ранил его, и не только словами?! Клянусь, если бы все зашло дальше, то я убил бы тебя прямо здесь и сейчас. — Наклонившись ближе и прищурившись, он выплюнул: — И это тоже не фигура речи, генерал.

Возвышаясь над Гу Юшэном и видя его болезненное выражение лица, Тан Цзэмин не чувствовал ни капли жалости, вспоминая, сколько десятков раз он сам оказывался обессиленным, теряя сознание и кровь по вине бывшего наставника. Вновь опустившись на колено на стол, он сказал, усиливая хватку на руке Гу Юшэна:

— Весь Восток — сборище воров и убийц. Испокон веков туда отправляли в ссылку всяких отбросов, и их предводитель — самый главный из них… Я рад, что все это понял так рано. Боюсь даже представить, куда бы меня завел путь, по которому ты вел меня все это время.

Тан Цзэмин тяжело дышал, не отрывая взгляда от генерала. Грудь Гу Юшэна сильно вздымалась, а ноздри были хищно раздуты. Всем своим видом он являл того, кто не привык проигрывать и признавать поражение. Не в силах что-либо сделать, единственное, что, казалось, он мог, — это безмолвно сжимать зубы от бессилия и гнева, чувствуя, как силы, не принадлежавшие ему, потоком покидают тело.

А спустя миг левая рука Гу Юшэна, подобно броску змеи, ринулась к стоящему рядом мечу, чтобы в следующее мгновение вместе с ним метнуться к ногам Тан Цзэмина, — но и она угодила в капкан духовной энергии. Точно так же, как и его хозяин, меч лишь дрожал в плену, неспособный сдвинуться с места и добраться до цели. Посмотрев на лезвие великого меча, тускло мерцавшее в свете огней, Тан Цзэмин медленно поднял взгляд на генерала.

— Возможно, в бою на мечах мне тебя пока что не победить, признаю, однако даже сейчас я способен разорвать тебя, как волк зайца. Ты и сам это понимаешь. Каким бы искусным мечником ты ни был, против заклинателя тебе не выстоять, а моя сила в твоих руках навредить мне не может, — кивнул он на руку в хватке. — Но я чувствую, что все-таки должен поблагодарить своего бывшего наставника. — Тан Цзэмин склонил голову, выказывая уважение, и тут же поднял. — Благодарю, генерал Гу, что научили меня контролировать злость и пускать ее в нужное русло, — рассмеялся он. — И теперь я действительно знаю, как управлять ей и против кого.

Тан Цзэмин посмотрел на запястье генерала и, выцедив последние капли, отбросил его, как змею. Размяв шею, он сжал пару раз кулаки, чувствуя себя наконец-то цельным. Вернувшаяся ци мягко текла по меридианам, наполняя тело хозяина духовной энергией. Глубоко вздохнув, Тан Цзэмин словно пришел в себя, снова принимая учтивый вид и глядя на побледневшего Гу Юшэна. Прежний блеск глаз мужчины поблек, растеряв всю свою тьму и дерзость. А сам Гу Юшэн словно утратил пыл и походил теперь на себя прежнего, каким он был в Цайцюнь: тусклый взгляд, хаос вокруг и великий меч, выпавший из рук.

— А и во-вторых, о той просьбе моего ифу… Если Сяо Вэнь вдруг умрет, вы вспомните о сегодняшнем вечере, который станет еще одной причиной для вашей ненависти к себе. — Тан Цзэмин посмотрел на обоих мужчин и вновь остановился на Гу Юшэне. — Все это время ты оплакивал своего погибшего друга, обвиняя в этом Цзина.

Тот, по-прежнему скованный, лежал на софе, глядя в пол и лишь изредка поднимая глаза на Гу Юшэна, который, в свою очередь, натянул на лицо непроницаемое выражение. Он сжимал и разжимал кулаки, пытаясь что-то почувствовать, но единственное, что он ощущал, — это пустоту, которая жрала его сейчас изнутри.

Тем временем Тан Цзэмин продолжал:

— Знаешь, что еще я смог рассмотреть в тебе? Вину на себя самого, но не за то, что не смог спасти Север, а за то, что когда-то давно ты, вероятно, точно так же лишь отмахнулся, не замечая возле лучшего друга опасности, которая его и поглотила. Судя по всему, именно поэтому в итоге он отдал свою жизнь и весь Север, я прав?

Гу Юшэн казался полностью повержен сказанным. То, что Тан Цзэмин был сыном его погибшего друга, только все усугубляло. Скажи ему об этом Цзин или Сяо Вэнь — он, быть может, и не обратил бы на них особого внимания, но каждое слово из уст этого человека превращалось в сокрушительный удар.

Черты лица Тан Цзэмина хищно заострились, когда он подался чуть ближе:

— На днях Лю Синь чуть не умер, а все винил себя, что недостаточно силен. Силы, скрытые за печатью… когда я полностью овладею ими, тебе лучше не попадаться мне на пути.

Гу Юшэн, казалось, уже не слышал его, уйдя в себя. Лишившись духовной энергии, он и впрямь сейчас походил на пустой колодец, и даже лицо его было таким же темным, будто хранило тени воспоминаний, спрятанных на большой глубине. Он смотрел чуть в сторону, за плечо Тан Цзэмина, видя за его спиной высокий силуэт призрака из прошлого, который мрачно взирал на него, укоряя за такое обращение со своим сыном. Гу Юшэн чуть слышно прохрипел, непонятно к кому обращаясь:

— Убирайся…

Тан Цзэмин медленно поднялся. Постояв так еще пару секунд, он спрыгнул со стола и ушел, взмахнув занавеской. Легко оттолкнувшись от земли и запрыгнув на крышу, он последовал за Лю Синем, медленно бредущим по улицам. Чувствуя себя таким сильным, как никогда раньше, он в два счета нагнал его, идя в шаг с юношей на расстоянии нескольких чжанов в высоту. Перепрыгивая с крыши на крышу, Тан Цзэмин ощущал, что может воспарить над городом. Ноги едва задевали черепицу, а тело было таким легким, что по первому же велению взмывало вверх. Подавив радостный смех, Тан Цзэмин кинул пару серебряных монет торговцу и подхватил плетенку с мандаринами и кувшин грушевого вина, уносясь вперед.

Дождавшись, когда занавеска перестанет колыхаться, Цзин поднялся со своего места, уже освобожденный от пут. Он повернул голову в сторону Гу Юшэна, но так и не посмотрел на него. В следующую секунду он услышал, как со стола полетели остатки блюд и кувшинов, оглушительно грохоча под руками генерала, в неистовстве крушащего комнату.

Сделав два нетвердых шага к двери, Цзин был остановлен хриплым голосом:

— Куда собрался?.. Тоже думаешь, что это один только я во всем виноват?

Цзин замер. Затем медленно обернулся и встретился с темными глазами, в которых роились тени.

Глава 83. Новый порыв ветра

В прошлом году Лю Синь и Тан Цзэмин прибыли в столицу вольных городов в конце лета, поэтому знойные первые месяцы они не застали. Сейчас в Яотине стояла летняя жара, которую усугубляли высокие дома и городские стены. Лю Синь медленно обмахивался веером, глубоко вдыхая приятный свежий аромат и чувствуя мягкие потоки ветра. Он сидел с Тан Цзэмином на набережной, куда они часто выбирались в последнее время, пытаясь избежать духоты четырех стен.

Привалившись спиной к стволу ивы и оглядывая колышущиеся на ней таблички с желаниями, Тан Цзэмин сказал:

— Скоро праздник Драконьих лодок.

— Мм, — кивнул Лю Синь, видя, как на берегу уже устанавливают помосты и сооружают места для зрителей. — Никогда не видел гонок на лодках.

— Поучаствуем?

— Ты можешь, но я — вряд ли, — улыбнулся Лю Синь.

— Почему? — удивился Тан Цзэмин. — Ты не хочешь?

— Я боюсь большой воды, — признался Лю Синь. — Все в порядке, когда в чистой воде я вижу под собой дно, но другое дело — оказаться на плаву с тьмой под ногами. Гонки на лодках — суровое испытание. Все хотят победить и получить всеобщее признание, но не все дойдут до финала, и многие из участников окажутся в воде. К тому же вряд ли у нас бы получилось. Дун Чжунши прислал приглашение. Хотя сам глава все еще находится в закрытой медитации, он просит нас присоединиться к празднеству на главном корабле.

— Ты… не умеешь плавать? — догадался Тан Цзэмин.

Увидев, что Лю Синь отрицательно мотнул головой, он улыбнулся и лег рядом.

Щурясь от проскальзывающего меж ветвями солнца, Тан Цзэмин сказал:

— Я обязательно научу тебя как-нибудь.

— А ты умеешь?

— Мгм.

Лю Синь подавил понимающую улыбку, раскрывая и закрывая веер со щелчком. Они помолчали еще немного, наслаждаясь прохладой, прежде чем юноша заметил стайку молодых особ, поглядывающих в их сторону. Девушки хихикали и то и дело заливались румянцем, прикрываясь веерами и что-то пылко обсуждая. Расценив эти взгляды как интерес к Тан Цзэмину, Лю Синь вскинул уголок губ и посмотрел на него:

— Ты заметно подрос за эти два месяца.

Тан Цзэмин усмехнулся. После той ночи он рос буквально на глазах, вытягиваясь вверх, разносясь в плечах и больше походя на крепкого подростка, нежели раньше. Теперь он лишь немного уступал Лю Синю в росте, чем невозможно гордился. Ему больше не приходилось задирать голову кверху, а достаточно было лишь приподнять ее, чтобы встретиться с юношей взглядами. Тан Цзэмин не мог дождаться того дня, когда сможет сам смотреть на Лю Синя сверху вниз, и как наяву видел, как тот незаметно пытается привстать на цыпочки, уязвленный разницей в росте.

Глядя на свои изменения, Тан Цзэмин и радовался, и одновременно злился, в сердцах проклиная Гу Юшэна и Цзина, которые намеренно затормозили его телесное и духовное развитие. Он продолжал тренировки с Лю Синем на заднем дворе сыхэюаня, чувствуя себя наконец-то полноценным и узнавая много новых приемов, которые юноша оттачивал вместе с ним. Ци внутри него мягко струилась, ничем не подтверждая опасений наставников, которые скармливали ему ложь все то время. А когда Тан Цзэмин тренировал духовные силы, то больше не чувствовал боли и онемения во всем теле; кровь не подступала к горлу, грозясь вновь напугать юношу. Он ощущал изменения в себе и каждый день, смотрясь в бронзовое зеркало, подмечал, что наконец-то становится тем, кого уже нельзя назвать маленьким мальчиком. Более того, та скорлупа, в которую ранее Тан Цзэмин словно был заточен, как оказалось, многое меняла в его сознании. Путы детского мировоззрения разлетелись на тонкие нити и вскоре вовсе исчезли. То, на что раньше у него были закрыты глаза, начало обретать ясность и четкость.

— Подрос, говоришь? — Тан Цзэмин потрогал кончиками пальцев свое лицо.

— Мм, — улыбнулся Лю Синь, чуть щуря глаза.

— Это же хорошо?

Лю Синь снова кивнул, глядя на него. Тан Цзэмин действительно имел от природы прекрасное лицо, несущее в себе и тонкие черты, и суровую мужественность, которая уже начала заостряться в уголках его глаз и на скулах. Все чаще всеобщее внимание обращалось на Тан Цзэмина, где бы они ни появлялись. Даже сегодня, едва выйдя на берег, Лю Синь то и дело ловил в их сторону заинтересованные взгляды юных особ, чувствуя себя отчего-то неуютно под таким пристальным вниманием. Опустив глаза на Тан Цзэмина, он улыбнулся. Рядом словно лежал молодой волчонок. Уже не маленький щенок, но пока и не лютый волк.

— Хорошо, только нам нужно снова наведаться в тканую лавку. Твоя одежда стала тебе маловата.

Тан Цзэмин знал, что теперь они не могут позволить себе изысканные одежды, экономя деньги, но это, казалось, вовсе не омрачало юношу. Окинув взглядом рукава, он заметил, что и в самом деле пора покупать новый халат, а ведь с последней покупки прошло всего полмесяца.

По возвращении из храма Лю Синь вспомнил, что безработный. Обивая пороги лавок и мастерских, он то и дело слышал отказы по самым нелепым причинам:

— Ох… я помню, что еще недавно вы были ранены. Я не хочу быть причиной усугубления вашего состояния, господин Лю, извините.

— А… господин Лю? Не думаю, что такая работа, как прислужник в стекольной лавке, подходит такому знатному человеку. Что же люди скажут?

— Слышал, вы были вовлечены в конфликт с гильдией? Мне не нужны неприятности, пожалуйста, поищите другое место.

Прознав, что Лю Синь остался без работы, Шуя Ганъюн тут же сцапал его возле одной из лавок и ланью поскакал в свою таверну, начав рассказывать о работе «Хмельного соболя» еще на ходу. Он даже не спросил, согласен друг или нет, прочтя все по его лицу.

Лю Синю нравилось работать в таверне. В окружении друзей он больше отдыхал душой, чем трудился, как и остальные. Все выходило само собой под дружеские перепалки или смешки. Шуя Ганъюн хоть и пел соловьем о щедрой оплате, но мешочки с жалованьем отдавал с боем. Каждый раз он широко улыбался, стоя перед Лю Синем, пока они перетягивали золото, с которым Шуя Ганъюн, словно по привычке, не хотел расставаться. Все это длилось до тех пор, пока проходящая мимо Ма Цайтянь не отвешивала своему жениху подзатыльник, с улыбкой вручая Лю Синю его золото и благодаря за помощь в ведении дел.

Сам Лю Синь только тихо смеялся, видя, как Шуя Ганъюн плачет и жалуется на боль в голове, которая, по его словам, еще не прошла до конца после ранения зимой, что было откровенной ложью — он был здоров как бык. Ма Цайтянь только хватала его за щеку и любовно таскала, приговаривая, что он гнусный лгун и пройдоха и как она вообще согласилась выйти замуж за такого человека. После этого Шуя Ганъюн растекался у нее на коленях и мурчал, пока она готовила новые списки на закупки и составляла новое меню для летнего сезона.

Тан Цзэмин тоже был здесь. Иногда он помогал Лю Синю с бухгалтерскими книгами и пересчетом прибыли, но чаще проводил время в подсобных помещениях, где перетаскивал бочки и ящики и иногда в шутку сражался на палках с Го Тайцюном. Тот перед каждым боем хлопал себя по груди, говоря: «Старший брат научит тебя драться!», но после этих слов в считаные минуты оказывался на полу.

Работа Лю Синя была не хлопотной, и его усилиями удалось избавиться от нескольких поставщиков, явно завышающих цену, и недобросовестных выпивох, которые пили в долг и не платили. Благодаря этому золота стало больше, а улыбка Шуя Ганъюна — шире, ведь, если так пойдет, он не только сыграет свадьбу с любимой женщиной, подарив ей пышное торжество, но и постройка их нового дома осуществится заметно раньше — еще до зимы.

Го Тайцюн, который провалил весенний отбор в управление стражников, не выдержав трех атак На Жуин, добился места развлекалы, травя байки целыми днями и иногда размахивая шестом, прогоняя зарвавшихся пьянчуг. Вопреки прошлым словам Шуя Ганъюна, он вовсе не был скучным и невзрачным — вокруг Го Тайцюна то и дело собирались толпы, чтобы послушать очередной завиральный рассказ. За историями под выпивку время летело веселее, и золото рекой текло в карманы всех работников заведения.

Шуя Ганъюн был доволен как никогда и с приходом Лю Синя не уставал повторять, что все наконец-то встало на свои места и все они теперь под одной крышей, как настоящая семья, которой у многих из них не было.

— Я почти уболтал Юн-гэ взять и меня на работу, — потянулся Тан Цзэмин.

— Тебе вовсе не нужно… — вздохнул Лю Синь.

— Нет, нужно, — перебил Тан Цзэмин. — Я тоже хочу зарабатывать. Мне невыносимо видеть, как ты устаешь, пытаясь прокормить нас обоих. Я сильный, поэтому с разгрузкой вполне справлюсь. Я ведь все равно целыми днями там и часто помогаю, так почему бы не делать это за деньги?

— Юн будет упираться до последнего, чтобы не платить тебе, — хохотнул Лю Синь.

— Да, я тоже, — усмехнулся Тан Цзэмин и прикрыл глаза.

Лю Синь разглядывал его лицо. «Судя по всему, правильное питание и тренировки сделали свое дело», — пришел он к выводу. Видя изменения в Тан Цзэмине, он корил себя за то, что сам отстранил его от тренировок, поэтому раньше тот был таким слабым. Скромная улыбка, еще совсем недавно возникающая на губах Тан Цзэмина, теперь преобразилась и наполнилась надменностью, свойственной подросткам. Он рос, и с ним менялся характер. Тан Цзэмин больше не стоял в стороне, когда возникал спор или перебранки, а сам Лю Синь не останавливал его, когда тот выступал вперед, чтобы разрешить то или иное дело.

Он как раз вспоминал тот случай, когда Тан Цзэмин отвадил от него очередного пьяницу, вытолкав того взашей, когда подросток вдруг приоткрыл глаза, являя глубокую синеву с двумя темными обсидианами на морском дне. Лю Синь рассеянно моргнул, глядя на него в ответ. Веер в левой руке покачнулся под новым порывом ветра, а листва над ними зашумела, с шепотом разнося по набережной шелест, приглушающий все иные звуки. Тан Цзэмину на миг показалось, что веер вот-вот упорхнет, и он протянул руку. Они некоторое время молчали, пока слуха Лю Синя не коснулось презрительное шипение:

— Бесстыдники!..

Вся атмосфера под ивой мигом изменилась, словно новый порыв ветра принес не освежающую прохладу, а пробирающий до костей мороз. Но Тан Цзэмин отчего-то даже не заметил этого. Синева в его глазах наполнялась все большим светом.

Лю Синь повернул голову и встретился взглядами с пожилым мужчиной и женщиной, сидящими на скамье возле соседнего дерева. Пара презрительно смотрела на них. Даже для Лю Синя, от природы немощного в распознавании чувств, взгляд этот был настолько красноречив, что, казалось, едва не испепелил его прямо на месте. И тут же все восхищенные перешептывания девушек вдруг превратились для него в насмешки, порицающие его действия. А в голове внезапно раздался суровый голос Гу Юшэна: «В конце концов, это неприлично… Не все же время тебе проводить с Тан Цзэмином».

Тонкие пальцы дрогнули. Лю Синь часто заморгал, отворачивая голову и напрягаясь всем телом. Тан Цзэмин, не обращавший внимания ни на что другое, тут же заметил чуть поджатые губы и руку, которая дернулась и сжалась в кулак.

— Что такое?

Лю Синь мотнул головой и приподнял его. Затем поднялся сам и отряхнул халат:

— Мне нужно вернуться в «Хмельной соболь», а ты ступай домой.

Тан Цзэмин растерянно смотрел ему вслед, пытаясь понять, что это было.

В один из дней, которые Чоу Лицзы проводил дома, он внезапно осознал, что надоедливый лекарь отчего-то не приходит к нему уже довольно долгое время. Обычно Сяо Вэнь являлся к нему с самого утра, чтобы нервно потоптаться на пороге, оправдываясь тем, что якобы проходил мимо и решил заглянуть. Чоу Лицзы, который всегда только и ждал этих слов, смущенно кивал, подавляя усмешку. Два шута, но смеются здесь только над одним.

Но сегодня было не до шуток. Побарабанив несколько минут пальцами по столу и поборов противоречивые чувства, Чоу Лицзы скрепя сердце направился к лекарю сам. Благо мрачный и вечно рычащий на всех генерал отступил, и теперь в доме Сяо Вэня была тишь да гладь. Вот только что могло помешать этому болтуну прекратить визиты и внезапно исчезнуть?

«Неужели рыбка сорвалась с крючка?» — подумал Чоу Лицзы, поправляя на себе светло-зеленый — любимого цвета лекаря — халат. Стиснув зубы и в последний раз тряхнув головой, напуская на себя несчастный вид, он чуть ссутулился и вышел за дверь. Идя по городу с опущенной головой и цепляясь за пса, он то и дело подавлял желание оскалиться, чтобы отпугнуть надоедливых горожан, которые подходили к нему и предлагали помощь.

Кто бы мог подумать, что это окажется таким забавным? Все вокруг то и дело стараются пожалеть беднягу, и только некоторым хватает духу не корчить из себя праведников, обманывая его на рынке и играя на его слепоте. Вопреки всеобщему мнению, Чоу Лицзы хотелось пожать этим людям руки и вывернуть их тем, кто напускает на себя благочестивый вид, пытаясь показаться в глазах других людей в более выгодном свете. Он то и дело получал предложения о помощи и с вежливой улыбкой отказывался, хотя ему хотелось рассмеяться им всем в лицо. Кому какое дело до несчастного калеки? Все люди заботятся только о себе, и даже лекарь, который вился вокруг него, делал это не потому, что жалел, а потому, что сам извлекал из этого выгоду. Чоу Лицзы полагал, что таким образом Сяо Вэнь очищает свою душу от грехов, искупая их помощью другим людям, — и это было для него омерзительно. Чоу Лицзы тихо рассмеялся, глядя под ноги.

Внезапный укол в груди побудил его яростно отогнать мысли о том, что он сам пытается себя в этом убедить.

— Какая… нелепость… — шикнул он сквозь зубы. — Хм.

В памяти некстати всплыл его первый день в качестве нового помощника лекаря. Сяо Вэню потребовалось три дня, чтобы прийти в себя после размолвки с Лю Синем.

~~~

В то утро Чоу Лицзы был наготове и перешагнул порог дома лекаря, полагая, что тот встретит его, как и в прошлые разы, с улыбкой и обходительностью, окружая гостя радушным вниманием. Однако все, чего слепец удостоился, — вымученного приветствия хриплым голосом и запаха крепкого чая, казалось, пропитавшего все стены. Тогда Чоу Лицзы понял, что Сяо Вэнь работал без отдыха эти три дня, потому что без его прошлого помощника все валилось из рук.

Натянув на лицо участливую маску, слепец перешагнул порог мастерской, слушая наставления лекаря, что где стоит и какие обязанности лягут на его плечи. Вынужденный подчиниться приказу Дун Чжунши, Сяо Вэнь оставил лечебные отвары и сосредоточился на противоядии, над которым корпел уже не первый месяц. Чоу Лицзы же только и делал, что уныло нарезал травы или перемалывал очередной ингредиент, который после, как и сотни предыдущих, сгорал в яде марионетки-судьи. Устав от тишины, в один из дней он спросил:

— Значит этот… Лю Синь отверг тебя как учителя?

Сяо Вэнь застыл с небольшой иглой, не донесенной до плошки:

— Вероятно, он думает, что достаточно самостоятелен, чтобы выучиться всему самому. Учитель ему не нужен.

Чоу Лицзы промычал что-то в ответ, углубляясь в свои воспоминания. В те годы, когда он путешествовал по империи, он не раз слышал даже в самых отдаленных уголках о человеке, которого тысячи совершенствующихся желали назвать своим учителем и которых Тройной юань отвергал. Сам он не понимал, к чему такие церемонии. Чоу Лицзы насмешливо называл учителем любого, кто мог научить его хоть чему-то, не утруждаясь такими мелочами, как формальности или ритуалы. Но, как бы то ни было, своего учителя, по общепринятым понятиям, Чоу Лицзы так и не обрел: внимая учениям других, он черпал знания по крупицам, не сосредотачиваясь на одном человеке и следуя своей дорогой. Научил чему-то — значит, учитель, как еще называть таких людей? Он не понимал. И лишь оказавшись в обществе Тройного юаня, вдруг понял, как ничтожны его познания в мирских делах.

Смахнув с дощечки нарезанный корень тысячелистника, Чоу Лицзы сказал:

— Я не совсем понимаю, к чему такая серьезность в выборе учителя?

— Учитель способен открыть тебе все свои познания и тайны, — тускло улыбнулся Сяо Вэнь. — После официального признания и ритуала он может научить тебя тому, что знает сам, и помогать тебе на жизненном пути, пока не умрет один из вас. Это обет, скрепленный меж двумя людьми, выбравшими одну дорогу.

— Все равно не пойму, — скривился Чоу Лицзы. — Ты вот учишь меня, как правильно обращаться с лекарственными травами, наставляешь меня и рассказываешь тайны мироздания, преподаешь мне догмы и законы этого мира, объясняешь те или иные порядки. Учишь — значит, ты мой учитель.

Сяо Вэнь, казалось, был потрясен сказанным и смущенно рассмеялся:

— Я долгие годы отвергал любого, кто хотел стать моим учеником. Надо мной смеялись в императорской академии из-за того, что я неспособен обзавестись учеником. Но я делал это не потому, что у меня не было выбора, а потому, что одиночество и было моим выбором. До Лю Синя я еще не встречал людей, которым хотел бы раскрыть свои познания и тайны… А теперь думаю, стоило ли так долго прятаться, чтобы в конечном счете быть отвергнутым. Не все всегда идет в соответствии с нашими планами.

Сяо Вэнь замер, откладывая иглу и прикрывая глаза. Он долго раздумывал о чем-то, пока серьезный голос не прервал его мысли:

— Учитель Сяо. — Чоу Лицзы медленно подкрадывался к лекарю, ведя пальцем по столу. Сяо Вэнь тихо прыснул, услышав обращение, и обернулся:

— Прежде чем позволить кому-то так обращаться к себе, учитель должен понять, на каком этапе знаний находится кандидат.

— Я плохо образован, как я уже сказал. Мои знания поверхностны, но я черпаю с каждой нашей встречей все больше и больше.

— Плохо образован? Насколько?

Чоу Лицзы молчал некоторое время, словно собираясь с силами для признания. Наконец, отвернувшись, он произнес сквозь зубы:

— Я… не умею писать.

В этот момент Чоу Лицзы думал о том, что если лекарь сейчас рассмеется, как и несколько неудачливых «учителей» до него, то он просто свернет ему шею.

Сяо Вэнь удивленно приоткрыл рот. Поколебавшись немного, он вытащил из стопки бумаги лист и обмакнул кисть, затем подвел руку Чоу Лицзы ближе.

С минуту длились какие-то непонятные для Чоу Лицзы движения, после чего Сяо Вэнь выдохнул:

— Для начала я научу тебя писать собственное имя.

Весь остаток дня, отбросив создание противоядия, лекарь обучал слепца письму, то и дело помогая выводить иероглифы и пообещав приобрести для него специальную книгу. Чоу Лицзы не помнил, когда в последний раз был сосредоточен на простом занятии настолько, что до крови прикусил губу. Слыша над своим ухом редкие подбадривания и поправки, он то и дело заходился от злости и стыда. Чоу Лицзы полагал, что умеет многое, но оказалось, что рядом с таким человеком он немощен, словно глупый щенок.

~~~

— Учитель Сяо… Учитель Сяо… — бормотал Чоу Лицзы весь оставшийся путь. Почти дойдя до травной лавки, он услышал, что возле нее топчется пара человек.

— Ах… уже третий день лавка закрыта, — махнул один из мужчин в сторону двери с висящей на ней табличкой. Второй покивал и хлопнул Чоу Лицзы по плечу, говоря:

— Наверное, лекарь уехал куда-то, парень. Займи очередь и дождись посещения.

— Закрыто… — задумчиво протянул Чоу Лицзы и отмахнулся от чужой руки, подходя ближе. Дождавшись, пока неудачливые посетители уйдут, парень поднял руку и потянул дверь за резную ручку. Вскинув бровь, он с удивлением понял, что та, как обычно, податливо отворилась. «Почему этот дурак оставил ее открытой, если сам повесил табличку?» — усмехнулся Чоу Лицзы и вновь принял обычный облик, несмело переступая порог.

Глава 84. Тайны Третьего юаня

В доме Сяо Вэня всегда было светло, и повсюду витали ароматы трав и цветов; пахло выпечкой и растопленным камином, от которого исходило тепло. Но в этот день алкогольный смрад и спертый воздух от занавешенных тяжелой тканью окон заставили Чоу Лицзы поморщиться и прижать рукав к лицу. Даже сквозняк от открытой двери не мог разогнать удушливый запах, что, казалось, заполонил все пространство.

Ча рядом чихнул и накрыл лапой нос, глухо ворча. Вцепившись пальцами в холку зверя, Чоу Лицзы прошел в главный зал, думая, что найдет хозяина там. Он то и дело натыкался на беспорядок — раскиданные подушки, разбитые фарфоровые вазы и разлитый на столе алкоголь от одинокой перевернутой чарки и пары кувшинов вина.

Брови Чоу Лицзы медленно поползли вверх. Не совладав со своими эмоциями, он мрачно нахмурился и огляделся, перешагивая осколки. Чоу Лицзы не успел остановить тревожную мысль, проскользнувшую в его разум: «На него напали?» — и с усилием заменил ее другой: «Да плевать».

Он пришел только ради того, чтобы лекарь в очередной раз пожалел «бедняжку Чоу» и чтобы удостовериться, что тот не помирился со своим дражайшим другом. Пытаясь напустить на себя растерянный вид, Чоу Лицзы и сам не заметил, как напряглось его тело, когда он принялся выискивать следы Сяо Вэня, и все сильнее темнел лицом после каждой пустой комнаты. С грохотом распахивая двери и зовя лекаря, он остановился у одной из них, услышав голос с улицы. Ча тут же прикусил его рукав и потянул в ту сторону с такой прытью, что парень еле поспевал за ним.

Сяо Вэнь сидел, привалившись к балке под навесом дальнего сарая, и то и дело отпивал из горлянки, что-то бормоча себе под нос. Голос его был хриплым и едва узнаваемым, словно лекарь был на последнем издыхании. Он сидел спиной к крыльцу, поэтому не заметил приближающуюся к нему фигуру. А если и услышал шаги, то вряд ли бы смог обернуться в таком состоянии. Чоу Лицзы кашлянул, остановившись за ним, а Ча принялся обнюхивать грязный халат лекаря.

— Сяо Вэнь.

Лекарь прервал свою скорбную песнь и переводил дыхание несколько секунд, прежде чем открыть рот и тут же закрыть его, не найдя, что сказать.

— Сяо Вэнь, — вновь позвал Чоу Лицзы.

Не дозвавшись лекаря и едва уняв злость в груди, он потряс его за плечо:

— Почему ты сидишь здесь?

— Прости, Лицзы… — выдохнул Сяо Вэнь. — Я хочу побыть один.

Сказав это, Сяо Вэнь вдруг прыснул, горько рассмеявшись, и отстранил от лица горлянку. Вино пролилось и тут же расползлось грязной лужей, еще больше пачкая его халат. Если бы он в самом деле хотел быть один, разве стал бы тогда оставлять двери открытыми? Вот только за прошедшие дни так никто и не пришел.

— Почему ты напился? — нахмурился Чоу Лицзы.

— Потому что мне хочется.

Сад был в полном запустении: тут и там валялись пучки сухой травы и пустые горлянки, а сам Сяо Вэнь, судя по всему, провел здесь почти все эти три дня.

— Ты устроил такой беспорядок, — вздохнул Чоу Лицзы. — Я едва смог пробраться, на полу тут и там осколки и разбросанная пос…

Сяо Вэнь вдруг озлобился и до треска сжал горлянку в руках, отчего та пошла трещинами:

— Могу я хотя бы в своем доме в эти проклятые дни вести себя так, как мне хочется?!

Чоу Лицзы опешил. Этот человек впервые предстал перед ним в таком разбитом и мрачном состоянии, не оставив ни следа прошлой вежливости и мягкости. Сяо Вэнь никогда не срывался на людей, но сегодня отчего-то не смог совладать с эмоциями.

— Конечно можешь, кто спорит? — подавил усмешку Чоу Лицзы. — Я просто беспокоюсь о тебе, ты ведь мой друг, учитель Сяо.

— Прости, Лицзы… — еле слышно пробормотал Сяо Вэнь. — Но сейчас мне правда лучше побыть одному.

Услышав неприкрытую просьбу, Чоу Лицзы прищурился, про себя хмыкнув: «Побыть одному?» По-звериному склонив голову к плечу, парень подступил ближе. Он не для того обхаживал лекаря, терпя болтовню, чтобы тот отвернулся от него. Неужели Сяо Вэнь все еще не видит в нем того, на кого можно положиться?

— Сегодня довольно прохладно и сыро, — горестно выдохнул Чоу Лицзы. — Я бы остался, но ты ведь знаешь, что я на дух не переношу алкоголь и холод. К тому же я недавно болел. — Он медленно повернулся к нему спиной. — Мне правда лучше уйти.

Воспоминания о том, как Сяо Вэнь носился вокруг него и даже колол дрова, пока он валялся в свое удовольствие, вызвали у Чоу Лицзы улыбку. Сяо Вэнь при этих словах заметно поник, опуская плечи еще ниже, словно земля тянула его к себе. Он просто кивнул, вновь поднес бутыль ко рту и сделал большой глоток, позволяя каплям стекать с губ. Чоу Лицзы сверкнул глазами, ухмыляясь, и сказал с деланой заботой:

— Но ты можешь пойти со мной. Я купил свежих овощей и твой любимый чай.

С этими словами он побрел к выходу со двора. Ча вдруг припал к земле и тихо завыл, глядя на хозяина и ползя за ним следом. Метнув строгий взгляд в зверя, в следующее мгновение Чоу Лицзы растянул губы в улыбке, слыша, как Сяо Вэнь неуверенно переступает ногами следом, словно его тащат на цепи.

— Тебе настолько по душе мое общество? — спросил Чоу Лицзы.

Сяо Вэнь замер, комкая халат в руках, и сделал еще несколько шагов, словно пытаясь стать незаметнее.

Близился вечер, когда они покинули дом. Но городские фонари еще не зажглись, поскольку на улицах было довольно светло. Всегда опрятный и одетый так, что ни одна складка на его одеяниях не лежала неровно, сейчас Сяо Вэнь казался совершенно равнодушным к тому, как он выглядит и во что одет. Он так и не выпустил горлянку из рук, вливая в себя остатки вина и бредя следом за парнем. Чоу Лицзы остановился на повороте на главную улицу, по которой сновали толпы народа. Всю дорогу сюда он чувствовал яростное клокотание в груди и предвкушал реакцию Сяо Вэня, когда люди увидят его в таком виде. Он намеренно повел его этим путем, хотя обычно ходил переулками и дворами.

«Будешь знать в следующий раз, как напиваться и не приходить ко мне по три дня!» — ухмыльнулся Чоу Лицзы про себя. Оглянувшись на лекаря, он жаждал услышать, как тот начнет убеждать его пойти другим путем. А также извиняться и говорить, что всё понимает, ведь Чоу Лицзы слепой и завел их сюда совершенно случайно. Глаза Чоу Лицзы сияли таким диким ликованием, что любой, кто увидел бы его в этот миг, растерялся бы и отшатнулся. Он ждал от лекаря замешательства, досады, стыда… чего угодно, но только не того, что произошло в следующий миг.

Сяо Вэнь опрокинул в себя остатки крепкого вина и шагнул вперед, намереваясь выйти на оживленную улицу.

Чоу Лицзы опешил. Гвалт толпы хлынул в его уши с новой силой. Словно под звук громкого колокола, он внезапно схватил Сяо Вэня и затащил обратно за угол. Лекарь, подобно марионетке, резко дернулся назад и врезался в его тело, так и застыв. В другое время Чоу Лицзы списал бы все на его оцепенение от такой близости, но через мгновение понял — не тот случай. Сяо Вэню было попросту все равно. Стиснув зубы, Чоу Лицзы подхватил его за руку и потянул в темные переулки, срезая путь до своего дома.

«Никакого веселья, пока ты такой!» — фыркнул он, игнорируя Ча, который вилял хвостом возле лекаря и радостно лаял, как глупый уличный пес.

Захлопнув дверь своего дома, Чоу Лицзы завел лекаря в зал с пробитой крышей и усадил на софу. Сяо Вэнь озирался, иногда растерянно глядя на свои пустые руки, словно пытаясь понять, куда делось вино. Ему страшно хотелось выпить, желательно напиться и проспать до конца проклятого срока в несколько дней. Чоу Лицзы хмуро смотрел перед собой еще несколько секунд, прежде чем спросить:

— Ты чего-нибудь хочешь?

Ча заскулил, кладя голову на колени Сяо Вэня и тыкаясь в его руки мокрым носом. Лекарь провел по жесткой шерсти ладонью.

Уголки его губ дрогнули, когда он тихо сказал:

— Я голодный.

Чоу Лицзы сжал кулаки.

— Сколько дней ты не ел? — Голос его был тяжелым и звучал так, как никогда раньше. Сяо Вэнь понял бы это, если бы был хоть немного трезвее.

— Я не помню.

«Вот придурок, ты всегда так печешься обо всех вокруг, а сам не ел несколько дней?! Подгоревшей каши с тебя будет достаточно!» — с этими мыслями Чоу Лицзы вылетел за дверь. Когда он вернулся с уставленным яствами подносом — наваристым горячим супом и разными закусками, — то не обнаружил лекаря в продуваемом сквозняком зале. Обойдя весь небольшой дом и так никого и не дозвавшись, Чоу Лицзы услышал тихое сопение в единственной теплой комнате с мягкой кроватью. Всегда, когда лекарь оставался на ночь, он беспрекословно располагался в холодном зале на твердой узкой софе, не прося о большем и полагая, что спальни хозяина дома выглядят не лучше. Но тут был и протопленный камин, и мягкая постель с темным бельем, и горящие духовные свечи, расставленные повсюду. Сам Сяо Вэнь обнаружился на кровати, сжавшись в клубок. Стиснув зубы, Чоу Лицзы встал над ним:

— Что ты здесь делаешь? Это моя постель.

Сяо Вэнь не отреагировал, словно уже уснул. Но Чоу Лицзы уловил хруст тяжелого парчового покрывала, нервно сжатого в тонких пальцах. Лишь спустя минуту Сяо Вэнь решился подать голос:

— Можно я сегодня посплю здесь?

Чоу Лицзы уже хотел было взъяриться и прогнать лекаря, но вспомнил вдруг, что они вроде как друзья, а друзья так не поступают. Наверное. Что бы сделал Лю Синь в таком случае? Сел бы рядом? Утешил словами?.. Обнял? Чоу Лицзы тут же скрежетнул зубами от картины, представшей перед глазами. Подавив бурю эмоций, он с непроницаемым лицом сел рядом.

Даже спустя час Сяо Вэнь так и не уснул, а от еды отказался вовсе. Ему хотелось только вина. Слабо моргая, он то и дело царапал пальцем вышивку покрывала рядом с Чоу Лицзы, не произнеся за все это время ни слова. Устав от непривычной обстановки, тот спросил:

— Почему ты напился? Что-то случилось?

Когда он уже было подумал, что лекарь все-таки уснул и не ответит, Сяо Вэнь глухо выдохнул:

— Случилось. Много лет назад.

— Что?

— Мои родители и братья умерли в эти дни. Я не знаю точно когда. Их пытали больше десяти дней.

Чоу Лицзы вскинул брови, пораженный такой откровенностью. Он-то думал, что это очередная причуда лекаря — на грани выгорания от тяжелой работы и бессонных ночей просто сдаться и пьянствовать несколько дней.

Чуть повернув голову, Чоу Лицзы молчал некоторое время, слушая глубокое дыхание Сяо Вэня, после чего повернулся на бок.

Сяо Вэнь разглядывал его в тихом колыхании свечей и продолжал рассказ, впервые за долгие годы открывая эту часть своей жизни:

— Я никогда не желал войны… Я ведь и не генерал вовсе, во мне от него лишь название. Я так, пустосмех, который унаследовал кровный титул только потому, что остался последним в роду. Будь живы мои братья или отец, они бы справились куда лучше, чем я.

— Ты выжил, а значит, достоин, — нахмурился Чоу Лицзы. — Как может быть иначе?

— Я выжил только потому, что мой отец защитил меня.

— Если бы он думал, что ты ничтожество, недостойное титула, стал бы он поступать так? Если бы он не был уверен в тебе, то спас бы одного из твоих братьев, разве нет?

Сяо Вэнь вдруг замер, прислушиваясь к словам. Даже его пальцы остановились, выпустив нитку.

Чоу Лицзы спросил, опуская руку рядом:

— Ты отомстил за родных?

Сяо Вэнь некоторое время молчал, собираясь с мыслями, после чего тихо ответил:

— В тот год я забрал кровный долг в тысячу душ, вырезав демонское племя. Не самое мое светлое время. Меня даже прозвали «Кровавое западное поветрие» за ту резню, что я учинил. Это едва ли не стало моим титулом.

Чоу Лицзы надломил брови, прикрыв глаза. Человек, лежащий на расстоянии выдоха, был странным. По всей империи ходили слухи и о Пяти юанях, и о бравых генералах — защитниках империи, и о Кровавом западном поветрии. Чоу Лицзы и подумать не мог, что этот лекарь каждый раз будет открывать о себе столь невероятные тайны, что смогут удивить даже его. Он слышал во время своих скитаний об учителе и генерале Сяо, вынужденном скрываться от империи в вольном городе. Но то, что он окажется вдобавок к этому и Тройным юанем, и живой легендой, о которой по всей империи шла молва даже годы спустя, оказалось для Чоу Лицзы неожиданностью.

Собравший в себе достижения перед императорским двором в академии и удостоившийся столь серьезного титула за свои поступки на поле боя… Сяо Вэнь выглядел простым, как медяк, а на деле оказался припудренным медью золотым ляном.

Тот человек из историй был известен как кровавый призрак, в одиночку истребивший целое поселение. О нем ходило много легенд и слухов, но что было подлинным — знал только сам западный князь. В тот год, когда по всей империи прокатилась волна восхвалений в его честь за убийство тысячи демонов, ему было всего четырнадцать лет. Говорили, что тот стройный юноша был облачен в серебряную броню. Пластинки на ней прилегали друг к другу так плотно, что напоминали сверкающую чешую дракона. А на груди и плечах ее украшали выкованные тонкие ивовые ветви и маленькие анемоны. В народе ходили слухи, что те цветы были из священных кристаллов, делавших броню воина непробиваемой и одновременно привлекающей взор темных тварей. В какой бы впадине ни появился этот человек, в каком бы проклятом лесу или забытом Богами ущелье — темные твари слетались к нему, как мотыльки на свет, и тотчас были повержены, угодив в ловушку священной брони. В то время за спиной юнца развевался алый плащ его отца, а когда он вновь появился перед людьми, броня его была цвета мантии прошлого правителя — вся залитая кровью, лишь клановый герб остался незапятнанным.

Бессмертный воин в сверкающих серебром доспехах, залитых демонической кровью… По всей империи встречаются даже алтари в его честь, не говоря уже о бесчисленных статуях героя в цветах, окруженных лентами, которые символизируют потоки ветров вокруг него.

Чоу Лицзы открыл глаза, медленно моргая и чувствуя тепло от руки рядом. И этот человек, сопящий сейчас рядом с ним, свернувшись в клубок, и есть Кровавое западное поветрие и истребитель нечисти, в глазах которого горело яростное пламя?

— После этого меня нашел один человек и забрал с собой, — тихо продолжил Сяо Вэнь. — Он показал мне, что можно жить в мире и что война не единственный путь спасения от бед. Меня едва не захлестнуло безумие, но он вытащил меня, не дав провалиться в бездну. Самый большой страх для меня — снова остаться одному.

Сяо Вэнь прикрыл глаза, как наяву видя человека посреди цветущего сада. Обернувшись, мужчина нежно улыбался, щуря теплые карие глаза и протягивая к нему руку, словно маня за собой. По раскидистому саду пронесся легкий порыв ветра, покачивая его белоснежные волосы. Сяо Вэнь протянул руку. Открыв глаза, он понял, что ненароком, поглощенный воспоминаниями, задел ладонь лежащего рядом Чоу Лицзы. Не уловив на его лице ни тени неприязни, Сяо Вэнь облегченно выдохнул и улыбнулся.

«Что ты на самом деле за человек?» — хотелось спросить Чоу Лицзы, но он не представлял, как можно задать такой вопрос и уж тем более — как на него можно ответить. Прикрыв глаза, он вздохнул и опустил голову. Дыхание его было тихим и ровным впервые за долгое время.

Несколько мгновений Сяо Вэнь оставался тих и неподвижен. Чутье подсказывало ему, что не стоит делать резких движений, уловив меланхоличное состояние парня. Рядом с ним словно лежал не обычный человек, а дикий волк.

Время текло неспешно. Отбрасываемые свечами тени танцевали на стенах, сливаясь в причудливые фигуры. Пораженно вскинув брови, Сяо Вэнь увидел на его лице отрешенное выражение; даже глаза, никогда не останавливающиеся на одной точке, замерли вдруг на его подбородке. Чоу Лицзы медленно моргал, размышляя над рассказом, и пытался понять этого человека.

Видя разомлевшего и расслабленного Чоу Лицзы, который впервые предстал перед ним в таком состоянии, словно открывшись с другой стороны, Сяо Вэнь опешил. «Как можно быть таким сложным и в то же время столь уязвимым?» — подумал он, и мысль эта вызвала одновременно тревогу и восхищение. Такая уязвимость словно давала ключ к чему-то большему, чем просто поверхностное понимание Чоу Лицзы. И всё же этот ключ был хрупким — одно неверное движение, одно лишнее слово, и момент будет упущен, а дверь снова закроется.

Голова перестала болеть, а гнетущее чувство в груди отступило, когда Сяо Вэнь втянул в себя запах жженых трав и гортензии. Тело обмякло на выдохе, словно из него разом вынули длинные железные спицы, все это время державшие его в напряжении. Сяо Вэнь вдруг ощутил, что очень хочет спать. Мыслей о вине больше не было, и тепло рядом прогнало алкогольный дурман. Хотелось проспать до рассвета, а после вкусно поесть, выпив ароматного чая.

Чоу Лицзы краем разума подумал о том, что еще никогда в жизни ему не было так спокойно и тихо в собственной постели. Он желал вновь разозлиться, как и привык, но отчего-то только вздохнул, прикрывая глаза. «Это заклятье какое-то?» — лениво размышлял он, а после и вовсе отмахнулся от мыслей.

Спустя время он вновь заговорил:

— Ты был один двенадцать лет?

— Да, но… — тихо начал Сяо Вэнь. — Дело не в том, что я не мог никого найти для компании, я просто не хотел. А потом заявились эти четверо, и меня мало кто спрашивал, чего я хочу. Все было бы сложнее, если бы не Лю Синь. Между нами с самого первого вечера возникла связь, я всем нутром это почувствовал. Такое редко бывает, а в тот раз и вовсе впервые за всю мою жизнь. Я все болтал и болтал в тот вечер, не в силах заткнуться, и боялся выглядеть придурком. Богами клянусь, я столько слов за все двенадцать лет никому не сказал. Гу Юшэн и Цзин заткнули бы меня, а он слушал и спрашивал, интересовался моим мнением, а потом даже попросил о…

— Хватит о нем, — вдруг тяжелым голосом отрезал Чоу Лицзы.

Сяо Вэнь мигом умолк, замирая, как пойманный кролик. Обдумывая странные нотки в голосе парня, он вдруг распахнул глаза, вперившись ими в открытую шею. «Ты что… завидуешь?» — хотел пошутить он, но так и не решился, прикусывая губу и еле сдерживая улыбку. Лишь ближе к рассвету, когда парень уснул, лекарь выдохнул на грани слышимости:

— Лицзы, не покидай меня…

Ветер за окном тихо завывал, покачивая старый бадьян и приглушая тихое дыхание. Иных звуков из своей теплой постели Сяо Вэнь не слышал, впервые за долгое время погрузившись в спокойный сон.

Глава 85. Ширма

Обычно мирное течение реки Лиюй в этот день было беспокойным от разрезающих ее лунчуаней[44]. Драконьи пасти то выныривали, то вновь погружались в темно-синие воды, чтобы под рев толпы вырваться вперед, оставляя соперников позади. Поскольку Дун Чжунши все еще был в медитации, праздник[45] принимали его жены, снующие по главному кораблю. Народ все еще не жаловал главу гильдии, поэтому не проявлял особого сожаления по этому поводу, а наоборот — веселился пуще прежнего.

Гром рукоплесканий сопровождал победителей состязания. Отовсюду с берега слышались крики зазывал, предлагающих делать ставки. За считаные секунды вокруг них собирались толпы людей, размахивающие кошельками и кричащие имя своего фаворита.

Лю Синь, стоя на передней части корабля и заложив руки за спину, наблюдал за праздником. Как бы он ни боялся воды, свежий речной бриз, что сейчас трепетал его одежды насыщенного голубого цвета с парящими карпами на подоле, был очень приятен.

Глубоко вдохнув, Лю Синь почувствовал на лице брызги от волны, разбившейся о корму соседнего корабля, плывущего с ними почти что бок о бок.

Гости на правой стороне текли рекой золота, серебра и полированной стали; сотни ремесленников, знатных купцов, гостей из империи и из других вольных городов, присягнувшие наместники и странствующие монахи. Над их головами летний ветер теребил дюжину синих знамен, расшитых венценосными золотыми карпами.

На левом же корабле находились городские служащие и владельцы лавок, чьи имена были на слуху в Яотине. Еще недавно Лю Синь, вероятно, был бы на правом корабле, вместе с Сяо Вэнем, но судьба распорядилась так, что он стоял на главном судне, несущемся вперед. Повернув голову, Лю Синь увидел Сяо Вэня рядом с Чоу Лицзы. Встретившись взглядами с лекарем, он несколько долгих секунд смотрел на него, после чего отвернулся и продолжил наблюдать за гонкой.

Стоя на соседнем корабле, Сяо Вэнь поджал губы и вцепился в перила из красного дерева.

— Такой хладнокровный, даже не поздоровался… — с долей обиды сказал он, но тут же осекся. В самом деле, чего он ожидал? Что Лю Синь перевесится через край борта и начнет весело ему размахивать, приглашая после прогулки на реке вместе отправиться в одну из таверн на берегу, чтобы пропустить по чарке вина и поесть цзунцзы[46], обсуждая праздник? От этих мыслей Сяо Вэнь пришел в уныние, глядя на вспененные волны. Он не очень любил водные прогулки. Его то и дело укачивало, когда он долгое время проводил на беспокойных волнах, поэтому для путешествий он всегда предпочитал полеты на мече или заклинания перемещений. Пусть последние и отнимали много духовной энергии и сил, это было лучше, чем переплывать моря в приступах тошноты и паники от сотен ли под ногами. Чоу Лицзы подошел ближе, протягивая ему чашу лимонного отвара чуть мимо от его плеча:

— Выпей.

Сяо Вэнь тут же расплылся в благодарной улыбке и сделал глоток, который вмиг прогнал дурноту, уже скапливающуюся в горле.

— Если тебе становится плохо, зачем ты предложил пойти? — спросил Чоу Лицзы.

— Праздник же! Я думал, тебе будет интересно. Подойди поближе, я расскажу тебе, кто выигрывает в гонке. Можем даже сделать ставки.

— Зачем делать ставки?

— Это весело! Если ты выиграешь, то угостишь меня на сегодняшнем вечере! — перекрикивал Сяо Вэнь шум веселящейся толпы, которая взорвалась аплодисментами с очередным вышедшим вперед лунчуанем. Чоу Лицзы непонимающе нахмурился:

— Какой же это выигрыш, если мне придется платить?

— Обычно так поступают победители — платят за дальнейшую пирушку, — рассмеялся Сяо Вэнь.

— Разве это не ему должны оказывать почести, если он выиграет?

— Почести ему оказывают пожеланиями дальнейшей удачи, а также восхвалениями его щедрости.

— Глупости, — фыркнул Чоу Лицзы. — Я не щедрый, и если я выиграю, то платишь ты.

— Айщ… — хохотнул Сяо Вэнь и уже было потянулся к его лицу, чтобы ущипнуть за щеку и мягко пожурить, как всегда делал Лю Синь с Тан Цзэмином, но внезапно замер, не донеся руку. Опустив голову и уставившись на свои сапоги, он тяжело вздохнул. Чоу Лицзы помрачнел, уловив замешательство притихшего лекаря, и повернул голову к главному кораблю. В следующий момент, поддавшись очередному сильному качку, он налетел на ладонь Сяо Вэня.

Лекарь тут же очнулся и поднял голову. Губы растянулись в лучезарную улыбку, коснувшуюся лучащихся на солнце глаз. Тряхнув головой, Чоу Лицзы залпом допил остатки крепкого чая и отвернулся в сторону гонки.

Тан Цзэмин пробрался через толпу гостей на палубе и нашел глазами Лю Синя, стоящего на носу корабля, где было не так людно. С самого утра он предвкушал предстоящий праздник на воде. Тан Цзэмин не любил пышные празднества, но отчего-то испытывал радостное ожидание целого дня прогулки по реке. Одно дело — наблюдать за волнами с берега, и совсем другое — быть среди них. Тан Цзэмин глядел на большие волны, разбивающиеся о корабли, иногда ловя сверкающие брызги пальцами.

Было бы здорово оказаться в бескрайнем океане, там, где даже земли не видно. Ему казалось, что он в состоянии переплыть все большие воды этого мира, и то было бы мало, чтобы насытиться родной стихией. Вода всегда была для Тан Цзэмина чем-то особенным. Еще до того, как он узнал про свои силы, когда гадкая старуха не гоняла его с поручениями, он любил сидеть на берегу на окраине поселения, наслаждаясь спокойной гладью реки. Смотря на нее, Тан Цзэмин ощущал, будто все беды и горести остаются позади. В то время небольшая река была для него единственной отрадой, радующей глаз в том убогом городке, — до прихода Лю Синя, с появлением которого даже то гиблое место преобразилось. А после Тан Цзэмин стал замечать многое: и раскидистый зеленый лес, и светлое небо над головой, и даже дикую сливу, до которой никому не было дела. Все это не могло сравниться с Лю Синем, но именно он был тем, кто показал ему всю красоту даже той местности. С этими мыслями Тан Цзэмин стал чувствовать себя лучше. Ему изо дня в день вбивали в голову, что он презренный и никчемный, и только Лю Синь разглядел в нем нечто особенное, позволяя и самому Тан Цзэмину это рассмотреть. С тех пор горькие думы постепенно оставили его, а серая грязь и пыль сменилась яркими красками.

— Ифу. — Тан Цзэмин поднялся по лестнице и подошел к парню. Лю Синь улыбнулся, поворачивая голову. Тан Цзэмин глубоко вдохнул, облокачиваясь на борт рядом с ним, и взглянул в синеву вод.

— Река не такая страшная, как ты думал, да?

Лю Синь неопределенно кивнул, тоже глядя вниз. Понаблюдав некоторое время за волнами, Тан Цзэмин спросил:

— Почему вода синяя?

— Из-за солнечных лучей, которые преломляет толща воды. — Лю Синь поднял голову на небесную гладь, на которой сейчас не было ни единого облака. — Ночью вода черная, днем синяя, а в дождь серая. Так же, как и небо. Смотри. — Он протянул руку, указывая вперед, где по разным берегам росли два огромных дерева, нагнувшись друг к другу над водой и образуя проход. За ними река уходила вдаль, исчезая за небольшим склоном и открывая вид на небо, сливаясь с ним и образуя ровное полотно. — Они как одно целое.

— Они связаны?

— Да, в некотором роде. Две глади, живущие рядом друг с другом.

— Но на дне река темная.

— Потому что она уходит вглубь, туда, куда не проникает свет. За небесным куполом тоже тьма, где вечно сияют звезды.

— Это… что-то вроде глубокого неба?

— Мм, — задумчиво кивнул Лю Синь.

Тан Цзэмин повернулся к нему, опираясь локтями о борт:

— Ты говорил, что боишься большой воды, потому что там могут скрываться опасные существа. Но как же тогда глубокое небо? Ведь там тоже могут скрываться иные создания.

— Возможно. Но между глубоким небом и нашим миром располагается царство Девяти Небес — обитель небожителей и Богов. Если и есть там что-то, они не пропустят это в наш мир. Они оставили землю, чтобы защитить нас.

Тан Цзэмин некоторое время всматривался в его лицо, прежде чем спросить:

— Демоническое царство, Призрачное царство и Девять Небес скрыты от глаз, тогда как наше царство подобно полю боя, открытому для каждой твари. Разве Боги не должны были оставить кого-то для его защиты?

Лю Синь не нашелся с ответом. Глубоко втянув прохладный воздух, он посмотрел на небо, щурясь от яркого солнца. Тан Цзэмин продолжил, вставая с ним плечом к плечу:

— Тринадцать лет назад Север не смог отразить вторжение демонов Призрачного царства. Всего за несколько дней весь край был уничтожен и подвергся проклятию. Что, если те твари нападут на все земли? Кто сможет защитить этот мир и сдержать такую атаку?

— Я не знаю, А’Мин… — опустил голову Лю Синь, глядя на волны и брызги. — Но люди не так слабы, как ты думаешь. Север пал, потому что никто не пришел на помощь. Но если люди объединятся, то они смогут выстоять против любой угрозы.

— Если бы темные твари могли напасть на все земли, разве они уже не сделали бы этого? — спросил незнакомый голос.

Лю Синь и Тан Цзэмин обернулись и увидели женщину лет пятидесяти, медленно поднимающуюся к ним по ступеням. Два юных прислужника крутились позади, приподнимая подол ее легкой светлой мантии. Женщина улыбнулась и продолжила:

— Вероятно, все-таки есть что-то, что защищает наш мир. Прошу простить, — слегка кивнула она, — не хотела мешать вашей беседе, но праздник среди глав гильдии столь уныл для меня, что я решила подыскать компанию получше.

Лю Синь и Тан Цзэмин поклонились, представившись, и услышали в ответ:

— Мое имя Дянь Цыжэнь.

Женщина в голубых одеяниях, расшитых тонкой золотой нитью, улыбнулась и подошла ближе. Посеребренные годами волосы были собраны в большой пучок на затылке, скрепленный изысканной заколкой-шпилькой. Держась в стороне от всех глав, Дянь Цыжэнь не участвовала в праздных разговорах, как и Лю Синь, отдавая предпочтение волнам, а не пустой болтовне.

В этот момент с другой части корабля раздался хохот и звуки разбитых кувшинов. Кинув взгляд в ту сторону, Тан Цзэмин увидел, что Дун Пинъян затеял с кем-то драку, размахивая мечом и хохоча во всю глотку. Быстро поклонившись женщине и кивнув Лю Синю, он поспешил туда, пока его друг не снес кому-нибудь голову. Дянь Цыжэнь развернулась, безмолвно приглашая Лю Синя за собой и спрашивая на ходу:

— Говорят, вы пришли с Севера, господин Лю?

— Кажется, уже весь Яотин знает, откуда я, — усмехнулся Лю Синь.

— Вам не о чем беспокоиться, — улыбнулась Дянь Цыжэнь. — Яотин волен, и люди здесь свободны. Своих мы не выдаем.

— Но принуждаете? Какая же это свобода? — Лю Синь не отстранился от ее руки, когда женщина вдруг взяла его под локоть, желая совершить прогулку. Чуть повернув голову, он увидел, как все высокопоставленные гости отступили на несколько шагов, давая им дорогу. Лю Синь вдруг понял, что не встречал этой женщины ни на одном празднике. Но она определенно входила в круг гильдии и занимала там отнюдь не последнее место, если все главы то и дело приветливо и учтиво склоняли головы при виде нее.

Быстро пробежавшись взглядом по всем правящим купцам, Лю Синь недосчитался одного из них. Словно прочтя его мысли, Дянь Цыжэнь сказала:

— Мой дражайший супруг, будь он неладен, к великому огорчению, отравился и не смог присутствовать на сегодняшнем празднике, свалившись с лихорадкой.

Лю Синь покосился на женщину, на лице которой не было ни капли сожалений по этому поводу.

— Вы были на Юге, господин Лю?

— Нет.

— Вам стоит отправиться туда в путешествие, взглянуть на красоту того края, — сказала Дянь Цыжэнь. — Насладиться щедрым добрым летом и изысканными удовольствиями и, конечно же, посетить императорские угодья. Редкие цветы там столь прекрасны, словно из небесных садов самой Гуань Инь, а духовные персиковые деревья разносят сладкий аромат на всю округу. Белый виноград лопается едва ли не сразу, как возьмешь его в руки, сахарные груши отлично сочетаются с пряным козьим сыром, а грозди медовых личи раскрывают любое вино — если не попробуете все это, считайте, что вкуса удовольствий вы и не знали вовсе. Идемте, я угощу вас дарами из столицы. Не все же есть пересахаренные яблоки и опостылевший всем рис.

Лю Синь слушал Дянь Цыжэнь вполуха, сосредоточившись на ее имени. Он где-то слышал его, вот только не мог вспомнить где. Парень уже решил, что, возможно, один из глав гильдии упоминал о ней, когда глаза его вдруг распахнулись от осознания. Ну конечно, Лю Синь не мог вспомнить эту женщину, перебирая в памяти разговоры с главами, потому что он не слышал о Дянь Цыжэнь. Он о ней читал!

Клан Дянь был одним из самых могущественных столичных кланов. Их влияние распространялось и на все императорские земли, так как именно они были теми, кто жертвовал в столичную казну золота больше, чем все кланы, вместе взятые, а также снабжали армию. И пока все вокруг считали, что клан Дянь соревнуется с Сыном Неба, покровительствуя армии, он являлся одним из самых сильных союзников императора, из тени пресекая каждое восстание на корню. В книге упоминалось и то, что сыны клана Дянь состояли в тайной гвардии его величества, сотни лет не нарушая клятвы и верность. Никто не знал об этой правде, прикрытой ширмой. Лишь однажды она всплыла наружу, когда Тан Цзэмин тайно проник в столицу, чтобы выведать планы его величества. После этого главный герой встал на сторону своего наставника, выискивая союзников в борьбе против императора по всей империи, а заодно и разузнавая, кто поспособствовал открытию разлома на Севере и почему никто не помог северянам. Клан Дянь стоически отражал все атаки, раскрывая планы заговорщиков перед всей империей. Но вопреки всему, это сыграло Тан Цзэмину и его наставнику на руку, ведь именно из-за огласки планов свергнуть монарха к ним отовсюду потянулись те, кто был с этим согласен.

Лю Синь был единственным на этом корабле, кто знал правду о женщине, идущей с ним рядом. «Знай все эти люди, что на самом деле представительница клана Дянь была не противником императорского двора, а его верным союзником, как бы они отреагировали?» — думал Лю Синь, неторопливо идя по палубе среди множества гостей. Он настолько сильно отстранился от сюжета книги, что перестал связывать что-либо с ней. Поэтому имя, всплывшее сейчас, было подобно небесному грому. Лю Синь вдруг почувствовал себя не в своей тарелке. Он иногда и думать забывал о том, что он перенесся в книгу, а когда вспоминал, ему казалось, что прежняя жизнь была глубоким сном.

Тем временем к ним приблизилась Сюн Чанъи, с неизменным вызывающим макияжем и в изысканных одеяниях, сверкая золотыми украшениями.

— Не сейчас, дорогуша, — подняла раскрытую ладонь Дянь Цыжэнь, останавливая уже открывшую рот девушку и даже не взглянув на нее. — У нас с господином Лю серьезный разговор. Ты же не хочешь смутить его своей болтовней.

Сюн Чанъи сомкнула алые губы и проводила пару хлопающими глазами. Дянь Цыжэнь отмахнулась еще от нескольких женщин, прежде чем обратиться к своему спутнику:

— Слышала, моя племянница доставила вам немало неудобств на праздновании Нового года?

— Все в порядке, — улыбнулся Лю Синь.

— К моему великому сожалению, Боги не наградили меня сыном, а семья моего супруга больше похожа на голубятню. Как жаль, что я не мужчина, а то мигом бы расправилась мечом со всем, что мне неугодно.

— Я… — начал какой-то тучный мужчина, подступая сбоку, чтобы представиться. Вид его был столь горделивым и чванным, что, сдувшись от взметнувшейся женской руки, он показался ужасно комичным. Лю Синь с трудом подавил смешок. Так, ни на кого не взглянув, Дянь Цыжэнь подвела своего спутника к каюте для отдыха и сказала, давая прислужникам знак отступить:

— Ладно, довольно светских бесед, господин Лю. Главы вольных городов хотят, чтобы вы заняли пост судьи гильдии.

Дав Лю Синю обдумать это, Дянь Цыжэнь пригласила его внутрь, где слуги тут же подали прохладный чай и финики с засахаренными персиками. Приняв чашу и дождавшись, пока в комнате никого, кроме них, не останется, Лю Синь сказал:

— Да, у меня не осталось сомнений, ведь они вновь буквально осаждают мой дом целыми днями. Судя по всему, тот, кто ранее взял на себя полномочия судьи, заменяя ее, не справляется? Однако причина столь повышенного ко мне внимания до сих пор для меня неясна.

— При создании этих городов пролилось немало крови, — ответила Дянь Цыжэнь, отпивая чай. — Вольные города с боем вырвали себе земли, довольствуясь хоть и малой, но все же независимостью и свободой.

— Но я думал, что император позволил это именно для того, чтобы избежать кровопролития.

— Он избрал малую кровь. В те времена оракул, бывший на службе у императора, предсказал, чем может обернуться восстание. Его величеству ничего другого не оставалось, кроме как прислушаться к его совету. Князей не жалуют в гильдии, вероятно, вы слышали об этом?

Лю Синь пропустил последний вопрос мимо ушей, сосредоточившись на главном. Оракул? Он даже не заметил, что произнес это вслух.

— Да. Никто не знает, кто он, и вообще мало кому известно о его существовании. Императорский двор всегда хранил много секретов. Мне известно об этом лишь потому, что я происхожу из рода, приближенного к императору, однако нелегкая свела меня с моим мужем, вынудив оставить свой дом и клан.

Лю Синь выглядел задумчивым, сосредоточенно глядя перед собой. Выждав некоторое время, Дянь Цыжэнь сказала:

— Гильдия хочет прибрать вас к рукам не только из-за ваших выдающихся качеств, господин Лю. Что вы знаете о людях, находящихся рядом с вами?

— Немного, — честно ответил Лю Синь.

— Генералы — это кровный титул, передаваемый семьями-основателями по наследству вместе с их мечами. Истинными воинами среди них можно назвать лишь правителей восточных и северных земель, но теперь — всего одного. А про остальных мало что известно. Многие полагают, что это лишь ширма, скрывающая за собой нечто иное. И тем не менее князья правят землями, а земли всегда были в цене.

— В тот день на суде вся гильдия была свидетелем того, как западный князь защищает вас. — Дянь Цыжэнь чуть понизила голос, внимательно глядя на Лю Синя. — Заручившись поддержкой с вашей стороны, главы гильдии хотят тем самым повлиять на них и расширить свои земли. Еще никому не удавалось добраться до того, что дорого этим генералам. Они всегда держались особняком, не имея привязанностей. Как ни странно, этой привязанностью оказались вы, господин Лю. Ваш талант и убедительность на суде не оставили у них сомнений, что вы вполне способны повлиять на такой исход, как расширение вольных земель. Увы, эти олухи воистину слишком твердолобы, и даже я бессильна против их глупости.

— И зачем же мне делать это?

— Как знать, господин Лю. — Дянь Цыжэнь лукаво усмехнулась. — У всех есть цена, иначе вы рискуете оказаться в довольно затруднительном положении.

Лю Синь кивнул, смело глядя ей в глаза. Много лет назад ходили слухи, что следующей главой клана Дянь должна стать старшая дочь, ввиду отсутствия в роду достойных сыновей. Вопреки порядку передачи правления по старшинству среди мужчин, в клане Дянь существовал собственный обычай. За сотни лет правление нередко принимали на себя именно дочери, что сделало их характеры жесткими и властными. Однако законы этого мира не жаловали правящих женщин, поэтому они выбирали в мужья тех, кто становился их голосом на советах и заседаниях при императорском дворе.

«Дянь Цыжэнь должна была стать новой главой своего клана много лет назад, — размышлял Лю Синь, проворачивая чашу в руках. — Что же заставило ее отказаться от титула и дома и посвятить жизнь вольным городам, живя в столь презренном для нее месте?»

Дянь Цыжэнь пристально смотрела на юношу, стараясь подметить малейшие изменения в его лице. Цепкие от природы глаза ставили бесчисленное количество людей в затруднительное положение, мгновенно раскрывая их мысли. Однако юноша, сидящий напротив, даже моргал через раз, не выказывая ни малейшей неуверенности.

Лю Синь тем временем тоже смотрел на нее. Раз, будучи императорской приближенной, Дянь Цыжэнь пожертвовала своей свободой и проникла в самое сердце гильдии, это значит лишь одно: император всегда был осведомлен о ситуации в вольных городах, контролируя все изнутри. Правящая под прикрытием мужа, Дянь Цыжэнь впервые явила себя в прямом разговоре, что свидетельствовало обо всех разыгранных ранее картах. Придя к такому выводу, Лю Синь улыбнулся:

— Вы рассказали мне правду о намерениях гильдии не просто так. Вы тоже преследуете свои цели. Я согласен подыграть вам и отказаться от поста судьи за одну маленькую услугу.

— И какую же? — Дянь Цыжэнь удивленно приподняла брови.

— Я хочу книгу об истории создания вольных городов. Перерыв всю городскую библиотеку, я не нашел ни одной страницы, упоминающей это.

— Это немного забавно, ведь доступ к этой книге имеет, помимо самого главы гильдии, как раз-таки только судья. Получается, вы не хотите занимать пост судьи, но хотите получить доступ к информации?

— Боюсь, теперь вы оказались в затруднительном положении, — вежливо улыбнулся Лю Синь, отпивая чай.

«Хитрый лис, — улыбнулась Дянь Цыжэнь, внимательнее глядя на Лю Синя. — Ты действительно такой, как о тебе говорят».

— Мои метания занять пост судьи или нет обусловлены тем, что я не хочу наживать себе врагов, — продолжил Лю Синь. — Кто знает, куда приведет меня жизненный путь? Я прекрасно осведомлен о том, что ждет меня в случае прямого отказа, и я также не глуп, чтобы понимать, что так просто от меня не отстанут. Только если вы, госпожа Дянь, не решите этот вопрос за меня.

— Вы хотите сказать, что если я не добуду вам книгу, то вы станете судьей?

— Непременно, — сразу ответил Лю Синь.

— Хм… — Дянь Цыжэнь чуть опустила голову и вскинула взгляд на юношу. — Вы сказали, что не хотите наживать себе врагов. А как же господин Дун?

Лю Синь поднял раскрытые ладони и сказал:

— Десять. — Сжав их в кулак, он выставил указательный палец. — Один.

— На чьей вы стороне, господин Лю?

— На стороне народа, — улыбнулся Лю Синь.

Для императора самым главным было не допустить увеличения числа вольных городов — в конечном счете это могло разрушить всю империю. Пресекая это, Дянь Цыжэнь долгие годы не позволяла ни одному главе подобраться к решению данного вопроса. Однако только судья, стоящий выше всех этих людей, был способен в полной мере удержать их от действий по расширению. В первые годы создания гильдии все правящие купцы были готовы разорвать друг друга за лишний клочок земли, и только судья мог улаживать их отношения.

Поразмыслив, Дянь Цыжэнь спросила:

— Хотите знать, почему Дун Чжунши, зная о том, что вольные земли стремятся к расширению, не хочет этого?

Лю Синя с самого начала интересовал этот вопрос. С готовностью кивнув, он отставил чайную чашу. Дянь Цыжэнь подняла руку, в которой тут же из небольшого воздушного вихря появился длинный меч. Положив его на стол перед Лю Синем, она провела рукой в приглашающем жесте:

— Не волнуйтесь, я лишь поделюсь тем, что видела. Пока вы не касаетесь меча, я не смогу проникнуть в ваш разум.

— Я знаю это. — С этими словами Лю Синь пододвинулся ближе, садясь на край стула. Дянь Цыжэнь протянула свою узкую ладонь, прикладывая два пальца к виску юноши. Лю Синь моргнул и тут же оказался в резиденции главы гильдии.

Глава 86. Три корабля

Судя по обнаженным деревьям и высоким сугробам, была середина зимы. Лю Синь оглянулся, стоя на ступенях, по которым поднималась Дянь Цыжэнь. За ее спиной возвышались два личных стражника в красных парчовых одеждах и с саблями на поясе. Дойдя до входа в главную резиденцию, все трое остановились.

Один из гвардейцев, стоящих на страже, выпрямился в струнку и напряженным голосом важно произнес:

— Госпожа Дянь, господин Дун сейчас принимает важного гостя. Прошу…

— Все верно, — прервала стражника женщина, даже не взглянув на него, — я госпожа, так что уйди-ка в сторонку, юноша. Мы же не хотим запачкать твой красивый голубой халат. С Дун Чжунши я справлюсь сама.

С этими словами Дянь Цыжэнь подняла руку, оставляя своих стражников напротив резидентских, и двинулась внутрь, не дав больше никому и рта раскрыть. Лю Синь обогнул двух смуглых мужчин, что сложили руки на груди напротив дрожащих юнцов, и двинулся следом за женщиной.

Они прошли по нескольким коридорам, прежде чем Дянь Цыжэнь остановилась у выхода на заднюю веранду. Вокруг не было ни души, и лишь сквозняк свистящими потоками проходил через полуприкрытые массивные двери. Лю Синь замер на несколько мгновений, кинул последний взгляд на женщину и прошмыгнул внутрь.

В помещении витал сладковатый аромат, смешавшись с горьким запахом табака и цитрусами. Лю Синь вышел из-за колонны с золотыми вензелями и застыл в тени. Был вечер, так что по всей огромной комнате в железных чашах, развешанных на стенах, горело масло, позволяя увидеть, кто именно был гостем главы гильдии.

В глубоком кресле сидел Гу Юшэн, откинувшись на спинку и положив одну руку на подлокотник, а второй то и дело поднося ко рту дымящуюся трубку. Вся его поза говорила о расслабленности и уверенности, чего нельзя было сказать о Дун Чжунши, расположившемся напротив. Глава сидел прямо и был заметно напряжен, хоть и пытался скрыть это за надменным взглядом. Вероятно, он совсем недавно был вызволен из заточения, о чем свидетельствовал бледный цвет его лица.

— Я знаю, что началу периода правления клана Цзинь предшествовали события, связанные с ослаблением власти четырех царств, которые ныне являются княжествами под рукой императора, — сказал Дун Чжунши. — Правитель Гу был свергнут представителями Цзиньской родовой знати, в том числе при участии правителей нескольких владений, которые не стремились к самостоятельности и полному суверенитету своих земель, в отличие от вашего клана. Наоборот, они соглашались с правителем, позволяя царствам объединиться под властью одного монарха. — Дун Чжунши кинул задумчивый взгляд на горящие чаши вдоль стен. — В эти события были вовлечены все семьи нынешних князей. Первым императором стал Цзинь Вэйхэ, чей потомок сидит сейчас на престоле. Старший сын от первой жены, которая является дочерью клана Гу, верно?

— Все верно, — усмехнулся Гу Юшэн. — Женщин моего клана издревле отдавали в жены императорам, дабы сохранить мир между нашими родами.

— Но уже второе поколение в вашей семье не рождается ни одной женщины, и именно поэтому гарантий мира между вами больше нет.

— Когда царства присоединили к империи, центр власти Востока был перенесен из долины реки Манжу в пустынные земли ближе к столице, чтобы мы были под носом у нового правителя, — выдохнул дым Гу Юшэн. — Перенос столицы повлек за собой потери, которые бывший император не учел. Земли в покинутой долине высохли, заметаясь песками, и некогда процветающий Восток пришел в запустение. По сути, я являюсь правителем пустыни. В моих землях толком и нет ничего, кроме пары оазисов.

Лю Синь посмотрел на него, подходя чуть ближе. Лицо генерала показалось парню жестоким, а глаза — холодными и темными, словно оникс.

— Не прибедняйтесь, князь Гу, — улыбнулся Дун Чжунши.

— Можете убедиться в этом сами.

— Слышал, что тюрьмы в ваших землях не столь гостеприимны, как мои. Пожалуй, я откажусь.

— Вы не покидаете свои земли, потому что боитесь смерти. А я не покидаю их, потому что вижу в них союзника. Я поддержал создание вольных городов, потому что, как никто иной, понимаю ваше стремление и желание независимости. Золотые прииски моей родины почти истощены императорским двором, и я не собираюсь дальше сидеть сложа руки.

Они долго молчали, глядя друг на друга.

— И что вы предлагаете, генерал? — спросил Дун Чжунши.

Гу Юшэн постучал длинной трубкой по дубовому столу, вытряхивая жженый табак, и ответил:

— Нам нет причин враждовать. У вас есть ресурсы, а у меня есть армия. Если мы объединимся, то сможем добиться полной независимости Восточного царства.

— И какой мне с этого толк?

— А такой: если вы поможете мне, я отдам вам земли куда большие, чем все ваши города, вместе взятые. До меня дошли слухи, что вы вновь собираетесь выступить против императора, но отчего-то медлите.

— Я сам могу собрать войско, — неуверенно возразил Дун Чжунши, отпивая вина.

— Можете. Но вряд ли кто-то отважится выступить против императора, если только не вы сами поведете эту армию.

— Слышал, императорский оракул лишился своих сил много лет назад, — улыбнулся глава гильдии. — Именно поэтому столица не делает никаких шагов, чтобы остановить вас. Они не видят, к чему это может привести.

Лю Синь стоял в нескольких шагах от них, но даже со своего места он уловил, как удивился и растерялся Гу Юшэн. Однако спустя мгновение мужчина все так же прохладно переспросил:

— Лишился своих сил?

— А вы не знали? Во время войны двадцать лет назад оракул попал в плен к демонам, и его лишили дара провидения, поэтому и война закончилась столь плачевно. Его видения обрывочны, но даже они всегда помогали императору одерживать победу за победой. Не поэтому ли его величество помиловал вас и вернул титул, вновь вверяя Восток в ваши руки? Ему необходимы были власть и сила, которыми вы обладали, так что ваши проступки быстро загладились вашими военными успехами.

Гу Юшэн, казалось, был поражен этой новостью. Крепче сжав рукоять своего меча, он посмотрел сквозь открытые широкие окна на Цзина, который стоял у одной из балок на крыльце и задумчиво глядел на плывущие облака.

Лю Синь тем временем судорожно раздумывал: «Что происходит? Да, в книге упоминалось о той войне, но было сказано, что титул генералу Гу присвоили, а не вернули. Почему Дун Чжунши говорит так, словно Гу Юшэн был осужден и лишен титула за предательство? Он хочет развязать войну?!»

Лю Синь прислонился спиной к колонне. Воспользовавшись паузой в разговоре двух мужчин, он начал вспоминать. О Гу Юшэне было мало что известно, кроме того, что он нашел Тан Цзэмина уже после Севера — как мальчик выбрался оттуда, тоже неясно. В начале книги не упоминались даже серые пески, которые стали первой неприятной неожиданностью для парня! Лю Синь в сердцах сплюнул и посетовал на старика Мо, который не удосужился прописать столь важные моменты, лишь вскользь упоминая о целых месяцах. При воспоминании о том, как они едва выбрались с Севера, перед глазами заплясали строки из книги, повествующие о том, как маленький мальчик спешно покинул родные земли и встретился со своим наставником. Лю Синь провел рукой по волосам, переводя дыхание.

Его знаний сюжета было катастрофически мало. Все, что он знал, — это то, что Тан Цзэмин действовал по наущению наставника, следуя его словам и сражая врагов. Юный герой неприкаянным рыскал по империи, выискивая сведения о том, кто и зачем помог демонам погубить всю его семью и земли. Ведь проход в Призрачное царство может открыться только извне с чьей-то помощью. Именно поэтому Лю Синь и заглянул тогда в конец книги, устав топтаться на одном месте и читать про бесчисленные сражения. И то, что он увидел, потрясло его настолько, что по сей день он испытывал дрожь во всем теле, когда вспоминал об этом. Вновь раздавшийся голос Дун Чжунши прервал его мысли:

— И поэтому Север был потерян. Никто не предвидел такую яростную внезапную атаку. Но во время восстания купцов бывший оракул сказал, что еще до войны видел, к чему могут привести эти события, что и стало основной причиной согласия императора на создание вольных городов.

Видя, что Гу Юшэн о чем-то тяжело раздумывает, до хруста сжимая рукоять меча, Дун Чжунши поспешил сменить тему:

— Так о каких землях вы говорите? Вы собрались вернуть независимость Востока, но, как вы и сказали, ваши земли пустынны. К чему мне они? Мои люди хотят добиться расширения наших земель иным путем. Однако тот человек слишком уж хитер. Даже думать боюсь, к чему это может привести.

Гу Юшэн понимающе хмыкнул, пригубив вино. Этот жест оказался незамеченным для Дун Чжунши, но не для Лю Синя, что стоял между ними и внимательно смотрел на генерала.

«Могло ли быть так, что Гу Юшэн догадался о планах гильдии и именно поэтому не помог мне отвадить Чоу Лицзы от Сяо Вэня, боясь, что тогда западный князь будет использован?» Лю Синь не мог не признать, что такой поступок со стороны казался логичным, но не становился от этого менее болезненным.

— Я говорил не о восточных землях. — Гу Юшэн поднял темные глаза на главу гильдии. — Я говорил о Севере. Земли Тан Цзычэна были процветающим царством, полным ресурсов.

— Вы собрались прибрать к рукам Север?! — Дун Чжунши всем телом подался вперед.

— А почему нет? Только не говорите, что и вы не думали о том же.

— Ах ты тварь… — ощетинился Лю Синь, сжимая кулаки и прожигая Гу Юшэна яростным взглядом. Волна злости поднялась в груди, но тут же схлынула, когда он начал раздумывать над этим поступком. Если бы Гу Юшэн знал, что истинный наследник все еще жив, стал бы он вынашивать планы по получению Севера? Вряд ли. Но если те земли попадут под покровительство одного из генералов, так ли это плохо на самом деле? Хотя бы сейчас, пока Тан Цзэмин еще мал и неопытен, за Севером будет кому присмотреть.

Лю Синь отступил, опуская голову. Сейчас он как никогда сильно чувствовал тяжкую вину за то, что скрывал от Тан Цзэмина, кем тот на самом деле является. Имел ли он право распоряжаться чужой жизнью и лишать этого мальчика его наследия? Сейчас, слыша, как земли Тан Цзэмина делят и растаскивают по частям, Лю Синь чувствовал себя сообщником, позволившим этому случиться. Он знал, что пока не может ни на что повлиять, не может объявить истинного наследника, и от этого становилось еще тяжелее на сердце. Лю Синь слабо моргал, тяжело дыша и переводя взгляд с одного мужчины на другого. Он чувствовал себя маленькой лодкой, дрейфующей меж двух огромных судов, и поднимающиеся от них волны били по нему с двух сторон, грозясь потопить. Лю Синь уже сотню раз пожалел, что согласился на предложение Дянь Цыжэнь. Иногда лучше не знать правды, которая может затопить горечью.

— Разумеется, думал, но у меня нет таких сил, — признался Дун Чжунши.

— Они есть у меня. Мой огонь способен потушить демоническое пламя, атаковавшее те земли.

— Ни одна армия за вами не пойдет, потому что у вас нет сил, господин Гу, — выдохнул Дун Чжунши. — Даже до меня дошли слухи о том, что вы лишились их много лет назад. Заклинатели, следующие за человеком… где это видано?

Лю Синь посмотрел на генерала и тут же отступил. Все огненные чаши, висящие вдоль стен, вспыхнули алым пламенем, которое взвилось к потолку и растеклось под ним подобно пролитой лаве. Камни накалились докрасна, и вся комната мгновенно окуталась жаром. Лю Синь прикрыл лицо рукавом, чтобы его не опалили огненные языки, и понял вдруг, что действительно совсем не знал этого человека. Всегда, когда он намеревался расспросить его о планах или хотя бы о мече, Гу Юшэн отвечал своим неизменным: «Не болтай». И вскоре Лю Синь перестал спрашивать обо всем, что его не касалось. У всех в этом мире есть тайны, и все заслуживают право их хранить. А то, что Гу Юшэну каким-то образом удалось сохранить часть своих сил, оказалось не то чтобы открытием, но изрядно удивило.

«Но если так, то почему же его меч не откликался на ци своего хозяина, оставаясь пустым? Может, Гу Юшэн был ранен или сил в его теле не так уж и много для активации меча…» — успел подумать Лю Синь и услышал голос Дун Чжунши:

— Невероятно…

Глава гильдии приоткрыл рот и подался вперед, выглядя потрясенным и восхищенным. Когда-то этот генерал был способен разрушать целые горы взмахом руки, несущей в себе ту недюжинную силу, крупицу которой он явил прямо сейчас!

— Ну так как? — усмехнулся Гу Юшэн. — Вы выступите один или со мной?

Глава гильдии сглотнул. В его глазах отражалось пламя.

— С одним условием. Пусть ваши люди встанут на защиту Яотина.

Лю Синь, едва дыша, вынырнул из чужого разума и вжался в спинку кресла. Дянь Цыжэнь заботливо подлила в его чашу прохладный чай и сунула ее в дрожащие руки. Лю Синь в два глотка осушил чашу, смачивая пересохшее горло, и уперся влажным рассеянным взглядом в стену, отвернувшись от женщины. Он долго сидел так, пытаясь восстановить дыхание и вновь почувствовать свои онемевшие конечности. Лишь когда пальцы вновь начали слушаться его, он хрипло сказал:

— Вам не следовало показывать мне этого…

— Вы знаете намного больше, чем говорите, — вздохнула Дянь Цыжэнь.

— Я не хочу лезть в политику и междоусобицу. Если Гу Юшэн вынашивает планы по развязыванию войны… меня это не касается. Но то, что он сказал, не лишено смысла. Император оставил Север один на один с врагом, отдал приказ по истреблению последних выживших и…

— Отдал приказ? — сурово переспросила Дянь Цыжэнь. В ней не осталось ни тени прежней обходительности. — Задайте себе вопрос, господин Лю: если бы приказ был утвержден его величеством, как в таком случае последняя армия северян осталась бы стоять на границе? Остановил бы его запрет вольных городов на невыдачу беженцев?

Лю Синь непонимающе смотрел на женщину. А Дянь Цыжэнь спросила, прищурившись:

— Вам не кажется это странным, господин Лю?

Лю Синь опустил взгляд на стол. Несколько раз открыв и закрыв пересохшие губы, он в конце концов сказал:

— Мне все равно. Даже если кто-то действует вразрез с приказами императора, ко мне это не имеет никакого отношения. Я не обладаю ни знаниями, ни статусом при дворе, чтобы вести такие беседы и рассуждать о том, кто виноват в этом, а кто нет. Но вот что я знаю точно, — голос его стал холоден и серьезен, — если кто-то придет ко мне и моему подопечному с мечом и словами о том, что мы будем казнены за то, что явились с Севера, этот человек умрет. И мне плевать, исполняет ли он волю императора или кого-то еще. Все, что меня волнует, — это безопасность моей семьи и моего окружения. — Глотнув чая, он добавил: — А если вы хотите использовать меня, как и гильдия, с той лишь разницей, чтобы я повлиял не на западного князя, а на восточного, то мой ответ — нет. Политику и разбирательства с высшими кругами я оставлю другим и не собираюсь ни во что лезть.

Лю Синь говорил негромко и размеренно, но в каждом произнесенном слове он черпал уверенность, возвращая самообладание. Взгляд Дянь Цыжэнь несколько раз менялся, пока она молча слушала эти слова. Лишь когда Лю Синь закончил и потянулся за чайничком, чтобы наполнить свою чашу, женщина улыбнулась:

— Как бы то ни было, колесо уже катится, и только вам решать, окажетесь вы на политической повозке или под ней.

— Я предпочитаю ездить верхом на своей лошади, — ответил Лю Синь.

Дянь Цыжэнь тихо рассмеялась и вдруг вынула из своего пояса золотой кленовый лист. Положив на стол, она придвинула его двумя пальцами к Лю Синю.

— Это знак принадлежности к союзникам императора. Он может спасти вам жизнь.

К этому времени Лю Синь уже полностью пришел в себя, стряхивая остатки видения. Так всегда и бывает, когда переживания и волнения доходят до крайности. Они натягиваются струной, и в один миг она обрывается, неся в себе покой и умиротворение, стоит лишь взглянуть на проблему под другим углом. Глубоко вдохнув приятный аромат, витавший по комнате, Лю Синь огладил большим пальцем рукоять своего белого меча.

Ничего не изменилось от увиденного. Это по-прежнему не касалось ни его, ни его планов, а Север… Север будет возвращен Тан Цзэмину тогда, когда он вырастет и будет крепко стоять на ногах, неподвластный влиянию генералов, наставников и даже самого императора. А до тех пор о его землях будет кому позаботиться. К таким выводам пришел Лю Синь, позволяя тени улыбки скользнуть на свои губы и глядя на золотой лист. Не принять такой дар было бы глупостью, как ни крути. Лю Синь уже потянулся к нему, когда звук распахнувшейся двери остановил его. Обернувшись, собеседники увидели служанку Дянь Цыжэнь с широко распахнутыми испуганными глазами.

Бледная как мел, она пробормотала дрожащим голосом:

— Т-там…

Тан Цзэмин сидел за столом, подперев голову одной рукой и держа чарку вина в другой. Настроение его было скверным, о чем свидетельствовала гнетущая аура, заставлявшая прочих подростков держаться от него поодаль и не приставать к нему с разговорами. Впрочем, был один человек, который оставался глух к негласному предостережению. Закатив глаза на очередной хохот Дун Пинъяна, сидящего рядом, Тан Цзэмин пригубил вино, лениво наблюдая за гонкой. Но почти сразу снова бросил недовольный взгляд в ту сторону, где уже довольно давно скрылся Лю Синь.

— Цзэмин! — хлопнул его по плечу Дун Пинъян.

Парень был навеселе, то и дело сверкая широкой белозубой улыбкой налево и направо. И она стала еще шире, когда он подлил Тан Цзэмину белого прохладного вина. Весь день слоняясь по кораблю, Дун Пинъян то и дело спаивал молодежь и повсюду искал драки. Вот только если с первым все было гладко, то из-за второго парень был крайне недоволен. В самом деле, кто осмелится вступить в пусть и шуточный бой с пьяным наследником главы гильдии? Потому-то все его друзья и даже братья попрятались кто куда, оставляя юного пройдоху напиваться в одиночестве и страдать от невозможности выпустить пар в схватке.

— Я больше не хочу пить. — Тан Цзэмин поставил чарку на стол.

— Как же ты станешь мужчиной, если не будешь пить вино? — вскинул брови Дун Пинъян.

— Разве для этого нужно пить? Поешь лучше чего-нибудь. Не хочу опять тащить твою пьяную тушу и выгораживать тебя перед матерью.

Дун Пинъян задумался. Сам он узнал вкус вина довольно рано. Как-то раз они с отцом выехали на охоту, оставив младших братьев дома. Тогда Дун Пинъян был на седьмом небе от счастья. Отец часто был занят делами, поэтому добиться его расположения всегда было трудно. А в тот раз он сам предложил уйти в горы лишь вдвоем, оставляя младших зубрить скучные уроки под присмотром учителей. Это были несколько дней только для отца и его наследника. Дун Чжунши водил своего сына по горам, выискивая духов и прочих тварей, беспокоящих их земли, а по вечерам они разжигали костер и узнавали друг друга ближе, ведя разговоры обо всем на свете. Именно в те ночи Дун Пинъян впервые попробовал вино. Оно показалось ему кислым, но он не смел выражать недовольство при отце, лишь кивая и выпивая, чтобы казаться старше, чем был тогда. Глаза Дун Чжунши, который видел силу своего сына и его возможности при борьбе с тварями, светились одобрением. Он был скуп на похвалу, но Дун Пинъяну и этого было достаточно — знать, что отец признаёт его. Он думал, что наконец-то их отношения станут более похожими на отношения отца и сына; что родитель начнет обращать на него больше внимания, разглядев в нем того, на кого можно положиться.

Но кто знал, что, вернувшись домой, отец отдалится от него, став еще холоднее, чем до охоты, и все свое свободное время будет посвящать этой малявке Ма Жуши, холя и лелея ее за малейшие достижения в учебе? Отец хвалил ее даже тогда, когда она спасала жуков, жрущих розы его матери, отчего цветы выглядели как пожеванные тряпицы.

После той охоты Дун Пинъян стал для своего отца бледной тенью. Дун Чжунши даже забыл о его дне рождении в этом году, занятый делами, но не своим наследником.

Парень улыбнулся уголками губ и посмотрел на Тан Цзэмина с высоты своего пятнадцатилетнего возраста:

— Пить для этого необязательно. Просто в твоем возрасте мне казалось, что так я буду выглядеть старше в глазах своего отца.

— И как? Удалось? — покосился на него Тан Цзэмин.

Дун Пинъян неопределенно мотнул головой и развернул его за плечи, с ослепительной улыбкой кивая на стайку девушек, глядящих в их сторону:

— А вот они определенно оценят.

Тан Цзэмин поднял глаза на щебечущих девиц в золотых нарядах и вскинул брови, поймав их заинтересованные взгляды.

— Ты ведь впервые летом в Яотине? — Дождавшись кивка Тан Цзэмина, Дун Пинъян подскочил, утягивая друга для небольшой прогулки. — Ах, что тут за прелестницы, Мин! — воскликнул он, и в глазах его заиграли искры. — Вольные города куда раскрепощеннее императорских. А летом жара в этом городе стоит такая, что может расплавить палящими лучами любую благопристойность, — лукаво покосился он на друга. Тан Цзэмин только фыркнул. — Красавицы надевают легкие платья из газовой ткани, чтобы спастись от жары, а еще тут и там ищут возможности охладиться. Они часто гуляют по берегу, чтобы брызги волн намочили их одеяния. Мокрые ткани становятся полупрозрачными и очерчивают фигуры дев, что делает их практически обнаженными. — Дун Пинъян мечтательно прикрыл глаза и рассмеялся.

Уже в таком возрасте юный наследник был разнуздан и испробовал немало женщин и вина. В конце концов, ребенок, выросший в роскоши, всегда будет купаться в удовольствии. Но вопреки всему этому Тан Цзэмин все же не мог сказать, что тот был непроходимым тупицей и повесой. Насколько он знал, Дун Пинъян обладал духовным корнем, который считался одним из сильнейших. Совершенствование этого парня тоже было высоким, хотя и немного уступало его ровесникам, но лишь потому, что тот ленился и предпочитал тренировкам шатание по городу и борделям.

— Чтобы впечатлить кого-то, нужно не только вино лакать целыми днями, но и твердо держать меч в руках. Ну или хотя бы на ногах стоять. — Тан Цзэмин усмехнулся, красноречиво оглядев парня сверху донизу.

— Это я тоже умею! — расхохотался Дун Пинъян.

Тан Цзэмин оглянулся по сторонам и вдруг громко сказал:

— Если ты говоришь про меч, который так часто фигурирует в твоих скабрезных книжках, то я не сомневаюсь.

Стоящие неподалеку люди разразились смешками, подтягиваясь ближе. Дун Пинъян, по природе своей балагур и азартник, не мог не поддаться на столь явную провокацию. Одним глотком допив вино, он выкинул чарку за борт. В следующую секунду он схватил два скрещенных меча, висящих на корме, и перекинул один Тан Цзэмину. Все вокруг оживились, желая посмотреть новое представление, и обступили их кругом. Те мечи были ненастоящими — декоративные подделки под великую сталь, но довольно тяжелые.

— Ну что ж, покрасуемся, — усмехнулся Дун Пинъян и занес меч над плечом. Он немного покачнулся то ли от тяжести грубого оружия, то ли от выпитого. В любом случае юный наследник представлял собой довольно забавное зрелище, ловя смешки и подбадривающие выкрики. Зазвенели монеты — кто-то решил сделать несколько ставок, забыв про гонку.

Тан Цзэмин было расслабился и решил посмеяться над пьяным другом, однако едва успел уйти от неожиданно быстрой атаки, отбив лезвие над головой. Он впился взглядом в хохочущего парня. Дун Пинъян больше не покачивался, а твердо держался на ногах и солнечно улыбался. Хмель с него сошел словно по щелчку пальцев, и теперь перед Тан Цзэмином стоял не просто весельчак и пьянчужка, а самый настоящий мечник.

Вот ведь плут!

— Ну ладно, — улыбнулся Тан Цзэмин, сверкнув глазами.

Мечи встречались вновь и вновь, разнося глухие удары по кораблю, перемешиваясь с возгласами веселящейся толпы. Тан Цзэмин краем глаза уловил, что те, кто делал ставки, указывали на него, выкрикивая его имя. Удовлетворение урчало внутри, радуясь и бахвалясь, когда он слышал, как толпа скандирует его имя даже с других кораблей.

Дун Пинъян снова и снова пытался поразить шустрого противника, который танцевал с грубым мечом вокруг него и иногда вскакивал на борт корабля, искусно балансируя с тяжелым оружием. И тем не менее на лице юного наследника не отражалось ни насмешки, ни злости, ни презрения. Он проигрывал с достоинством, и это в самом деле поразило Тан Цзэмина, который проникался к нему уважением с каждым ударом. Теперь он понял слова Лю Синя о том, что иногда людям можно давать второй шанс, ведь первая встреча, какой бы она ни была, не может отражать истинную суть человека.

Дун Пинъян думал об ином. Выросший в почете и славе рода, будучи сыном бунтовщика, который силой завоевал власть, он с детства не знал ни упреков, ни насмешек в свой адрес от прочих людей. Единственный, кто мог принизить его и спустить с небес на землю, — его отец, чьего внимания он всегда добивался. Какой бы ни была сладкой такая разнузданная жизнь, а все со временем приедается. И тогда вольно или невольно начинаешь обращать внимание на людей, которые ставят себя выше других, как когда-то сделал и его отец, бросив вызов самому императору. Дун Пинъян снова усмехнулся и занес меч, вскидывая веселый взгляд на друга, стоящего у борта, — и тут же замер.

Тан Цзэмин тяжело дышал, бисеринки пота уже искрились на его лбу.

— Чего замер? Сдаешься? — спросил он, глядя, как улыбка застывает на губах Дун Пинъяна, а сам он стремительно бледнеет.

— Цзэмин, — хрипло сказал парень, опуская меч, — сзади…

— Я не куплюсь на такой дешевый трюк! Сражайся честно!

Тан Цзэмин все еще переводил дыхание, когда вдруг заметил, что все вокруг притихли, как и его противник, отступая назад. Лица гостей побледнели, а сам Тан Цзэмин вдруг почувствовал, как что-то тягучее капает ему на плечо.

Медленно обернувшись, он тут же распахнул глаза и приоткрыл рот. Прямо перед ним за краем борта полз чешуйчатый бок. Черное тело кого-то огромного с тихим шорохом скользило, переливаясь на солнце. Извилисто поднимаясь все выше и выше, оно разворачивало свою темно-серую грудь, покрытую мощной броней чешуи. Тан Цзэмин медленно скользил по ней взглядом ввысь, пока не увидел голову огромного змея. Воистину уродливая тварь замерла между двух кораблей. На всех судах воцарилось безмолвие. Даже люди на берегу притихли от ужаса, не в силах сделать ни шагу. Все боялись издать лишний звук, чтобы не разозлить чудище, разбуженное пышным празднеством.

Зверь выпрямился во весь рост, вздымаясь над всеми столь высоко, что затмевал собой даже солнце, которое уже скрывалось за сгустившимися тучами.

В следующий миг тишину прорезал громогласный рев, обрушившись на главный корабль. Все заткнули уши, и Тан Цзэмину казалось, что на судне все еще стоит глухая тишина и люди не произносят ни звука. Но как только тварь смолкла, Тан Цзэмин понял, что рев просто заглушал все крики.

На корабле мгновенно поднялась паника. Тан Цзэмин развернулся и сразу же столкнулся с каким-то мужчиной, который едва не сбил его с ног. Все на борту кричали и метались в ужасе, расталкивая друг друга. От учтивости и веселья не осталось и следа — все превратилось в сущий хаос в мешанине роскошных одежд и испуганных воплей.

— Лю Синь! — звал Тан Цзэмин, протискиваясь сквозь толпу. Ему показалось, что он увидел вспышку голубых одежд Лю Синя, когда внезапно повалился на палубу. Мощный удар по дну корабля вызвал новую волну криков.

Никто из гостей не успел среагировать на внезапную атаку — все обезумели, а тела их едва не рассыпались от ледяного ужаса. Даже у младших сыновей Дун Чжунши не нашлось смелости сделать хотя бы шаг — они мигом попрятались за матерями, убежав в сторону навеса, под которым располагались столики и мягкие подушки.

Тан Цзэмин поднялся, одним прыжком вскакивая на другой борт корабля, чтобы быть выше, и вновь закричал:

— Лю Синь!

Лю Синь в другой части корабля вторил ему, пытаясь сквозь толпу разглядеть подростка и крича его имя. Служанка Дянь Цыжэнь, которая минуту назад влетела в комнату с перепуганным лицом, так и свалилась в проходе, не в силах вымолвить ни слова от ужаса.

Лю Синь тут же посерел лицом и выскочил за дверь, но едва устоял под лавиной криков и паники, поглотившей корабль. Вид огромного монстра привел его в ужас, но еще больше его напугало то, что они посреди реки и бежать отсюда было некуда. Глянув в сторону берега, он увидел, как лодки, спускаемые на воду в помощь трем кораблям, разбиваются в щепки под огромным боком зверя, взявшего в кольцо все три судна.

— Не ведите людей в каюты! — громко выкрикнул Лю Синь первой жене Дун Чжунши, за которой следовала вереница младших жен и их сыновей. — Если корабль пойдет ко дну, вы утонете!

Женщина остановилась перед Лю Синем, содрогаясь и роняя крупные слезы. Не в силах вымолвить ни слова от страха, она, казалось, и не расслышала сказанного парнем, вцепившись в его рукав.

— Пойдем-ка, дорогуша, — подхватила ее под руку Дянь Цыжэнь и кивнула Лю Синю.

Тот развернулся и помчался в толпу, но сколько бы он ни звал Тан Цзэмина — голос его тонул в шуме мечущихся по кораблю перепуганных людей.

Огромный змей вновь издал рев, заглушая все крики.

Глава 87. За бортом

Все три корабля обходились без капитанов. Ограниченные определенным маршрутом, они были мирными прогулочными судами, управляемыми с берега. На каждом корабле насчитывалось около ста гостей. Некоторые из них были совершенствующимися. Но поскольку все они были знатными особами, то не рассчитывали на собственные силы, предпочитая полагаться на личную стражу. Праздник на кораблях не грозил никакой опасностью, поэтому все стражники остались на берегу и сейчас пытались прорваться через кольцо. Они взмывали в небо на своих мечах, но тут же отступали из-за духовного барьера, то и дело вспыхивающего вокруг змея на несколько десятков чжанов в высоту. Судя по всему, этот демонический зверь, долго живший под водой, развил силу до такой степени, что даже Лю Синь ощущал ее всем телом, как и прочие люди, что в панике бегали по кораблю.

Юноша задрал голову, глядя на зверя и понимая, что с ним явно непросто будет справиться. Одна его броня чего стоила! Его размышления прервала рука, обхватившая запястье и утянувшая за собой. Тан Цзэмин лавировал меж людей, ведя Лю Синя в сторону крыши.

— Ты не ранен? — спросил он, как только они оказались в широком коридоре, где располагались места отдыха и было меньше давки.

— А’Мин, слушай вниматель… — Лю Синь не успел договорить, так как судно вновь сотрясло от глубинного удара. Тан Цзэмин молниеносно схватился рукой за поручень, другой прижимая Лю Синя к себе, благодаря чему им удалось избежать падения. Лю Синь смахнул растрепавшиеся волосы с лица и громко сказал, перекрывая гвалт:

— Нам нужно что-то предпринять, пока эта тварь не взбесилась!

Тан Цзэмин поднял голову, глядя на зверя, покачивающегося у кормы. Он и впрямь не нападал, а только устрашающе ревел, пугая гостей. Однако, как долго это будет продолжаться, никто не знал. Даже малейшие движения этого змея поднимали большие волны. Что же будет, если он атакует всерьез?

— У тебя есть план? — спросил Тан Цзэмин, глядя на Лю Синя.

— Ну… — задумался Лю Синь, озираясь.

— Давай же, ты у нас по части безумных идей, которые всегда срабатывают, — усмехнулся Тан Цзэмин.

Лю Синь выдохнул, прикрывая глаза:

— Есть одна идея, и она действительно безумна. Собери всех своих друзей и узнай…

Слова потонули в грохочущем треске. Крики снаружи стали столь громкими, что им пришлось выскочить на палубу, чтобы понять, что произошло.

Борт левого корабля был раздроблен, а само судно уже накренилось, идя ко дну. Десятки людей, оказавшихся в воде, в ужасе кричали и барахтались под тяжестью своих одежд, тянущих их на дно. Тан Цзэмин прошел мимо Лю Синя, на ходу снимая верхний халат.

Вскочив на борт и держась за парусный трос, он бросил через плечо:

— Держись в середине и не подходи к краю.

— Ты что, собрался туда?! — воскликнул Лю Синь, подходя ближе, но замер от следующих слов:

— Держись. В середине, — с нажимом произнес Тан Цзэмин, глядя на него потемневшими серьезными глазами. Мельком обернувшись на выкрики, он добавил: — Я хорошо плаваю. Не беспокойся обо мне и придумай что-нибудь.

Лю Синь вздохнул, глядя на парня, стоящего на бортике. Сильные порывы ветра трепетали черные волосы Тан Цзэмина, перекидывая их через плечо. Улыбнувшись краем губ, он сказал:

— Я верю в тебя, и ты в меня поверь.

Находясь с ним каждый день, Лю Синь упустил тот момент, когда Тан Цзэмин стал стремительно нагонять в росте и раздаваться в плечах. Его уже нельзя было назвать мальчишкой, как еще пару месяцев назад. Раньше он казался таким хрупким, с тонкими ногами и руками, что Лю Синь никак не мог отделаться от мыслей, что должен оберегать его. Однако то ли их тренировки сказались на нем, то ли дело было еще в чем-то, но Тан Цзэмин все больше и больше походил на юного героя, вполне способного помочь людям в такой беде. С этими мыслями Лю Синь глубоко вздохнул и уверенно кивнул. Тан Цзэмин чуть развел руки в стороны и, взмыв ввысь, прыгнул в темные воды меж двух кораблей. Лю Синь шагнул к борту и увидел, как подросток выныривает через несколько чжанов слева, вытаскивая какую-то женщину, которая уже начала тонуть, и тут же скрывается, чтобы через мгновение оказаться совсем в другом месте.

— И как только успевает добраться так быстро?.. — поразился Лю Синь. Однако времени восхищаться не было. Сняв с себя верхние одеяния, которые стесняли движения, и оставшись в нижнем белом халате, Лю Синь пробрался к носовой части корабля и встретился там с толпой народа. Бледные мужчины и женщины разных сословий озирались по сторонам. Некоторые из них предложили объединить силы и создать купол, чтобы накрыть корабль, но даже их общей мощи не хватало на создание такого могущественного заклинания против демонического зверя — купол не доходил и до середины, рассыпаясь лоскутами, как горящая бумага. Видя это, люди все больше серели от ужаса.

Мужчина рядом что-то растерянно кричал. Лю Синь перебил его:

— Какие у вас духовные корни?

Все переглянулись и начали выкрикивать наперебой:

— Земля!

— Огонь!

— Воздух!

Лю Синь выслушал всех и сказал, глядя на еще одно уцелевшее судно:

— Нам нужна связь со вторым кораблем.

Одна из женщин с готовностью кивнула, запрыгивая на меч. Получив указания, она взмыла вверх и полетела на соседний корабль. Лю Синь обернулся, сразу же встречаясь глазами с Сяо Вэнем, который стоял на палубе, тоже раздавая указания, но не отрывая взгляда от Лю Синя. Он будто только и ждал, пока тот обратится к нему за помощью. Вся смешливость враз слетела с лица Сяо Вэня, являя его способность сосредоточиться даже в таком бедственном положении.

Лю Синь перевел взгляд за его плечо и посмотрел на Чоу Лицзы. Парень стоял поодаль, опираясь руками о борт. Склонившись над водой, он что-то тихо бормотал себе под нос. Затем, медленно приподняв голову, Чоу Лицзы холодно усмехнулся, в упор глядя на Лю Синя. Негласный капитан второго корабля прищурился в ответ и провел большим пальцем по ивовой лозе на рукояти своего меча, после чего хмыкнул и развернулся к своим людям.

Быстро переговорив с Сяо Вэнем, женщина вернулась, паря на мече перед Лю Синем:

— У них нет заклинателя с духовным корнем металла!

— Что они хотят предпринять?

— Господин Сяо предлагает направить два судна враз на таран и пробить зверя.

Лю Синь оглядел носовую часть кораблей с гальюнными фигурами в виде огромных золотых карпов.

— Передайте господину Сяо, чтобы как можно скорее протрезвел. Гальюны не пробьют тело демонического зверя без заклинания духовного корня металла, а может, даже и с ним.

Женщина, замешкавшись, кивнула и вновь перелетела на соседний корабль. Сяо Вэнь выслушал ее с непроницаемым лицом, после чего повернулся к Лю Синю и воскликнул, указывая на него пальцем:

— Вот нахал!

Лю Синь хмыкнул и обернулся к людям. Осмотрев каждого, он подметил, как стремительно бледнеют их лица. Все их духовные корни были сильны, однако при слабом совершенствовании оказались сейчас бесполезны. Лю Синь уже хотел придумать другой план, когда позади раздался встревоженный голос:

— Металл!

Парень обернулся и встретился глазами с Дун Пинъяном. Всегда веселый и своенравный, сейчас наследник был бледен, однако смело подошел и встал перед ним. Какая-то женщина тут же воскликнула, перехватывая его руку:

— Молодой господин! Пройдите под крышу и спрячьтесь!

Все едва устояли от нового толчка со дна. Крики вокруг стали еще громче. Кто-то даже по собственной воле прыгнул в воду с корабля, не в силах оставаться на нем, как на блюде перед чудовищем. Огромный змей все кружил вокруг, не нападая, но одним своим видом внушал такой ужас, который немногие могли вынести. Лю Синь поднял голову, встречаясь с алыми глазами зверя, который завис над ними и покачивался в воздухе.

— Намного больше, чем я ожидал… — тихо пробормотал он и вновь покосился на Чоу Лицзы.

Слепец сложил руки на груди и вызывающе усмехнулся за спиной командующего Сяо Вэня. В следующее мгновение Лю Синь услышал, как Дун Пинъян прервал всех, кто пытался убедить его уйти:

— Моя матушка с младшими уже там, но я не собираюсь отсиживаться! Что я за мужчина и наследник, если буду прятаться под женской юбкой?!

Обернувшись к Лю Синю, он серьезно спросил чуть заплетающимся от выпитого голосом:

— Господин Лю, что нужно делать?

«Дун Пинъян… Дун Пинъян…» — выдохнул Лю Синь про себя и вдруг вспомнил одну важную деталь из книги: почти все друзья Тан Цзэмина становились ими после того, как вступали с ним в схватку. Крепкая дружба между ними зарождалась только после хорошей потасовки, где, разумеется, побеждал Тан Цзэмин. В книге упоминалась лишь пара его друзей, а скорее последователей. Лю Синь даже имена не запомнил, настолько те были незначительны. Но Дун Пинъян был определенно не из той касты людей, которых можно было просто обойти вниманием.

Отбросив посторонние мысли, Лю Синь развернулся, веля всем следовать за ним и на ходу объясняя план действий.

Тан Цзэмин вырвался на поверхность, вытаскивая какого-то старика и сгружая его на один из обломков корабля. Царящие над рекой шум и крики тут же стихали, как только он оказался под водой, где замирал и оглядывался по сторонам. За последние месяцы Тан Цзэмин развил способность видеть в темноте, что позволяло ему рассматривать сейчас тонущих людей и быстро добираться до них. Вода словно усиливала его способности с каждой секундой пребывания в ней, ускоряя движения и позволяя развивать силу столь мощную, что Тан Цзэмину казалось, он в состоянии поднять целый корабль. Восторженное ликование рычало внутри, пытаясь прорваться сквозь двери печати, словно обещая: это далеко не все, на что он способен. Но Тан Цзэмин решительным жестом пресекал это намерение, хотя чувствовал, что замки на тех самых дверях слабеют день ото дня.

Взмахивая руками и преодолевая толщу воды, Тан Цзэмин вылавливал всех идущих на дно, поднимая полубессознательных людей на поверхность. Вынырнув с очередным пойманным, он вытащил его на плавающую дверь. Ему казалось, что он уже спас всех, однако хотел нырнуть еще несколько раз, чтобы удостовериться. В глубине Тан Цзэмин видел силуэт змея, уходящий туда, где даже он не мог его разглядеть. Тан Цзэмин в полной мере понял страх Лю Синя перед неизведанным дном больших вод, но сам отчего-то его не испытывал. Ни тьма, ни глубина не пугали его. Он не чувствовал от зверя угрозы, и словно в подтверждение его мыслей тот не нападал, хотя запросто мог разбить корабли. И Тан Цзэмин вдруг задумался: а так ли опасны демонические звери, как их описывают? Чудище хоть и было уродливым, да и выглядело опасно, но скорее походило на разбуженное, все еще сонное животное, которое пыталось понять, что происходит.

Вытащив еще одного человека, Тан Цзэмин собирался вновь погрузиться в воду, когда вдруг услышал крики, но отнюдь не ужаса, а ликования. Обернувшись, он задрал голову и увидел с десяток совершенствующихся, поднявшихся на мечах в воздух. На первый взгляд казалось, что в них нет ничего необычного, но, присмотревшись, можно было увидеть несколько десятков металлических вервий в их руках, вокруг которых то вспыхивало пламя, то струились потоки режущего воздуха. Все они были золотыми и крепкими настолько, что даже отсюда Тан Цзэмин чувствовал заключенную в них духовную силу.

Несколько совершенствующихся с духовными корнями воздуха остались на палубе, собравшись перед Лю Синем. Мужчины и женщины, уже скинув с себя шелка и парчу вместе с золотом, внимательно слушали его, а затем кивнули и создали десятки печатей, чтобы пустить их в паруса. Страх исчез с их лиц, сменившись уверенностью от слов юноши.

Тан Цзэмин перевел взгляд на Дун Пинъяна, стоявшего справа от Лю Синя, в полураспахнутой нижней рубахе. Сложив руки на груди и словно намеренно демонстрируя свои мышцы, наследник с улыбкой глядел на старшего парня. Перед глазами Тан Цзэмина вдруг возникла сцена, где Лю Синь гладит Дун Пинъяна по макушке, благодаря за помощь, а тот ластится ближе, сверкая нахальной улыбкой. Тан Цзэмину вдруг стало холодно — даже ледяные воды Лиюй не пробирали до костей так сильно, как эта воображаемая сцена. Тан Цзэмин уже истосковался по похвале, которая отчего-то стала редкой в последнее время. Даже думать о том, что этот юноша будет дарить теплую благодарность кому-то другому, было неприятно, не то что видеть это воочию.

— Эй, Дун! — крикнул Тан Цзэмин. Дун Пинъян тут же обернулся, подошел ближе и перевесился через борт.

— Ой, Цзэмин! — закричал он, весело размахивая руками. Ткнув пальцем на вервия у заклинателей, он самодовольно похлопал себя по груди, широко улыбаясь. — Это я сделал! А еще…

Тан Цзэмин плавал среди кучи обломков и полубессознательных тел, загребая воду руками. Мрачно глядя на хвастающегося друга, он указал на него пальцем и крикнул:

— А ну застегнись, как полагается, бесстыжая сволочь!

Дун Пинъян заливисто расхохотался, запрокинув голову. Опустившись так, что над водой виднелась только верхняя часть его лица, Тан Цзэмин что-то пробормотал; слова так и не достигли ушей Дун Пинъяна, вырываясь лишь пузырями, но убийственное намерение в темно-синих глазах было ясным и без них.

Лю Синь взял весельчака за шкирку, вновь подтаскивая к остальным и не переставая что-то энергично говорить всем заклинателям. Дун Пинъян продолжал махать Тан Цзэмину руками, светясь, как начищенная золотая монета.

— Мудила… — прыснул Тан Цзэмин и закатил глаза.

В следующее мгновение все заклинатели, висящие в воздухе, содрогнулись от громогласного рева змея, который обратил на них внимание. Монстр был воистину огромен, но из-за таких размеров был и жутко неповоротливым, поэтому на очередном своем витке задел другой корабль, который тут же накренился и опрокинулся под крики толпы. Заклинатели крепче перехватили вервия и ринулись к змею. Проворно летая кругами возле него, они сплетали канаты меж собой и накидывали их на монстра, как петли.

Тан Цзэмин набрал воздуха в грудь и нырнул. Мощным рывком скользнув под главный корабль, он поднялся из воды и тут же замер. Его распущенные волосы растекались, напоминая морские водоросли, — ленту он уже потерял.

Сотни тел шли ко дну, в своих развевающихся одеждах больше походя на парящих в синем небе бабочек, чем на тонущих людей. Тан Цзэмин ринулся к тем, кто был ниже всех, сгреб за раз несколько человек и вытащил их на поверхность. Вода словно подталкивала его; ему даже не приходилось шевелить руками или ногами — он просто тек по одному ему известному течению, ловко лавируя между обломками корабля и подхватывая людей. Это было так легко, что он почти не тратил силы. Наоборот — от долгого пребывания в воде его совершенствование словно усиливалось с каждой минутой. В груди было спокойно: Тан Цзэмин не чувствовал ни страха, ни паники, уверенный, что ему под силу спасти всех этих несчастных. Разум был ясен и чист, когда он легко вытаскивал тонущих, не слушая их запинающиеся благодарности, и спускался за другими, пока не выловил всех.

Воздуха в груди Тан Цзэмина было еще предостаточно, когда он заметил вокруг себя потоки, огибающие его тело и гонимые некой силой. Подняв голову и устремив взгляд вперед, он прищурился, стараясь разглядеть в воде что-то, что влияло на течение. Наконец в поле его зрения попали сотни точек. При ближайшем рассмотрении они оказались морскими змеями, самые большие из которых были в чжан длиной. Разбуженные и поднятые со дна, они слетались попировать тонущими. Тан Цзэмин взмахнул руками и оглянулся. Он успел вытащить всех, однако за это время еще с десяток человек попадали в воду и теперь барахтались на поверхности.

Выругавшись в душе, Тан Цзэмин вновь посмотрел на стаю тварей. В следующее мгновение он стиснул зубы и понесся навстречу, на плаву формируя духовные потоки энергии и поражая ими особенно резвых змеев, опередивших сородичей. Тан Цзэмин уловил чутким слухом их шипение, сливающееся в неприятный шум, разносящийся по всей реке. Он был таким громким, что заглушал даже рев монстра, оставшегося позади.

Сформировав мощный поток, Тан Цзэмин выпустил его вперед ударной волной, налетевшей на хищную стаю. Гибкие тела отпрянули и замерли, извиваясь под остаточным течением, но почти сразу вздрогнули, придя в себя, и возобновили движение с еще большей прытью. Темные воды нахлынули друг на друга, когда две противоборствующие стороны встретились на середине реки.

Сотни змей с шипением обнажили клыки, спеша дорваться до добычи, когда Тан Цзэмин остановился перед ними и резко хлопнул в ладони. Волна убийственной энергии в сопровождении острых духовных клинков вырвалась из его рук, расходясь лазурным кругом и нанося смертельные раны всему живому на расстоянии десятка чжанов. Змеи взревели, с шипением извиваясь и погружаясь в кровавые ореолы. Десятки разрубленных тел пошли на дно, оставляя более резвых сородичей. Выжившие твари враз оскалились и вознамерились снова атаковать, но вдруг замерли, зависнув перед человеком. Тан Цзэмин уже почти донес ладони друг до друга для еще одного хлопка, но теперь удивленно смотрел, как полчище речных хищников пятится от него, а потом и вовсе пускается наутек едва ли не быстрее, чем плыло сюда.

Тан Цзэмин хмыкнул, сложив руки на груди, и проводил их взглядом.

«Проще, чем я думал» — кивнул он. Тан Цзэмин оглянул реку перед собой и не заметил, как позади него поднимается огромная тень. Солнце на поверхности почти полностью затянули тучи, сгущаясь над демонической тварью, а вода вокруг него становилась все темнее и темнее, заволакивая обзор на происходящее.

Когда Тан Цзэмин повернулся, чтобы помочь оставшимся на воде, то тут же столкнулся с парой огромных алых глаз. Узкие хищные зрачки не мигая уставились на человека, зависшего напротив лба с длинным закрученным рогом. Громоздкое тело еще одного змея, покрытое зеленой чешуей, перекрывало путь к людям. Вода всколыхнулась пузырями, когда рогатый речной змей сдвинулся, поднимая свое длинное тело со дна и извиваясь по течению.

На поверхности гремел рык демонического создания и слышались крики, в то время как река была погружена в абсолютную тишину.

Тан Цзэмин застыл, как и змей напротив него: оба словно мерились взглядами, решая, кто из них сделает первое движение. Но, даже несмотря на напряжение, Тан Цзэмин ощутил неведомое ранее предвкушение боя с более сильным противником. Чувствуя сильную духовную энергию, которая заструилась от змея, говоря о скорой атаке, Тан Цзэмин вспомнил, как Гу Юшэн выкачивал его силу, обретая могущество посредством чужой ци. Однако, в отличие от чужого желания помериться силой, рогатым зверем овладевала лишь жажда поглощения. Речной хищник спал вот уже несколько лет, а теперь, разбуженный и озлобленный, намеревался утолить голод чужой могущественной духовной энергией, распространившейся по всей реке. Так что, резко разинув клыкастую пасть, он едва ли не перекусил задумавшегося человека пополам!

Тан Цзэмин взмахнул руками и отпрянул, уходя от клыков, которые лязгнули прямо перед его носом.

Змея не могли насытить речные обитатели, поскольку были лишь обычными созданиями без духовной энергии. То ли дело человеческая плоть, наполненная сладкой ци, которая так и манила наколоть ее на клыки и испить досуха. Желая как можно скорее утолить голод, рогатый змей преследовал добычу по пятам, но та оказалась слишком проворной. Тан Цзэмин ловко уходил от смертоносной пасти, петляя меж кольцами рогатого змея и атакуя его духовной энергией. Но ледяные клинки лишь разбивались о плотную чешую, тая и уносясь по воде.

Заставив змея запутаться в очередном витке, Тан Цзэмин вынырнул наружу, чтобы отдышаться, и ухватился за большую доску.

Он глубоко хватал воздух ртом, глядя перед собой, когда до него донесся крик откуда-то сверху:

— А’Мин!

Тан Цзэмин развернулся, загребая воду руками, и поднял взгляд на Лю Синя, стоящего на корме.

— Порядок? — спросил Лю Синь, всматриваясь в его лицо.

Тан Цзэмин нервно усмехнулся и ответил, сверкая шальными глазами:

— Полный!.. А у тебя?

Лю Синь кивнул и посмотрел на демонического зверя:

— Все в порядке, не задерживайся и возвращайся, как поможешь остальным.

— Ага, — натянул улыбку Тан Цзэмин. Уловив странные нотки в его голосе, Лю Синь впился в него серьезным взглядом и спросил:

— Точно все хорошо?

— Да, порядок. — Тан Цзэмин показал большой палец и вдруг уловил колыхание воды под собой. — Ну я пойду… мне там надо, это…

С этими словами он улыбнулся и нырнул обратно, едва успев уйти от острых клыков. Лю Синь вскинул бровь, глядя на полчище пузырьков, вырвавшихся на поверхность, и развернулся к людям, чтобы приказать ставить паруса.

Глава 88. Духовное оружие

Поток воды от резкого маневра рогатого змея подтолкнул Тан Цзэмина вперед, отчего он едва не врезался в дно второго корабля. Нырнув под него, он решил увести монстра дальше по течению реки, но столкнулся с барьером, уходившим в самую глубь и возвышавшимся над поверхностью. Оказавшись в ловушке, Тан Цзэмин петлял из стороны в сторону, водя змея кругами и пытаясь придумать, как сразить подобную тварь.

Обогнув столп тела демонического монстра, возвышающегося над поверхностью, Тан Цзэмин выглянул из-за него, уцепившись за одну из твердых чешуек. Речной змей неподалеку вращал огромной головой, пытаясь понять, куда скрылась добыча. Разрезая огромным извилистым рогом воду и поднимая пузыри, он метался из стороны в сторону, открывая пасть и глухо порыкивая.

Тан Цзэмин задумчиво прищурился, некоторое время осматривая чешуйчатую броню демонического зверя перед собой, после чего легонько постучал по ней и пришел к определенным мыслям. Опустившись еще ниже и почти скрывшись во тьме, он притаился. Достав из наруча лезвие и впустив в него духовную энергию, закаляя своей ци, Тан Цзэмин вонзил его меж чешуек и принялся отковыривать одну из них. Он ловко орудовал кинжалом до тех пор, пока частичка брони не отпала, сверкая серебром в редких отблесках света, пробивавшихся с поверхности. Небольшой поток черной крови облаком вырвался наружу, но Тан Цзэмин лишь отогнал ядовитую черноту и подхватил чешуйку. Замахнувшись, он бросил ее в затылок озирающегося рогатого змея.

Рыкнув, тот развернулся, скаля пасть, и ринулся к человеку. Тан Цзэмин висел на одном месте до тех пор, пока змей не подобрался вплотную, после чего резко взмыл вверх. Речной хищник угодил своим рогом прямиком в открытую брешь, протыкая собрата. Тот пошатнулся и взревел так, что река пошла рябью.

Извиваясь всем телом, рогатый змей принялся рвать броню. Распарывая ее вверх, он видел над собой человека, который выпустил свою духовную энергию и словно подманивал его к себе. Сотни чешуек посыпались на дно от ярости голодного хищника. Цепляясь за броню огромной демонической твари, Тан Цзэмин быстро перебирал руками, карабкаясь вверх. А выбравшись на поверхность, принялся подниматься по живой колонне еще выше.

Демонический монстр находился меж двух кораблей, один из которых уже был повержен и лежал на боку. Медленно покачиваясь из стороны в сторону под действием магических вервий, зверь заходился в рычании. Тан Цзэмин выбрался по левой части и вскарабкался на его бок, переводя дыхание. Повернув голову, он тут же столкнулся с округлившимися глазами Сяо Вэня, стоявшего у борта своего корабля. Лекарь был так поражен, что едва не начал заикаться, тыча в него пальцем. Тан Цзэмин шикнул, указывая молчать, и лекарь тут же прикрыл ладонью рот. Чоу Лицзы рядом сложил руки на груди и закатил глаза. Вокруг них толпились люди, то и дело благодаря за спасение почему-то слепца. Приглядевшись, Тан Цзэмин увидел у его ног с десяток прицепленных на кнехты канатов, сброшенных в воду, по которым самостоятельно выбирались люди.

Холодно хмыкнув, Тан Цзэмин развернулся и осторожно выглянул из-за туловища зверя, ища взглядом Лю Синя. Тот стоял к нему спиной, командуя своими людьми. Голос его был таким громким, что долетал даже сюда, несмотря на рычание демонического монстра. Тан Цзэмин вздохнул, прижимаясь щекой к чешуе. Он почти забылся, глядя на командующего парня, такого серьезного и собранного, что дух захватывало. Однако сильный удар по соседнему кораблю отвлек его внимание. Судно пробило снизу, отчего оно стремительно пошло на дно, вновь погребая людей под водой.

Оглянувшись и не найдя ни Сяо Вэня, ни его спутника, Тан Цзэмин оперся ногами о чешуйчатый бок и оттолкнулся. Прыгнув в воду, он оказался за спиной речного рогатого змея. Черная кровь от раны смешалась с синевой, заполонив собой все пространство. Выпустив мощный пузырящийся поток, скрывая обзор людям в воде и отгоняя от них демоническую кровь, Тан Цзэмин подплыл к хищнику. Он едва мог разглядеть что-то, задерживая дыхание и плотно сжимая губы, чтобы не наглотаться отравы. Все, что Тан Цзэмин видел перед собой, — извивающееся тело речного змея, застрявшего рогом в теле более крупного собрата.

«Ладно, попробуем», — решил он про себя и вытянул руки, подтягивая к себе демоническую кровь. Черные потоки стекались к нему, образуя огромное темное лезвие, прорезаемое всполохами чистой духовной энергии Тан Цзэмина, которая обуздывала кровь твари. Замахнувшись, Тан Цзэмин рубанул по телу речного змея, отсекая рогатую голову. Алая кровь перемешалась с черными потоками и распространилась повсюду. Обезглавленное тело содрогалось в конвульсиях, опускаясь на дно.

Отплыв как можно дальше, Тан Цзэмин выпустил чистый поток, унося кровь по течению, пока река вновь не стала прозрачно-синей, позволяя людям цепляться за канаты и самостоятельно выбираться на поверхность.

Рогатая голова, торчащая из тела демонического зверя, под ударом духовной энергии отлетела так же, как оставшаяся часть, и скрылась на глубине. Тан Цзэмин взглянул на живой столп, покрытый броней, и вновь приподнял руки, чтобы добить последнего монстра.

Грудь его замерла, уже не вздымаясь так сильно, а тонкие струи течения скользнули в ладони, обтекая холодом. Выпущенная духовная энергия мягко сорвалась с пальцев, устремившись вперед, и с каждой секундой набирала мощь, разгоняясь настолько, что в итоге превратилась в яростный поток и отбросила демонического зверя назад. Тот отшатнулся от главного корабля, который намеревался разбить.

Внезапная вспышка боли и света озарила все нутро Тан Цзэмина настолько ярко, что он внутренним взором увидел сияние, исходящее из самой души. В этот момент его тело засветилось в такт трем сердечным ударам, испуская волны духовной энергии, расходящейся вокруг. Содрогнувшись от боли, Тан Цзэмин увидел алую струйку крови, пролившуюся из его рта. Голову прострелила сильная боль, а тело на миг словно стиснули раскаленные щипцы. Он зашелся в безмолвном крике. Ворота печати в духовном море содрогнулись, выпуская мощный поток энергии и тут же захлопываясь, прежде чем сквозь плотно смеженные веки Тан Цзэмин заметил голубоватое свечение.

Раскрыв глаза, он отпрянул, видя перед собой полупрозрачный лук с тугой тетивой, которую обтекали тонкие струи, лазурной спиралью закручиваясь по всей нити. Оружие было громоздким и мощным, оно отливало серебром и превосходило Тан Цзэмина в росте, но в то же время казалось призрачным: дотронься — и испарится. А вот ледяная стрела, невесть откуда скользнувшая в руку, обжигала холодом, и ее тяжесть была вполне реальной. Ошеломленный Тан Цзэмин подхватил лук, чувствуя, как стрела сама скользит к тетиве.

Сформированное частью души духовное оружие было столь мощным, что выпущенная стрела сорвалась мгновенно, словно летела по небу. Разрезая ледяным наконечником водную синь, она ускорялась с каждой секундой до тех пор, пока не пронзила тело монстра. Застряв в ране, стрела распространила по живому столпу всполох лазурной духовной энергии, на мгновение озаривший всю воду вокруг, а после покрыла льдом тело монстра почти до самой поверхности и пригвоздила его ко дну. И как бы ни трепыхался разъяренный зверь, теперь он мог покачивать лишь верхней частью тела, не достигая главного корабля, который смог отойти на безопасное расстояние и туже натянуть металлические путы.

Тан Цзэмин улыбнулся, отмахиваясь от нового потока крови, и постарался нащупать еще одну стрелу. Но той не было, как и духовного лука, скрывшегося в его теле. Тан Цзэмин похлопал себя по груди, его глаза сияли от удовольствия, как звезды в ночном небе. Несмотря на то что духовное оружие впервые появилось лишь на несколько мгновений, даже этого было достаточно, чтобы понять, во что именно сформировалась часть его души. И это приносило радости больше, чем все великое оружие на свете вместе взятое.

Обернувшись к тонущему кораблю, Тан Цзэмин уже хотел выплыть на поверхность, как вдруг замер, щурясь и вглядываясь во тьму. Взмахнув руками, он подплыл ближе, рассматривая то, что привлекло его внимание. Когда из-за большого обломка корабля показалось тело в зеленых одеждах, Тан Цзэмин испытал страх в сердце.

Сяо Вэнь.

С закрытыми глазами лекарь медленно шел на дно. Струйка воздуха из его приоткрытого рта поднималась вверх, отдавая пасмурному дню последнее дыхание Сяо Вэня. Вокруг его головы едва уловимо колыхалась кровь. Судя по всему, при падении он сильно ударился и потерял сознание.

Тан Цзэмин скользнул к лекарю, уже едва различимому в темной воде. Он почти добрался до него, когда прямо перед ним мелькнуло еще одно тело, подхватывая Сяо Вэня за талию и толкая Тан Цзэмина в грудь так сильно, что парень отлетел на несколько чжанов. Развернувшись, Чоу Лицзы впился в него злым темным взглядом. Его лицо было мертвецки серым, а глаза, что всегда походили цветом на пшеницу, почернели, являя едва различимый алый зрачок.

Тан Цзэмин рванулся было вперед, чтобы защитить лекаря, которому, как он думал, грозила опасность. Но вопреки его ожиданию, схватки не случилось. Чоу Лицзы лишь прикрыл глаза и развернулся. Крепче перехватив Сяо Вэня и взмахнув рукой, он сделал пару тщетных гребков к поверхности. Но было слишком глубоко. Будь он один, возможно, и выплыл бы, но с грузом на такой глубине быстро подняться получилось бы только у одного из троих. Кинув взгляд на Сяо Вэня, изо рта которого больше не вырывался воздух, Тан Цзэмин подплыл ближе. Схватив Чоу Лицзы за запястье, он утянул их наверх.

Едва добравшись до поверхности, слепец тут же задушенно втянул в себя воздух и зашелся в сильном кашле, а после посмотрел на лекаря, который был без сознания. Перевернув его на спину, Чоу Лицзы доплыл до ближайшего обломка корабля и затащил на него Сяо Вэня. Кровь заструилась из открытой раны на виске лекаря, и Чоу Лицзы вдруг замер, глядя на свою дрожащую ладонь, с которой стекали крупные алые капли.

Выбравшись следом на обломок, он взял лекаря на руки и встряхнул его:

— Сяо Вэнь!

Тан Цзэмин, оставаясь в воде, смотрел на них, подмечая и дрожащие губы Чоу Лицзы, и его судорожное сбитое дыхание, и испуганные покрасневшие глаза, которыми он шарил по лицу Сяо Вэня.

— Очнись! — в панике закричал Чоу Лицзы, снова встряхнув лекаря и несколько раз слабо ударив по бледным щекам. Веки Сяо Вэня дрогнули и едва приоткрылись, но этого хватило, чтобы Чоу Лицзы с хрипом выдохнул и обхватил его лицо ладонями:

— Учитель Сяо!..

Но лекарь уже снова прикрыл глаза, теряя сознание и успев чуть слышно прошептать пару слов. Стиснув зубы и подавляя стон, Чоу Лицзы подтянул его ближе. Он положил подбородок на макушку лекаря, укачивая его в руках и с силой зажмурившись.

Тан Цзэмин нахмурился, видя этот момент слабости. Он бы посочувствовал, но в эту секунду мог только зло выкрикнуть, оглядывая разрушения и раненых людей:

— Ну как, доволен?!

Над ними парили заклинатели, все набрасывая и набрасывая неиссякаемые вервия на шею и голову огромного монстра. Услышав громкий голос Лю Синя и ощутив поднявшийся ветер, Тан Цзэмин обернулся.

Усилиями нескольких заклинателей с духовным корнем воздуха парус на корабле раздулся, а вервия, прицепленные к корме корабля, натянулись с гулким звоном и впились в громоздкое тело, чтобы разорвать его на части. Зверь яростно зарычал, не имея возможности сдвинуться с места, и оттягивал переднюю часть тела назад, только усугубляя свое положение. Задрав рогатую голову, он рванулся с еще большим усилием, способствуя появлению ран.

Ветер усилился, подгоняя корабль вперед. Лю Синь стоял на корме, во все глаза глядя на зверя и кровь, черными реками бегущую по чешуйчатому телу. По его команде ветер усилился.

— Сказал же тебе не подходить к краю… действительно непослушный, — произнес Тан Цзэмин, глядя снизу вверх на парня, чьи длинные волосы трепетали на ветру, а мокрая одежда облепила узкую грудь и плечи.

Новый рык привел Тан Цзэмина в чувство. Развернувшись в воде, он вновь впился ледяным взглядом в Чоу Лицзы, который продолжал держать Сяо Вэня на руках.

— Ты проиграл, Дун Чжунши здесь нет.

Чоу Лицзы медленно обернулся, глядя поверх головы лекаря и крепче прижимая его к себе. Черты его лица заострились, а глаза, принявшие на поверхности свой обычный вид, вновь налились темнотой, являя алое свечение, подобное закатному солнцу над пшеничными полями. Чоу Лицзы вдруг криво усмехнулся, сжимая плечо лекаря и вытаскивая его ноги из воды к себе на колени.

— Скажи-ка лучше, младший Тан, — хрипло произнес он, — что ты будешь делать, когда твой ифу узнает, какой именно силой ты обладаешь? Я уже сказал тебе: за любые тайны придется платить. Я готов заплатить за свою, а ты?

Тан Цзэмин нахмурился: «Что значит, какой именно силой? Обычной».

— Мой ифу непременно узнает, кто я такой, когда придет время.

— Ты боишься, что он отстранится от тебя из-за лжи, которая снежным комом нарастает вокруг тебя. Чем больше ты ждешь, тем сильнее эта лавина придавит его.

— Заткнись! — оскалился Тан Цзэмин и подплыл ближе. — Сегодня пострадали лишь невинные люди, чего ты хотел этим добиться?!

— Невинные люди… — Чоу Лицзы криво усмехнулся и покачал головой, прикрывая глаза на миг. В них вновь появились безупречно чистые поля, едва он открыл их и отпустил взгляд на Сяо Вэня.

Тан Цзэмин холодно усмехнулся, отворачиваясь и пятерней зачесывая назад мокрые волосы. Сказанное всколыхнуло давнее опасение в его душе. Насколько сильно Лю Синь может рассердиться на него, если он расскажет правду и о своих тренировках, и о силе, которую развивал за его спиной все это время? Тан Цзэмин поднял глаза на командующего Лю Синя. Он планировал раскрыть все тогда, когда обзаведется учителем, чтобы это не столь болезненно ударило по Лю Синю и не разрушило его доверие к нему.

«В любом случае, — подумал Тан Цзэмин, — расскажи я сейчас, он отвернется от меня, даже если поймет. Кому понравится, что ему так долго лгали?»

Первоначальные тренировки зашли столь далеко, что и впрямь походили на снежный ком, несущийся вниз по горе и грозящий раздавить их. Он запутался в паутине лжи Гу Юшэна и не знал, как выбраться из нее. Все, что оставалось Тан Цзэмину, — это молчать и хранить свою тайну до тех пор, пока он не сможет совершенствовать силу в открытую. К зиме Лю Синь пообещал найти для него учителя, не так уж долго осталось. Тан Цзэмин обернулся и хотел спросить Чоу Лицзы, что тот имел в виду, говоря о его ци, но вдруг почувствовал такой сильный поток духовной энергии над головой, что едва смог справиться с этим давлением.

Нарастающий гул был похож на возводящийся спусковой механизм, и непонятно было, чего от него ждать. Такая сильная духовная энергия давила на окружающих и в то же время вызывала благоговейный трепет.

Чоу Лицзы хрипло сказал, глядя на Тан Цзэмина:

— Обернись.

Тан Цзэмин вновь взмахнул руками и задрал голову. Гул в небе нарастал, пока не взорвался вспышкой света, из которой возник мужчина в сверкающих на солнце золотых одеждах. Духовный меч Дун Чжунши был таким огромным, что на нем могло поместиться самое малое три взрослых человека.

Змей вдруг яростно взревел и принялся извиваться пуще прежнего, словно только теперь почуял смертельную опасность. Крепкие вервия со звоном лопались одно за другим и рассыпались прямо в воздухе, не в силах удержать пришедшего в неистовство зверя. Под всеобщие крики изумления Дун Чжунши взлетел над головой извивающегося монстра и занес меч. В следующее мгновение сталь со свистом разрезала воздух и вошла в плоть по рукоять так, что видна была даже сквозь открытую клыкастую пасть.

Тяжелые струи черной крови скользили по мечу, пока зверь содрогался в предсмертных конвульсиях. Последний рык был самым мощным и едва не смел третий корабль. Но в конце концов и он затих вместе с метаниями демонического зверя. Алые глаза с узкими зрачками закрылись тяжелыми веками, и монстр медленно стек вниз, каменея и рассыпаясь в пыль. Его тело было таким огромным, что он все падал и падал под всеобщее молчание, воцарившееся на берегу и в воде.

Огромная волна, нахлынувшая на третий корабль, едва не перевернула его. Тан Цзэмин нырнул, чтобы выловить еще нескольких не удержавшихся на борту людей, а когда вынырнул, услышал ликующие крики. Люди стягивались ближе к обломку корабля, на который мягко опустился Дун Чжунши.

Мужчина был бледен и слаб, истратив все свои силы на этот прыжок сквозь барьер и вызов духовного оружия, которое медленно исчезало из его рук, вновь скрываясь в теле. Он растерянно оглядывался по сторонам, словно сквозь толщу воды слыша свое имя, которое сейчас было у всех на устах. Люди тянулись к главе, с плачем и криками благодаря за спасение, а сам Дун Чжунши расправлял плечи все шире и шире, сияя победоносной улыбкой. Народ Яотина снова признал своего спасителя.

С берега отчалили корабли, увидев, что монстр повержен. Тан Цзэмин скрылся в воде, чтобы как можно скорее добраться до главного судна. Вынырнув у борта, он вдруг понял, что не знает, как забраться по скользкому высокому боку. Сверху доносились победные выкрики; люди радовались и ликовали, пока Тан Цзэмин барахтался в тени корабля. Но лишь до тех пор, пока перед ним не появилась белая узкая ладонь. Подняв голову, Тан Цзэмин встретился глазами с улыбающимся Лю Синем.

Мокрый с ног до головы, в кое-где порванном халате, парень выглядел так устало и в то же время внушительно, что Тан Цзэмин не мог вымолвить ни слова. Ухватившись за руку, он забрался на небольшую лодку, спущенную с корабля, и Лю Синь тут же обнял его. Мышцы Тан Цзэмина окаменели от напряжения. В голове так некстати всплыли слова Дун Пинъяна. Усталость, начавшая одолевать его, сразу отступила, наполняя все тело эйфорией и энергией, перетекающей в руки, и он обнял Лю Синя в ответ. Тан Цзэмин спрятал улыбку, впервые радуясь тому, что Лю Синь плохо разбирается в эмоциях. Оба они сейчас находились в тени корабля, и Тан Цзэмин глубоко втянул приятный свежий аромат.

Шум и крики поздравлений с корабля не достигали небольшой лодки, словно отделенной от общей радости победы над чудовищем. Даже яркие лучи заходящего солнца, играющие на поверхности воды, казались лишь фоном. Лю Синю и Тан Цзэмину было достаточно и того, что они сумели выбраться из этой передряги вместе.

— Очень неплохо, А’Мин, — сказал Лю Синь с улыбкой, отстраняясь и похлопывая его по плечу.

— Всего лишь неплохо? — усмехнулся Тан Цзэмин.

— Ты был крутым, — усмехнулся Лю Синь, покачивая головой.

— Мы были крутыми, — вскинул бровь Тан Цзэмин. — Ты тоже отлично справился.

Этот человек выглядел так же, как и всегда, — словно улыбка никогда не сходит с его лица, и Тан Цзэмин впервые за долгое время вдохнул полной грудью. Даже изгиб бровей Лю Синя дарил чувство умиротворения, когда он просто смотрел на него. Мотнув головой, Тан Цзэмин кашлянул и спросил, подхватывая весла:

— Ты все видел?

— Мм, — кивнул Лю Синь, чуть повернув голову и наблюдая, как Чоу Лицзы подхватывает Сяо Вэня на руки и перешагивает на подплывшую к ним лодку. — Я видел достаточно.

МИФ Проза

Вся проза на одной странице: mif.to/prose

Подписывайтесь на полезные книжные письма со скидками и подарками: mif.to/proza-letter

#mifproza

#mifproza

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Ответственный редактор Мария Соболева

Литературный редактор Мария Самохина

Арт-директора София Цой, Валерия Шило

Иллюстрация на обложке, внутренние иллюстрации Eornheit

Иллюстрации с форзаца и нахзаца huaepiphany

Леттеринг Вера Голосова

Корректоры Анна Матвеева, Юлия Молокова, Наталья Воробьева, Анна Быкова

В оформлении макета использованы изображения по лицензии Shutterstock.com.

ООО «МИФ»

mann-ivanov-ferber.ru

Электронная версия книги — ООО «Вебкнига», 2025

Примечания

1

Гарпунный танец — традиционный китайский танец, связанный с владыкой Востока Фу Си, который, согласно мифологии, дал ханьцам первые рыболовные сети. Здесь и далее примечания автора.

2

В некоторые периоды правления древних династий (Цин, Мин, Юань), когда император или какой-либо другой правитель умирал, его приближенные, такие как наложницы и слуги, могли быть убиты, принуждены к самоубийству или похоронены заживо рядом с умершим господином в знак их вечной верности ему, следуя за ним до его могилы.

3

Линьши () — чиновник для расследования уголовных преступлений в Древнем Китае.

4

По древним законам глава дома/семьи должен был выдавать своих людей, то есть предоставлять на суд домочадцев, слуг и учеников, в противном случае он принимал наказание за каждого невыданного человека.

5

Утки-мандаринки символизируют двух влюбленных и неразлучных людей, которые остаются верными друг другу на протяжении всей жизни.

6

При правлении некоторых династий в Древнем Китае существовал так называемый откуп от пыток или казни. Человек мог заплатить определенную сумму или количество му (мера площади) земли, выдвинутых судьей. Как правило, от такой сделки выигрывали все, поэтому высокопоставленные лица редко подвергались серьезным наказаниям: человек получал свободу, а чиновники — деньги или земли.

7

Идиома «не бояться ни неба, ни земли» — ничего на свете не бояться; не знать страха.

8

Сяо Фэн — первое имя Сяо Вэня. Мин () — личное (первое) имя в древности давалось ребенку спустя три месяца после рождения, поскольку считалось, что тогда он и начинает процесс познания мира. Цзы () — второе имя, которое давалось человеку по достижении совершеннолетия. В романе этот обряд проходит в возрасте семнадцати лет. После того как человек достигал совершеннолетия, среди ровесников считалось непочтительным обращаться к нему по первому имени. Имя, данное при рождении, использовалось только самим человеком, его старшими родственниками или правителем, тогда как второе имя использовалось взрослыми сверстниками для обращения друг к другу.

9

Для поддержания многоуровневых крыш в китайской архитектуре существует уникальная система крепления кровли. В ней применяется весьма сложная стоечно-балочная конструкция с многоярусными кронштейнами под названием «доу гун».

10

Чуньцзе () — праздник Весны, или Лунный Новый год по китайскому календарю.

11

Фэн () — ветер. Сяо в имени лекаря это ( — Сяо) — рассвет, утренняя заря, утренний. В этой сцене Мао Цимэй использует ( — Сяо) — маленький, небольшой, который звучит так же, как «рассвет».

12

Сюань У () — в древнекитайской мифологии дух-повелитель Севера. Поскольку Север в соответствии с учением об У Син (Пяти Стихиях) связан с водой, то Сюань У считался Божеством воды и снега. По некоторым источникам, Сюань У является воплощением Темного императора — одного из небесных правителей. Во времена династии Сун Сюань У представляли в облике босоногого мечника с прекрасным лицом, распущенными длинными волосами, в черных одеяниях с золотыми наплечниками и золотым поясом, украшенным нефритом.

13

Уцзо () — должностное лицо, непосредственно определяющее причину смерти, произошедшую при необычных обстоятельствах.

14

Шуцзы () — гребень.

15

Дисаньсянь () (букв. три земных свежести) — традиционное блюдо северо-восточной кухни, состоящее из тушеных баклажанов, перца и картофеля под кисло-сладким соусом.

16

Шаобин () — традиционное блюдо северного Китая; разновидность пресных слоеных лепешек из пшеничного теста, посыпанных кунжутом, с начинкой внутри. Может быть как с мясной начинкой, так и с овощной: с капустой, перцем, зеленым луком или картофелем.

17

Байцзю () — китайский алкогольный напиток, наиболее близкий водке.

18

Си Ванму () — в древнекитайской мифологии Божество; царица-мать Западного рая и хранительница персиков бессмертия.

19

Чжу () — древний китайский музыкальный инструмент, как правило пятиструнный, с сильно вытянутой декой. По манере игры напоминал цимбалы.

20

Гучжэн () — китайский щипковый музыкальный инструмент. Гучжэн был популярен с древних времен и считается одним из главных сольных инструментов китайской традиционной музыки.

21

Няньгao () — новогоднее угощение из клейкого риса или муки. Это одно из традиционных блюд, приносящих удачу в новом году. Иногда его называют «няньняньгао», что созвучно с фразой при поздравлениях, означающей «возвышаться/добиваться успеха все выше с каждым годом».

22

«Взошел на башню» — заключительное стихотворение из цикла «Семь печалей» за авторством Ван Цаня (177–217 гг.).

23

Гуань Инь () — Богиня милосердия и сострадания.

24

Диди () — младший брат.

25

В Китае на свадьбу принято дарить красные конверты/мешочки с деньгами или золотом.

26

Цинмин () — день чистого света, в который проводятся поминовения усопших. Отмечается на 104-й день после зимнего солнцестояния. Как правило, выпадает на 5 апреля.

27

Сяо () — префикс к имени, означает «маленький/малыш».

28

Кашая — монашеская ряса из разноцветных лоскутов.

29

Тулюй () — «плешивый осел» — используется для оскорбления буддийских монахов из-за их бритых голов.

30

Саньюань () — дословно «трижды первый» — тройной юань. Во времена династии Мин и Цин императорская экзаменационная система была разделена на три этапа: провинциальный экзамен, столичный экзамен и дворцовый экзамен. Титулы лучших ученых на каждом экзамене были известны как Цзеюань (), Хуэйюань () и Чжуанъюань (). Таким образом, Тройной юань — это лучший ученый, тот, кто стал первым на всех этих экзаменах.

31

Лю И () — шесть искусств — основа системы образования молодых аристократов периода Чжоу. Образованным среди знати считался тот, кто в совершенстве освоил следующие искусства: выполнения ритуалов и этикет, игру на музыкальных инструментах и понимание музыки, каллиграфию и литературу, стрельбу из лука, управление лошадьми и счетные навыки.

32

Мaцзян () — игра с использованием костей, напоминающих домино, для четырех игроков. Более известна как маджонг. Цель игры заключается в том, чтобы набрать как можно больше очков, составив наиболее ценную комбинацию из заданного количества костей.

33

Тоуши цзи () — древнее двухплечевое орудие торсионного действия для метания камней и крупных стрел.

34

Баоэнь () — воздающий добром.

35

В древние времена в помещениях, не оснащенных печью или иной системой отопления, использовали переносные металлические крытые тазы на треноге или чаши, в которых разжигали огни.

36

Немного измененная цитата Фиоре де Либери из манускрипта «Цветок битвы».

37

Лю () — иероглиф в фамилии Лю Синя означает иву.

38

Восьмеричный благородный путь спасения — путь, указанный Буддой, ведущий к прекращению страдания и освобождению от перерождения путем осознания ошибок и исправления прошлого мировоззрения.

39

Шаобины () — пресные слоеные фаршированные лепешки из пшеничного теста, посыпанные сверху семенами кунжута. Традиционное блюдо Северного Китая.

40

Загустевший тофу () — блюдо, похожее на омлет, подается с большим количеством специй.

41

Простой отвар из лепестков парящих лотосов помогает при искажении ци на ранних этапах, а также имеет мощный успокаивающий эффект. Когда в 17–18-й главах Лю Синь оказался под действием трав для Сяо Вэня, спровоцировавших нестабильность его эмоций, лекарь отпаивал его отваром на основе лепестков парящих лотосов.

42

Шэн () — мера объема, равная 1,04 л.

43

Треножный котел () — духовная техника, применяемая как метод двойного совершенствования путем плавления чужой духовной энергии, которой можно подпитать свою. Обычно в парное совершенствование выбирают женщин, которых мужчины используют для сбора и плавки инь и питания своей ян.

44

Лунчуань () — лодки с украшениями в виде головы и хвоста дракона, на которых происходят состязания в день дуань-у.

45

Дуань-у цзе () — фестиваль драконьих лодок, который выпадает на пятый день пятого месяца по лунному календарю. Этот праздник связан с почитанием драконов, с лирическим поэтом Цюй Юанем и началом лета.

46

Цзунцзы () — клецки из клейкого риса с разнообразными начинками в бамбуковых или других листьях. Традиционное блюдо на фестивале.

Content

Ринга Ли
Ныряя в синеву небес, не забудь расправить крылья. Том 2

Информация от издательства

ТОМ ВТОРОЙ

Глава 49. Черно-золотая благодарность

Глава 50. Рисовое вино

Глава 51. Трое в оковах

Глава 52. В свете огней

Глава 53. Приговор

Глава 54. Порывистый ветер

Глава 55. Дальновидность

Глава 56. Жажда тепла

Глава 57. Вино, омела и алые ленты

Глава 58. Слепая вера

Глава 59. Этой ночью

Глава 60. Женщина в лиловом

Глава 61. Праздничные поступки

Глава 62. Золотое кольцо

Глава 63. Серая мораль

Глава 64. Последняя капля

Глава 65. Бессмертный мастер

Глава 66. Золотая рыбка

Глава 67. Трехколесная тележка

Глава 68. Белый веер и красный пирог

Глава 69. Глоток чая

Глава 70. Стая на границе с огнем

Глава 71. Последний рубеж

Глава 72. Храм Баоэнь

Глава 73. Бамбуковая роща

Глава 74. Карта

Глава 75. Туман

Глава 76. Скотина

Глава 77. Последний лепесток

Глава 78. Фазы луны

Глава 79. Корень всех бед

Глава 80. Первые волны увидели свет

Глава 81. Красная улица

Глава 82. Бывший наставник

Глава 83. Новый порыв ветра

Глава 84. Тайны Третьего юаня

Глава 85. Ширма

Глава 86. Три корабля

Глава 87. За бортом

Глава 88. Духовное оружие

МИФ Проза

Над книгой работали

Примечания