Каржавин Владимир Васильевич

«Морской чёрт» выходит на берег

«Морской чёрт» выходит на берег

ПРОЛОГ

1944 год, октябрь.

Кенигсберг, Восточная Пруссия

Ярко горел камин, но в просторном кабинете было прохладно. Гауляйтер Эрих Кох чинно восседал за огромным столом, строгим взглядом рассматривая вошедших офицеров и человека в штатском. Справа от Коха стоял его адъютант и телохранитель Берг, готовый в любую минуту прийти на помощь шефу. А причины были. И Кох, и Берг знали, что русские объявили охоту на гауляйтеров, и убийство Кубе в Белоруссии это доказало. Правда, Восточная Пруссия и Белоруссия это не одно и то же, но настороже надо быть, даже, если пришедшие посетители — люди проверенные.

А посетителей было трое. Один в черной морской форме, другой тоже в черной, но эсэсовской, и только третий в штатском. Тот, что в штатском, был заметнее старше двух других, тридцатилетних, выглядел усталым и озабоченным. Все трое, войдя в кабинет, представились, как и положено в этом случае.

— Слушаю вас, — негромко произнес Кох, давая понять, что аудиенция началась; то, о чем пойдет разговор, он знал, он читал их докладную записку.

И он не ошибся. Первым заговорил Эрвин Ран, гросс-капитан, бывалый подводник, отвечавший лично перед адмиралом Деницем за проведение испытаний.

— Господин гауляйтер, мы получили приказ об эвакуации, но мы не завершили испытания, — четким командирским голосом доложил Ран. — Прошло всего две недели с их начала.

— И сколько вам надо для завершения? — спросил Кох после небольшой паузы.

— Хотя бы столько же, те же самые две недели, — вступил в разговор человек в штатском; инженер-конструктор Альфред Лебер являлся одним из тех, кто создавал и недавно предложил усовершенствование конструкции объекта.

После сказанного усталость исчезла с лица Лебера, оно приобрело оттенок решительности. Видно было, что человек готов бороться за свое детище.

— Здесь, в условиях мелководья, особенно интересно, как поведет себя наш объект, — решительным тоном, добавил он.

Лишь офицер-эсэсовец, отвечавший за секретность и безопасность испытаний, молчал, не решаясь возразить самому гауляйтеру.

Кох достал золоченый портсигар, вынул сигарету, закурил; аромат быстро распространился по кабинету:

— Я вас понимаю, господа. Но русские вплотную подошли к границам Восточной Пруссии, а их авиация, как и английская, регулярно делает налеты.

— Господин гауляйтер, наш объект относится к оружию возмездия! — недовольным голосом отозвался моряк. — Что мне прикажете доложить адмиралу?

Такая реплика не понравилась Коху. Он знал, что адмирал Дениц со своими подводными лодками пользуется особым расположением у фюрера. Портить отношения с Деницем Коху не хотелось. С другой стороны, Кох не терпел, когда ставились под сомнение его приказы. Но в данный момент он почувствовал, что стоявшие перед ним Ран и Лебер правы. И как бы в их поддержку, прозвучал голос молчавшего оберштурмбаннфюрера Ройтмана:

— Простите, господин гауляйтер, но испытуемый объект может послужить нам и сейчас.

Кох затянулся сигаретой:

— Поясните…

— Финляндия вышла из войны. 19 сентября в Москве подписано перемирие между финнами, русскими и англичанами. Это означает активизацию русского флота на Балтике. Поэтому…

— Знаю! — Кох едва не ударил кулаком по столу. — Знаю… Я никогда не доверял этим суоми. Их Маннергейм всю войну юлил, но так и не перекрыл железную дорогу из Мурманска на Москву.

Замолчали. Кох, докурив сигарету, спросил:

— У русских есть похожие объекты?

Гросс-капитан сразу же отреагировал, словно ждал:

— Нет, даже близко нет!

— А у кого есть?

Державший в руке портфель инженер Лебер подошел к столу, Раскрыл портфель и разложил на столе у гауляйтера несколько фотоснимков, рисунков и чертежей.

— Вот это британская… это японская… это наша германская, а вот это испытуемый объект.

— И что в нем нового?

Лебер стал увлеченно рассказывать, пояснять, а Кох, склонившись, внимательно разглядывал иллюстрации; потом выпрямился, посмотрел на гросс-капитана:

— Что, и у японцев тоже?

Обветренное лицо и командирский голос моряка внушали доверие:

— Господин гауляйтер, те, кто считают, что японцы умеют только махать самурайскими мечами, глубоко ошибаются. У японцев отличный флот! Это они доказали еще в начале века русским, а три года назад американцам. Для сравнения, на Перл-Харбор у японцев шли десять авианосцев, у нас же, у Германии, нет ни одного. Как, впрочем, и у русских.

Кох вышел из-за стола, в раздумье прошелся по кабинету:

— Хорошо. Разрешаю вам остаться еще на две недели. Только на две, не больше. В скольких экземплярах вы делаете отчет об испытаниях?

— Как всегда, в одном, учитывая секретность.

— Сделайте в двух. Второй экземпляр мне. В общем, жду от вас полный отчет об испытаниях. — Кох подошел к столу, еще раз глянул на фото, рисунки и чертежи, спросил: — Я так и не услышал, как называется ваш объект?

— "Морской чёрт", — ответил инженер Лебер, складывая все обратно в портфель.

Глава 1

НЕЗВАНЫЙ ГОСТЬ И НЕЗВАНАЯ ГОСТЬЯ

1965 год, Калининград, 20 июня

Теплый воскресный день клонился к вечеру. Удобно устроившись в кресле, Василий Дронов смотрел телевизор. Телевизор был его главным увлечением и приобрел особую значимость после того, как Василий изобрел к нему специальную приставку и антенну, что позволило ловить передачи из Польши и ГДР. Другим увлечением Василия было море. Родился он в сухопутном Витебске, служил вблизи тоже сухопутного Челябинска связистом. Потом война… о ней вспоминать не хочется. Сейчас, спустя 20 лет после ее окончания, Балтика стала ему родной. Регулярно, до глубокой осени, он купался в прохладной, а иногда и в холодной морской воде. Благо, от его двухэтажного дома на 12 семей, каких немало понастроили после войны, было меньше часа езды до берега. Первое время Василий поругивал мелководье — Балтика это не Черное море, на котором он однажды побывал. Потом к Балтике привык. Вот и сегодня, искупавшись в июньской, пока еще обжигающей тело воде, Василий сидел в кресле напротив телевизора, пил согревающий чай и любовался танцующими красотками из воскресной развлекательной передачи польского телевидения.

Неожиданный звонок отвлек его от экрана. Василий поднялся, подошел к двери, приоткрыл. Передним стоял одетый по-летнему мужчина в светлом костюме и такого же цвета кепке.

— Кого вам? — спросил Василий, уверенный, что это ошибка: ни родственников, ни друзей у Василия Дронова не было.

— Мне хозяина квартиры, — раздалось в ответ, и тут по голосу Василий узнал пришедшего.

…Телевизор был выключен, они сидели за столом, смотрели друг на друга. Сколько же они не виделись? Более 20 лет.

— А ты неплохо выглядишь… — первым нарушил молчание пришедший.

— Холодная вода всем несчастьям беда. Рекомендую, — отозвался Василий.

— А вот о жилье такого не скажешь. Скромно живешь, Мастер. Не слишком тебя жалуют местные власти.

— Ты бы лучше представился, — недовольным тоном произнес хозяин квартиры. — А то Мастер да Мастер. Мне что, прикажешь тебя Гюрзой называть?

На лице незваного гостя впервые за вечер появилось подобие улыбки:

— Помнишь… помнишь… это хорошо… Только я уже забыл, что когда-то был Гюрзой, как и то, что с этим связано.

Пришедший достал из кармана пиджака паспорт, раскрыл перед глазами Дронова:

— Разрешите представиться: Баркая Нодар Георгиевич, проживаю в городе Краснодаре. Как видишь, я чист перед тобой.

Дронов хотел, было, взять паспорт в руки и познакомиться поближе с его содержанием, но в последний момент отказался, понимая, что для такого человека, как Гюрза, раздобыть поддельные документы не проблема. А гость тем временем кивнул на пустующий стол:

— Выпить принеси чего-нибудь.

Вскоре на столе появилась бутылка водки, бутерброды, банка консервов и копченая рыба. Хозяин квартиры разлил водку.

— За встречу! — поднял рюмку тот, что назывался Гюрзой.

— А надо? Так уж нужна нам эта встреча? — криво усмехнулся Дронов.

Гость не ответил. Он опрокинул в рот рюмку, закусил, а после этого сам задал вопрос:

— Ну а ты как? Судя по тому, что носишь фамилию не Борщев а Дронов, тебя советские бдительные органы не тронули?

— Не тронули, Бог миловал.

"Очень хорошо, — подумал тот, который по паспорту назывался Баркая. — Значит, будешь "на крючке". Но проверить тебя все равно придется". Обрадованный таким известием, он налил еще по рюмке и, выпив, сказал:

— Раз уж я заявил, что чист перед тобой, то продолжу. За свои военные деяния я отсидел восемь с половиной годков, от звонка до звонка. Теперь занимаюсь коммерцией.

— Как ты меня нашел?

— Случайно. Увидел из окна автобуса. Проследил. Ты, очевидно после обеда, шел в свою мастерскую. А дальше, как говорится, дело техники.

— Как ты попал к нам в город? Город-то режимный.

На лице гостя снова заиграла улыбка:

— Ну, дорогой, ты слишком много хочешь…

— Я тебе зачем нужен?

— Правильный вопрос, — Гюрза сощурился, словно пытался угадать мысли Дронова, и напряженно решал: полностью открыться или нет? — Мне нужна твоя помощь.

— Не боишься, что я тебя сдам?

Гюрза налил еще, только себе, выпил:

— А чего мне бояться? Получу за уголовку годика три… впрочем, надо еще поймать и доказать. А вот если ты меня сдашь, то… сам понимаешь, этой, пусть небольшой квартирки и берега моря вряд ли скоро увидишь. А будешь помогать, сможешь переселиться в другую квартиру, побольше, в центре. Или дом купить, может, даже где-нибудь на юге. Ты не старый. Глядишь — и попадется молодуха, которая развеет твое одиночество, уважаемый Василий Григорьевич Дронов, он же Борщев Игорь Платонович. Но для этого нужны деньги, хорошие деньги. Как оно? Я понятно излагаю?

Услышав прежние и нынешние данные о себе, хозяин квартиры поневоле вздрогнул. Потом тихо произнес:

— А если я откажусь?

Гюрза был готов к такому ответу:

— Сибирские лагеря еще не закрыты, места есть. Но я уверен, до этого дело не дойдет. Так?

Василий Дронов налил себе, выпил:

— Что от меня надо? — негромко произнес он, глядя на жующего с аппетитом гостя.

Два дня назад

Белесый туман окутал все вокруг: море, берег, прибрежный лес, начинавшийся метрах в двадцати от берега. Идти по мокрому песку и так было не из приятных, а тут еще туман, и в нескольких шагах ничего не видно. Двое с автоматами и портативной рацией неторопливо шагали, ведя дозор на своем участке. Впереди семенил на поводке верный друг — овчарка Граф.

— Знаешь, кто враг пограничника номер один? — спросил старший наряда Нырков, на минуту остановившись.

— Нарушитель, товарищ старший сержант.

— Правильно мыслишь, Заяц. А враг номер два?

— Наверное, туман…

— Снова правильно, рядовой Зайчиков. Туман для нас сплошная морока. Вот попробуй, разгляди, — Нырков присел, зорко всматриваясь в небольшой чистый просвет, образовавшийся между водой и нависшим над ней туманом, и ругнулся. — У нас в колхозе летом ночи темные, и батя любил говаривать: "Ночь, хоть выколи глаза". Теперь в пору сказать: "Туман, хоть выколи глаза".

Вскоре они двинулись, ступая по прибрежному песку, изредка разводя руками, как будто пробирались не через туман, а через лесную чащу.

Неожиданно Зайчиков остановился:

— Товарищ старший сержант, что это? — кивнул он в сторону леса. Нырков тоже остановился, всмотрелся:

— Что ты там заметил? — недовольно спросил он. — Я ничего не вижу.

— Да вон же, вон… — кивал Зайчиков.

— И вправду что-то чернеет между деревьев, — согласился Нырков. — А ну, пошли.

Согласно инструкции, отходить от берега разрешалось не более чем на пять минут. Поэтому пограничники наскоро осмотрели незнакомый объект, постучали руками и ногами по его массивному корпусу и недоуменно переглянулись.

— Что-то похожее на мощный трактор, — заключил Нырков. — А может, бензовоз.

— Это почему?

— Трактор потому, что у него гусеницы. А бензовоз потому, что похож на цистерну.

— А труба? Та, что вверх торчит?

— Выхлопная, наверное… так бывает. А вот почему кабина какая-то необычная и наверху? Непонятно…

Зайчиков снял с плеча кожаный рюкзак с портативной рацией:

— Будем сообщать дежурному?

Старший наряда Нырков пару секунд раздумывал:

— Нет. Когда вернемся, в рапорте отмечу. Думаю, это техника из ближайшего колхоза, — он снова постучал ногой по металлу. — Они там что-то строят.

— Но здесь же трехкилометровая зона?

— И что? Они иногда нарушают, потом извиняются. А по пьянке можно и в море очутиться. В нашем колхозе тоже был случай. Тракторист на своем тракторе поехал в ближайший райцентр свататься к своей зазнобе. Естественно, "поддал" и пьяный свалился с моста в реку вместе с трактором. Его искали, искали, а он в тридцати километрах от дома…

— Живой остался?

— Живой… Вот только технику, зараза, погубил. Раньше при товарище Сталине за такое посадили бы, а он отделался выговором.

Нырков и Зайчиков еще раз, недоверчиво озираясь, обошли вокруг неизвестного объекта, после чего Нырков сказал:

— Ладно, хватит с ним. Пора. Как там в песне: "Путь далек у нас с тобою…"

…Через час, дойдя до места, где просматривались контуры корпуса санатория, пограничники повернули назад. Участок их патрулирования закончился.

Когда они возвращались, туман заметно рассеялся, небо уже заволакивали серые облака. До заставы оставалось меньше километра. Вдруг Зайчиков спохватился:

— Товарищ старший сержант, а на обратном пути я этого… этого трактора не заметил.

— Молодец Заяц. Я тоже не увидел нашего объекта. Наверное, колхозники забрали свое детище. Сегодня появятся у нас с извинениями.

Тем временем туман окончательно растворился. Небольшие волны тихо омывали Балтийский берег.

Глава 2

УЗНИК "САНАТОРИЯ" ВЫХОДИТ НА СВОБОДУ

1957 год, октябрь.

Город Ландсберг-ам-Лех в Баварии.

Тюрьма для военных преступников

Эта тюрьма была построена в 1910 году для особо опасных преступников. В 1924-м после подавления "Пивного путча" здесь отбывали наказание его участники, в том числе Адольф Гитлер, Рудольф Гесс и Грегор Штрассер.

Но человек со стороны никогда бы не подумал, что это тюрьма. Трехэтажный серого цвета особняк, чем-то напоминавший средневековый замок, сад внутри, асфальтированная дорога, ведущая к воротам. И только мрачный вид этих массивных железных ворот, будки охранников, да решетки на окнах говорили о том, что это не санаторий. Впрочем. Почему не санаторий? Режим для узников был жестким, но вполне приемлемым. День начинался с подъема в 6 утра, личной гигиены, уборки камер и коридоров и завтрака. После него заключенные работали в саду и клеили конверты. Далее обед, послеобеденный отдых и опять работа в саду. Наконец, в 17.00 ужин. Отбой был назначен на 22.00.

Заключенные имели право пользоваться тюремной библиотекой, за исключением политической литературы и книг по новейшей истории. Раз в месяц им разрешалось посылать и получать письма, а каждые два месяца предоставлялось право на свидание с родственниками. Здесь были чистые душевые и даже небольшой гимнастический зал. И кормили неплохо. Правда, потреблять алкогольные напитки не разрешалось.

Здесь совершались и казни, но только в первые годы после Нюрнбергского процесса. К началу 50-х годов тюрьма стала заметно пустеть — многие узники вышли на свободу. Причина проста — политика оккупационных властей, в первую очередь США, а также их западногерманских партнеров. Уже в 1952 году все бывшие нацистские чиновники, сотрудники СС и гестапо, согласно новому закону № 131, получили законное право занимать различные должности в государстве. Вершиной этих процессов стал закон об освобождении от судебного преследования, который вступил в силу в 1954 году. Практически со всех нацистских преступников были сняты обвинения, никто из них больше не считался преступником. Пришла пора ползучей амнистии.

К осени 1957-го узников "санатория" осталось совсем немного, всего восемь человек.

Одним из них был бывший оберштурмбаннфюрер СС Пауль Ройтман. Первые месяцы после ареста Ройтман был зол, как говорится, на весь белый свет. Еще бы, с ним в тюрьме сидели коменданты лагерей, матерые эсэсовцы, руководившие расстрелами мирных граждан, сожжением деревень и сел. А он во время войны никого не расстреливал, никого не сжигал. Он занимался охраной секретных военных объектов. И не его вина, что одна из ракет ФАУ, едва взлетев, упала на маленькую французскую деревушку, от которой ничего не осталось. Да и попался он бестолково. Жил спокойно в Испании под чужим именем, владел магазином спортивных товаров, приносящим небольшой доход. И все бы ничего, если бы не получил он вдруг письмо. Письмо было от брата Юргена, которого он считал погибшим. Юрген остался жив и перебрался в Люксембург. Он писал, что у него плохое здоровье, и перед смертью он хотел бы обнять брата. Пауль был тронут посланием и решил рискнуть. Из Испании до Люксембурга было два пути. Первый — напрямую через Францию; второй — морем до Италии, далее через Швейцарию и Германию. Помня о французской деревушке, Ройтман выбрал второй путь. И… в Германии его опознали.

Время злобы сменилось апатией. Однажды к нему в Лансбергскую тюрьму пожаловал представитель американской разведки и предложил сотрудничество. Ройтман отказался. Уж лучше досидеть свои 8 лет, тем более, что осталась ровно половина, а потом спокойно заниматься спортивными товарами. Да и как он мог сотрудничать с теми, от чьих бомб погибла его мать и многие родственники.

Читать Пауль Ройтман не любил, поэтому единственной отрадой для него было поливать цветы. Любовь к цветам уходила в далекое детство, когда он в охотку ухаживал за цветами, росшими у его небольшого дома в пригороде Мюнхена. Мать, медсестра из ближнего госпиталя, любовалась сыном, который и учился хорошо, и по дому все делал, и защищал своего младшего брата Юргена от драчливых сверстников. А как иначе? Он и Юрген росли без отца, погибшего в Великую, как тогда ее называли, войну.

Все изменилось, когда в дом пришел отчим. Леон Блюменталь владел швейной мастерской и был скуп до омерзения. Но первый конфликт между ним и Паулем случился на другой почве. Однажды под вечер, когда Пауль поливал цветы, Леон явился домой пьяный и прошелся по клумбе. "Зачем вы это делаете?" — возмутился Пауль. В ответ Леон, весивший около 100 килограмм, легко сгреб подростка в охапку, снял штаны и добротным кожаным ремнем отодрал по заднице. Это видели соседи, это видели проходившие по улице сверстники, а Пауль воспринял все, как личное оскорбление. И запомнил, надолго запомнил. Потом еще были стычки с отчимом, похожие на эту. После одной из них сосед Курт, владелец мясной лавки, подозвал Пауля и начал поучать: "Зачем ты позволяешь этому еврею глумиться над собой? Пока твой отец воевал за Германию, этот в тылу отращивал пузо. А сейчас такие, как он, устроили нам инфляцию. Ты немец и должен себя защищать".

Если бы только себя. Пришлось защищать еще и мать, которую Леон периодически бил, обвиняя в краже денег из собственного бумажника. В тот роковой день Пауль, который уже окончил гимназию и был студентом Мюнхенского университета, пришел с занятий раньше обычного. Уже подходя к дому, он услышал крики. Кричала мать — он сразу узнал ее голос. Когда Пауль вошел в комнату, то увидел лежащую на полу мать, возле которой суетился отчим, размахивая все тем же ремнем, которым когда-то стегал Пауля. Ну а дальше… он и сейчас не может сказать, что ему попалось под руку — похоже, что-то тяжелое. И этим тяжелым он со всей силой ударил отчима по лысому затылку. Тот, охнув, рухнул на пол, ударившись еще при этом виском об острый край стола. Мать тихо поднялась и с ужасом смотрела, что натворил ее сын. Леон Блюменталь лежал, широко раскинув руки, неподвижными глазами глядя в потолок. Из уголка рта сочилась струйка крови.

…Когда Пауля выводили из дома прибывшие полицейские, мать сидела на лавочке, закрыв лицо ладонями рук, и тихо рыдала. Испуганный брат Юрген молча следил за происходящим. И только сосед Курт вдогонку крикнул: "Молодец; Пауль! Ты настоящий немец!"

За убийство его могли бы казнить. Но откуда-то нашелся адвокат, который доказал, что была самооборона, что он защищал честь и достоинство женщины, своей матери. Ему дали только шесть лет. Не досидев и двух, он вышел на свободу. И опять ему кто-то помог. Кто? Он быстро понял, когда увидел у ворот тюрьмы соседа Курта в коричневой форме штурмовика. С ним было еще пятеро таких же парней с крепкими кулаками.

Дома его ждала поседевшая мать, которая по-прежнему работала медсестрой, и повзрослевший брат, ставший выше его на полголовы. В хозяйстве помогала тетка, и все выглядело пристойно, в достатке, хотя заработок матери оставался небольшой. На вопрос: "Откуда деньги?" брат Юрген с гордостью пояснил: "Нам помогла национал-социалистская рабочая партия!"

Что ж, за все надо платить. А когда к власти пришел Гитлер, Пауль Ройтман понял, в какую партию ему дорога. Дальше были грозные факельные шествия, еврейские погромы, избиения коммунистов и социал-демократов, но он, Пауль Ройтман, в прошлом студент, ловил себя на мысли, что все это не его, что у него нет ненависти ни к коммунистам, ни к евреям. И даже, будь на месте отчима не еврей, а немец, он по отношению к нему поступил бы также.

В университете его восстановили без проблем, и он успешно закончил технический факультет. Теперь, имея диплом инженера и билет члена национал-социалистской партии, он мог устроиться на любое предприятие. Он выбрал фирму, производящую перископы для подводных лодок и прочее оптическое оборудование. И работать бы ему там долгие годы, если бы в его жизнь снова не вмешался случай.

В ноябре 1939 года он приехал из Киля, где располагалась его фирма, в родной Мюнхен навестить мать и брата. Сосед Курт, который был уже владелец не только мясной лавки, но и целой сети магазинов, встретил его, как родного.

— Не желаешь увидеть выступление фюрера? — неожиданно спросил Курт.

К ноябрю 1939-го Германия присоединила уже Австрию, Чехию и Моравию, захватила большую часть Польши. И пусть Англия и Франция объявили ей войну, серьезных боев не было. А на востоке заключен Пакт о ненападении с Советской Россией. Популярность Гитлера в Германии была заоблачной. И молодой инженер Пауль Ройтман, не веря услышанному, произнес:

— Конечно, желаю. Но кто меня пустит?

— Тогда завтра идем!

— Но куда?

— Скажу по дороге.

Завтра было 9 ноября. В этот день по традиции Гитлер должен был выступать с речью в одной из пивных Мюнхена, чтобы почтить память "героев 9 ноября" — жертв неудачного путча 1923 года. Речь Гитлера была на удивление краткой, словно он предчувствовал недоброе. Обычно он после выступления задерживался, беседуя с ветеранами партии. А через 2 минуты после того, как он ушел, раздался мощный взрыв. Зал был наполовину разрушен, были убитые и много раненых, в том числе Пауль. Взрывной волной его отбросило на колонну, он сильно ударился, но сознание не потерял. А потом чьи-то крепкие руки его подняли, обхватили за плечи и вывели из зала. Единственно, что он успел разглядеть, так это черную эсэсовскую форму человека, который вывел его после взрыва. Пауль сидел прямо на мостовой и тяжело дышал. Вскоре подъехали санитарные машины, прибыли полицейские. А потом подошел и спаситель. И только сейчас Пауль заметил, что черная форма его во многих местах разорвана, а на лице запеклась кровь.

— Как вы? В порядке? — спросил тот, что был в разорванном мундире и достал пачку сигарет. — Курите?

— Курю, но сейчас нет желания. Голова раскалывается, — с трудом произнес Пауль. — Спасибо вам за все. Но… вы тоже ранены?

— А, пустяки… — ответил офицер и, выругавшись, процедил сквозь зубы. — Ох, кто-то ответит за это.

Вскоре совсем рядом затормозил автомобиль. Из него выскочил шофер в такой же черной эсэсовской форме:

— Господин оберштурмбаннфюрер, вы не ранены? — Живой… — отмахнулся тот.

— Куда вас отвезти?

Пауль с трудом поднялся, его покачивало.

— Меня зовут Эвальд Брайтнер, — представился человек в черной форме.

— Пауль Ройтман, инженер…

Тем временем в санитарные машины стали грузить убитых и раненых. Близ места взрыва скапливалась большая толпа зевак, но полиция оцепила все вокруг.

— Вот что, Ганс, — обратился Брайтнер к шоферу. — Мне по долгу службы надо здесь задержаться. А ты отвези этого молодого человека домой и возвращайся.

Брайтнер и Ганс взяли Пауля под руки и довели до машины.

— Выше голову, инженер, мы еще встретимся, — сказал на прощание Брайтнер и крепко затянулся сигаретой.

Они действительно встретились. На следующий день в дом Пауля Ройтмана пришел врач, хотя врача Пауль не вызывал. Врач расспросил обо всем случившемся накануне, выслушал жалобы, послушал дыхание, посоветовал пройти рентген а также больше спать и гулять на свежем воздухе.

Вслед за врачом появился Брайтнер, и Паулю показалось, что они приехали вместе на оставшемся у ворот "опеле"; вот только зашли поодиночке. На Брайтнере была уже новенькая форма того же черного цвета. Он был гладко выбрит, подтянут, полон сил. Спросил о здоровье, отпустив еще раз проклятия в адрес тех, кто устроил взрыв, Брайтнер глянул на часы:

— Прошу извинить, у меня мало времени. Поэтому сразу перейдем к делу.

Мать, как всегда была на дежурстве, брат Юрген, призванный на военную службу, находился где-то в Польше. Поэтому можно было спокойно беседовать с глазу на глаз. Они присели на лавочке напротив клумбы с цветами, за которой всегда бережно ухаживал Пауль.

— Господин Ройтман, я ознакомился с вашей характеристикой, — начал Брайтнер. — Вы уже несколько лет состоите в национал-социалистской партии и к тому же имеете высшее техническое образование. Такие люди нам нужны.

"Кому это нам? — хотел, было спросить Пауль, но промолчал. А Брайтнер заявил:

— Германия возродилась и усиливается. Под руководством фюрера нам предстоят великие дела. Но, чтобы их вершить, необходимо перевооружить армию, представить нашим промышленникам, нашим фирмам новые научно-технические разработки, как свои собственные, так и те, что создали за рубежом.

— Но это называется промышленным шпионажем? — на этот раз Пауль не промолчал.

Брайтнер изучающе посмотрел ему в глаза:

— Молодой человек, нынче каждый немец, создавая что-либо существенное, должен отвечать только на один вопрос: нужно это Германии или нет? А как он это существенное создает, роли не играет. Вы меня понимаете?

Ройтман утвердительно кивнул, а Брайтнер продолжил:

— Отдел, который я возглавляю в Службе безопасности, занимается охраной научно-технических разработок, родившихся в нашей стране. Мы, немцы, умеем изобретать, создавать; у нас передовая наука. Это требует надежной охраны. Но мы еще должны знать, что делается в области науки и техники у наших соседей, даже если с ними… — Брайтнер сделал паузу, закурил, — …даже если с ними заключен Пакт о ненападении. Я глубоко убежден, что организацию охраны наших секретов, как и добывание их в других странах должен осуществлять человек, не только преданный рейху и фюреру, но и разбирающийся в технике.

Брайтнер докурил сигарету, сделал паузу и снова изучающе посмотрел в глаза:

— Вы не находите, что мы с вами уже встречались? Я имею в виду не вчерашние трагические события.

Еще немного — и Пауль сам бы задал такой вопрос.

— Помню, — негромко произнес он. — Вы ведь тоже выпускник Мюнхенского технического университета?

Он, конечно, помнил: университет не раз посещали выпускники прошлых лет. Среди них был Брайтнер, а однажды и сам Гиммлер.

— Прекрасно, у вас хорошая память! — подытожил Брайтнер и тут же высказал самое главное: — Я предлагаю вам работать в моем отделе. Только это скорее не предложение, а приказ! Англия и Франция объявили нам войну, поэтому сейчас для нас, немцев, время уговоров и предложений прошло; настало время приказов и их выполнений. Кстати, как у вас дела с иностранными языками?

— С французским хорошо, с английским хуже.

— Их знание придется дополнить изучением еще кое-каких языков.

…Вступив в ряды СД, получив звание унтершарфюрера, Пауль Ройтман был направлен на три месяца в специальную школу под Гамбургом. Он ожидал, что одним из "кое-каких" языков будет русский. Так и произошло: русский пришлось поизучать, но упор был сделан на изучение… шведского, который давался намного легче, чем русский. "Зачем шведский?" — задавал себе вопрос Пауль. Но ответ получил сразу после окончания школы. Его внедрили в окружение главы известной шведской компании Франца Отмана.

— Имейте в виду, — инструктировал его Брайтнер перед отправкой в Стокгольм, — компания "Отман и Стоун" занимается поставками железной руды в Германию. Для. Германии, у которой нет своей руды, это вопрос жизни и смерти. Но Отманом и его компанией могут интересоваться англичане и русские. С англичанами проще: они пытаются контролировать путь руды по Северному морю из норвежского порта Нарвик. На Балтике англичан нет, и суда с рудой благополучно следуют в германские порты. Но здесь могут появиться русские и проявить интерес к Отману и его компании. Поэтому за Отманом надо пристально следить, тем более, что он выходец из России. В случае, если начнется война с Советами… да-да, я не оговорился, война рано или поздно будет… русские обязательно попытаются перекрыть канал поставки руды.

Внедрение прошло успешно. Пауль Ройтман стал Гуннаром Неслундом — шведом с немецкими корнями. Неслунд-Ройтман, как помощник главы компании, неотступно следил за своим шефом. И все же с началом войны с Советской Россией появились факты, говорящие, что Отман вошел в контакт с советской разведкой. В дальнейшем Отмана пришлось убрать, и компанию, поставлявшую руду в Германию, стали контролировать немцы.

После у него, у Пауля Ройтмана, была работа в разведшколе, служба в охране ракет ФАУ, трагедия с той самой французской деревушкой, из-за которой он "загремел" на 8 лет, и, наконец, охрана "Морского чёрта".

…Пауль Ройтман оторвался от воспоминаний, взял в руки лейку, набрал воды из крана. Что ему осталось в жизни? Воспоминания, да поливка цветов… Тоска…

В это время заскрежетали тюремные ворота, и во двор въехал автомобиль. Ройтман следил за его передвижением и вдруг поймал себя на мысли, что если приехал тот самый американец, агитировавший работать на их разведку, то сейчас, когда все осточертело, он, Пауль Ройтман, ответит утвердительно. Но из машины вышел совсем другой человек.

— Для такого заведения, как тюрьма, вы неплохо выглядите, — Брайтнер первым подал руку и улыбнулся.

Они медленно пошли по садовой дорожке, усыпанной мелким гравием.

— Относительно вас могу сказать тоже самое, — Ройтман тоже сделал попытку улыбнуться, но у него не поучилось. — Только тюрьма, наверное, здесь непричем.

— Ошибаетесь, дорогой Пауль, еще как причем. Довелось мне побывать в шкуре узника тюрьмы Шпандау. Разве можно было оставить на свободе группенфюрера СС? Три года назад вышел. Слежу за собой: регулярно плаваю, делаю утреннюю зарядку.

— И активно работаете?

— О, да от вас ничего не скроешь. Конечно же, работаю, тружусь на благо Германии.

Брайтнер остановился и изучающе посмотрел Ройтману в глаза, как когда-то делал много лет назад:

— А вы не желаете поработать на благо Германии?

Ройтман почувствовал волнение:

— А от Германии что-то осталось?

— Ну, ну… зачем так говорить. Вас в каком году арестовали?

— В одна тысяча девятьсот пятьдесят втором.

— Даже тогда были признаки возрождения.

— Но я-то находился в Испании. Скромно владел магазином спортивных товаров и о Германии знал только одно — что их две: Восточная, которая находится под властью Советов, и Западная, ее контролируют англосаксы..

— …которые не мешают нам развиваться. Даже в области спорта. Вы знаете, что сборная Западной Германии стала чемпионом мира по футболу?

— Не может быть!

— Да-да, чемпионом мира. В финале мы обыграли фаворитов венгров. Но это случилось три года назад.

Они зашли в небольшую беседку, которая была местом для курения. Брайтнер достал сигареты, предложил Ройтману. Тот не отказался, лишь посетовал по поводу услышанного:

— До нас такие вещи, футбольные чемпионаты, не доходят, не положено. Помню, в 1950-м, когда я еще был на свободе, чемпионами стали уругвайцы. С удовольствием следил за этим из газет.

Пару минут они курили. Потом Брайтнер спросил:

— Ну, так как? Есть желание работать на благо новой Германии? Вы же инженер!

Грустная улыбка мелькнула на лице Пауля:

— Господин Брайтнер, я прекрасно знаю, кто вы, а вы знаете, на что я способен. Мне вы хотите предложить работу в той же сфере, что и во время войны?

Брайтнер ответил не сразу, курил, размышлял:

— Помните далекий 1939-й?

— Ноябрь?

— Да, ноябрь. Тогда, после взрыва в мюнхенской пивной, я предложил вам работать в Службе безопасности, заметив, что это не предложение, а приказ. Сейчас готов сказать то же самое: вы немец и должны работать там, где наиболее нужны. И это не предложение, это приказ!

Будь Ройтман при форме, как много лет назад, он в знак согласия вытянулся бы в струнку и щелкнул каблуками. Но сейчас ограничился вопросом:

— Вас не смущает, что я пока еще не на свободе?

— О, это уже моя забота, — сказал Брайтнер и, быстро простившись, зашагал в сторону ожидавшего его автомобиля.

1958 год, март.

Гамбург. Особняк, принадлежащий западногерманской разведке

— Как ваше здоровье, Пауль? Как настроение? — спросил Брайтнер, войдя в небольшой холл и удобно располагаясь в кресле.

— Со здоровьем все нормально: посещаю массажный кабинет, совершаю регулярные прогулки в сторону моря. А вот с настроением похуже…

— Это почему же?

— Потому что сижу без дела.

Брайтнер рассмеялся:

— Ничего другого я услышать от вас не ожидал. Терпение, мой дорогой, терпение. Сегодня я пришел не только вас проведать, но и поговорить о деле. Будете? — он достал пачку сигарет.

Некоторое время они молча курили.

— Какова судьба "Зеетойфеля"? — неожиданно спросил Брайтнер.

Ройтман был немало удивлен вопросу: прошло столько лет…

— Судьба печальна, — негромко произнес он. — До окончания испытаний оставалось не больше недели, а Кох все торопил нас со своей эвакуацией. Пришлось подчиниться. А тут еще русские… а с неба англичане… Пришлось "Зеетойфель" направить в Кенигсбергский порт своим ходом.

— По земле?

— Зачем? По морю. В порту его погрузили на транспорт "Саксония", а что стало с "Саксонией", вы знаете.

До подхода к Килю оставалось совсем немного, когда транспорт накрыла англо-американская авиация.

Брайтнер покачал головой:

— Да, все это очень печально. Погибли люди, на дно ушло много ценностей, в том числе и "Зеетойфель" № 2. А номер первый?

— Номер первый был намеренно затоплен в водах Балтики в конце войны. Где? Не знаю. Я к нему отношения не имел. По-моему, в районе Любека. Знаю только, что его испытания показали недостаточную мощность дизеля и электродвигателя для подводного положения, а также плохую маневренность на суше. В номере два это было учтено. Но требовались испытания.

Брайтнер выпустил струю ароматного дыма:

— Как вам удалось уцелеть? Раз вы в добром здравии и сидите напротив меня, значит, на "Саксонию" вы не попали?

— Да, это так. Мы с инженером Лебером занимались обустройством тайника, куда поместили все документы, связанные с конструкцией и испытаниями "Зеетойфеля". А это 7 металлических ящиков. Довезти их до порта, где стояла "Саксония", не представлялось возможным. А потом меня ранило. Правда, свои не бросили.

— Кто еще занимался обустройством тайника?

— Если не считать солдат охраны, только двое: я и Лебер. Он составлял документацию и отчеты по испытаниям.

— С вами был еще представитель Деница?

— Был, гросс-капитан Эрвин Ран. Ушел на дно вместе с "Саксонией". А вот какова судьба Лебера, я не знаю.

Брайтнер задумчиво смотрел в даль за окно, о чем-то размышлял. — Судьба Альфреда Лебера такова, — наконец, произнес он. — Ему удалось эвакуироваться. А после войны он поселился в родном Ростоке в Восточной зоне. Но… год назад его не стало. Так что вы, дорогой Пауль, единственный, кто обладает всей информацией о "Зеетойфеле".

— К сожалению, не всей.

— Но его испытания проходили на ваших глазах.

— Правильно. Речь идет о "Зеетойфеле-2". Сведений о "Зеетойфеле-1", который испытывали в боевых условиях, у меня нет.

Замолчали. Однозвучно гудел вентилятор, разгоняя табачный дым. Прежде чем перейти к главному, Брайтнер, как всегда в подобных случаях, наблюдал за выражением лица собеседника.

— Есть фирма, готовая поднять "Саксонию" с морского дна, — прервал молчание он. — В трюмах транспорта осталось много ценностей. Как вы считаете, можно ли вернуть "Зеетойфеля" к жизни?

Ройтман с удивлением уставился на своего бывшего, а теперь уже нынешнего шефа:

— Вернуть? Но зачем?

— А зачем он создавался?

— Осуществлять диверсии в портах и на побережье.

— Сейчас время другое. Диверсии не на первом плане. А вот тайно высадить человека на берегу…

— Господин Брайтнер, без Лебера восстановить все, что связано с "Зеетойфелем", очень непросто.

— Но вы же по образованию инженер, окончивший Мюнхенский технический университет — старейшее учебное заведение Германии! А испытания проходили на ваших глазах. Если надо, мы найдем вам толковых помощников.

Пауль Ройтман был в затруднении, не зная, что ответить. А его собеседник продолжил:

— На побережье Балтийского моря есть много мест, куда можно и нужно доставлять наших людей. Например, Восточная Германия, Польша и, конечно же…

— …Восточная Пруссия.

— Или, как ее называют русские коммунисты, Калининградская область, — с иронией в голосе закончил Брайтнер и добавил: — Первое, что надо будет сделать, если восстанавливать "Зеетойфель-2", это добыть документацию по его устройству и испытаниям. От старой конструкции двадцатилетней давности надо идти к новой, а для этого надо знать все плюсы и минусы предыдущей. И еще: в Восточной Пруссии осталось много ценностей. Я слышал, среди местной молодежи есть немало желающих отыскать клад и разбогатеть. Знали бы они, какой клад находится на даче…

— …на даче Бисмарка, — закончил Ройтман и почувствовал прилив сил — он снова может оказаться при деле.

— Так как? Беретесь? — спросил Брайтнер и, не дожидаясь ответа, окинув собеседника пристальным взглядом, добавил. — Это не предложение, это приказ!

Уже прощаясь в дверях, Брайтнер негромко произнес:

— Господин Гелен желает вам удачи.

1962 год, август.

Остров Феморн, военно-морская база ФРГ

Брызги мокрого песка разлетались в стороны, не позволяя приблизиться. Но вот мотор смолк, и все стоявшие и наблюдавшие разом устремились к тому, что вышло из морских глубин. Открылся люк, показалась голова, а затем часть туловища человека в специальном гидрокостюме. "Вышедший на волю", несмотря на поданный трап, легко скатился по корпусу лодки, спрыгнул на песок и попал в объятия небольшой толпы наблюдателей.

Двое почтенного вида мужчин следили за происходящим, стоя в отдалении.

— Браво, Пауль, поздравляю, — один из них тронул за плечо другого; свое восхищение они скрепили рукопожатием.

— Благодарю, Эвальд, но это только начало. Первое погружение с одним акванавтом.

Тем временем тот, к которому относилось определение "акванавт", вежливо оттеснил обнимавшую его толпу и, сделав несколько шагов, предстал перед руководителем испытаний:

— Господин Ройтман, разрешите доложить…

Но Ройтман, не дав договорить, заключил акванавта в объятия:

— Браво, Вальтер, я верил в вас.

Но Вальтер желал рапортовать:

— Время 2 часа 35 минут, максимальная глубина 24 метра, средняя скорость 8 узлов…

— Хорошо, хорошо, идите, отдыхайте, — прервал его Ройтман. — Завтра все напишите в отчете.

Ройтман и Брайтнер подошли к вышедшему из морских глубин чуду техники. Брайтнер даже обошел вокруг, внимательно оглядев:

— Это и есть "Зеетойфель"?

— Он самый. По русски "Морской чёрт". 1944 года выпуска.

Брайтнер продолжал осматривать лодку. Поднявшись, он заглянул в открытый люк.

— Знаете, о чем я подумал? — загадочно сказал он, спустившись на песок. — Примерно так русские встречают своих космонавтов. Недавно опять двоих запустили.

— Ну уж вы загнули, Эвальд. Там встречающих много больше. И пресса… Здесь прессы быть не может. Никаких журналистов! А вот в другом мы равны.

— В чем?

— Морские глубины также мало освоены, как и космос.

Брайтнер устремил взгляд в даль:

— Космос, космос… Я хорошо знал господина фон Брауна. Это был величайший ум! — грустно произнес он.

— Вы говорите, был?

— Именно, был. Что толку нам, немцам, от того, что он сейчас в Америке? А останься в Германии…

— Если бы не Гитлер…

— Не надо об этом! — одернул собеседника Брайтнер. — Забудем про Гитлера. Мы служим новой Германии!

Свежий ветер с моря ворошил волосы. Шум легкого прибоя смешивался с криком чаек. Из перекинутой через плечо спортивной сумки Брайтнер достал небольшую плоскую флягу:

— Есть предложение отметить. Не возражаете?

— Нисколько.

Эвальд Брайтнер разлил коньяк в небольшие рюмки-стаканчики.

— За возрождение "Зеетойфеля"!

…После они долго гуляли по берегу. Ройтман рассказывал, пояснял, Брайтнер слушал:.

— Следующий цикл испытаний: 2 человека — рулевой и пассажир. А затем — рулевой, пассажир и груз.

— А как было в 44-м?

— Также, только в виде груза были две мини-торпеды.

— Что ж, надеюсь, все получится. На земле, куда должен ступить пассажир "Зеетойфеля", еще осталось много ценного, что не успели вывезти в последний год войны. Но для этого нам надо проложить дорогу — дорогу по морю до Восточной Пруссии. А потом можно и до Восточной Германии. Вот только насчет пассажира вопрос…

Ройтман подавил глубокий вздох:

— Это моя головная боль. Для испытаний пассажиров предостаточно. А вот кандидатов для высадки на русский берег нет.

— Охотно верю, — согласился Брайтнер. — Единственный кандидат вы, Пауль. Вы знаете расположение тайника, знаете, как его открыть.

Ройтман остановился. То, что он услышал, его больно кольнуло. Тайник, который он в спешке создал 20 лет назад, ему иногда снился по ночам. Особенно в годы, проведенные в тюрьме.

— Я думал об этом. Но сначала надо убедиться, что тайник существует. Может быть, там все сравняли с землей. Да и с русским у меня слабовато.

Тем временем Брайтнер снова достал из сумки флягу:

— Есть предложение повторить. Тем более, у меня есть для вас вариант решения проблемы.

— Не возражаю, Эвальд, но, как показывает жизнь, ваши предложения обычно заканчиваются приказами.

Брайтнер рассмеялся, потом разлил содержимое фляги в стаканчики. Выпили.

— Хороший коньяк, — похвалил Ройтман.

— Французский.

— Так в чем же суть решения проблемы?

— Могу предложить кандидата в пассажиры.

— И кто же это?

Вместо ответа Брайтнер спросил:

— Когда вы намерены появиться в Гамбурге?

— Где-то через неделю. Но, если надо, могу и раньше.

— Вот тогда и узнаете кандидата в пассажиры, — улыбнулся Брайтнер и снова достал флягу.

1962 год, сентябрь. Гамбург

— Вы здесь первый раз? — спросил Брайтнер, когда они прошли ворота зоопарка.

— Первый… Из зрелищ я предпочитаю футбол, — поморщился Ройтман. — Но знаю, кто такой Хэченбек и что он создал один из лучших в Европе зоопарков.

— Да, Карл Хэченбек это личность. Благодаря ему еще в далеком 1907-м здесь впервые в мире отказались держать животных в клетках, переведя в вольеры. Для них выделены просторные участки, в которых обустроены привычные природные ландшафты. Если есть желание, мы можем пройтись по дорожкам. И вы увидите, как на равнине, обустроенной под африканскую саванну, свободно разгуливают зебры и антилопы. Для львов оборудовано живописное ущелье со скалами и естественными укрытиями. Павианы и другие обезьяны живут среди каменистых горок, по которым можно прыгать и карабкаться.

— Вы, Эвальд, так хорошо знаете зоопарк, что вполне могли сойти за гида, — констатировал Ройтман. — Но чувствую, вы меня привели не для того, чтобы любоваться тиграми, жирафами или обезьянами. И даже слонами… не удивлюсь, если и слоны здесь есть?

— Есть, да еще какие! Обученные! Хотите верьте, хотите нет, но в 1943-м, когда после бомбежек Гамбург лежал в руинах, слоны помогали расчищать развалины в центре города.

— Не может быть…

— Может, дорогой Пауль, может. Вернее, было… Но хватит вас интриговать. Слонов и тигров мы посмотрим в другой раз. А сейчас пройдем в так называемый "тропический лес" — места обитания крокодилов, пауков, ящериц и змей.

— А ядовитые змеи тоже на воле? — спросил Ройтман.

— Что вы, что вы, они содержатся в специальных стеклянных клетках, называемых террариумом.

— С детства питаю отвращение к змеям, — посетовал Ройтман. — Однажды, мне тогда было лет семь, я, гуляя по лесу, чуть было не наступил на лежащую на дорожке большую змею, которая, как потом пояснили, была безобидным ужом.

— Полозом, наверное…

— Да, полозом. У нас в лесах Баварии они нередки. Но… драпал я от него так, как, наверное, Арман Хари не бегал на римской Олимпиаде.

Брайтнер рассмеялся. Потом тронул собеседника за плечо:

— Вот мы и пришли.

Террариум представлял собой одноэтажное строение из серого камня и на фоне зеленеющих аллей и вольеров выглядел мрачным. Но внутри царил образцовый порядок: два ряда стеклянных клеток с крышками, походивших на сухие аквариумы. В клетках создано подобие среды обитания с нагревательной лампой. Под каждой клеткой табличка с указанием вида пресмыкающегося, места и особенности обитания.

Было много посетителей, в основном школьников. Среди их звонких голосов выделялся голос гида — немолодой женщины в очках: "Песчаная эфа, среда обитания — пустыни Средней Азии и Северной Африки… Габонская гадюка — одна из самых ядовитых змей Экваториальной Африки…"

Ройтман подавил вздох отвращения.

— Да не смотрите вы на этих гадов, — успокоил его Брайтнер. — Лучше гляньте вон на того человека в сером комбинезоне с резиновым фартуком, который чистит пустую клетку. Он вам никого не напоминает?

— Стоп! — невольно воскликнул Ройтман. — Да это же… это же Исмаилов — Гюрза, один из лучших моих агентов в прошлом!

— Почему в прошлом?

Увиденное было столь неожиданным и впечатляющим, что Пауль Ройтман молчал. А Брайтнер повторил:

— Почему в прошлом? Нас интересует настоящее. Вот вам кандидат в пассажиры "Зеетойфеля". Работайте, желаю удачи!

Смеркалось, посетителей уже не было. В слабом свете фонарей было видно, как из центрального входа в зоопарк вышел человек. Ничем не примечательный, он устало зашагал к расположенной невдалеке остановке автобуса.

Пауль Ройтман пошел следом. Их разделяло всего несколько метров, как вдруг человек остановился и обернулся:

— Добрый вечер, господин Ройтман.

От неожиданности остановился и Пауль. Потом подошел:

— Здравствуй, Исмаилов. Рад встрече. А ты?

— Я уже давно ничему не рад.

— Раз ты обернулся, значит, узнал меня сегодня днем?

— Конечно. Два почтенного вида господина зашли поглядеть на змей — это сразу бросается в глаза. Кстати, человек, который с вами зашел, тоже мне знаком. Имени его я не знаю, но помню, в военные годы он приезжал инспектировать нашу школу.

— Что ж, рад, что у тебя хорошая память, — Ройтман посмотрел вокруг. — Есть предложение посидеть и вспомнить былые годы. Ты после работы, наверное, голоден?

— Не без этого…

— Поужинаем в ресторане?

В ответ Исмаилов провел рукой по своему старенькому пиджаку, от которого попахивало чем-то не особенно приятным:

— В таком-то виде в ресторан?

— Если хочешь, пойдем в недорогую закусочную. Она здесь за углом.

…Они сели за отдельный столик, Ройтман заказал по кружке пива, рыбный салат и сосиски. Исмаилов с аппетитом навалился на еду. Ройтман поглядывал на него, потягивая пивко.

— Ну, расскажи, как поживаешь? — спросил он.

Исмаилов на минуту оторвался от еды.

— Что рассказывать… После войны долго мотался в поисках куска хлеба. Работал то грузчиком, то мусорщиком. Теперь вот убираю за этими тварями.

— Что имеешь?

— Заработка хватает на то, чтобы заплатить за комнату, которую снимаю, и на еду. Все мечтаю купить себе новый костюм, да в редкие свободные часы погулять по городу. Но не получается.

— Вернуться к своему прежнему ремеслу не хочешь?

Исмаилов сделал несколько глотков, слегка постучал кружкой о деревянный стол, словно кому-то грозил:

— Не сомневался, что рано или поздно вы зададите мне этот вопрос. Отвечаю: нет. В Советах меня ждет высшая мера, а я хочу жить. Бедно, как сейчас, но жить.

— Жить или существовать?

— Называйте, как хотите. Все равно нет.

Исмаилов замолчал, задумался. Ройтман начал понимать, что попросту теряет время. Он уже собрался идти, как вдруг услышал:

— Единственное, что меня тянет к Советам, так это желание увидеть родной Баку. А еще горы, аул, где проживала вся родня по материнской линии. Я часто бывал у них. Насколько мне известно, Хрущев вернул обратно народы, незаконно выселенные Сталиным. И я задаю вопрос: может кто-то из моей родни уцелел? Так хочется увидеть…

Ройтман передумал уходить; оживился, щелкнул, подозвал официанта:

— Еще по кружке!

А на Исмаилова нагрянули воспоминания:

— Иногда закрываю глаза и вижу отца и мать, — каким-то певучим тоном произнес он. — Отец был директором мебельной фабрики. В 1938-м его, как врага народа, арестовали и расстреляли. У матери не выдержало сердце. Меня выгнали из института. Хотели, чтобы я отрекся от отца, но я не пошел на это. Младшего брата Рустама отправили в детдом, где он умер от какой-то болезни. Я связался с одной компанией, промышлявшей квартирными кражами. А что делать, жить-то надо было? Попался. Отсидел два с половиной года. Когда вышел, не знал, куда податься — в нашем доме жили уже другие. Воровать? Ни за что! Оставалось только уехать в Чечню и поселиться в ауле у деда и зарабатывать ловлей змей. Их много в верховьях Терека. Особенно ценился яд…

— …гюрзы?

— Да, гюрзы. А потом была война, плен и все остальное…

Это походило на исповедь. Ройтман внимательно слушал, хотя биографию Исмаилова он знал еще по разведшколе.

— Родные места можно увидеть, будучи гражданином Германии, — наконец, произнес он.

— Это как?

— В турпоездке с немецким паспортом, как представитель какой-нибудь фирмы.

Дальше последовало молчание. Ройтман, понимая психологическое состояние собеседника, не решался повторно предлагать сотрудничество. Когда настало время прощаться, он поднялся, положил на стол визитку:

— Вот что, Гюрза, я знаю, на что ты способен. А ты знаешь, чего я хочу. Если надумаешь, позвони.

И Гюрза позвонил… на следующий же день.

Глава 3

ЛОДКА С ОДНИМ ПАССАЖИРОМ

1965 год, июнь.

Западногерманское исследовательское судно "Мария Магдалена". Акватория Балтийского моря вне территориальных вод СССР

Погода не благоприятствовала погружению; Приличных размеров волны настойчиво покачивали судно. Несколько человек — самых доверенных не уходили с палубы. Сначала судно хотели замаскировать под рыболовецкий траулер, но быстро отказались. Зачем? Маскировать экипаж под рыбаков — себе дороже. А так гораздо проще: корабль "Мария Магдалена" для исследовательских работ. Каких? Самых разнообразных: океанология, метеорологические исследования, обнаружение затонувших во время войны кораблей и подводных лодок.

Рулевой и пассажир "Зеетойфеля" стояли почти по стойке "смирно". Ройтман подошел к рулевому, тронул его за крепкие плечи:

— Жду благополучного возвращения, Вальтер, и да поможет вам Бог!

— Благодарю, господин Ройтман, — отозвался рулевой и вскоре, ловко поднявшись по корпусу лодки, исчез во входном люке.

Ройтман и Исмаилов отошли в сторону.

— Надеюсь на вас, — почти шепотом произнес Ройтман. — Ваши документы на имя Авилова Альберта Джавадовича и запасные на имя Баркая Нодара Георгиевича в полном порядке.

Волны порой перехлестывали через борт. Их брызги попадали на лицо и одежду.

— То, на что вы идете, очень важно, — добавил Ройтман. — Но учтите: ваша задача только обнаружить тайник, установить, цела ли дверь. Не пытайтесь ее открыть. При попытке самостоятельно открыть дверь может произойти взрыв.

Исмаилов-Гюрза, польщенный тем, что руководитель стал называть его на вы, вытянулся в струнку:

— Понял.

— Теперь связь. Ультразвуковой телефон, что установили на лодке, только в крайнем случае по прибытии. В Кенигсберге попытайтесь в одиночку обнаружить тайник. Если не удастся, привлекайте Лещука — Хриплого. Он хорошо знает местность, но жадный до денег и различных ценностей. Поэтому будьте осторожны. К тому же он из уголовников. Правда, в этом есть и плюс: вы, зная уголовный сленг, быстрее найдете с ним общий язык. С человеком, который вас встретит и обустроит, вы в дальнейшем видеться не должны. Если нужно будет передать экстренное сообщение — а так оно, надеюсь, и будет — связь с ним по телефону. Как? Он вам расскажет. Человек этот о вашем приезде извещен. Сообщения от нас через "Немецкую волну", от вас — как условились. Вопросы?

— Господин Ройтман, получается, встречать меня должен один, а помогать в нахождении тайника другой? Почему? Надежность работы с двумя личностями в два раза ниже, чем с одной.

Ройтман стряхнул брызги с плаща:

— Уместный вопрос. Человек, который должен вас встретить, имеет разрешение на пребывание в приграничной зоне. Бывшему уголовнику Лещуку, по прозвищу Хриплый, такое разрешение никто не даст. Еще вопросы?

Ройтман посмотрел в глаза Исмаилову, словно искал в них подтверждения верности. Затем подавил глубокий вздох и тихо произнес:

— Надеюсь, вам понятно, что вознаграждение будет равно риску.

Исмаилов молча утвердительно кивнул. Ройтман хлопнул слегка его по плечу и повторил, как пять минут назад:

— Да поможет вам Бог!

Заскрежетала лебедка. Обновленный "Зеетойфель" стал медленно подниматься, а потом также медленно опускаться в бурлящие воды Балтики. Ройтман долго еще смотрел в то место, где волны сомкнулись над его детищем. Вспомнил далекий 1945-й… 20 лет прошло… быстро летит время…

А потом накатила усталость. Сейчас, они в нейтральных водах — это 30 миль до советского берега. Средняя скорость лодки 10 узлов. Значит, 3 часа вперед, 3 часа назад, еще десятиминутная остановка на берегу… Можно пойти отдохнуть.

Он все верно рассчитал. Через 6 с небольшим часов его разбудил помощник:

— Господин Ройтман, лодка на подходе.

1965 год, Калининград, 16 июня

Он медленно крутил настройку. Из динамика "Спидолы" слышался шум, порой свист, звуки джаза, снова свист… Наконец, он услышал то, что искал: "Внимание, внимание! Говорит радиостанция "Немецкая волна" из Кельна. Вы можете слушать нашу передачу на волнах…" И наконец, самое главное: "Передаем новости. Гамбург. Сегодня в художественной галерее города открылась выставка известного скульптора Эриха Ай-зеншталя…" Все! Он выключил радиоприемник. Кроме первого слова в новостях, его ничего не интересовало. А первым словом было "Гамбург".

…Утром свой ГАЗ-69, взятый напрокат у одного знакомого с целью охоты, он укрыл в чаще леса, съехав вглубь с проселочной дороги. Дальше пошел пешком. Ружье и плотно набитый рюкзак не мешали ходьбе — он привык. А вот густые ветки деревьев заставляли часто нагибаться и приседать, и это злило его. К месту, к которому он шел, он мог бы пройти по знакомой тропинке, но сознательно пошел лесом, напролом, не желая ни с кем встречаться. Ни с кем, кроме человека, которого он ждал, ради которого мотался по лесу в это раннее утро.

А вот и сторожка, едва заметная, но крыша есть. Он накинул капюшон, потому что заморосил дождь. Самое время под крышу: охотник укрылся от дождя — никто ничего не заподозрит. Он присел на край бревна, которое в сторожке служило чем-то вроде лавки, и стал ждать.

Он ждал больше часа, иногда, несмотря на дождь, выходил покурить. Но вот, наконец, вблизи послышались шаги. Он притушил сигарету, накинул капюшон и напряг зрение. Ветви раскидистой сосны осторожно раздвинулись, и перед ним возник человек в плотно облегающем костюме, напоминавшем костюм аквалангиста. Друг на друга смотрели они недолго.

— Гамбург, — негромко произнес прибывший.

— Кельн, — услышал он в ответ.

Тот, который встречал, протянул рюкзак:

— Переодевайтесь.

Исмаилов, он же Авилов, быстро переоделся в сторожке в гражданское и в резиновых сапогах, плотных брюках и штормовке стал походить на того, кто его встречал. Еще при нем была большая спортивная сумка, в которую он уложил свой гидрокостюм. Встретивший наблюдал за ним. Капюшона он не снимал.

ГАЗ-69 быстро доставил их до города.

— Запоминайте: улица Саперов, дом 10, квартира 28, пятый этаж, — сообщил тот, что сидел за рулем, и, вручив ключи и сверток с деньгами, на прощание добавил: — Встречаться не будем. Если надо что-то передать туда, откуда вы пришли, звоните по такому номеру, — незнакомец вынул небольшой листок бумаги, на котором был обозначен необходимый номер. — Сообщение должно быть очень краткое и передавать его только после третьего звонка: Звонок — молчание — повесил трубку — снова звонок… Я понятно излагаю?

— Понятно…

— Обратная связь через "Немецкую волну". И еще: вот этот человек может быть вам полезен, — тот, что был в плаще с капюшоном, протянул визитку, на которой значились адрес и фамилия, и добавил: — В качестве пароля надо передать привет от Евгения Евгеньевича.

Минуту молчали. Потом человек в плаще с капюшоном спросил:

— У вас есть просьбы?

Исмаилов был к этому готов:

— Мне нужны карты города и области. Подробные, с указанием районов, улиц, дорог, в том числе проселочных.

Карты Кенигсберга и Восточной Пруссии он изучал достаточно подробно вместе с Ройтманом. Но это были немецкие карты образца 1944 года и первые советские за 1955 год. Прошло 10 лет, и это надо учитывать, многое могло измениться, тем более, что Кенигсберг — Калининград закрытый город.

Встречавший словно был готов к такой просьбе:

— Они будут в пакете, который вы найдете в почтовом ящике под номером 28 на первом этаже. Ключ от ячейки вместе с ключами от квартиры. Передам не позже завтрашнего вечера. Еще просьбы? Нет? Тогда вперед!

…Захлопнув дверь квартиры № 28, Исмаилов сделал вздох облегчения. Все позади: первое в жизни морское путешествие под водой, высадка на незнакомый берег, блуждание в лесу под дождем… Усталость была неимоверная. А что делать — возраст уже не тот.

"Два дня на ознакомление с городом, — он хорошо помнил инструктаж Ройтмана. — Что ж, посмотрим, как Советы хозяйничают на немецкой земле". Документы на имя Авилова Альберта Джавадовича, корреспондента бакинской газеты "Заря Востока" в полном порядке. Возникнут вопросы? Что ж, он готов ответить, в том числе и про родной Баку, в сентябре прошлого года он посетил его в качестве туриста и даже приобрел несколько экземпляров газеты "Заря Востока", чтобы знать, о чем там пишут. Да и до войны он хорошо знал Баку, все его уголки. Что делает в далеком от Баку Калининграде? Собирает для газеты материал о боях 20-летней давности. Где-то в этих местах, согласно придуманной легенде, погиб его отец Авилов Джавад Гургенович. Есть еще один паспорт на имя Баркая Нодара Георгиевича, уроженца города Краснодара. Но это на запас, на всякий случай.

Исмаилов достал листок бумаги, на котором был записан телефон. Отложил в сторону. То же самое сделал и с визиткой, где было указано: Лещук Аркадий Семенович, директор магазина и адрес. Хорошо запомнив, Исмаилов сразу же сжег в пепельнице и то, и другое.

Разыгрался аппетит. Исмаилов открыл холодильник и обнаружил масло, сыр, колбасу, две упаковки пельменей, заботливо оставленные для него. В шкафу на верхней полке под стеклом был хлеб, сахар и пачка индийского чая. А на нижней красовалась "Спидола" в красно-белом корпусе. Он нажал на кнопку и услышал голоса. Приемник работал.

На следующий день утром Исмаилов вышел из своей временной квартиры, чтобы немного прогуляться и купить свежие газеты. А днем обнаружил в почтовом ящике конверт с картами. Около часа он изучал их, сверяя в памяти с немецкими, образца 1944 года. Потом задумался: одному попытаться обнаружить дверь в тайник или привлечь Лещука, которого он не знает и даже в глаза не видел? Ройтман рекомендовал Лещука как человека, знающего местность, разбирающегося в ценностях и антиквариате, но, к сожалению, имеющего отношение к уголовной среде. Последнее вызывало опасения, несмотря на то, что Исмаилов когда-то тоже был судим.

Исмаилов снова глянул на карту окрестностей города. Километров десять, не доезжая поселка Пионерский, есть поворот на проселочную дорогу, — потом по ней еще три километра до берега моря и так называемой дачи Бисмарка. А если проверка? Город-то режимный… Документы у него в порядке — он из Баку, корреспондент газеты "Заря Востока". На запас есть еще один паспорт.

И он решился. На следующее утро, гуляя по центру, он остановил такси. Немолодой водитель с серьезным взглядом спросил:

— Куда поедем?

Исмаилов улыбнулся:

— Для начала по городу. Посмотрим, как советские люди осваивают немецкую территорию.

— Так вы приезжий?

— Да, я из Баку. Интересуюсь стариной. Но, наверное, после войны от крепостей и замков ничего не осталось?

— Судите сами. Показать могу.

Пару часов они кружили по городу. Исмаилов расспрашивал обо всем. При этом оценивающе присматривался к таксисту. Наконец, расплатился и, собираясь вылезти из машины, осторожно спросил:

— А от Немецких дач до города далеко?

На немолодом лице таксиста появились морщины удивления:

— Зачем вам? От них уже ничего не осталось.

— Как, вообще ничего? Жаль… Там в 45-м воевал мой отец. Я собираю материал для газеты.

— Может, я не совсем правильно выразился. Кое-что осталось. Одни постройки сравнены с землей; другие как были, так и лежат в руинах; на месте третьих какие-то учреждения. К Немецким дачам даже копатели интереса не проявляют. Если что-то ищут, то только в черте города.

Понимая, что, сказав "а", надо говорить "б", Исмаилов произнес:

— А у меня есть сведения, что одна из дач на берегу моря сохранилась. Может, съездим? Плачу два счетчика.

— Куда?

— Не доезжая Пионерского… где-то там дача Бисмарка..

Таксист снова был немало удивлен:

— Дача Бисмарка? Уж там-то точно ничего нет, одни развалины.

— А вдруг, да?..

— Ну, если хотите, поедем.

До нужного поворота на проселочную дорогу они добрались за двадцать минут. Но проселочная дорога, в отличие от главной, оказалась в очень плохом состоянии, видимо, после войны ее не ремонтировали. Таксист ехать по ней отказался. Исмаилов не настаивал, заплатил ему и попросил подождать.

Хорошо помня карту, дачу Бисмарка он нашел без труда. Но таксист был прав — дачей ее назвать можно было только условно; от нее осталась груда развалин. Исмаилова же это мало интересовало. Сараи, конюшня, доски, бревна, почерневшие не то от времени, не то от пожара войны. Дальше — дорога, что от двора ведет к морю. Короткая, но широкая, теперь уже заросшая травой. А вот и то, что он искал! Метрах в двадцати от берега он увидел строение, похожее на гараж. Часть стен и половина крыши целые, а вот ворота разбиты, снесены. Валяются на груде кирпича. Гараж? Что-то не похоже — у самого берега… Может, это ангар для лодок и катеров? Но никаких следов, говорящих об этом, нет. Если все или почти все вокруг разбито, то останки лодок должны быть. А их нет.

Перешагивая через обломки, Исмаилов пробрался к смотровой яме. Края ее были отделаны бетонными блоками. "Наверное, приличный вес был у той штуковины, для которой все это построено", — подумал Исмаилов. И вдруг! У Исмаилова перехватило дыхание: а не для этой ли чудо-техники, на которой он прибыл по морю, был построен этот ангар? Точно! Раз бетонные плиты и значительные размеры по высоте, значит, все сходится.

Вспомнились указания Ройтмана: где-то в конце смотровой ямы, в глубине, должен быть закрытый досками и кирпичной кладкой вход в тайник через железную дверь. Исмаилов потянул одну из досок, она поддалась, образуя небольшую щель. Он нагнулся — сквозь щель просматривалась кирпичная кладка. Исмаилов выпрямился, облегченно вздохнул. Полдела сделано. Кладка кирпичная на месте. Но задание Ройтмана было четким: убедиться, что цела металлическая дверь. А ее закрывает кладка. Как же до двери добраться? Как разобрать кладку? Голыми руками? Не получится. Придется привлекать кого-то еще. Кого? Только Лещука, которого он в глаза не видел. Но что делать, другой кандидатуры нет. А может, этого таксиста? "Федотов Иван Павлович, таксопарк № 1" — указано в табличке на панели машины. Найти легко, но уж больно он какой-то правильный, если можно так выразиться: чаевые не берет, не ругается, называет на вы. Проезжая мимо поста ГАИ, помахал кому-то… Нет, доверять опасно…

Аркадий Лещук с молодых лет жил по принципу "купил — продал". Объектом его неудержимого влечения был антиквариат. Три раза Лещук привлекался за контрабанду и спекуляцию, но срок (2 года и 8 месяцев) получил только однажды, перед самой войной. Это все ничего, все переносимо, хуже другое. Уроженец Одессы, он во время оккупации занимался тем же, чем и всегда. И попался, когда пытался сбыть фальшивую брошь одному румынскому офицеру. Понимая, что допросы в сигуранце ему здоровья не прибавят, быстро согласился стать осведомителем. А это уже политика, так и 58-ю статью после войны заработать можно. Поэтому в 1946-м при первой же возможности, благодаря одному корешу рванул подальше от милой сердцу Одессы и оказался на берегах Балтики. Думал, не найдут — времени ушло немало. Нашли.

В июне 1963-го, когда вся страна восторженно отмечала полет Терешковой, в комиссионный магазин, где Лещук был одновременно директором и продавцом, зашел мужчина в летнем костюме и шляпе и напомнил, что его, Лещука, подпись на договоре о сотрудничестве осталась целой и невредимой. Аркадий Лещук слабо разбирался в политике, но газеты почитывал. И то, что Румыния, полиции которой он давал согласие на сотрудничество, теперь страна, дружественная Советскому Союзу, знал. Поэтому первоначально у него было желание послать незнакомца куда подальше. Но тут же одолели сомнения: а что, если архивы сигуранцы попали к американцам или западным немцам? Он выслушал незнакомца. Тот назвался Евгением Евгеньевичем и сказал, что его, Лещука, задачей будет помочь человеку, который вскоре придет и передаст привет от него — от Евгения Евгеньевича. Придется также отслеживать все действия этого человека и немедленно докладывать о них по телефону, причем очень кратко. Свое распоряжение Евгений Евгеньевич подкрепил конвертом с деньгами.

Первой реакцией Лещука было бежать и как можно скорее. Но он понимал, если нашли в таком закрытом городе, как Калининград, найдут и в любом другом.

…Два года о Евгении Евгеньевиче никто не напоминал. И вот вчера раздался телефонный звонок.

— Здравствуйте, Лещук. Это Евгений Евгеньевич. От меня к вам никто не приходил?

— Нет, не приходил, — дрожаще-хриплым голосом пролепетал Лещук.

— Ждите и сообщайте, — на том конце провода повесили трубку.

…Когда в этот утренний час в комиссионный магазин вошел незнакомый человек и передал привет от Евгения Евгеньевича, Лещук невольно вздрогнул, хотя и ожидал его прихода. Он сразу же повесил на дверях табличку "Магазин закрыт", и они полчаса беседовали в комнатухе, которую лишь условно можно было назвать кабинетом директора. Затхлый воздух, запах не то краски, не то чего-то еще… Исмаилову захотелось поскорее уйти.

Выслушав рассказ о тайнике и двери, Лещук спросил:

— Вы уверены, что там есть что-то ценное?

— Уверен. Там экспонаты Центрального музея Кенигсберга.

— Откуда такая уверенность?

— Из надежных источников.

— Что с меня надо?

— Все для разборки кирпичной стены: кувалда или что-то похожее, а еще кирка, лопата, лом. И конечно, машина, желательно такая, которая пройдет по разбитой дороге.

— Мы пойдем вдвоем?

— Вдвоем.

— Куда?

— Скажу накануне.

— Моя доля?

— Двадцать процентов.

— Сорок…

— Тридцать…

— Пойдет.

Исмаилов поднялся, быстрым, но изучающим взглядом окинул новоявленного партнера, словно еще раз хотел удостовериться в его надежности. Потом спросил:

— Сколько времени вам нужно на подготовку?

Лещук раздумывал недолго:

— Два дня.

— Хорошо. Ровно через два дня в это же время я зайду.

Минут через десять после ухода Исмаилова Лещук набрал нужный телефонный номер. Длинные гудки… Положил трубку. Снова набрал… После третьего раза, когда на том конце провода человек отозвался, Лещук произнес:

— Он приходил.

— Буду через час, — послышалось в ответ.

Ровно через час в комиссионный магазин вошел мужчина в светлом летнем костюме и шляпе — в том же наряде, что и два года назад. Напоминание о Евгении Евгеньевиче было лишним, тем более что в магазине находились еще двое посетителей. Когда посетители ушли, Лещук повесил на дверях табличку "Магазин закрыт", и они удалились в директорскую каморку-кабинет.

Говорили недолго. Лещук во всех тонкостях доложил о разговоре с посетившим его незнакомцем.

— И что там за дверью? — первым делом спросил человек, именовавший себя Евгением Евгеньевичем. — Что он ищет?

— Говорит, что экспонаты Центрального музея Кенигсберга.

— Откуда такая уверенность?

— Не сказал.

— Себя назвал?

— Нет.

— Где расположен тайник?

— Тоже не сказал. Но скоро узнаю, когда пойдем вскрывать.

Называвший себя Евгением Евгеньевичем поднялся:

— Информируйте меня о каждом его шаге, — сказал он и, достав из внутреннего кармана пиджака конверт, положил его на стол. — Благодарю за работу!

Исмаилов шел не спеша. Анализировал встречу, размышлял. Лещук ему явно не понравился. Продавец, да еще и директор комиссионного, пусть небольшого магазина, должен обладать совсем другими манерами и внешностью. А этот… узкое лицо, хриплый неприятный голос… нет-нет, да и просачиваются в разговоре словечки из блатного жаргона. Последнее Исмаилов усвоил надолго — как-никак, отмотал почти 3 года накануне войны. Очень не хотелось, но придется довериться. Однако не только это заботило Исмаилова. Он пустился в опасное путешествие и даже не знает, ради чего. Что там за этой пресловутой металлической дверью? Драгоценности? Произведения искусства? Вряд ли… Стоит ради них такое чудо техники, как "Зеетойфель" создавать… Списки агентуры? Не успели вывезти? Это уже ближе, хотя сомнительно, что 20 лет назад картотеку агентов не успели забрать.

Так он размышлял, сидя в автобусе, в который садился, чтобы лучше изучить город. Вот автобус затормозил на очередной остановке и Исмаилов увидел… Нет, он не мог поверить: мимо по тротуару спокойно шел… шел Мастер, его сослуживец по разведшколе. Мастер за 20 лет не особо изменился.

Под влиянием увиденного Исмаилов спешно вышел из автобуса. Проследить за Мастером не составляло труда, тем более что тот совсем не опасался слежки.

Так вот где он скрывается, этот бывший связник, который в июле 1944-го исчез в Белоруссии! Раз жив, значит, высшей меры не заработал. Отсидел? Возможно. Интересно, под какой фамилией живет? А если не был осужден, а скрывался, то это просто находка! Они вдвоем без Лещука и будут разбирать кирпичную кладку. Но и это не все. Господин Ройтман скажет только спасибо, когда узнает, что в закрытом Калининграде одним агентом может стать больше.

Вскоре Мастер скрылся в дверях небольшого заведения под названием "Радио и телемастерская". Исмаилов без особого труда установил, что ее директором является Дронов Василий Андреевич. И проследить его путь до дома после работы тоже было не сложно. Сегодня суббота, а завтра в воскресенье вечером надо будет обязательно к нему наведаться.

Глава 4

ДЕЛО РАДИОМАСТЕРСКОЙ

1965 год, Калининград, 21 июня

Полковник Костров начинал рабочий день с чтения газет. Сначала, естественно, шли "Правда", "Известия" и "Красная звезда", затем местные газеты и в довершение — заслуживающие внимания статьи из зарубежной прессы, которые готовили для своего шефа переводчики. Поскольку Костров приходил на службу на час раньше положенного, то и отвлекать его от чтения можно было только в крайнем случае. В это июньское утро такой случай представился.

— Разрешите?

На пороге стоял капитан Дружинин; лицо его выглядело озабоченным.

— Заходи, Сергей Никитич, — недовольно произнес Костров, не отрываясь от чтения. — Что у тебя?

— Только что звонили дежурному. Один человек желает говорить с вами с глазу на глаз.

Костров отложил в сторону газету:

— Сколько населения в нашем Калининграде?

— Порядка 350 тысяч.

— А в целом по области?

— Раза в два больше.

— Если каждый из жителей будет разговаривать лично с начальником Управления КГБ, мне придется в кабинете ночевать.

Дружинин сделал шаг вперед:

— Простите, товарищ полковник, но я не все сказал. Человек, который пожелал с вами увидеться, хочет прийти с повинной.

— Вот как? — Костров резко поднялся, и это вызвало у него боль в боку от недавно перенесенной операции. — С повинной, говоришь… Но почему он не может сам прийти?

— Боится, говорит, что за ним возможна слежка.

— Ты сам-то разговаривал с ним?

— Так точно. Я как раз проходил мимо дежурного, когда раздался звонок.

— И что теперь?

— Этот человек будет звонить через час.

Костров прошелся по кабинету, закурил. При этом отметил укоризненный взгляд Дружинина, который говорил: "Зачем, вы же после операции?"

— Вот что, капитан, садись на телефон и, как только наш незнакомец даст о себе знать, договорись с ним о встрече. Бери машину, если надо, и вези его сюда. Похоже, тут дело серьезное. Раз пожелал с повинной, значит, придет не с пустыми руками. Задача ясна?

— Так точно! Разрешите идти?

…Через пару часов в кабинете Кострова сидел человек лет 45–50, крепкого телосложения; взгляд его был настороженным. Костров и Дружинин внимательно изучали сидящего.

— Слушаем вас, — первым заговорил Костров. — И давайте с самого начала: фамилия, имя, отчество, где родились, чем занимались. Если хотите, можете курить.

— Нет, спасибо, не курю.

— Тогда слушаем.

Минуту незнакомец собирался с мыслями. Несомненно, он знал, на что шел. Но очутиться в кабинете начальника Управления КГБ под пристальным вниманием двух солидных людей в штатском… такое воспринять было непросто. И он, нервно сжав пальцы рук, заговорил:

— Дронов Василий Григорьевич, заведующий мастерской по ремонту радио и телеаппаратуры. При рождении Заремба Николай Степанович. Родился в 1922 году в городе Витебске в семье железнодорожников. Кроме меня в семье еще старшая сестра Наталья, сводная по отцу. С детства увлекался радиоделом, ходил в радиокружок при Дворце пионеров. Потом с отличием закончил радиотехникум. В 1940-м призвали. Служил на Урале под Челябинском, а как началась война, направили в Горький, в школу младших командиров. Из нее вышел лейтенантом, командиром взвода связи. В мае 1942-го под Харьковом попал в плен.

Голод, жара, нечеловеческие условия… Решил бежать. Поймали. Думал все — пуля обеспечена. Но обошлось. Через пару дней, когда я оклемался, привели меня к одному офицеру. Он, хорошо говоривший по-русски, стал меня расспрашивать. Я ему рассказал примерно то, что сейчас рассказываю вам, соврав при этом, что мои родители были репрессированы. Он заинтересовался мной, особенно по той причине, что я хорошо знаю радиодело. И предложил…

Тут Василий Дронов смолк, а Костров закончил за него мысль:

— …идти в разведшколу?

— Да, в разведшколу. Он говорил, что война скоро закончится, а жизнь дается один раз. Я понимал, что кроме пули или голодной смерти мне ничего не светит и… согласился, надеясь, что при первой же возможности перейду к своим. Попал я в Борисовскую разведшколу под Минском. До родного Витебска было рукой подать. Но… не судьба. В сентябре нашу группу в составе четырех человек забросили под Воронеж. Цель — сбор информации о грузах, проходящих через товарную станцию. Я был в группе радистом. Пока я раздумывал, как перебежать к своим, фронт переместился на восток, и мы оказались в немецкой зоне, а вскоре и снова в Борисовской разведшколе. Мне стали доверять, сделали помощником начальника отдела радиоразведки. И только в июле 1944 года забросили снова в советский тыл в Белоруссию.

— Стоп! — прервал Костров. — Если я вас правильно понял, из-под Воронежа в разведшколу вы вернулись в сентябре 1942-го, а следующий заброс произошел только в июле 1944-го? С чем связан такой промежуток времени? В немецких разведшколах готовили ускоренно.

Дронов глубоко вздохнул:

— Я уже сказал, что стал помогать обучать радистов, мне стали доверять и зачислили в штат разведшколы. А с другой стороны, подозреваю, что меня готовили к забросу в глубокий тыл.

— Почему вы так решили?

— Мой наставник подробно расспрашивал меня о Челябинске и Горьком, где я проходил службу. Даже раздобыл карты городов.

— Наставник, это кто?

— Оберлейтенант, а впоследствии оберштурмбаннфюрер Ройтман.

— Почему впоследствии?

— С середины 1944 года некоторые армейские офицеры стали носить черную форму.

Костров и Дружинин переглянулись. Это означало понимание: в феврале 1944-го абвер прекратил существование, и все разведшколы перешли под эгиду Службы безопасности.

— Понятно… дальше, — сказал Костров.

— А дальше к лету 44-го разведшколу перевели из Борисова под Варшаву. Теперь уже было не до глубокого тыла, и меня спешно забросили в родную Белоруссию в район Полоцка под именем военного строителя Борщева Игоря Платоновича. Я был агентом-связником. Моя задача: доставка питания для раций, обмундирования, документов и денег для агентов. На этот раз повезло больше. Я сразу сдался, сказав, что готов сотрудничать. Ко мне отнеслись настороженно: как-никак это была вторая ходка за линию фронта. Но капитан СМЕРШа Мальченко поверил, и мы начали радиоигру.

Радиоигра удалась. Первая же группа, заброшенная в тыл, была обезврежена, затем еще одна. Мальченко был мной доволен. А потом… потом прямое попадание в блиндаж. Мальченко и двое из его группы убиты, один я живой.

— Стоп! — в очередной раз прервал Костров. — Все убиты, а вы?

— А я на пару минут по нужде вышел, потому и остался жив. Если честно, я испугался: все мертвые, а я… Кто бы мне поверил? Получить же пулю от своих это хуже всего. А совсем рядом мой родной Витебск. Мальченко готовил меня к встрече с одним агентом и оставил мне документы на имя Борщева. Они были в полном порядке. Благодаря им, я добрался до Витебска. Дома застал сестру, родители погибли еще в начале войны. Наталья, увидев меня, очень обрадовалась, несмотря на то, что две недели назад пропал без вести ее муж. Пошел в деревню добыть хоть что-то из продуктов и не вернулся. Или на мине подорвался, или убили — тогда за ведро картошки могли убить. Но, как говорится: не было бы счастья, да несчастье помогло. Я рассказал Наталье все о себе, сказал, что был в плену. О разведшколе, естественно, промолчал. И она предложила стать ее мужем Василием Литовченко. Люди в округе были новые, и это не вызвало подозрения. Так из ее сводного брата я превратился в ее исчезнувшего мужа. Вместо Борщева стал Литовченко Василием Григорьевичем. Наталья работала в райисполкоме и с документами все уладила. Но я понимал, что подмена может обнаружиться. Мы решили развестись. А вскоре я женился и, взяв фамилию жены, превратился из Литовченко в Дронова.

— Так у вас целый букет фамилий: Заремба — Борщев — Литовченко — Дронов, — прервал рассказчика Костров.

— Да, это так, — грустно согласился Дронов и продолжил: — В начале 46-го стали набирать желающих переехать сюда в Восточную Пруссию. Мы с женой Валентиной согласились, Наталья помогла. Обустроились. Детей не заводили, но жили нормально, пока зимой 50-го не случилась беда. Моя Валентина поздно возвращалась с работы. На нее напали, отобрав сумочку с деньгами, — в тот день выдавали зарплату. Сняли пальто, шапку, зимние ботинки… Много в то время было грабежей. Домой она пришла в одном нижнем белье, замерзшая и сразу слегла с воспалением легких. Через два дня ее не стало…

— А сестра жива?

— Жива, но я с ней не поддерживаю отношения, у нее новая семья, могут быть расспросы.

Дронов смолк, чувствовалось, что ему трудно говорить. А Костров слегка кивнул, как бы намекая, что пора бы уже рассказать о самом главном. Дронов понял:

— Все последующие годы я жил один, хотя возможность обрести семью была. И вот в минувшее воскресенье вечером ко мне зашел человек…

И Василий Дронов подробно рассказал о пришедшем по прозвищу Гюрза, который по паспорту значился Баркая Нодар Георгиевич, о разговоре с ним и о своих подозрениях, Костров и Дружинин внимательно слушали.

— Если я вас правильно понял, вы согласились работать с этим Гюрзой? — спросил начальник Управления.

— А что мне было делать? Я не поверил его россказням. Он говорил, что был осужден на восемь с половиной лет за разведшколу. Но за его деяния ему две или три высших меры полагается. Да и для человека, отсидевшего такой срок, он выглядит слишком молодцевато: лицо без морщин, все зубы целы. Если предположить, что он не был осужден, возникает вопрос: что он делал эти двадцать лет? Если был там, за "бугром", то мне с ним не по пути. Вот я и пришел к вам.

— Резонно, резонно, — согласился Костров после небольшой паузы. — А теперь подробнее об этом Гюрзе.

— Внешне привлекателен, когда-то жгучий брюнет, теперь седая шевелюра. Лицо без особых примет: ни родинок, ни шрамов. Роста выше среднего. По-русски говорит чисто, владеет немецким. Мы знали друг друга по разведшколе. Гюрза был старшим нашей группы, которую забросили под Воронеж. Жестокий и подозрительный. Но имени его я не знаю. У нас у всех были только прозвища.

— У вас какое?

— У меня Мастер.

— Почему Мастер?

— Видимо потому, что я хорошо знал радиодело. Немцы это ценили.

— А Гюрза?

— Он родом откуда-то с Кавказа. Как-то проговорился, что до войны промышлял ловлей ядовитых змей и сдачей их какому-то учреждению, где собирают змеиный яд. И ему хорошо платили.

Дружинин подал голос:

— Товарищ полковник, разрешите вопрос?

— Спрашивайте.

— Скажите, Дронов, каким образом этот Гюрза мог найти вас? Пусть все материалы по Борисовской разведшколе попали к американцам или западным немцам, но ведь там вы под фамилией Дронов не значились? И ваше нынешнее место проживания неизвестно.

Дронов пожал плечами:

— Гюрза говорил, что увидел меня случайно, из окна автобуса. Хотя я ему мало верю; может, узнал обо мне другим каким-то образом. Гюрза опытный разведчик, если судить по разведшколе. Два раза исчезал и два раза благополучно возвращался, видимо, выполнил задание. У Ройтмана он был на хорошем счету.

— Ройтман это…

— Оберштурмбаннфюрер, Ройтман был нашим наставником, непосредственно готовил нас для заброски в тыл. Я уже об этом говорил.

— А как Гюрза попал в Калининград? Город-то у нас закрытый, — продолжил допрос Костров.

— Этого он мне не докладывал.

— А что делал после отсидки, с кем сотрудничал? Тоже, конечно, не сказал?

— Нет, не сказал. Но я бы не удивился, если бы он передал привет от Ройтмана.

— Ройтмана? Того самого?

— От него…

Костров встретился взглядом с Дружининым и, слегка задумавшись, продолжил:

— Ну а теперь самое главное. О чем вы договорились с Гюрзой?

— Моя задача принимать товар, следить за его сохранностью и за тем, чтобы он попал в нужные руки.

— Товар это…

— Радиоприемник, который сдадут в мою мастерскую. Кто сдаст и что в этом приемнике, мне знать не положено.

— Интересно… А как человек, сдающий радиоприемник, обозначит себя?

— Он должен позвонить в любой рабочий день с 10 до И. Пароль: "Вам привет от вашего друга. Я хотел бы сдать в починку его приемник". Ответ: "Приносите, посмотрим". После этого человек называет марку, номер и год выпуска приемника и приносит его на общих основаниях. Получает квитанцию, а я незаметно для всех изымаю приемник и оставляю под надзором у себя в кабинете.

— А как получить назад? — спросил Костров.

— Почти также: любой день с 10 до И. Звонок и пароль: "Вам привет от вашего друга. Я хотел бы забрать его приемник". Ответ: "Приходите, заказ выполнен". Человек приходит, предъявляет квитанцию и забирает радиоприемник.

— Интересно… — Костров опять потянулся к портсигару, закурил. — Возникает вопрос: вам позвонили, назвали пароль. И когда же этот человек должен появиться? Сколько его ждать?

— Об этом ничего не сказано, как и о том, что будет внутри радиоприемника. Он может зайти в любой час работы, но именно в этот день. Моя задача следить за новыми поступлениями и, заметив нужный приемник, забрать к себе. А когда поступит звонок, от желающего забрать, поставить приемник на стенд выполненных заказов.

— Получается, товар могут забрать без вас?

— Могут и без меня. Но присматривать надо. Гюрза, агитируя, успокаивал, что риск будет минимальный.

— А оплата?

Мышцы на лице Дронова напряглись:

— Гюрза дал небольшой задаток… Можете приобщить к делу. Я не истратил ни одной копейки.

Длившийся более часа допрос завершился. Костров и Дружинин остались вдвоем, а Дронову было велено дожидаться в комнате дежурного.

— Ну, что скажешь, Сергей Никитич? — спросил полковник Костров своего помощника. — У меня впечатление такое, будто я посмотрел приключенческий фильм. Вот два дня назад ходили с женой на "Государственного преступника". Хороший фильм о нашей службе. Вот и про этого Дронова хоть кино ставь.

— Да, биография у него впечатляющая, — согласился Дружинин. — Впечатляющая, со знаком минус, если можно так выразиться.

— И какой вывод?

— Выводы будут, когда задержим Гюрзу. А сейчас? Пусть Дронов продолжает работать, но под контролем.

— Правильно. Пока Ляшенко не вернулся из командировки, бери это дело на себя. К нам в Управление пришел работать молодой сотрудник Малышкин, с отличием окончивший училище. Даю в помощь. Поэтому первое: посади его в ремонтной мастерской в качестве работника, принимающего и выдающего продукцию. Больше дать никого не могу. С фашистскими пособниками, с торговцами оружием и валютой надо разбираться. Второе: прямо сейчас по фотороботу составь вместе с Дроновым портрет этого Баркая-Гюрзы. И срочно разослать копии всем дежурным по вокзалам и аэропорту. Одновременно пусть они выяснят, когда и откуда прибыл в наш город человек по фамилии Баркая? Третье: телеграфируй в краснодарское Управление. Пусть наведут справки о проживании Баркая. И последнее: выясни, где и кем работал Дронов все годы проживания здесь? Задачи ясны?

— Так точно.

Отпустив своего помощника, Костров задумался. Несколько лет об иностранных агентах не было слышно. В конце 40-х начале 50-х в соседних Литве, Латвии, Эстонии активность проявляли агенты большей частью британские, посылаемые на связь к так называемым "лесным братьям". "Лесных братьев" давно уже нет, а береговая охрана имеет современные быстроходные катера, что практически исключает пересечение границы вплавь. И вот на тебе… Вдруг этот Гюрза пришел из-за кордона? А ведь рядом Балтийск — база Военно-морского флота. Да и сам Калининград — закрытый город. Не хочется докладывать в Москву, но придется…

В комиссионном магазине Лещука Исмаилов появился не через два дня, как обещал, а на следующий день вечером, когда посетителей не было. Лещука это смутило. Он сразу закрыл магазин и предложил пройти к нему, но пришедший остановил его и, осмотревшись по сторонам, поводив взглядом по полкам с товарами, спросил:

— А у вас найдется какой-нибудь радиоприемник, желательно современный?

Лещук пожал плечами, наклонился и с нижней полки достал "Спидолу-ВЭФ" в красно-белом корпусе.

Исмаилов взял в руки, осмотрел:

— Отлично! Ну а нельзя ли заполнить внутренности приемника какими-нибудь недорогими изделиями, можно сувенирными?

— Из янтаря пойдет?

— Пойдет. Расходы беру на себя. Изделия упакуйте в какую-нибудь тару, например в мешочек или коробочку. Но приемник при этом должен работать.

Выполнив все, что требовалось, Лещук недоуменно посмотрел на пришедшего. Тот понял:.

— Разбитие кирпичной стены временно откладывается. А что делать со "Спидолой", сейчас расскажу.

…Едва посетитель удалился, Лещук, как и положено, собрался звонить. Но легкий стук по стеклу входной двери заставил его обернуться. За дверью стоял… Евгений Евгеньевич.

— Уж не мне ли предназначается звонок? — войдя спросил он.

— Вам, именно вам, — пролепетал удивленный Лещук.

— Похвально, похвально… — Евгений Евгеньевич даже слегка улыбнулся. — Но это излишне. Я следил за вашим посетителем. Кстати, он себя так и не назвал?

— Нет, не назвал.

— Гм… этого следовало ожидать.

Лицо Евгения Евгеньевича из улыбчивого стало серьезным:

— Предлагаю пройти к вам, в ваш "шикарный" кабинет. Расскажете, о чем беседовали.

Прошло два дня, а в деле Дронова-Баркая ничего не продвинулось. Дронову никто не звонил, в мастерскую с ремонтом радиоприемника никто не заходил. Фото Баркая-Гюрзы, воссозданное на фотороботе, было разослано оперативникам, дежурившим на вокзалах и в аэропорту. Но… безрезультатно. Самое интересное, что среди прибывших в город — а вновь прибывшие в закрытый Калининград регистрировались — гражданина по имени Баркая Нодар Георгиевич не значилось.

Дружинин каждый вечер появлялся с докладом в кабинете Кострова, но докладывать было нечего. Начальника Управления это раздражало, поскольку ему, соответственно, нечего было докладывать в Москву.

— Он что, этот Гюрза, с неба свалился или из-под земли выполз, — ворчал Костров, закуривая в очередной раз.

Сергей Дружинин стоял перед ним в неподвижной позе и молча выслушивал упреки в свой адрес. На третий день он, как всегда, появился перед полковником.

— Опять по нулям? — недовольно спросил тот.

— Не совсем. Из Краснодара сообщили, что человек по имени Баркая Нодар Георгиевич действительно там проживал. Но в декабре 1963-го умер. Инфаркт.

Костров поднялся, прошелся по кабинету:

— Нечто похожее я предполагал, — негромко произнес он. — Не знаю, с какой целью наведался в наш закрытый город этот Гюрза, знаю только одно: если он прошел немецкую разведшколу, то это, как говорят в народе, "тертый калач". А по Дронову что-нибудь прояснилось?

— Прояснилось. С самого приезда в Калининград, тогда еще Кенигсберг, Дронов работал в одной из строительных организаций. Потом перешел в радиоуправление порта. Последние 10 лет трудился в своей мастерской. Везде отзывы положительные. Правда, есть нюанс…

— Что такое?

— Однажды в радиоуправлении порта произошло возгорание. Дронов не был к нему причастен, но сразу же уволился.

— Видимо, боялся, что будет разбирательство?

— Думаю, да. Могли заинтересоваться биографией всех работников и его в том числе. А там, глядишь, и подстава обнаружилась бы.

Костров достал портсигар, закурил. Опять мельком перехватил укоризненный взгляд Дружинина.

— Тебе не кажется, Сергей Никитич, что все это выглядит как-то нелогично, — выпустив струю дыма, произнес Костров. — Возьмем этого Гюрзу. С какой целью он прибыл? Первый вариант простой: если он послан иностранной разведкой, то его задача установить канал связи между агентом, работающим на нашей территории, и теми, для кого он добывает секретную информацию. Но скажи, зачем это делать здесь, в режимном городе, куда иностранцам путь закрыт, а для наших следуют проверки при въезде и выезде. Проще в Москве, Ленинграде или любом другом городе, где есть иностранные консульства, организовать тайник под мостом или под лавочкой в сквере, а не здесь в радиомастерской. Как считаешь?

— Согласен.

— Теперь второй вариант: Гюрза — обычный фарцовщик-перекупщик. Дронов не поверил, что он отбывал длительный срок. Правильно, что не поверил. Гюрза, возможно, и не отбывал его, а сразу после войны достал фиктивные документы, затаился. Тем более что он откуда-то с Кавказа, там затаиться проще. А спустя несколько лет успокоился и занялся фарцовкой. Как считаешь?

— Первый вариант более реален. Зачем Гюрзе заниматься преступным промыслом? Имея документы, пусть фальшивые, он сидел бы тихо.

Костров с минуту курил. Потом, потушив папиросу, сказал:

— Ладно, поживем — увидим. Рано или поздно кто-нибудь придет сдавать в починку радиоприемник.

Предвидение полковника Кострова сбылось. На следующий день в 10.15 последовал звонок Дронову. Звонивший назвал пароль, и уже через двадцать минут лейтенант Малышкин, сидевший в мастерской за приемщика, осматривал "Спидолу-ВЭФ" в красно-белом корпусе. Дружинин, получив сообщение от Малышкина, немедленно доложил Кострову. А на следующий день тоже в 10.15 в кабинете Дронова раздался новый звонок. Звонивший желал забрать радиоприемник.

Вечером Дружинин зашел в кабинет Кострова, держа в одной руке спортивную сумку, в другой кожаную папку. Затем вынул из сумки "Спидолу-ВЭФ" в красно-белом корпусе.

— Разрешите? — указал он на стол.

— Показывай, показывай, — начальник. Управления освободил место, передвинув насколько папок в сторону.

— Первый трофей из мастерской, — отрапортовал Дружинин.

Костров взял в руки "Спидолу":

— Для радиоприемника он явно тяжеловат.

— Все верно, товарищ полковник. Разрешите… — Дружинин аккуратно взял красно-белый трофей, снова положил на стол. Вынул из кармана небольшую отвертку, открутил несколько винтов, снял крышку корпуса:

— Вот потому он и тяжелее обычного…

Среди привычно расположенных деталей выделялся аккуратно уложенный матерчатый мешочек. Дружинин вынул его, раскрыл и стал высыпать содержимое:

— По предварительным оценкам всего-то тысяч на пять. Не густо…

Начальник Управления КГБ и его помощник молча, даже с некоторым разочарованием наблюдали за различными кольцами, браслетами, ожерельями, сделанными из янтаря.

— Вот тебе и край наш янтарный, — нарушил молчание полковник. — А где же ожидаемая капсула с микрофильмом?

— Не рискнули вложить, — сказал Дружинин. — Сначала нужно проверить на янтаре. Правильно действуют.

Костров продолжал смотреть на все, что появилось на его столе:

— Считаю, Баркая-Гюрза никакой не иностранный агент, а обычный контрабандист. Ему нужен помощник, он встречает Дронова. Тот "на крючке", отказать не в силах. Остальное соответственно. Сегодня появились изделия из янтаря, завтра появятся золото и бриллианты. Город у нас режимный, но порт работает круглосуточно, как и вокзалы, как и аэропорт. Да и жителю города выехать в любую точку Союза не проблема. Представь, в каком-нибудь городе N договариваются о крупной поставке изделий из янтаря. Приехавший из этого города, неважно кто — отдыхающий, проводник поезда или просто командированный — заходит в мастерскую и получает радиоприемник, внутри которого упакованы ювелирные изделия, уже, возможно, в золотой оправе.

— А квитанция? Деньги за товар?

— Их передать намного проще, чем сам товар. Например, на вокзале, в кафе. Ну, что скажешь? Контрабанда изделий из янтаря у нас явление довольно частое.

— Интересная версия, но…

— Что — но? Не нравится?

— Извините, товарищ полковник, но я сторонник "забугорной" версии, если можно так выразиться.

Костров разглядывал своего помощника. На лице полковника обозначилось недовольство:

— Что ж, ценю чужое мнение. Время покажет, кто из нас прав, — Костров опустился в кресло. — Ну а теперь давай главное: как, когда, кому?

— Посылку в мастерскую принес таксист по фамилии Комлев. Молодой… парень как парень, правда сотрудники угрозыска сообщили, что этот Комлев привлекался пару раз за фарцовку. Но так, по мелочам. Уголовного дела на него не заводили.

— А получатель?

— Получатель фигура более солидная, некто Богословский, звукооператор с "Мосфильма". Три дня назад приехал лечиться. Действительно, у него путевка в санаторий "Волна" на 12 дней. Вели мы его до самого санатория. Вот, — Дружинин раскрыл папку, — протоколы допросов.

Протокол допроса гр. Комлева

Комлев Юрий Валерьевич, 1937 года рождения, беспартийный, не женат, не судим, работает водителем в таксопарке № 1 гор. Калининграда.

Вопрос: Откуда у вас приемник и обнаруженные в нем изделия из янтаря?

Ответ: Меня попросил их передать один человек.

Вопрос: Что за человек?

Ответ: Мой пассажир. Он остановил такси, но едва мы отъехали, обратился ко мне с этой просьбой.

Вопрос: Местный?

Ответ: Не знаю. Он мне не докладывал.

Вопрос: Вам не показалось странным, что этот человек не решился сам передать радиоприемник, в мастерскую?

Ответ: Он сказал, что в мастерской работает человек, с которым он не хотел бы увидеться. Сказал, что они давние враги.

Вопрос: Как проходила передача?

Ответ: Мы остановились метрах в двухстах от радиомастерской. Я взял приемник, зашел, сдал, получил квитанцию и отдал ее пассажиру, который наблюдал за мной.

Вопрос: Сколько он вам заплатил?

Ответ: Чирик… А что делать, за такие бабки мне надо весь день пахать.

Вопрос: Это он (показ лица Баркая-Гюрзы с фоторобота)?

Ответ: Нет, не он.

Вопрос: Уверены?

Ответ: Уверен. У моего пассажира было узкое лицо, а у вашего ряшка будь здоров.

Вопрос: Еще были какие-нибудь приметы?

Ответ: Так сразу и не скажешь. Разве что хриплый голос. Будто пива холодного хватил накануне. Возраст… лет пятидесяти…

Вопрос: Перед тем как передать приемник, он не звонил куда-нибудь?

Ответ: Звонил с автомата. Куда? Не знаю.

Вопрос: Вы не догадывались, что спрятано в приемнике?

Ответ: Не догадывался, хотя и чувствовал, что он весит больше обычного.

Вопрос: На какой адрес был сделан заказ? Куда вы подъехали?

Ответ: Заказа не было, он остановил меня в центре города.

Прочитав протокол допроса, Костров сказал:

— Если я правильно понял, у владельца "Спидолы" три приметы: возраст под 50, узкое лицо и хриплый голос. Условно назовем его Хриплым. На фотороботе портрет составили?

— Так точно, — Дружинин достал из папки лист и протянул полковнику.

Начальник Управления внимательно рассмотрел и распорядился:

— Передайте всем нашим, пусть ищут и Баркая-Гюрзу и этого Хриплого. А теперь давайте второй протокол.

Протокола допроса гр. Богословского

Богословский Герман Михайлович, 1925 года рождения, беспартийный, женат, имеет дочь, не судим, работает звукорежиссером на киностудии "Мосфильм".

Вопрос: Вы знали, что находится в корпусе радиоприемника?

Ответ: Конечно нет. Меня попросили его забрать.

Вопрос: Кто?

Ответ: Сотрудник нашего санатория.

Вопрос: Его фамилия, имя, должность?

Ответ: Не знаю. Я вчера вечером случайно с ним познакомился. Футбол обсуждали.

Вопрос: Так, может, он, как и вы, отдыхающий, а не работник санатория?

Ответ: На нем были белые халат и тапочки — типичная одежда врача. Мы сидели на лавочке с соседом по палате и обсуждали игру "Торпедо" — "Пахтакор", которую только что показывали по телевизору. Я давно болею за "Торпедо", за Стрельцова. Сидим обсуждаем. Подсаживается этот, в белом халате, и давай расспрашивать, что и как, посмотреть ему не удалось. Потом сосед по палате удалился, а мы еще долго болтали о разном. Я обмолвился, что завтра свободен от процедур и еду в город навестить дядю, давно не виделись. А он спросил, не могу ли я заодно из мастерской забрать "Спидолу", ему работа не позволяет отлучиться. Ну разве мог я отказать врачу? Конечно, согласился. Он представился Валентином Ивановичем и передал квитанцию. Сказал, что зайдет вечером в мою палату забрать "Спидолу".

Прочитав, Костров достал портсигар:

— Твое мнение? — спросил Дружинина.

— Считаю, не врет. Мне даже стало жаль его: интеллигентный человек, испугался.

— За ним наблюдают?

— Конечно, двое наших сотрудников. Как только кто-то спросит у Богословского "Спидолу", будут брать.

Костров затянулся папиросой:

— Стоп! Ничего не пойму! — Костров едва не выронил папиросу. — Но "Спидола" в красно-белом корпусе сейчас у меня на столе! Что Богословский будет передавать этому… в белом халате?

— А мы нашли точно такую же "Спидолу", но, естественно, без изделий из янтаря. Именно ее и будет передавать Богословский.

— Что ж, неплохо, неплохо… Надо еще на всякий случай проверить дядю Богословского.

— Уже проверили.

— И что?

— Все чисто: Богословский Арсений Кузьмич, простой советский человек, бухгалтер одной из строительных организаций. Как переселенец прибыл в Калининград — Кенигсберг в июне 1946-го.

Прохаживаясь по кабинету, Костров курил, что-то обдумывал:

— Да, забыл спросить: этот Валентин Иванович внешне…

— …узкое лицо, хриплый голос…

— Вот оно как! Выходит, этот Хриплый убедился, что таксист Комлев сдал "Спидолу" в ремонт и отправился в санаторий "Волна" искать человека, который смог бы забрать радиоприемник?

— Получается так.

— Но зачем так сложно? Он что, не мог в городе найти нужного человека?

— Загадка…

— Кстати, где ты допрашивал Богословского?

— В кабинете директора санатория.

— Краснолобова?

— Так точно. Я ему представился, он понял и любезно предоставил свой кабинет. Человек он надежный, участник боев в Восточной Пруссии.

— Знаю, знаю Краснолобова Витольда Валерьяновича. Мы с супругой не раз приезжали на субботу-воскресенье отдохнуть в санаторий "Волна". При допросе Богословского сам Краснолобов, надеюсь, не присутствовал?

— Никак нет, он же посторонний.

Костров докурил, притушил папиросу:

— Что бы ни было, считаю это контрабандой. Будем передавать дело уголовке. А Дроновым и Гюрзой, которого, надеюсь, поймаем, займутся наши следователи.

Дружинин вытянулся по стойке "смирно":

— Товарищ полковник, прошу, дайте мне пару дней.

— По-прежнему считаешь, что это дело "забугорное"?

— Считаю, да.

Начальник Управления тяжело вздохнул:

— Ох, Дружинин, Дружинин… упрямый… Ты же знаешь, что работы у нас невпроворот: надо помогать белорусским товарищам находить фашистских пособников типа Мозыря, которого выслеживает Ляшенко. Из Литвы сообщают: не все "лесные братья" пойманы. А еще валютчики, торговцы оружием — оружия со времен войны предостаточно.

Костров подошел к окну, открыл створку, чтобы проветрить кабинет, где было изрядно накурено. Потом сказал:

— Если мне память не изменяет, ты, Сергей Никитич, вспоминал, что в первые месяцы службы на границе тебе все время мерещились нарушители?

— Так точно.

— Сколько времени ты у нас в Управлении?

— Чуть больше года.

— Похоже, тебе и здесь мерещатся, только не нарушители, а шпионы. Впрочем, один черт…

Дружинин молчал, глядя перед собой, а полковник Сергей Костров незаметно наблюдал за своим тезкой: "Если бы ты не был сыном моего фронтового друга, я бы разговаривал с тобой по-другому". Но тут же возникли сомнения: "А вдруг он прав?" Сомнения были обоснованы тем, что днем ранее в кабинет Кострова в срочном порядке зашел начальник радиотехнической службы подполковник Воронцов. Он был взволнован, а суть его доклада состояла в том, что рано утром дежурные его службы засекли работу радиопередатчика. Сеанс связи длился секунды — так называемый радиовыстрел, поэтому установить место нахождения передатчика не удалось. Три года никаких попыток выхода в эфир не было, и тут вдруг… Сообщить Дружинину? Значит дать шанс его версии. Нет, пока рано, пусть пару дней поработает по делу радиомастерской. А там посмотрим…

— Вот что, Сергей, — Костров закрыл окно, подошел к своему столу, сел на привычное место. — Я еду на два дня в Минск на совещание. Что делать думаешь в эти дни?

— Я предупредил Комлева, чтобы о нашем разговоре никому. А поскольку завтра он весь день свободен, поездим с ним по городу. Вдруг он в толпе опознает этого Хриплого?

Костров еще раз пробежал глазами протокол допроса, потом сказал:

— Пусть будет так. А на какой машине вы собираетесь кататься по городу?

— На пашей служебной.

— А ты меня спросил? У нас что, кроме дела Дронова и его мастерской нет других дел? — недовольно произнес начальник Управления.

Сергей Дружинин смутился:

— Что ж, поездим на такси Комлева.

— А кто платить будет?

— Я сам оплачу, — с обидой в голосе произнес Дружинин.

Костров закурил. Потом примирительно сказал:

— Ладно, не кипятись. Разрешаю взять нашу служебную "Волгу" с 9 утра до 9 вечера. И допроси Комлева еще раз, чтобы к моему приезду было что доложить.

Глава 5

ДАЧА БИСМАРКА

Но поездить по улицам города с таксистом Комлевым Дружинину не довелось. К 8 утра он заехал в таксопарк № 1, чтобы узнать адрес Комлева. У входа в диспетчерскую толпились шоферы. Сергей остановился. Прислушался к разговору: "Вчера вечером… ножом… за что? "

Когда он вошел в диспетчерскую, там были трое: мужчина лет 55 в кожаной водительской куртке, молодой парень и знакомый Сергею оперуполномоченный угрозыска Гусев.

— О, и комитет здесь! — подал руку Гусев. — Здравия желаю!

— Здравия желаю! — ответил Дружинин и спросил: — Судя по разговорам в коридоре, что-то случилось?

— Юрка замочили, — первым произнес молодой парень.

— Таксиста Комлева, вчера вечером, — поправил Гусев, тяжело вздохнул и недовольно глянул на опередившего его парня.

— Где?

— У своего дома, — пояснил Гусев и посмотрел на часы. — Извините, товарищ капитан, времени в обрез.

Я уже снял все нужные показания. Если есть желание, допросите еще раз. Но, скорее всего, это не по вашей части.

Дружинин отвел Гусева в сторону:

— Погоди, не убегай. Давай поподробнее: что случилось?

— Сидели втроем в пивбаре "Нептун". Все трое свои, с таксопарка. Ни с кем из присутствующих конфликтов не было. А часов в 11, когда стемнело, нашли: лежит Комлев за углом своего дома. Ножевое ранение в область сердца.

— Твое мнение?

— Комлев дважды привлекался за фарцовку. Но до суда не дошло, выкрутился. А недавно, по нашим оперативным данным, проиграл в карты крупную сумму.

— Думаешь, в этом суть?

— Скорее всего, так. Впрочем, следствие покажет.

Сергей окинул взглядом двух других присутствующих и тихо спросил:

— Кто эти люди?

— Молодой это Жуков Владимир, ближайший кореш Комлева, с ним находился в пивбаре. А пожилой…

Но тот, которого назвали пожилым, подошел и сам представился:

— Федотов Иван Павлович, парторг парка.

— А директор?

— На больничном.

Оперативник Гусев опять заторопился:

— Все, побежал. Если надо, звони, приезжай, — с этими словами он покинул диспетчерскую.

Сергей продолжал изучать присутствующих. Первым спросил молодого:

— Скажи, Владимир, а третьим кто был?

— Толян… механик наш Толя Вороненко.

— Где он сейчас?

— Машину чинит, директорскую.

— Иди и позови.

— Он уже давал показания оперу.

— Иди и позови! — строго повторил Сергей.

Когда они остались вдвоем с Федотовым, Дружинин предложил:

— Давайте, присядем, Иван Павлович, хоть мы и не перед дальней дорогой.

Федотов опустился на скрипящий стул, Дружинин расположился рядом.

— Первый вопрос, Иван Павлович, что вы можете сказать о Комлеве?

Похоже, Федотов не особо задумался; лишь на лбу его четче обозначились морщины:

— Начну с того, что молодежь у нас хорошая. Но…

— …в семье не без урода, — закончил за собеседника Сергей.

— …не без уродов, — поправил Федотов. — Эти Комля и Жук, так их зовут, портят нам все. Фарцуют направо и налево. Руководство хотело выгнать, но я, как парторг, вступился — парни без отцов росли.

— Фарцовка, говорите? Но у нас же в городе иностранцев нет.

— И что из этого? Наведываются то в соседние Вильнюс или Ригу, а то и подальше, аж до Питера. Да и моряков с торговых судов у нас хватает, всех не обыщешь.

— Ребята семейные?

— Если иметь в виду Комлева и Жукова, то нет. Зачем им жены? У них среди друзей красавиц хватает. Вот только каким боком к ним вчера присоединился Толя Вороненко, не пойму. На хорошем счету: жена, двое детей.

В это время дверь диспетчерской открылась, и на пороге появились Жуков и Вороненко. Анатолий Вороненко, несмотря на грязную спецовку и пахнущие смазкой руки, выглядел красивым брюнетом высокого роста.

— Садитесь, ребята. У нас будет разговор не для протокола, — сказал Дружинин и показал удостоверение. — Хоть вы уже сегодня и давали показания, должен вас еще раз допросить. Кое-что уточнить.

Федотов поднялся, хотел, было, выйти.

— Останьтесь, Иван Павлович, — удержал его Дружинин и подумал, что в присутствии парторга молодые парни врать будут меньше.

В это время в диспетчерскую заглянула молодая женщина:

— Скоро вы?

— Подожди, Татьяна, — недовольно ответил Федотов. — Минут через двадцать.

Сергей готов был забрать в Управление всех троих, чтобы капитально, под протокол, допросить, но чувствовал, что чего-то важного от них он вряд ли добьется. Но он ошибся.

— Итак, — начал он. — Вы пошли попить пивка. В честь чего?

— В честь окончания тяжелого трудового дня, — театрально произнес Жуков, но видя серьезный взгляд Дружинина, изменил тон. — Просто Юрок предложил посидеть и все. Что тут такого?

— По нашим данным, — сказал Дружинин. — Юрий Комлев имел солидный карточный долг. А тут повел пиво пить. Он что, разжился деньгами? Подкалымил?

— Что-то вроде этого…

Разговор Дружинин вел с Владимиром Жуковым — с Жуком. При этом Анатолий Вороненко сидел с угрюмым видом и молчал.

— Ну хорошо, — предложил Сергей. — Пришли, побаловались пивком. А дальше? Ничего подозрительного? Ни с кем конфликтов не было?

— Какие могут быть конфликты? В "Нептуне" вышибалой служит Боря Лыков, в прошлом чемпион области по боксу в тяжелом весе. Быстро мозги прочистит.

Сергей вспомнил: не так давно они с Геннадием Ляшенко посещали "Нептун", и нельзя было не заметить здоровенного детину, приглядывавшего за посетителями.

— Ясно. Ну а кроме вас Комлев ни с кем не общался?

— Ни с кем.

В это время заговорил Вороненко:

— Че ты, Жук, несешь? Общался он, недолго, но общался.

— С кем? — тотчас спросил Дружинин и по лицу Жука понял, что тот ему соврал.

— Ах да, вспомнил, — засуетился Жук. — Юрок среди сидящих неожиданно увидел одного знакомого фраера и подсел к нему на пару минут.

— Какие пару минут? — возмутился Вороненко. — Я успел за это время дойти до барной стойки, купить сигарет, выйти на улицу покурить и вернуться. В баре духота…

— А ты не разглядел человека, с которым разговаривал Комлев? — Сергей достал снимок Баркая-Гюрзы, сделанный с фоторобота. — Случаем, не этот?

— Нет, не он, — даже не разглядывая снимок, ответил Вороненко.

— Может, этот?

Снимок Хриплого, сделанный также с фоторобота на основе показаний Комлева, Вороненко признал:

— Вот этот подходит.

— Точно?

— Точно. У него еще голос такой хриплый, как простуженный.

"А вот это уже интересней", — преобразился Сергей и спросил:

— О чем они говорили? Слышал?

— Так, обрывками…

— И все-таки?

— Про какой-то янтарь… еще о деньгах шла речь… Юрка шумел, говорил, что за янтарь он не подписывался, за это надо доплатить.

— А почему вас это заинтересовало?

— Да потому что Комля задолжал мне "пятерик". Две недели назад занял, но не отдает. А деньжата у него, похоже, водятся.

Понимая, что пора бы и правду сказать, в разговор вмешался Жук:

— И я вспомнил. Юрка, увидев этого фраера, обрадованно воскликнул что-то вроде: "У меня есть возможность пополнить кошелек!"

Минуту Дружинин размышлял, потом сказал:

— Спасибо, ребята. Свободны. Но учтите, если возникнет необходимость, придется повторить показания.

— В третий раз? — ухмыльнулся Жук.

— Да хоть в десятый.

Как только они ушли, молчавший Федотов попросил:

— Разрешите-ка мне взглянуть на ваши снимки.

Снимок Хриплого он сразу отложил в сторону, а фото Гюрзы задержал в руках:

— Постойте… я, кажется, его помню. Да, точно! Не далее как в пятницу я возил его по городу и на Немецкие дачи, в частности на дачу Бисмарка. Там он долго пропадал, видимо, что-то искал.

— Каков он из себя? — всполошился Сергей.

— Гм… лет 45–50, выше среднего, седая шевелюра… что-то кавказское в нем проглядывает.

— Узнали бы при встрече?

— Конечно.

Дверь открылась, и уставший за день Сергей Дружинин переступил порог. Хозяйка квартиры, отступив на шаг, покачала головой:

— Десятый час… ну что же вы, Сережа, так поздно? Кто же ужинает после девяти вечера?

— Спасибо, Мария Васильевна, я не голоден, — запротестовал Сергей и готов был пройти дальше, но хозяйка квартиры преградила ему путь.

— Посмотрите мне в глаза, — почти скомандовала она и через пару секунд выдала заключение: — Я, как врач-психотерапевт с 30-летним стажем, твердо убеждена, что вы голодны.

Сергей театрально поднял руки вверх:

— Сдаюсь, Мария Васильевна. Проще обмануть детектор лжи, чем вас. Я действительно не прочь перекусить.

— Перекусить? Перекусывание — враг здорового питания! Проходите на кухню, вас ждут борщ, котлеты и компот.

Сергей снял обувь, надел домашние тапочки. В это время появился и хозяин квартиры Михаил Григорьевич.

— А я уже расставил фигуры, жду, — объявил он, имея в виду шахматы.

Сергей снимал комнату в квартире Вольских, поскольку ему, холостяку, отдельное жилье не полагалось. Михаил Григорьевич Вольский, в прошлом начальник Управления строительства и архитектуры города, был на пенсии, но в качестве консультанта регулярно появлялся на бывшей работе. Жена его Мария Васильевна, врач, тоже была на пенсии, но занималась в основном домашним хозяйством. Два года назад в автокатастрофе погиб их сын Юрий, поэтому к Сергею она относилась, как к родному, никогда не называла по имени-отчеству — только Сережа или даже Сереженька. Была еще у Вольских дочь Ирина, которая работала реставратором в Ленинграде и навещала родителей лишь в праздничные дни. К тому же, как Сергей случайно услышал от соседей, отношения у Ирины с отцом не сложились.

Большая трехкомнатная квартира, доставшаяся еще от немцев в уцелевшем доме, поначалу смущала Сергея. Он даже решил перебраться в общежитие. Но Мария Васильевна слезно воспрепятствовала этому, и Сергей остался. Вскоре привык, но возник тонкий момент. Понимая, что Мария Васильевна регулярно, несмотря на протесты, его подкармливает, он стал при уплате за квартиру давать больше, за что подвергся суровой критике врача-психотерапевта с 30-летним стажем:

— Сережа. Вы меня обманываете, вы даете слишком много.

Понимая, что женщина в домашних делах всегда права, особенно, если она хозяйка квартиры, Сергей смирился.

…Закончив трапезу, он встал и поблагодарил:

— Спасибо, Мария Васильевна, все было вкусно.

Стоявший при этом в дверях кухни Михаил Григорьевич молча сделал знак рукой, что означало: фигуры расставлены.

Они начали с Испанской партии. Сергей играл неплохо, но теории, дебютов не знал. Вольский же когда-то в далекой молодости всерьез занимался шахматами, и с дебютами у него дело обстояло лучше. Поэтому, если Сергей успешно преодолевал дебютную стадию, игра затягивалась и могла закончиться в пользу любого из играющих. Но так было не всегда. Вот и в этот вечер Сергей в дебюте потерял две пешки, а затем пришлось отдать и качество: ладью за слона. Во второй было еще хуже: чистая потеря коня. В итоге 0:2…

— Да, сегодня не мой день, — невесело вздохнул он.

— У вас на лице написана усталость. Нет… даже не усталость, а подавленность какая-то, — заметил Вольский. — Зная, в какой организации вы служите, не спрашиваю почему.

— Да нет тут секретов, Михаил Григорьевич, — сказал Сергей. — Полдня изучал Немецкие дачи, особенно дачу Бисмарка. Утомительное дело…

— Что потянуло вас на эти развалины?

— Мне надо знать, что располагалось на территории дачи Бисмарка в последние месяцы войны. Я встречался с главой Клуба поисковиков Бородецким, репортером из "Балтийской правды". Он просветил меня, сказав, что до середины лета 1944 года там располагался учебный полк немецких летчиков. А после них… после них, скорее всего, никого не было. Он, по крайней мере, не знает. Но у меня есть предположение, что после летчиков там был какой-то секретный объект.

Вольский задумался. Сергей его молчание не нарушал.

— Клуб поисковиков… знаю… — наконец, заговорил Вольский. — Его основал мой друг, ныне покойный, Анатолий Заварзин. Он считал, что раз уж Восточная Пруссия стала нашей территорией, то о ней надо знать все: когда и кем основаны города, какие здесь происходили сражения, надо знать все о замках и подземных ходах и, конечно, о Немецких дачах. И он знал все. Но сейчас к руководству клуба пришли совсем другие люди. Одним надо прославиться, другим обогатиться. Бородецкий, похоже, один из таких, хотя его газетные репортажи читаю с удовольствием. Что касается дачи Бисмарка — будем так ее называть, хотя тот же Заварзин говорил, что Бисмарк там никогда не бывал — могу сказать следующее. Когда в 1946 году я, приехав, возглавил строительное управление, остро ощущалась нехватка материалов. А город надо было восстанавливать. Вот и приходилось, добывая кирпич, рушить старые строения, даже такие ценные, как Немецкие дачи. Но с дачи Бисмарка брать было нечего — одни развалины. А вот забор сохранился, как ни странно.

— Забор! — воскликнул Сергей. — Вокруг дачи был забор?

— Был, да еще какой! Доски выше человеческого роста плотно прилегали друг к другу. А еще колючая проволока. Забор тянулся до самого моря.

— Получается, было немцам, что скрывать?

— Получается так, дорогой Сергей Никитич.

— Прятали какой-то склад?

— Причем тут склад? Для склада хватило бы и колючей проволоки. А тут дощатый забор. У немцев были большие проблемы с лесоматериалами. И уж если поставили высокий забор из досок, значит, было что скрывать. Забор мы тогда разобрали, он почти весь хорошо сохранился.

Теперь уже задумался Сергей: забор… а что за забором?

— Михаил Григорьевич, вы не представляете, какую ценную информацию я от вас получил! — негромко, но в порыве воодушевления проговорил он.

— Если хотите, могу добавить, — пожал плечами Вольский.

— Добавьте, добавьте… слушаю…

— Есть человек, который о Немецкий дачах знает больше меня…

— Кто такой?

— Некто Бруно Шульц. Знает леса и окрестности, как свои пять пальцев. Был одним из приближенных к самому Герингу, устраивал охоту ему и его гостям. Я немного был знаком с Шульцем, когда увлекался охотой. Сейчас ноги побаливают, не до охоты.

— Его что, не арестовали?

— Не тронули, и это очень странно. Единственное объяснение, что среди городского начальства и военных было много желающих поохотиться.

— Где Шульца найти?

— А вот это вопрос… я уже много лет не встречался с Бруно. Не знаю…

Настроение Сергея улучшилось.

— Еще раз спасибо, — поблагодарил он. — Я ваш должник.

— А раз должник, играем еще одну партию.

Несмотря на позднее время и намеки Марии Васильевны на досрочное завершение, эта партия затянулась и закончилась вничью.

Через два дня, прибыв из Минска, полковник Костров привычно сидел утром в своем кабинете и просматривал газеты. Увидев в дверях Дружинина с утренним, а не с вечерним докладом, Костров отложил свежий номер "Правды" и вопросительно глянул на капитана:

— Похоже, что-то накопал?

— По делу Богословского никаких подвижек, за "Спидолой" никто не приходил. Зато по другой части кое-что есть и немало.

— Садись, докладывай.

Доклад Дружинин начал с убийства таксиста Комлева. Костров спокойно слушал, курил, иногда прерывал репликами типа: "Жаль парня, но он сам выбрал себе дорогу". Когда Сергей заговорил о контакте Комлева с Хриплым, у полковника вывод был уже готов:

— Вот видишь — обычная уголовка. Гусев раскрутит. Он мужик опытный, хваткий.

Но когда речь зашла о посещении Гюрзой Немецких дач, Костров насторожился, внимательно выслушал, спросил:

— А этому пожилому таксисту можно верить?

— Он парторг таксопарка, участник войны.

Костров задумался:

— Немецкие дачи, говоришь… Я о них слышал, но особо не интересовался. У тебя есть данные о них?

Дружинин присел напротив шефа и, вынув из своей кожаной папки приличных размеров карту-схему, разложил ее на столе. Затем достал несколько поясняющих фотографий. Начальник Управления не спеша стал их рассматривать:

— Ну и зачем этому Гюрзе потребовались Немецкие дачи?

— Таксисту Федотову он сказал, что его отец воевал в этих местах и он собирает материал для газеты.

Костров оторвал взгляд:

— В этих местах боев не было. А вот где сам так называемый Баркая-Гюрза воевал, мы знаем. И на чьей стороне воевал, тоже знаем.

Начальник Управления продолжил изучать карту-схему области, на которой были обведены интересующие объекты.

— Это?.. — провел он карандашом.

— …дача Геринга, — Дружинин показал соответствующую фотографию. — Правда, как пояснил глава местных краеведов, раньше этой дачей владел кайзер Вильгельм. Но это только слухи.

— Это?..

— …охотничий домик, где рейхсмаршал, большой любитель охоты и застолья, принимал друзей. Домик сгорел, а фотография 1943 года.

— А вот это чья резиденция?

— Гауляйтера Коха. В его имении под названием Гросс-Фридрихсбург, кроме двухэтажного дворца с подземным ходом к глубокому бункеру, были еще тир, бассейн, оранжерея, различные хозяйственные постройки, парк и озеро. Сейчас от имения остался лишь домик привратника, а сама территория пребывает в запустении.

— Ну а этот красивый особняк?

— Это имение Красной графини.

— Красной графини? Слышал про такую, но информация скудная.

— Графиня, полное имя которой Марион Денхоф-Фридрихштайн, известная в свое время аристократка, род ее регулярно давал Восточной Пруссии героев. В 1944-м она была близко знакома с организаторами покушения на Гитлера. Но ее не тронули. А в январе 45-го она спешно бежала, спасаясь от нашей армии, бросив все имущество и ценности. Кстати, особняк Красной графини единственная из Немецких дач, которая сохранилась до наших дней. Там сейчас областная организация лесоводов. Остальные сгорели или лежат в руинах.

Костров оторвался от карты:

— Это к ним было паломничество кладоискателей, любителей найти спрятанные ценности?

— Так точно. Но это было лет десять назад. Сейчас как-то все поутихло.

— Поутихло, говоришь. Но ведь этот Гюрза что-то искал?

— Искал и не только тут. Есть еще один объект, о котором, похоже, все забыли. — Дружинин очертил на карте небольшой кружок. — Вот здесь… Я имею в виду дачу или имение — можно как угодно называть — самого Бисмарка. Она тоже лежит в развалинах.

Сергей достал из папки соответствующую фотографию. Костров взял в руки и быстро вернул:

— Да тут рассматривать-то нечего, одни руины.

— Дача Бисмарка находится недалеко от поселка Пионерский на берегу моря. Интересно, что Гюрза попросил Федотова остановить такси, не доезжая Пионерского, после чего исчез больше чем на два часа.

— Сокровища искал?

— Кто его знает… Но на осмотр остальных Немецких дач он затратил меньше часа.

Костров закурил, потом с оттенком торжества в голосе произнес:

— Вот видишь, все легко объясняется: у Гюрзы откуда-то появилась информация, что на даче Бисмарка спрятаны ценности. Он надеется их найти и готовит канал передачи через мастерскую Дронова. Но Дронов пришел с повинной, и канал связи провален. Гюрза лёг на дно. Вот только куда и где? Уголовка, капитан, уголовка!

Дружинин загадочно смотрел на своего начальника:

— Простите, товарищ полковник, но это не все о даче Бисмарка. Во-первых, никаких документальных подтверждений о том, что "железный канцлер" Германии Отто фон Бисмарк здесь бывал, нет. Зато есть сведения, что во время Великой Отечественной здесь располагался военно-учебный полк Люфтваффе.

— Предположим…

— Но до середины лета 1944 года.

— И что?

— А то, что после ухода летчиков здесь расположился какой-то неизвестный объект, наверняка секретный.

— Секретный? Откуда такие сведения? От местных краеведов?

— Был я у краеведов, спасибо им. Все, что я только что доложил вам, узнал от них. Встречался я с Бородецким Игорем Петровичем, главой общества. Но он не знает или делает вид, что не знает.

— Вот видишь: если такой известный в городе человек, как Бородецкий, не знает, значит, не было там никакого секретного объекта.

— Товарищ полковник, кроме общества краеведов в городе есть еще Управление строительства и архитектуры.

— Это ты к чему?

— Это к тому, что я разговаривал с Вольским, заслуженным строителем.

— У которого ты комнату снимаешь?

— Так точно…

— Знаю Михаила Григорьевича, достойный человек. Кстати, он проектировал здание нашего Управления, где сейчас сидим мы с тобой. Вольский был одним из тех, кто с 1946 года восстанавливал город.

— Он и Немецкие дачи со своими строителями посещал, решали, что подлежит восстановлению, а что сносу. Так вот, вокруг дачи Бисмарка в то время был высокий забор с колючей проволокой, который тянулся до самого берега. Я съездил, посмотрел: от дачи мало что осталось и от забора тоже. Но в некоторых местах поваленные доски забора сохранились. Скажите, зачем курсантам-летчикам высокий забор и колючая проволока?

Костров продолжал курить. По выражению лица было видно, что все услышанное произвело на него впечатление.

— Ты не пытался обо всем этом расспросить кого-нибудь из местных? — спросил он.

— Пытался, но свидетелей почти не осталось. Немцев отправили в Германию, а наши жители пришли сюда в конце 45-го, и знать ничего не знают.

— А те, кто освобождал?

— Попробуй, найди… Двадцать лет прошло, да и многие уже отошли в мир иной. Есть, правда, один человек, мне о нем Вольский говорил.

— Кто такой?

— Некто, Бруно Шульц, смотритель охотничьего двора в хозяйстве Геринга. Рейхсмаршал его очень ценил, доверял. Отец Бруно и Геринг в Первую мировую служили вместе.

— И где сейчас этот Бруно Шульц?

— А вот это вопрос… Есть сведения, что он был осужден, но, отбыв срок, вернулся сюда.

— Сюда? А не в Германию? Странно…

Замолчали. Костров, притушив папиросу, прохаживался по кабинету. Не дождавшись, что скажет начальник, Дружинин заговорил:

— Товарищ полковник, прошу до выяснения, что это за объект, не передавать дело уголовному розыску.

Костров снова опустился в кресло, раздумывал, потом сказал:

— Мало ли какой объект, война все же. Может быть, склад, может быть, что-то еще.

— Но высокий забор, колючая проволока…

Начальник Управления рассматривал назойливого помощника:

— Ладно, последний раз иду навстречу. Даю ровно сутки. Выясняй, что за объект. Но учти, я планирую прикрепить тебя к группе Ляшенко. Плохо у него идут дела, Мозыря упустил.

— Что, Ляшенко вернулся из командировки?

— Вернулся, иди, встречай.

Майор Ляшенко сидел за своим рабочим столом и рассматривал какие-то сводки. Увидев вошедшего Дружинина, он поднялся:

— Здравия желаю, товарищ Гена! — Дружинин, как младший по званию, приветствовал первым.

— Здравия желаю, товарищ Серега! — послышалось в ответ; оба улыбались.

В кабинете, кроме них, никого не было, и они могли себе позволить такие шутливые приветствия, как несколько лет назад в училище, в котором были вместе и закончили в один год. Потом их пути разошлись: Геннадий Ляшенко продолжил службу в КГБ, Сергей Дружинин — на границе, где долгое время служил его отец.

— О, а где же загар? — развел руками Сергей. — Вот тебе и южное солнце Сухуми…

— И ты, Брут… — Ляшенко тяжело вздохнул. — Галка мне уже всю плешь проела по поводу загара. Но что делать, если я уродился блондинистым…

— …скорее, рыже-блондинистым.

— Пусть так. Ну не сидит на мне загар. Год назад, когда мы отдыхали в Крыму, супруга и дочь уже через пару дней ходили, как шоколадные, а я только обгорал. Тьфу, одно мучение! Да и загорать в Сухуми было некогда. Я за пять дней в море только один раз искупался. Все из-за этого упыря…

— Что, упустили Мозыря?

— Ушел мерзавец… из-под носа ушел. Представляешь, мы его ищем в публичных местах: на рынке, на пляже, на вокзале, а он преспокойно работает санитаром в морге при городской больнице. Все, как и полгода назад, когда его искали в Белоруссии, а он в нашей области трактористом в колхозе работал.

— Что ж, Мозырю к трупам не привыкать. Много их он со своими карателями оставил, — заметил Дружинин.

— Представь, Серега, 20 лет Победы. Готовится громкий процесс над измениками Родины. Пятеро из уцелевших карателей пойманы, а главарь ушел… в очередной раз. Москва регулярно названивает, а нам доложить нечего. Костров устроил мне такую головомойку… Ну да ладно… А твои дела как?

Дружинин лишь в общих чертах доложил своему товарищу по службе обо все обстоятельствах, связанных с Дроновым, Гюрзой и радиомастерской.

— И вот, несмотря на очевидные факты, Костров считает, что это обыкновенная контрабанда и дело следует передать уголовке, а меня прикрепить к твоей группе, к делу Мозыря, — эмоционально произнес Сергей.

В отличие от него, Геннадий был спокоен. Налив из термоса в чашку чай, он отпил несколько глотков.

— Брось ты надувать щеки. Шеф всегда прав. Кстати, ты читал сегодняшнюю "Балтийскую правду"?

— Нет, не читал.

— Зря. Учись у Кострова, который начинает рабочий день с чтения газет.

— И что там, в "Балтийской правде"?

— Большая статья Бородецкого. Знаешь такого?

— Знаю, не далее как вчера, встречались.

Геннадий протянул Сергею газету. В статье под названием "Они еще ходят по нашей земле" говорилось о карателях из отряда Мозыря, что свирепствовал в Белоруссии. В конце статьи был намек, что главарь отряда Василий Мозырь, работавший трактористом в Калининградской области, до сих пор не пойман:

Ляшенко допил чай, убрал кружку и термос со стола:

— Пойми, найти и арестовать Мозыря — вот о чем думает шеф.

— Но Дронов и Гюрза были в немецкой разведшколе!

— И что? Где факты, говорящие о том, что они являются агентами иностранной разведки? Дронов здесь, никуда не денется. Им займутся наши следователи.

— А Баркая-Гюрза?

— Тоже никуда не денется… Его, как ты сказал, стерегут на вокзалах. В общем, подключайся к моей группе, к делу Мозыря. Можешь даже с этой минуты.

И Ляшенко потряс толстой папкой, лежавшей у него на столе. Это задело Сергея:

— Ты телегу впереди лошади не ставь, — огрызнулся он. — Костров дал мне сутки, чтобы выяснить относительно одного объекта. А уж если ничего не получится, подключусь к вам.

— Что за объект?

— Я и так тебе дал достаточно информации.

Ляшенко вопросительно посмотрел на друга и товарища по службе:

— Ты что, обиделся? — снова достал термос. — Хочешь чаю?

Но чай попить не получилось. На столе Дружинина зазвонил телефон. Звонил Малышкин. Сергей выслушал, сказал:

— Возвращайся в Управление. В качестве приемщика ты больше не нужен. Если что, Дронов сообщит.

Когда спустя полчаса лейтенант Малышкин предстал перед Дружининым, Сергей не без иронии спросил:

— Ну как, насиделся?

Виктор Малышкин, у которого фамилия вполне соответствовала его невысокому росту, иронии в голосе капитана не уловил, лишь недовольно произнес:

— Ох, насиделся… не по мне эта работа.

Дружинин нахмурил брови:

— Запомни, выпускник училища с отличием. У нас любая работа важна: по тебе она или нет. Ясно?

Видя смятение Малышкина, Сергей примирительно произнес:

— Ладно, не обижайся. Вот тебе следующее задание. Нужно срочно найти человека, — и он протянул лейтенанту листок бумаги, на котором было написано "Бруно Шульц".

Поручение своего непосредственного начальника Малышкин выполнил достаточно быстро. В тот же день к вечеру Дружинин имел адрес Шульца. Он совпадал с адресом, по которому значился особняк Красной графини.

— Добро, — похвалил Сергей лейтенанта. — Завтра утром едем знакомиться с этим Бруно.

…Звероферма, где работал Бруно Шульц, располагалась на небольшом отдалении от бывшего имения Красной графини, в котором нынче обосновалось Областное общество лесоводов. Адрес у них был один и тот же.

Бруно Шульца здесь знали все. Это был высокий, крепкого сложения мужчина лет 50, с окладистой белесой бородой. Когда Дружинин и Малышкин появились перед ним и представились, показав свои удостоверения, он пробурчал:

— Двадцать лет назад не посадили, так сейчас решили исправить ошибку?

По-русски Бруно Шульц говорил хорошо, но небольшой акцент чувствовался.

Дружинин и Малышкин, услышав от него напоминание о двадцатилетней давности, от неожиданности переглянулись:

— Простите, как к вам обращаться? — спросил Сергей.

— Известно как, — снова пробурчал работник зверофермы. — По имени-отчеству.

— Бруно…

— …Фридрихович.

— Бруно Фридрихович, никто не собирается вас арестовывать. Мы просим вас помочь.

— Меня? В чем?

— Давайте, где-нибудь присядем.

Они расположились на лавочке под навесом от солнца. Бруно Шульц достал небольшую трубку, набил табаком, раскурил. Малышкин взялся было за пачку "Джебола", но, помня, что Дружинин некурящий, раскрывать не стал.

— Так чем я вас заинтересовал? — спросил Шульц.

Вопросы Дружинин продумал заранее.

— Вы в свое время были у Геринга в почете?

Шульц нахмурился:

— Геринг давно осужден. Я к его преступлениям отношения не имею. И вообще, я не хотел бы говорить на эту тему.

— Никто вас ни в чем не обвиняет, — снова успокоил его Дружинин. — Скажите, вам хорошо знакомы дачи высокопоставленных особ Германии прошлых времен?

— Меня в них никто не приглашал.

— Ну а что происходило вокруг дач, помните?

— Что тут могло происходить? Приезжали, охотились, пировали. Обычно было много народу.

— А дачу Бисмарка помните?

— Ту, что у моря?

— Именно…

— Как не помнить. Пока там летчиков учили, я свободно прохаживался вдоль ограды, невысокой ограды из булыжников. А после летчиков…

— Что после летчиков?

— После летчиков туда пришли новые хозяева. Ограду усилил забор из высоких досок. Появилась колючая проволока и охрана.

— И что секретного было за забором?

Бруно Шульц сделал глубокую затяжку, выпустил струю дыма:

— Что было за забором, меня не посвящали. Но я слышал шум мотора.

— Самолета?

— Нет, вой авиационных двигателей я хорошо запомнил от предыдущих хозяев.

— Танкового?

— Похоже, танкового. Ворота, к которым вела хорошая дорога, при мне ни разу не открывались, поэтому точно сказать не могу. А дорога к морю тоже была закрыта забором.

— К морю, дорога?

— Да, небольшая, метров 100.

Дружинин и Малышкин внимательно слушали. Бруно Шульц, вспоминая, продолжал курить трубку, и трудно было сказать, какие чувства вызывали у него в душе эти воспоминания.

— А к берегу моря вы подходили? — спросил Дружинин.

— Только два раза.

— Почему именно два?

— Я это хорошо запомнил. Первый раз, когда я прошел вдоль забора и подошел к морю, меня остановил офицер в черном, очевидно эсэсовец. Он спросил, кто я такой и, узнав, что я имею отношение к Герингу, вежливо посоветовал не появляться поблизости.

— Что его так напугало?

— Трудно сказать. Может быть то, что я увидел недалеко от берега?

— И что вы увидели? — спросил Дружинин и почувствовал волнение.

— На поверхности моря, метрах в 300, я увидел… как вам сказать… что-то похожее на очень большую сигару или… на небольшую подводную лодку.

— Не надводное судно?

— Нет, это была подводная лодка. Она быстро ушла под воду.

— А второй раз? — с нетерпением спросил Дружинин.

— Второй раз, очутившись на берегу, я был свидетелем странного зрелища. Вдали по морю шел небольшой кораблик — может катер, может траулер — трудно было разобрать. И вдруг раздался сильный взрыв. Кораблик быстро затонул. А на меня тот же неожиданно появившийся эсэсовец вдруг набросился: кричал, ругался, махал кулаками, грозил, что в следующий раз отдаст в гестапо. Тогда в сентябре было строго по этой части. Арестовать могли за любую провинность.

…Они еще курили несколько минут. Потом настало время прощаться.

— Ваша информация для нас очень ценна, — сказал Сергей. — Спасибо, Бруно Фридрихович.

— Да зовите меня лучше Борис Федорович, я уже изрядно обрусел.

— Спасибо, Борис Федорович. И у меня вопрос: почему вас не арестовали в 45-м? Вы же были приближенным к самому рейхсмаршалу.

Суровое лицо охотоведа тронула едва заметная улыбка:

— Да потому что советские начальники тоже любили охоту. Они меня в обиду не дали. Вашим из НКВД я был представлен, как человек наемного труда, вроде батрака. Это у вас приветствовалось. А то, что после не уехал в Германию, так это потому, что мать у меня наполовину русская, наотрез отказалась уезжать. Да и места эти, — он повел рукой с зажатой трубкой, — для меня с детства дороги. У меня и отец, и дед были лесничими.

— Самый последний вопрос. Вы бы узнали этого офицера-эсэсовца сейчас, спустя много лет?

— Узнал бы, — не раздумывая ответил Шульц и сжал кулаки.

— Лодка? Подводная лодка? — Костров был явно не в себе. — Ты думаешь, что говоришь? А может, у этого Бруно начались возрастные заскоки?

— Да какие заскоки? Ему едва за 50. Крепкий мужик!

— Заскоки и у студентов бывают.

— Товарищ полковник, Бруно Шульц в полном здравии.

Костров задумался:

— А про размеры лодки он что говорил?

— В длину метров 10–12, в ширину метра два.

— Нет, это не лодка, это что-то вроде батискафа. О таких мизерных подлодках я не слышал. Правда, я не моряк…

— Зачем нужен батискаф на мелководье? А шум мотора за забором? Как это объяснить? А высокий забор до самого берега — что он скрывал?

— Возможно, этот объект — батискаф готовили на берегу, а потом на платформе-тягаче везли к морю. От тягача и шум мотора.

— А взрыв катера или… как его там… траулера чем вызван?

Костров закурил. В минуты, когда нужно было что-то объяснить или принять решение, он тянулся к папиросам. Но сейчас это не помогало, объяснения не было.

— Черт, знает что! Каша какая-то! Приключенческий фильм, да и только… — негромко произнес он, не вынимая папиросу изо рта. — Два часа назад я доложил в Москву, и вот на тебе… вызывают. Завтра утром вылетаю. А ты наведи получше справки об этом Шульце. У людей по-разному проявляется фантазия. У кое-кого она может быть намеренная.

В это время в приемной зазвонил телефон. В селекторе, соединяющем кабинет начальника Управления с приемной, послышался голос секретаря Маргариты Витальевны:

— Товарищ полковник, возьмите трубку. Агафонов…

Отложив папиросу, Костров снял с аппарата трубку:

— А, граница… Здравия желаю!

Это было единственное, что произнес Костров. Минут пять он внимательно слушал, не задавая вопросов. Лишь перед тем как положить трубку, тихо произнес:

— Сейчас подъедет.

Дружинин внимательно следил за выражением лица начальника. Видно было, что принятая им информация заслуживает серьезного внимания.

— Вот что, Сергей, — наконец, сказал Костров. — Отставить дачу Бисмарка. Немедленно поезжай к пограничникам. Они заметили на берегу какой-то странный объект. Выясни, что за объект. Может, он как-то связан с нашей детективной историей. Да и вспомнишь о своей былой службе.

Глава 6

ТАИНСТВЕННОЙ ЛОДКОЙ ИНТЕРЕСУЮТСЯ МНОГИЕ

Сергей Дружинин всегда с волнением переступал линию КПП у входа на территорию погранотряда. Сам он отдал несколько лет службе на границе в различных местах Советского Союза, до того как был переведен на работу в Управление КГБ. В этот раз Дружинина встречал сам начальник погранотряда подполковник Агафонов. Выше среднего роста, худощавый, с обветренным лицом и серыми проницательными глазами, он подал крепкую руку и, поприветствовав, сказал то, что и ожидал Сергей:

— Небось скучаешь?

— Есть немного, — вздохнул Дружинин. — Правда, я служил не в береговой охране, но все равно: как собака грозно залает, так сердце сжимается.

— Ясно… — Агафонов снял фуражку, вытер платком вспотевший лоб и тут же предложил: — Пойдем, покажу тебе своих следопытов.

Они зашли в одноэтажное деревянное строение, которое для пограничников служило клубом. День выдался жарким, и внутри помещения чувствовалась прохлада. На одной из лавок сидели двое ребят в форме. Увидев вошедших, они разом поднялись по стойке "смирно". Дружинин показал удостоверение, представился, и было видно, что молодые пограничники изрядно смущены: по их души пришли незнакомый капитан КГБ и сам начальник погранотряда.

— Ну, кто доложит? — строго спросил Агафонов. — Ты, Нырков, был старшим?

— Так точно, но первым заметил рядовой Зайчиков.

— Слушаем тебя, Зайчиков, — подал голос Дружинин.

Рядовой первого года службы Зайчиков был так смущен, что у него при рассказе заплетался язык. Потом настала очередь Ныркова. Тот говорил более внятно, пытался пояснить.

— Так что это все-таки было? — выслушав, недовольно спросил Дружинин. — Трактор? Цистерна? Или что-то близкое?

— Трактор, — сказал Нырков. — У него были гусеницы.

— А по-моему цистерна на гусеничном ходу. Длина-то метров десять, — Зайчиков развел руки в стороны.

Начальник погранотряда недовольно покачал головой:

— Пограничники называется… кто в лес, кто по дрова…

У Сергея мелькнула идея:

— Кто-нибудь из вас может зарисовать этот неизвестный объект?

Агафонов тут же отреагировал:

— Чего, Зайчиков, молчишь? Ты до призыва художественную школу закончил.

На молодом, почти юношеском лице Зайчикова появилась тень смущения, и он негромко произнес:

— Могу…

Появилась бумага, карандаш, и вскоре на листе обозначилось то, что Нырков и Зайчиков видели недавно во время дежурства. Агафонов строго осмотрел рисунок и передал Дружинину. Сергей с минуту разглядывал, потом сказал:

— А вы, ребята, оба правы. Если есть гусеницы, это ближе к трактору или даже танку. А корпус напоминает цистерну. Но это не трактор, не танк и не цистерна. Ближе всего этот объект похож… как вы считаете, товарищ подполковник?

— Могу ошибиться, но по-моему… это подводная лодка.

— Почему?

— В кормовой части просматривается гребной винт, а вот это, — Агафонов ткнул пальцем в верхнюю выступающую часть объекта, — чем-то напоминает командирскую рубку и перископ. Зайчиков, ты все верно изобразил?

— Так точно… — с волнением в голосе выговорил молодой пограничник. — Что видел, то и нарисовал.

Дружинин взял рисунок, поднялся:

— Спасибо, товарищи. Ваша информация для нас очень важна. Но… — он обратил взор на Ныркова и Зайчикова, — о нашей встрече, о том, что вы видели, никому! А тебя, Зайчиков, попрошу сделать копию.

Начальник Управления Костров с недоверием рассматривал рисунок:

— А погранцы наши, случаем, фантастикой не увлекаются?

— Простите, товарищ полковник, но я не разделяю вашей иронии. То, что они видели, это подводная лодка, — уверенно сказал Дружинин. — Зададим главный вопрос: куда подевалось это чудо-техники? В небо улететь не могло, провалиться сквозь землю тоже. Остается море.

— А ближайших соседей расспрашивали?

— Был я у председателя колхоза и у директора рыболовецкой артели. Показал рисунок — оба в недоумении. Ничего похожего в их хозяйстве нет и не было.

Костров поднялся, закурил, прошелся по кабинету:

— Выходит, подводная лодка… но зачем гусеницы?

— Чтобы передвигаться по суше.

— Тогда это своего рода гибрид: подводная лодка — танк.

— Для танка не хватает пушки, зато при желании лодку можно оснастить небольшими торпедами.

Костров сделал глубокую затяжку:

— Это что же получается: такое чудо-техники может у нас на побережье диверсию осуществлять?

— Похоже, так.

— Безумная идея: скрестить подводную лодку и танк.

— Великий Нильс Бор считал, что самые лучшие идеи — безумные.

Костров притушил папиросу. Присел:

— Ладно, Сергей Никитич, готов с тобой согласиться. Дело уголовке передавать не будем. К тому же служба Воронцова второй раз за двое суток зафиксировала радиопередатчик.

Дружинин с удивлением посмотрел на своего начальника, а Костров виновато произнес:

— Не успел тебе сообщить во время нашей предыдущей встречи. Короткий радиосигнал, буквально 2–3 секунды, так называемый радиовыстрел. Зайди в радиотехнический отдел к Воронцову, он просветит тебя по этой части. Теперь наша задача усложняется: лодка-танк, радиомастерская и передатчик.

— Считаю, это звенья одной цепи.

— Почему?

— Точно сказать не готов, но возьмите появление этого Гюрзы. Откуда он взялся, куда подевался? Его же ищут.

— Хочешь сказать, с этой лодки-гибрида?

— А почему нет? Вот только главный вопрос пока не ясен: зачем он прибыл? Не для торговли же янтарем?

— Может, чтобы проверить новый канал связи, теперь уже через подводную лодку?

— Тогда опять тот же вопрос: зачем нужна эта связь, если передачу информации на Запад, как вы заметили недавно, проще осуществлять не через наш закрытый город, а через города, где есть иностранные консульства? Нет, товарищ полковник, за этим гибридом лодки и танка кроется что-то еще.

— А передатчик как с этим связан?

— Здесь объяснение простое. Два варианта: первый — передает сам Гюрза; второй — передает человек, встретивший его, подтверждает, что все нормально. Мне второй вариант больше по душе. Гюрза прибыл и должен где-то жить. Обстановку в регионе он знает плохо. Значит, ему кто-то должен помочь.

— Кто?

— Кто-то более опытный, лучше знающий наши порядки.

— Логично… получается, кроме Гюрзы и Хриплого должен быть еще и третий?

— Видимо, так.

В это время послышался шум селекторной связи:

— Товарищ полковник, машина ждет, — напоминала Маргарита Витальевна.

Костров засуетился:

— Вот незадача, — ворчливо произнес он. — Вызывают в Москву по одному делу, а докладывать придется и по части лодки-призрака. Была она на нашей территории и исчезла… Ох, попадет нам… в первую очередь мне. Да еще засмеют.

Уже прощаясь в дверях приемной, Костров на минуту задержался, оглядел своего помощника, как будто видел его впервые:

— Смотрю я на тебя, Сергей, убегался ты, синева под глазами. Отдыхать надо… святой принцип: нагрузка — разгрузка. Разгрузись в воскресенье.

Дружинин молчал, он и без напоминания чувствовал, что устал за эти дни. А Костров продолжил:

— Передай Ляшенко, что ты по-прежнему работаешь по делу радиомастерской.

…Геннадий Ляшенко дожидался Дружинина в их общем кабинете.

— На подмогу пришел? — шутливо спросил он, увидев вошедшего друга и сослуживца.

— Да нет, продолжаю работать по мастерской.

— Хозяин "Спидолы" нашелся?

— Никак нет.

— Я слышал, ты Малышкина убрал из приемщиков?

— Убрал.

Ляшенко пожал плечами:

— Ничего не пойму. Ты работаешь по радиомастерской или нет?

— Работаю, но есть вещи поинтересней.

— Какие?

Сергей улыбнулся:

— Давай-ка лучше выпьем чаю. Бьюсь об заклад, что твой цветастый китайский термос полный.

В это время на столе у Ляшенко зазвонил телефон. Геннадий снял трубку, выслушал, бросил в ответ короткую фразу "Сейчас приеду" и, окинув взглядом Сергея, изрек:

— Убегаю. Чай попьем в субботу. И не только чай. У Галки день рождения, приглашает. Не все же работать!

Сергей вспомнил слова Кострова о нагрузке — разгрузке:

— Желание дамы закон. Приду, — сказал он; достал из ящика стола ту самую карту-схему, которую показывал Кострову, и снова стал ее подробно рассматривать.

Весело играл магнитофон. Окна светлой просторной комнаты, как и двери на балкон, были раскрыты настежь. Хозяйка дома, она же виновница торжества, в нарядном платье вишневого цвета, и туфлях на шпильках, хлопотала у стола. Высокая, по моде, прическа черных, как воронье крыло, волос говорила о недавнем посещении парикмахерской.

Когда Сергей переступил порог прихожей с букетом хризантем, на виновницу торжества это произвело впечатление.

— Поздравляю!

— Спасибо, Сережа! Какие очаровательные цветы!

— А это, — Дружинин протянул книгу в цветастой обложке, — для того, чтобы лучше ты кормила мужа.

Услышав разговор, Геннадий тут же возник в прихожей и, благодаря высокому росту, заглянул через плечо Гали, рассматривавшей подаренную книгу:

— О, "Блюда французской кухни"! Серега, ты сделал подарок не только супруге, но и мне.

— Что ж, тогда я рад вдвойне, — улыбнулся Дружинин.

Когда они вышли из прихожей в гостиную, где был накрыт стол, Галя сделала шаг назад, как бы рассматривая гостя в лучах солнца.

— Вот смотри, дорогой муженек, — кивнула она на Сергея. — Человек живет на берегах прохладной Балтики, а загорел, словно побывал на юге. А ты…

— Галка, уймись! Я в Сухуми летал не за загаром. Серега от природы чернявый, а я блондинисто-рыжий. Каждому свое, — проворчал Геннадий и взял Сергея за локоть. — Пошли, есть вещи интереснее загара. Гляди, какое чудо привез я из Сухуми!

Рядом со столом на тумбочке красовался небольшой, но красиво оформленный бочонок с этикеткой "Букет Абхазии". В это время в прихожей раздался звонок. Виновница торжества пошла встречать гостей, и вскоре в комнату вошли молодые мужчина и женщина.

— Знакомьтесь: Марина, Антон. А это Сергей, сослуживец Гены, — познакомила она вошедших. — Сережа, ты только представь: мы с Маришкой… пардон, с Мариной несколько лет сидели за одной партой… Ленинград, школа № 15.

"Прекрасная супружеская пара", — подумал Дружинин, незаметно разглядывая пришедших. Единственное, что его поразило — короткая стрижка той, которую представили как Марину, поскольку нынче в моде были высокие прически. Но, надо сказать, короткая стрижка хорошо сочеталась с ее темно-русыми волосами.

В прихожей снова позвонили. Возгласы, поцелуи, и в комнату вошла еще одна супружеская пара. Сергей сразу узнал Бородецкого, корреспондента "Балтийской правды", у которого он пару дней назад консультировался по поводу дачи Бисмарка. Красивая, с проблеском седины, борода, мягкий баритон способствовали тому, что такие люди, как Игорь Бородецкий, быстро и надолго запоминаются.

— О, Сергей Никитич! — радостно воскликнул Бо-родецкий, крепко пожал руку и представил: — А это моя жена Ольга.

…За столом царила непринужденная атмосфера. Именинница Галя и ее муж вдохновенно рассказывали об их последнем отпуске, проведенном в сентябре в Крыму. Ольга, архитектор по специальности, делилась впечатлениями о посещении замков в Латвии и Литве. Но больше всех "шумел" Бородецкий. Чего он только не рассказывал: о кладах, найденных в разрушенных строениях города, о подводной охоте, о футболе. А вершиной его выступления за столом был рассказ о поездке в составе делегации на Байконур — это название было у всех на слуху. Антон иногда дополнял Бородецкого по части раскопок и находок, поскольку они, друзья-единомышленники, давно занимались этим делом. Лишь Марина казалась серьезной и задумчивой. Только однажды она вспомнила веселую историю из школьной жизни. Сергей хотел рассказать что-нибудь о службе на границе, но не решился; лишь изредка задавал Бородецкому вопросы.

После Геннадий, Антон и Бородецкий пошли курить на балкон, а когда вернулись, на балкон вышла Марина. Сергей последовал за ней.

— Вы не курите? — спросила Марина.

— Нет, а вы?

— И я нет. Курить нет ни желания, ни возможности.

— Нет желания — все понятно. А почему нет возможности?

Она стояла рядом, она была лишь немного ниже его. От нее исходил запах духов. Розовая блузка и синяя юбка-плиссе удачно гармонировали. Марина слегка повернулась к Сергею, темные глаза ее загадочно блеснули:

— Информация только для работников вашего ведомства. Я инженер-испытатель. Мне часто приходится надевать гидрокостюм и нырять на глубину. Согласитесь, с такой прической, как у Галки, это будет непросто.

— У вас интересная профессия. А короткая прическа вам очень идет.

— Спасибо…

В комнате снова заиграла музыка. Голос Эдиты Пье-хи располагал к танцу. Но Сергей не решался пригласить Марину.

— У Геннадия я не раз бывал в гостях, но вас вижу впервые, — признался он.

— Мы с Галкой неделю назад случайно встретились в центре города. Ох и радости было! Столько лет не виделись…

— Так вы не местная?

— И да, и нет.

— Как вас понимать?

— Я ленинградка, работаю, как уже сказала, инженером-испытателем в конструкторском бюро. На Балтике у нас экспериментальная база. Приходится по нескольку недель проводить здесь.

— Ваш муж работает вместе с вами?

Марина подняла голову:

— Если вы имеете в виду Антона, то он мне брат, родной брат. Что касается мужа… — Марина сделала паузу; взгляд ее устремился в даль, где виднелась лента реки, пересекающей город —…был такой. Потратила два года на ничтожество. Ладно, хоть детей не осталось.

— Понятно… А ваш брат, очевидно, здешний?

— Да, Антон доцент пединститута, активный краевед. С Игорем Бородецким они давние друзья. Когда приезжаю на испытания в Балтийск, обязательно навещаю брата. Он мне самый близкий человек. Живет один. Есть еще тетя в Ленинграде, которая нас воспитала.

— А родители? Погибли на войне?

— Расскажу как-нибудь в другой раз.

В это время на балконе появился Геннадий.

— О, как вы мило воркуете, — улыбаясь, произнес он, но тут же был уведен женой со словами "Не мешай". Пришлось подчиниться.

— Похоже, именинница пришла к выводу, что ее муж несколько переусердствовал при дегустации "Букета Абхазии", — прокомментировал Сергей. Но Марина осталась серьезной.

— Есть еще вопросы? — спросила она, когда они снова остались вдвоем. — Вы, Сережа, наверное, по долгу службы каждый день задаете их своим подследственным?

Сергей почувствовал себя неловко, но, немного помолчав, примирительно произнес:

— Есть предложение поменяться. Готов быть подследственным.

Марина посмотрела ему в глаза. И, как показалось Сергею, на губах ее впервые за вечер обозначилась хитринка:

— Зачем? Мне Галка о вас уже все рассказала: что вам почти 30, что вы капитан КГБ, холост… правильно?

— Правильно. Могу к этому добавить, что невеста была, первый год моей службы на границе писала… но только первый год.

Марина по-прежнему пристально смотрела ему в глаза:

— Вы ведь не здешний?

— С Южного Урала. Есть такой город Оренбург. Но более подробно тоже в другой раз.

Марина уже улыбалась:

— И когда же этот другой раз наступит?

— Например, завтра в воскресенье. Можно пойти в кино, в парк, на пляж, дни-то стоят хорошие. Кстати, на экраны вышла потрясающая американская комедия "Этот безумный, безумный, безумный мир". Как? Согласны?

— С удовольствием!

— Сергей, а что бы вы сделали, если бы нашли клад, как герои фильма? — спросила Марина, когда они вышли из кинотеатра; шедшие впереди и за ними зрители весело обсуждали эпизоды комедии с приключениями.

— Половину послал бы матери с сестрой, а на вторую… купил машину, если бы хватило.

— Значит, у вас есть мать и сестра. А отец?

— Отец до войны служил на границе. С войны вернулся с тяжелыми ранениями и вскоре умер. Мне было И лет. Потом я закончил школу, поступил в военное училище. Далее служил на границе, как отец. А теперь здесь, в областном Управлении КГБ.

С моря подувал легкий ветерок; было еще светло.

— Как видите, я свой "другой раз" выполнил, — не то в шутку, не то всерьез сказал Сергей. — Жду теперь ваш "другой раз".

Марина остановилась:

— А вам очень хочется знать о моих родителях?

Сергей взял ее руку, она не противилась:

— Если нет желания, я не настаиваю.

— Да ладно уж, слушайте, — вздохнула Марина и огляделась вокруг, словно боялась открыть тайну:

— Мы с Антоном коренные ленинградцы. Отец был морским инженером-конструктором. В 1938 году его и всю их группу арестовали и обвинили в шпионаже.

Руководителя группы расстреляли. Но потом дело пересмотрели, и отец вернулся к своей работе. Войну встретил в Крыму и погиб в октябре 41-го. Меня, Антона и маму приютила тетя Надя, мамина сестра. А потом блокада. К счастью, нам удалось еще до нее эвакуироваться в небольшой уральский городок Верхнеуральск.

— Знаю, недалеко от моего Оренбурга.

— После войны вернулись, но без мамы. Она осталась в уральской земле. Мы с братом закончили школу, поступили в вузы. Антон в университет на журналистику, а я… догадайтесь куда?

— Наверное, в кораблестроительный?

— От вас ничего не скроешь. Как догадались?

— Вчера, стоя на балконе, вы признались, что работаете инженером-испытателем и вам приходится надевать гидрокостюм.

— Ах да… — Марина улыбнулась; после рассказа о семье к ней вернулось хорошее настроение.

Они молча прошли по скверу, вышли на набережную реки Прегель. В этот воскресный теплый вечер везде было много народу.

— Река хорошо, но я люблю море, — вдохновенно произнесла Марина. — Может, потому, что море любил отец.

— Вы сказали, что ваш отец был военным инженером. Сейчас еще добавили, что он любил море. Чем он занимался?

Улыбка исчезла с лица Марины:

— Это допрос?

— Зачем вы так… Можете не отвечать.

— Мой отец занимался глубоководными аппаратами, тем, чем сейчас занимаюсь я. Вас, товарищ капитан, устраивает такой ответ?

Он снова взял ее руку:

— Марина, ну что вы так распалились? Давайте, переменим тему.

— Нет уж, нет уж! Теперь бы я хотела узнать, чем занимаетесь вы, если это, конечно, не секрет?

Сергей шутливо приставил указательный палец к губам и тихо произнес:

— Только ради вас… Тоже глубоководными аппаратами.

— Да вы смеетесь надо мной! — воскликнула Марина, и вдруг ее обидчивый тон сменился задорным смехом.

— Что вас так развеселило? — смущенно спросил Сергей. — Считаете, что я в них не в состоянии разобраться?

— Ну что вы… Вон толстый дядечка поскользнулся на мокром асфальте и упал. А я вспомнила, как герои нашего сегодняшнего фильма падали, поскользнувшись на банановой кожуре.

Так, незаметно для себя, от глубоководных аппаратов они перешли к обсуждению увиденной часом назад американской кинокомедии.

Настало время прощаться.

— Есть предложение еще погулять, — сказал Сергей, проводя взглядом вокруг. — Пока светло, даже очень светло.

— Нет, спасибо, завтра рабочий день, а мне с утра…

— Тогда ищем такси до Балтийска.

— Сережа, не стоит, доберусь автобусом.

Он смотрел на нее взглядом человека, который не хотел отпускать. Потом робко спросил:

— Мы еще встретимся?

Марина раздумывала недолго:

— Завтра понедельник, и я занята с утра до вечера. А вот во вторник вторая половина дня у меня свободна. Я приеду, надо Антону помочь по хозяйству. Приходите часам к семи вечера, Антон будет рад с вами ближе познакомиться. У него дома увидите много интересного.

— Отлично! Давайте адрес, приду. Но могу опоздать. У меня тоже дел хватает.

…Уходя, она помахала ему рукой и улыбнулась:

— Опоздать не страшно. Не поскользнитесь только на банановой кожуре.

— О, да у вас не дом, а целый музей! — воскликнул Сергей, поздоровавшись и переступив порог небольшой двухкомнатной квартиры Антона.

Действительно, первая после прихожей комната вполне сошла бы за музей. Чего в ней только не было: на стенах висели шпаги, сабли, наконечники стрел, старинные пистолеты. На невысоком комоде под стеклом лежали монеты, фотографии, планы-карты местности. Но самым главным среди этой музейной компании бесспорно являлся стоявший в углу средневековый рыцарь.

Видя, с каким интересом Сергей рассматривает диковину, хозяин квартиры стал пояснять:

— Однажды позвонили мне знакомые поисковики. Говорят: "Купи рыцаря". Приехал, смотрю — точно, рыцарь. В одной руке держит меч, в другой Библию. Один из четырех барельефов, которые стояли на фасаде ратуши. Само здание в 44-м англичане разбомбили, а рыцарь уцелел.

— И вы купили? — спросил Сергей.

— Да нет, свои люди, бесплатно отдали. Только трактористу заплатил, чтобы из болота вытащил.

— Но он же тяжелый! Пол не продавит?

— Это кажется, что тяжелый. На самом деле он пустотелый.

Брат Марины Антон оказался не только гостеприимным хозяином, но и интересным рассказчиком.

— Раскопками, поиском подземных коммуникаций я и мои товарищи по клубу краеведов занимаемся уже лет десять, — начал он. — Под городом имеется обширная сеть разнообразных подземных сооружений, расположенных на разных ярусах на глубине от шестнадцати до семидесяти метров. Центром огромного подземного лабиринта являлись подвальные сооружения и шахта под Королевским дворцом. Оттуда галереи расходились в различных направлениях под всем городом, и даже выходили за его пределы.

Антон достал из-под стекла карту-схему подземных коммуникаций, разложил на столе перед Сергеем и грустно заметил:

— К сожалению, многое разрушено, взорвано.

— Бродить в подземельях… опасное дело, — заметил Сергей.

— Опасное. Кладоискатели, любители подземных путешествий из числа местных жителей часто бесследно исчезают.

В это время в комнате появилась Марина с большим подносом в руках. На ней был брючный костюм голубого цвета, который удачно гармонировал с ее темными волосами. На подносе было все для чаепития: заварной чайник, большой чайник с кипятком, чашки из сервиза и ажурная тарелочка с кексом и конфетами.

— Хватит разговоров. Пора чай пить, — хозяйским голосом произнесла она и кивнула на окно. — Как вам, Сережа, новые занавески?

Светлые, цветастые, летние занавески производили впечатление.

— Очень красиво, — улыбнулся Сергей. — Правда, я не видел старые. Но, думаю, и старые выглядели неплохо.

— Старые годились только на портянки, — усмехнулась Марина и кивнула на Антона: — Сам бы он еще долго не решился их выбросить.

Сергей обвел взглядом окно; при этом взор его остановился на небольшом письменном столе, стоявшем у окна. В центре стола он увидел рамку с портретом молодой женщины: белокурые волосы, улыбка, кулон на груди… Расспрашивать Сергей не решился, но его сосредоточенный на фото взгляд Марина поняла:

— Урсула Лебер, — пояснила она. — Мы познакомились год назад во время Балтийской регаты, которая финишировала у нас в Ленинграде.

— Вы увлекаетесь парусным спортом? — спросил Сергей.

— Не только увлекается, но и заядлая яхтсменка, — ответил за сестру Антон.

— И Урсула тоже?

— У нее опыта больше, — пояснила Марина. — Она участник нескольких международных гонок. Год назад у их яхты случилась поломка. Мы выручили и стали друзьями. Урсула приглашала меня к себе в Росток, но я по профилю работы невыездная. А вот Антон…

— …два месяца назад побывал в ГДР в Ростоке, — продолжил Антон.

— …и, как в песне, потерял покой и сон, — закончила Марина за брата.

От таких пояснений Антон смутился. Тронул Сергея за плечо:

— Отставить разговоры, пора за стол.

— Как скажете…

— Хватит вы, давай на ты. Маришка, не возражаешь?

— Не возражаю.

Антон спохватился:

— Слушай, Сергей, а может, по коньяку, грамм по сто. Время вечернее, ты уже не на службе?

— Ну, если за красивые занавески…

Тем временем Марина вышла в кухню, скоро вернулась с тарелкой в руках, на которой были бутерброды с колбасой и сыром.

— А коньяк? — удивился Антон.

Марина смерила его высокомерным взглядом:

— Ишь ты какой! Тебе бы и занавески, и закуски, и коньяк. Сам иди за коньяком.

Антону ничего не оставалось, как открыть буфет, который на фоне музейных экспонатов выглядел неприметно.

…Беседа за столом протекала непринужденно, почти как в недавнюю субботу на дне рождения. Сергей ожидал, что в честь состоявшегося знакомства брат с сестрой покажут какие-нибудь фотографии, например, из семейного альбома — как-никак, отец морской офицер, воевал. Но они об отце ни словом не обмолвились. Молчал Антон и о поездке в ГДР, больше рассказывая о подземных лабиринтах и раскопках. И только однажды Антон как бы невзначай спросил:

— Сергей, мне Игорь сообщил, что ты интересовался дачей Бисмарка?

— Да, это так.

— Что тебя там привлекло? Все разрушено.

— Меня интересовало военное время.

— И что Бородецкий тебе поведал?

— Что во время войны там располагался учебный центр подготовки летчиков. Тогда я ему задал вопрос: а после ухода? Он ответил, что не знает.

— Что там могло располагаться, когда наши наступали?

— Учебный центр люфтваффе ликвидировали в конце лета 44-го, а наши заняли весной 45-го.

— Ты считаешь, на даче Бисмарка могло находиться что-то еще?

— Нет ничего невозможного, есть только маловероятное, как говорил мой учитель математики.

…Когда настало время прощаться, Сергей встретился взглядом с Мариной и тихо произнес:

— Проводить?

— Спасибо, не надо. Завтра у меня дежурство с середины дня, поэтому заночую у Антона.

Как только за Сергеем закрылась дверь, Антон взял сестру за руку:

— Ты слышала? Слышала, что он сказал?

— Слышала. И что из этого?

— А вдруг он ищет то же, что и мы?

— Но на даче Бисмарка нечего искать, там одни развалины.

— Это ты так считаешь. А он считает иначе.

Марина задумалась.

— Может, позвонить Игорю? Пусть к нам зайдет.

— Неплохая мысль. Если он в редакции, то зайдет. А если дома… Ольга не любит отпускать его по вечерам.

Но в этот вечер корреспондент "Балтийской правды" Игорь Бородецкий был не дома а на работе. Статья получалась плохо. Он злился, нервно отстукивал буквы на пишущей машинке.

Зазвонил телефон:

— Да, Бородецкий! — недовольно буркнул он в трубку; минуту слушал, потом спокойно сказал: — Приду, раз такое дело.

…Когда Бородецкий услышал рассказ Антона о разговоре с Дружининым, это не произвело на него особого впечатления.

— Да он и ко мне приходил, как к главе общества краеведов, — пожал плечами репортер. — Мы мило беседовали. Я действительно не знаю, кто занимал дачу Бисмарка после ликвидации немецкого учебного центра.

— А Дружинин намекнул, что знает.

— Гм… интересно…

Антон был настроен решительно:

— Мы лазим по лабиринтам, подземным ходам, а база субмарин по логике вещей должна находиться вблизи моря и совсем не в городе.

— Почему? Тайник можно расположить где угодно, не обязательно вблизи моря, — возразил Бородецкий.

— Нет, Игорь, ты неправ. Когда слышишь разрывы чужих снарядов и бомб устроишь тайник здесь же, на месте базы. И срочно.

Бородецкий не ответил. Он достал пачку "Шипки", предложил Антону, тот взял сигарету.

— Только посмейте здесь! Курить идите на балкон, — одернула их Марина.

— Ладно, не будем, уговорила, — корреспондент "Балтийской правды" спрятал сигареты в карман и вопросительно посмотрел на Антона. — Что ты предлагаешь?

У Антона ответ был готов:

— Пошли завтра, проверим, пороемся на так называемой даче Бисмарка. Может, кроме развалин, там что-то осталось?

— Я пойду с вами! — воскликнула Марина.

— Без тебя справимся, — отмахнулся Антон.

Но сестра уступать не собиралась:

— Пойду! Речь идет о чести моего отца!

— Нашего отца.

— Тем более…

— Но у тебя завтра дежурство с середины дня?

— Тогда пойдем послезавтра.

Бородецкий успокаивающе задвигал руками:

— Тихо, милые мои, не ссорьтесь. Прежде чем решать вопрос, когда идти, надо хорошенько подумать. Антон, вспомни еще раз, о чем вы говорили с Урсулой, все подробности разговора?

Антон задумался, обратил взор на фотографию Урсулы на письменном столе, словно просил ее вспомнить вместе с ним. Потом сказал:

— В Ростоке, в отличие от Берлина и Лейпцига, мы были всего один день. Поэтому в гостях у Урсулы я провел не более двух часов.

— Припоминай, припоминай, о чем вы разговаривали?

— В основном о наших отцах. Они в начале 30-х работали вместе.

— Знаю, ты говорил. Еще о чем?

— О том, что отец дал Альфреду Леберу свою кровь.

— Тоже знаю… Ты вспоминай о войне, о подводных лодках.

— Что тут вспоминать… Урсула говорила, что ее отец надел военную форму в 1940 году, получил чин майора. В октябре 1941-го он командовал специальным отрядом в Крыму, захватившим нашу подводную лодку.

— И это знаю! Дальше… Конец войны?

— Войну Лебер закончил военным инженером в Восточной Пруссии. Там проводили испытания новой немецкой подводной лодки. Мини-лодки.

— Где?

— Если бы знать… Всю документацию по результатам испытаний пришлось спешно положить в тайник. По словам Урсулы, ее отец очень сожалел, что в тайнике остался и его дневник, который он вел и до войны, и во время войны.

— Так-так… дневник, это уже интересно. Но и о нем ты ранее говорил. Еще? Что еще? Вы с ней на русском или на немецком общались?

— Урсула преподает русский язык в технической школе, — вмешалась в разговор Марина. — Мы с ней во время регаты говорили по-русски, хотя я могу и по-немецки.

— Может, еще что-то? — не унимался Бородецкий.

И Антон вспомнил:

— Еще она рассказывала, что к отцу в конце 50-х тайно приезжал кто-то из Западной Германии. Агитировал переехать, обещал, что конструктор Лебер будет продолжать заниматься подводными лодками.

— О, это уже что-то новое! — воскликнул Бородецкий. — И конструктор Лебер…

— …наотрез отказался. Он себя чувствовал больным человеком.

— В каком году он умер?

— Лет 8 назад.

Корреспондент "Балтийской правды" снова полез за сигаретами. И опять, встретив осуждающий взгляд Марины, опустил пачку в карман пиджака.

— Подведем итог. Если Леберу предлагали снова заняться субмаринами в ФРГ, значит, тайник и лежащая в нем документация, пусть 20-летней давности, может представлять интерес для западногерманской разведки. И КГБ, похоже, начинает этим интересоваться. А теперь вопрос вам, уважаемые товарищи-поисковики: не страшно быть между молотом и наковальней?

— А что тут такого? — возразила Марина. — Янтарную комнату ищут все, кому не лень: КГБ, милиция, журналисты. Искусствоведы. Почему же нам, своей маленькой группой нельзя искать тайник? Документация, хранимая в нем, нужна в первую очередь нам, инженерам, создающим новую подводную технику.

Бородецкий изобразил улыбку и сделал два легких хлопка ладонями:

— Браво, Мариночка! Здорово! И было бы вдвойне здорово, если бы ты разрешила нам покурить.

— Хватит тебе насчет курева! — нервно произнес Антон. — Идем мы или нет?

— Идем! — решительно заявила Марина. — Послезавтра вечером.

— Послезавтра так послезавтра, — согласился Бородецкий. — Предлагаю собраться здесь же в 18.00. Ночи светлые, времени хватит.

— А машина? Не пешком же идти?

— Возьму у тестя. Он все равно в отъезде, — заверил представитель прессы.

После этого взор его коснулся стола, на котором красовалась недопитая бутылка коньяка.

— О, товарищ капитан человек скромный. Как и на дне рождения Галины потребляет умеренно.

— Правильно делает, — заметила Марина.

Бородецкий устало улыбнулся:

— А нам что делать? Наливай, Антоша, выпьем по рюмахе за успех безнадежного дела.

Профессор Балезин в дни сессии уходил с кафедры последним. Как заведующий он подписывал различные бумаги, проверял экзаменационные ведомости и еще раз просматривал по записям на отрывном календаре то, что предстоит ему на завтра. А вот и последний документ — его, Алексея Балезина, служебная записка на имя проректора по хозяйственной части о включении кафедры в число тех, кому выделены средства на ремонт. У-ух… наконец-то, выделили.

Балезин взял в руки портфель, с которым не расставался последние 10 лет, и собрался было шагнуть к входной двери, как зазвонил телефон.

— Слушаю… — Алексей Дмитриевич недовольно снял трубку, но, услышав знакомый голос, переменился в лице. — В Москве? Прекрасно! Давай срочно ко мне! Как? Сегодня же вылетаешь?.. М-м… да… Ну хоть на пару часиков? Если домой, то поужинаем и по сто с прицепом… Нет? Жаль… Может, хоть на кафедру заглянешь? Что, приедешь через полчаса? Отлично! Ты у меня в институте бывал, но на всякий случай: корпус "Б", аудитория, она же кабинет, 335. Давай, жду!

Балезин положил трубку, снова опустился в кресло. Давненько они с Костровым не виделись.

…Рукопожатия и объятия были крепкими. Усадив друга и однополчанина за стол, Балезин подошел к шкафчик, который граничил с большим шкафом, полным, книг, достал бутылку коньяка, две рюмки и плитку шоколада.

— Хоть в нашем институте такое не приветствуется, но рискнем, — он открыл бутылку и разлил коньяк в рюмки. — За встречу и прошедшее 20-летие Победы!

После того как они выпили, Костров спросил:

— Ну и как вы отметили?

Балезин снова наполнил рюмки:

— Прежде чем меня допытывать, скажи-ка лучше Сергей Петрович, почему ты на 20-летие не прибыл? Совет ветеранов нашей бригады высылал приглашения всем иногородним, в том числе и тебе?

Костров глубоко вздохнул:

— Очень сожалею, но угодил на операционный стол. Камни желчного пузыря давно мучили. Потом две недели восстанавливался. И все это в начале мая.

— Понятно… Знал бы ты, с каким размахом все отметили! Солнечный день, скверик у Большого театра, цветы, улыбки, слезы радости, воспоминания! Не понимаю, почему раньше нельзя так было праздновать Победу?

Балезин открыл ящик стола, достал несколько фотографий и разложил перед своим фронтовым товарищем.

— Ух ты… это же… а это… не узнал бы… — Костров эмоционально реагировал на каждый снимок и неожиданно спросил: — Слушай, Алексей, а нашего общего знакомого, летчика-разведчика, того, что "Саламандру" обнаружил, ты не встречал?

— Званцева имеешь в виду?

— Его самого…

— Почти не встречал.

— Что значит — почти?

— Года три назад после футбола спускался я по лестнице Лужников и увидел его метрах в тридцати ниже.

— И ты не подошел?

— Подойдешь тут… народу тьма: "Спартак" — "Динамо" играли. Я его не упускал из виду до самой "фрунзенской", а потом он вдруг исчез из поля зрения. Может, где-то в ближайших домах от метро жил?

— До "Фрунзенской"?

— "Спортивная" и "Ленинские горы" были закрыты. Как-никак, 100 тысяч на трибунах.

Помолчали.

— Как семья? Как Ольга Сергеевна? — спросил Костров.

— Сын — полковник, служит. Где? Ты знаешь. Дочь лечит глазные болезни. Внуки — студенты. Что касается Ольги, то для нее одна отрада — дача. Видел бы ты, какие цветы она выращивает… Ну а твои как?

— Сын — механик, ходит на судах. Только что вернулся из загранплавания. Супруга — по хозяйству, а я… если выпадет свободный денек — на рыбалку. Приезжай, порыбачим. Какие планы на лето?

— В Кисловодск собираемся подлечиться.

— Зачем в Кисловодск? Давайте к нам! У нас на Балтике прекрасные санатории.

Балезин снова разлил коньяк.

— А что, это идея. Ольга жару не любит. Попробую уговорить. А путевки?

— Положитесь на меня.

Костров посмотрел на часы. Запас по времени еще был.

— Слушай. Алексей Дмитриевич, — виновато произнес он. — Я к тебе еще и по делу.

— По делу? Излагай.

— Дай слово, что смеяться не будешь?

Балезин отщипнул кубик шоколада и, понимая, что его ждет что-то необычное, улыбнулся:

— Честное пионерское!

Улыбнулся и Костров, но как-то грустно, но уже в следующий миг лицо его стало серьезным:

— Насколько мне известно, ты заканчивал войну в Восточной Пруссии?

— Так точно, в Восточной Пруссии.

— Вопрос к тебе, как к работнику госбезопасности: ты ничего не слышал о миниатюрных немецких подводных лодках?

— Слышал.

— Можно подробнее?

— Можно. Сам я лично не встречался, но помню: однажды ко мне попала докладная записка замначальника оперативного управления 3-го Белорусского фронта… гм… забыл фамилию…

— Не важно…

— В ней говорилось, что наши бойцы не раз видели что-то похожее на миниатюрные подводные лодки. В первом случае солдат видел, по его словам, всплывшее на реке большое бревно. Обстрелял, но оно ушло под воду и больше не появлялось. Второй случай серьезнее: у самого моста всплыла настоящая подводная лодка, но малых размеров. Это было ночью. Увидевший лодку патрульный поднял тревогу. Прибежал целый взвод. Стреляли, кидали гранаты… А она спокойно погрузилась и ушла по течению в сторону моря. Но это была лодка — настоящая подводная лодка, все видели. Такие вот воспоминания.

Костров достал из кармана сложенный вчетверо листок, развернул:

— Вот это бревно несколько дней назад всплыло на наш Балтийский берег.

Балезин с интересом глянул на творение пограничника Зайчикова:

— А это что такое? — указал он на гусеницы.

— Гусеничный движитель. Надо же по берегу как-то передвигаться.

Алексей Дмитриевич слегка тряхнул головой, словно попытался отогнать нелепые мысли:

— Так она что, вышла на берег?

— Именно на берег. Ее видели двое пограничников.

— Почему не захватили?

— Как ее захватишь? Это же не весельная лодка, она из металла. К тому же был сильный туман. Они патрулировали береговую линию и наткнулись на эту лодку-танк. А когда обратно возвращались, лодки уже не было.

Балезин молчал, обдумывал; потом сказал:

— Но ведь лодка кого-то привезла или увезла?

— Знаю, ищем…

Балезин еще раз посмотрел на рисунок:

— Оригинальное решение. Может, это еще от немцев с времен войны?

— Не знаю. Все может быть.

— Тебе надо проконсультироваться со специалистами по малым подводным объектам. Есть у вас такие, например, в Балтийске?

— Есть, проконсультируюсь.

— А как в "конторе" отнеслись? Ты наверняка доложил об этом призраке?

— Доложил, хотя вызывали по-другому делу. Как отнеслись к сообщению о лодке-танке? Спокойно, разносов не было. Теперь при Шелепине другие методы работы, не то, что десять лет назад. Но обязали регулярно информировать о ходе расследования.

Зазвонил телефон, Алексей Дмитриевич снял трубку:

— Слушаю… Дорогая, не сердись, скоро буду. Костров Сергей Петрович прибыл… у меня в кабинете… Почему не к нам? Боится на самолет опоздать.

— Все. Побежал, — не выдержал Костров. — Ольге Сергеевне низкий поклон. А это лично для нее.

И он протянул Балезину небольшую коробочку. Алексей Дмитриевич с интересом раскрыл — там были бусы из янтаря.

— Ох, какая красота… зачем ты…

Но его фронтовой друг полковник Костров уже бодро шагал по коридору института.

— Алло? Олег Николаевич?

— Он самый, — послышалось на другом конце провода.

— Здравия желаю, Костров!

— О, сколько лет, сколько зим… Как здоровье?

— Нормально, почти нормально. Ты извини, что отвлекаю.

— Ничего, ничего… На рыбалку не собираешься?

— Рад бы. Да не получается. Пока не получается. Слушай, Олег Николаевич, нам надо проконсультироваться у ваших специалистов, а еще лучше — у тебя. Примешь?

— Приезжай, желательно под вечер, часов в семь. Днем у нас тут испытания.

— Понял. А если приедет кто-нибудь из моих сотрудников?

— Что за вопрос? Рад буду познакомиться.

Костров положил трубку, глянул на стоявшего рядом Дружинина:

— Слышал?

— Слышал. Связь хорошая.

— А раз так, поезжай к семи часам в Балтийск. Отдел № 250, руководитель Доброгоров Олег Николаевич. Он расскажет тебе все, что знает о малых подводных лодках. Мы с ним старые знакомые.

…Доброгоров оказался высоким представительным мужчиной с густой копной седых волос; клетчатая рубашка с коротким рукавом открывала его большие сильные руки. Он любезно принял Сергея, указав на мягкое кресло. Сам расположился напротив.

— Нескромный вопрос, Олег Николаевич, — начал беседу Дружинин. — Судя по комплекции, вы, наверное, занимались борьбой?

Доброгоров звучно рассмеялся:

— Я? Борьбой? Ну что вы… я только борюсь за свои научно-технические идеи. Что касается спорта? Было… занимался легкой атлетикой. Метал сначала диск, потом молот.

Лицо Доброгорова быстро стало серьезным:

— Так что вас интересует?

— Меня интересуют малые подводные лодки.

Олег Николаевич поднялся, подошел к шкафу. Достал две увесистые папки:

— Малые или сверхмалые?

— И то, и другое, — ответил Сергей, хотя, говоря честно, не знал между ними различий.

Начальник отдела № 250 на минуту задумался, потом сказал:

— Давайте так. Я не располагаю достаточно временем, поэтому расскажу вам только самое основное. Если пожелаете углубиться, дам почитать материалы "Для служебного пользования". Идет?

Дружинин утвердительно кивнул.

В это время зазвонил телефон. Доброгоров взял трубку:

— Слушаю… нет, продолжайте… я сказал, продолжайте! Надо закончить сегодня!

Положив трубку, Доброгоров глубоко вздохнул:

— Так на чем мы остановились?

— На малых подводных лодках.

— Ах да… так вот, речь идет о подводных лодках типа "М" — "Малютка". Их стали выпускать с осени 1932 года, оснащали все флоты, — Доброгоров открыл папку, — достал фотографию лодки. — Вот, подводная лодка "Малютка" серии У1-бис. Главные технические показатели следующие: скорость подводного хода до 7 узлов, надводного до 13; водоизмещение: надводное 161, подводное 201 тонна; длина 32 метра, экипаж 17 человек; автономное плавание 10 суток; вооружение: два носовых однотрубных 533-мм торпедных аппарата и одна 45-мм универсальная полуавтоматическая пушка. Как? Интересно?

Не дав Дружинину ответить, Доброгоров продолжил:

— Горько констатировать, но подлодки типа "Малютка" не оправдали себя. Из 50 построенных до войны лодок только одной из них, что на Черном море, удалось дважды применить оружие и оба раза безрезультатно. А те, что на Тихом океане, вообще в боевых действиях не участвовали. Но у "Малюток" были и достоинства. Первое: возможность транспортировки по железной дороге. А второе: такие лодки вели разведку, доставляли небольшие десанты и грузы.

Сергей понял, что к объекту, который засекли пограничники и рисунок которого лежит у него в кармане куртки, подводные лодки типа "Малютка" не имеют никакого отношения. Но слушать такого человека, как начальник отдела № 250, было интересно.

— Спасибо, — поблагодарил он. — Но я хотел бы услышать о совсем малых подводных лодках.

— О мини-субмаринах?

— Что-то вроде этого.

Снова зазвонил телефон.

— Слушаю! — почти закричал в трубку Доброгоров. — Нет, не разрешаю… никакой самодеятельности. Все!

Немного успокоившись, Олег Николаевич открыл вторую папку, достал несколько фотографий.

— Вот, полюбуйтесь. Это мини-субмарины. Надо отдать должное нашему противнику в войне. Мини-субмарины были у англичан и японцев, но наиболее боеспособные были созданы немцами. Пример — подводные лодки типа "Зеехунд", по нашему "Тюлень". Это серия сверхмалых лодок, которые были разработаны в конце войны. Собирались они на верфях в Киле, Эльбинге, Ульме. Они могли за 6–7 секунд погрузиться на глубину 5 метров. Интересно, что взрывная волна от глубинных бомб таким подлодкам была не страшна, их просто отбрасывало в сторону.

Сергей рассматривал фотографии.

— Подлодки "Зеехунд" трудно было пеленговать, и они хорошо подходили для решения диверсионных задач, — продолжал Доброгоров. — С января по май 1945 года "Тюлени" потопили девять судов союзников, еще три судна были повреждены. Но и более тридцати "Тюленей" было потоплено. После войны нам удалось захватить шесть недостроенных субмарин "Зеехунд", и вскоре состоялся спуск на воду адаптированной для нужд нашего флота трофейной мини-подлодки типа "Зеехунд".

Внимательно прослушав, Дружинин понял, что пора перейти к главному:

— Олег Николаевич, а здесь на Балтике "Тюлени" появлялись?

— Может, и появлялись, но в боях не участвовали. Это точно. Их немцы могли использовать для вывоза из Восточной Пруссии документов, золота, произведений искусств. Морские каналы позволяли это делать.

Дружинин достал аккуратно сложенный вчетверо листок, развернул.

— Что это? — удивленно спросил Доброгоров.

— Это лодка-танк.

Руководитель отдела № 250 взял в руки лист с рисунком, надел очки, чтобы лучше рассмотреть.

— Это что: рисунок военного времени?

— Никак нет, рисунок выполнен два дня назад.

— С натуры?

— Почти…

И Сергей подробно, во всех деталях рассказал историю с пограничниками. Теперь уже Доброгоров внимательно слушал собеседника.

— Уму непостижимо… — негромко произнес он, когда Сергей закончил, — хотя… хотя у меня были сведения, что немцы пытались создать нечто подобное, но только в одном экземпляре. Правда… где один, там и два.

Доброгоров снова внимательно вгляделся в рисунок:

— Мини-субмарины с гусеничным движителем… оригинальное решение, надо отдать им должное. Для спуска на воду не нужно ни специальных стапелей или тележек, ни привлечения вспомогательного персонала. Такой аппарат может быть спущен на воду в любом месте и, в случае необходимости, выйти на берег. Но сама идея субмарины-танка принадлежит не немцам, а итальянцам. Еще в Первую мировую они создали катер-танк, который даже пустил две торпеды по австрийскому линкору. Что было дальше с этим катером, не знаю. Но техническое решение заслуживает внимания.

— Олег Николаевич, а у нас были свои разработки по части мини-субмарин? — спросил Дружинин.

Доброгоров достал из папки еще одну фотографию, и только когда Сергей ее внимательно рассмотрел, начал пояснять:

— В Советском Союзе первой сверхмалой подводной лодкой можно назвать субмарину "Пигмей". Правда, лодка так и не стала массовой. Был изготовлен только один образец, который во время войны угодил в лапы фашистов.

В это время в очередной раз зазвонил телефон. Сергей следил за разговаривающим начальником отдела и понимал, что тот на взводе.

— Ведь я же запретил… запретил проводить сварочные работы! — почти кричал Доброгоров.

Положив трубку, он несколько секунд глубоко дышал. Потом недовольным голосом сказал, обращаясь к Дружинину:

— Простите, Сергей Никитич, но я должен бежать. Там у нас авария. Давайте завтра в любое время.

Доброгорский поднялся, сложил фотографии в папки, которые вернул на их место в шкафу. Подал на прощание руку и сказал:

— Если вас интересует "Пигмей", рекомендую обратиться к инженеру Каретиной. Она о нем знает больше других.

— Инженер Каретина? Она час назад закончила работу, — солидный мужчина в синем халате оторвался от своих приборов и расчетов и окинул взглядом Дружинина. — Где найти? Наверное, на пирсе. Она у нас заядлая яхтсменка.

Пирс, как и причал для катеров и яхт, был небольшой, видимо, им пользовались только свои, кто здесь работал, да приезжие, проводившие частные испытания. Сергей прошелся по дощатой поверхности причала до самого края, выходящего в море, всмотрелся в даль. Четыре яхты не спеша скользили по стихающей к вечеру водной глади. Неожиданно одна из них круто повернула в сторону причала, и уже через пару минут Сергею кто-то махал рукой. Вскоре он понял кто. А когда этот "кто-то", привычно пришвартовав яхту, соскочил на дощатый причал и, стряхнув водяные брызги, откинул капюшон спортивной куртки, Дружинин понял, что не ошибся.

— Здравствуйте, Сергей!

— Мы разве не на ты?

— Ах да, забыла, прошу извинить… здравствуй, Сережа! — Марина улыбалась. — Но какими судьбами?

— Ищу инженера Каретину.

— И как, нашел?

— Нашел, хотя не предполагал, что инженера Каре-тину зовут Марина.

— Эх ты, а еще КГБ, — рассмеялась Марина; в этот теплый вечер настроение у нее было преотличное.

В это время на палубе яхты показался молодой парень. Одет он был примерно так, как Марина: спортивная непромокаемая куртка с капюшоном, вязаная шапочка и спасательный жилет.

— Товарищ капитан, не забудьте сумку, — он подал Марине большую спортивную сумку.

— Спасибо, Денис, — поблагодарила она и добавила: — На сегодня все. Приведешь яхту в порядок.

— Есть привести яхту в порядок, — отозвался тот, которого звали Денис.

Когда Сергей с Мариной немного отошли от места швартовки яхты, Сергей с иронией в голосе спросил:

— Это что еще за "юнга Северного флота"?

— Это мой матрос, — не без гордости ответила Марина.

— Ясно, что не солдат. Но почему "мой"?

— Потому что я яхтенный капитан. А Денис матрос, для которого мое слово на яхте — закон.

— И давно тебя сделали яхтенным капитаном?

— Я сама себя сделала. Три года, прежде чем им стать, я сама была матросом, набирала часы плавания. А после сдавала экзамены на яхтенного капитана. Со второго захода сдала. Это считается хорошо, поскольку многие сдают по 4–5 раз.

— Здорово! — констатировал Сергей. — Выходит, мы теперь с тобой два капитана. Читала?

— Читала…

— А как ты меня увидела, расстояние до пирса большое? — спросил Сергей.

В ответ Марина привычным движением скинула с плеча свою спортивную сумку и, расстегнув молнию, достала из футляра бинокль:

— Вот, благодаря ему. Цейсовская оптика.

Сергей осторожно взял в руки бинокль, приставил к глазам: видимость всего вокруг была отличная:

— Хорош, ничего не скажешь, — он внимательно осмотрел бинокль. На корпусе было что-то выгравировано по-немецки. "Альфред Лебер" — прочитал он и спросил: — Трофейный?

— Подарочный, — пояснила Марина.

"Лебер… Лебер… — размышлял про себя Сергей. — Где-то я слышал это имя. Стоп! Урсула Лебер! Фотография на столе у Антона".

Незаметно они подошли к двухэтажному дому из белого кирпича.

— Это наша ведомственная гостиница, — пояснила Марина. — Пригласить на чашку чая не могу. Кроме меня в номере проживает еще одна женщина. Она врач и очень строгих правил.

— Ничего страшного, можно и на лавочке посидеть. Вечер просто замечательный, теплый.

— Ты прав, — Марина распахнула куртку, сняла шапочку — после ветра и морских брызг она успела согреться.

Они присели на лавочку. Марина поправляла волосы. Сергей украдкой наблюдал за ней.

— Марина, я всегда рад тебя видеть, — как-то неуверенно начал он, — но я пришёл к тебе по делу.

— По делу? — улыбнулась она. — Как здорово! Слушаю…

— Марина, я час назад имел разговор с вашим шефом Доброгоровым. Я обратился к нему с просьбой рассказать о малых и сверхмалых подводных лодках. Он выполнил мою просьбу, подробно доложив все, что знал о немецких субмаринах. А когда речь зашла о наших, сказал, что у нас была единственная разработка, мини-субмарина "Пигмей". Олега Николаевича все время отвлекали телефонными звонками, и он, не выдержав, пошел разбираться. А относительно "Пигмея" посоветовал обратиться к инженеру Каретиной. Что я и делаю.

Марина молчала, а Сергей продолжил:

— Дело, которое я сейчас веду, связано с мини-субмаринами. Всех тонкостей дела я, естественно, пояснить не могу, но твой рассказ о "Пигмее" мог бы мне быть полезным.

Марина продолжала молчать. Прошла минута, другая… но она не проронила ни слова. И это Сергею показалось странным:

— Если Доброгоров ошибся и у тебя нет сведений о "Пигмее", прошу извинить.

Марина вдруг оживилась:

— Ну почему же, есть… есть сведения, — в ее голосе чувствовалось волнение с оттенком негодования. — Слушайте. Мой отец Каретин Константин Петрович был одним из тех, кто создавал "Пигмея". Испытания лодки проводились в начале лета 1941-го в Крыму. Но грянула война, лодку захватили немцы. Дальнейшая судьба ее неизвестна, как и судьба отца, руководившего испытаниями. Не скрою, были и такие, — которые пытались обвинить отца в пропаже лодки, в предательстве.

Марина посмотрела в глаза Сергею, и он заметил, что они влажные:

— Но я не верю этому… слышишь, не верю в его вину!

Она резко поднялась, пошла к подъезду гостиницы. И только у дверей повернулась:

— Прости… я не хочу говорить на эту тему. Мне надо побыть одной.

Весь вечер и последующее утро Сергей был под впечатлением встречи с Мариной. Такая улыбчивая, жизнерадостная — и вдруг резкая перемена. Понятно, что репутация отца ей глубоко небезразлична. Но все же… похоже, она что-то недоговаривает. Или не хочет говорить.

Снова направляясь в служебной машине на встречу с Доброгоровым, Дружинин едва не выехал на красный свет. Но обошлось, тормоза сработали.

В отличие от дня прошедшего, Олег Николаевич в это утро пребывал в хорошем настроении. Правда, выглядел усталым.

— Ну как разговор с Каретиной? Состоялся? — спросил он, пожав руку.

— Вряд ли его можно назвать состоявшимся, — заметил Дружинин и пересказал суть краткого разговора с Мариной насчет "Пигмея".

Доброгоров, выслушав, глубоко вздохнул, сказал:

— Это я виноват. Надо было вас предупредить. Но, сами видели, в каком состоянии я был вчера, — он посмотрел на часы. — Временем располагаете?

— Так точно.

— Тогда слушайте. С "Пигмеем" все непросто. Работа над ним у нас в Оргтехбюро началась в 1936 году. Заложили несколько лодок, но все они не были достроены. Изготовили лишь один опытный образец. Он проходил испытания на Черном море. Испытания прошли неудачно, проект забросили, как и саму лодку. Шел 1938 год — знаете, какое это было время? Для главного конструктора "Пигмея" Владимира Ивановича Бекаури… слышали такое имя?

— К своему стыду, нет.

Доброгоров прикрыл лицо ладонями. Видно было, воспоминания даются ему непросто.

— Бекаури Владимир Иванович это выдающаяся личность. Это человек-легенда, конструктор от Бога. Но Бекаури это не только мини-субмарины. За первые восемь лет работы Оргтехбюро под началом Бекаури было принято на вооружение И новых образцов военной техники, представлено на испытание 17 образцов. Лично Бекаури были сделаны важнейшие изобретения в области морских мин, намного опередившие эпоху: самодвижущаяся автоматическая мина, якорная мина-торпеда, мина заграждения по принципу ракеты. Ох, да что говорить… можно перечислять и перечислять…

Доброгоров на минуту замолчал, потом продолжил:

— Так вот, в том же 1938-м Владимира Ивановича Бекаури и несколько сотрудников арестовали, обвинили во вредительстве. Самого Бекаури расстреляли, остальным дали различные сроки, в том числе и Каретину Константину Юрьевичу, который был ближайшим сподвижником Бекаури и моим учителем. Я тогда в 1938-м только закончил институт и пришел работать в Оргтехбюро — Особое техническое бюро специального назначения, которое и занималось мини-субмаринами. Но перед войной дела арестованных пересмотрели, и Константин Юрьевич вернулся на Черное море, где ржавел "Пигмей". Лодку починили, привели в боевое состояние. А дальше… дальше никто ничего не знает. Как лодка попала к немцам, куда подевалась? Марина Константиновна пыталась докопаться до истины, ведь раздавались голоса, что Каретин добровольно передал лодку немцам.

— Как, откуда такие сведения? — невольно воскликнул Сергей.

Доброгоров поднялся, достал из тумбочки термос, две чашки:

— Хотите кофе?

— Не откажусь.

Начальник отдела № 250 разлил ароматный кофе по чашкам и предложил:

— Поскольку вы работник КГБ, скрывать от вас ничего не буду. В начале 30-х годов мы сотрудничали с немцами, ведь по Версальскому договору им многое запрещалось. В составе одной делегации к нам прибыл из Германии талантливый конструктор подводного оборудования… забыл фамилию… Редер или Вебер… забыл… А потом… не знаю, что стало причиной аварии — я тогда еще не работал. Был сильный взрыв, многие пострадали, в том числе этот немец. Он потерял много крови, и Константин Юрьевич добровольно дал ему свою кровь. Позже, в 38-м следователь НКВД, ведущий дело, не докопался до таких тонкостей, как братание и переливание крови. А узнай, это стоило бы Каретину смертного приговора. Потом война. Дело Каретина было пересмотрено. Он вернулся к своей работе и готовил испытания "Пигмея". Но лодку захватили немцы, она бесследно исчезла. До сих пор судьба ее неизвестна, как и судьба конструктора Каретина. Я вам об этом уже говорил.

Доброгоров сделал несколько глотков, Дружинин последовал его примеру.

— Как кофе?

— Я не большой его ценитель, но пью с удовольствием, — ответил Сергей.

— А я без кофе никуда, — признался Доброгоров и продолжил: — Так вот, за послевоенные годы всё поутихло. Каретина никто не обвинял в предательстве. Правда, и в героях он не ходил. Не было фактов, говорящих за то или за другое. Но в преддверии 20-летия Победы в одной из центральных газет появилась рубрика "Неизвестные герои". Марина связалась с газетой, в этом ей помог друг брата Бородецкий. Ей обещали помочь отыскать правду об отце. Она посвятила этому свой недавний отпуск, была в Москве, в редакции газеты, в архивах, встречалась с ветеранами, кто воевал в Крыму. Ничего нового, почти ничего.

— Почему почти?

— Дело в том, что она разыскала следователя Ронского, который вел дело Бекаури и его сотрудников. Этот Ронский, теперь уже тихий старикашка, живущий на пенсию. Ох… лучше бы она с ним не встречалась. Так вот, он заявил, что не сомневается в виновности ее отца.

— В виновности? Но на основе чего?

— Оказалось, что отрядом, захватившим "Пигмея", командовал тот же самый немец, которому Константин Юрьевич дал свою кровь… как его… Тьфу. Все не могу вспомнить…

— Случаем, не Альфред Лебер?

Доброгоров с удивлением посмотрел на собеседника: — Точно! Откуда вы знаете?

Сергей допил кофе:

— Вы уж до конца договаривайте, а я потом отвечу на ваш вопрос.

Начальник отдела № 250 налил себе еще кофе. Предложил Сергею, но тот отказался.

— Да что тут договаривать, — невесело произнес он. — Марина Константиновна вернулась сама не своя, в подавленном настроении. Мне, как своему руководителю, как ученику ее отца, она все рассказала, в том числе и о разговоре с Ронским, о том, что гласности свои выводы он предавать не будет.

— Галантный…

— Да уж куда больше. Так что сейчас на тему "Пигмея" и конструктора Каретина к Марине Константиновне Каретиной лучше не обращаться. Простите меня, вчера вам сказать не успел.

Допив кофе, начальник отдела № 250 выразительно посмотрел на Дружинина, как бы говоря: готов вас выслушать. Сергей понял:

— Относительно Альфреда Лебера докладываю. Это имя я прочитал в гравировке на бинокле у Марины… у Марины Константиновны.

— Даже так? — воскликнул Доброгоров и после небольшой паузы добавил: — Надо же… не знал. Похоже, это был подарок Лебера человеку, который спас ему жизнь. Но это не значит, что Каретин добровольно перешел к Леберу, к немцам. Версия Ронского — это его домысел. Таким, как он, нужно было кого-нибудь посадить, в человеке они видели врага.

Дружинин отреагировал быстро:

— Простите, Олег Николаевич, если вы бросаете упрек всему ведомству, где я служу, то вы ошибаетесь. У нас сейчас другие принципы работы с людьми.

— Извините, не хотел вас обидеть. Но что делать, и по моей родне прошла волна репрессий.

Минуту они молчали. Продолжать разговор не было желания, да и смысла тоже. Дружинин поблагодарил, простился и поехал в Управление.

Весь день они с Малышкиным копались в архивах. Помимо служебных дел, Сергея не отпускали, воспоминания о Марине. Четыре дня, как они знакомы: в субботу на дне рождения, в воскресенье во время похода в кино, во вторник на квартире у её брата Антона. И вот вчера они с Мариной гуляли, смеялись. Он любовался тем, как она умело ведет яхту. И вдруг… Что с ней случилось? Да, он упомянул о "Пигмее", но ни словом не обмолвился о ее отце, по той простой причине, что его историю узнал только сегодня утром. Странно и обидно…

Вечером, зная, что Марина закончила работу, он решил позвонить в гостиницу, где она проживала. "Каретину? Попробую найти", — пообещала дежурная. И вскоре он услышал голос Марины. Но на предложение встретиться она ответила кратко: "Нет, я очень занята".

Глава 7

МЕТАЛЛИЧЕСКАЯ ДВЕРЬ НА МЕСТЕ

Несмотря на открытое окно, в кабинете остро чувствовался запах табака.

— Итак, что мы имеем по делу радиомастерской? — Костров курил, внимательно глядя на Дружинина; третьим в кабинете был лейтенант Малышкин, который только слушал.

Дружинин к докладу подготовился основательно:

— Имеем первое: против нас работает иностранный агент по кличке Гюрза, — Сергей сделал паузу, потом спросил: — Вы согласны с такой формулировкой, товарищ полковник?

— Теперь согласен, — негромко произнес начальник Управления. И это его слегка кольнуло, ведь он до последнего времени не верил в "забугорный", как выражался его помощник, вариант событий.

— Второе, — продолжил Дружинин. — Можно предположить, что Гюрза прибыл морем на мини-подводной лодке, способной передвигаться по суше. Но это, повторяю, только предположение. Цель прибытия — найти что-то на так называемой даче Бисмарка или в ближайшей к ней местности.

Третье: для достижения цели ему нужен помощник. Он случайно узнает среди жителей города Василия Дронова (настоящая довоенная фамилия Заремба), с которым когда-то был в немецкой разведшколе. Гюрзе Дронов нужен, но он ему не доверяет, поэтому решает проверить через передачу радиоприемника, который он сдал в мастерскую.

Четвертое: Дронов приходит к нам с повинной. За его радиомастерской устанавливается наблюдение. Результат — изъятие "Спидолы" с дешевыми изделиями из янтаря. "Спидолу" приносит таксист Комлев, забрать должен некто Богословский, проходящий лечение в санатории "Волна". Комлев приемник сдает, Богословский получает, но человек, который должен забрать приемник у Богословского, за ним не приходит. Этот человек, мы его окрестили Хриплым, подозревается в убийстве Комлева. Мотив: Комлев его опознал в пивбаре "Нептун" и начал шантажировать. Ясно, что Хриплый связан с Гюрзой. Оба объявлены в розыск.

— Да тут хоть детективный роман пиши, — прервал доклад Костров и притушил папиросу. — Мне по-прежнему неясно следующее, я уже об этом говорил: почему санаторий "Волна"? Что он, этот Хриплый, не мог найти человека в городе, а выбрал отдыхающего в санатории Богословского?

— Согласен с вами, товарищ полковник. Я только хочу добавить, что непонятно и другое: как Хриплый узнал, что канал связи провален? Уж сколько дней прошло, а за "Спидолой" так никто и не пришел.

— И не придет. Похоже, это звенья одной цепи. Возможно, Хриплому кто-то сообщил об опасности, — сказал Костров и задумался. — А что если оперативники дали маху?

— Не думаю, это опытные ребята.

— А может, Гюрза случайно увидел, как Дронов общается с нами? Что скажешь, лейтенант? — обратился Костров к молчавшему Малышкину.

— Сомнительно, товарищ полковник. Если бы Гюрза это установил, то вряд ли бы устроил проверку Дронова через радиомастерскую.

Начальник управления с интересом посмотрел на молодого сотрудника:

— Правильно мыслишь, — потом повернулся к Дружинину. — Что будем делать, капитан? Твои предложения?

— На даче Бисмарка или поблизости от нее предлагаю устроить засаду. Гюрза интересуется дачей, но не знает, что мы догадываемся о его интересе. Поэтому он рано или поздно там появится. Теперь по Хриплому: будем совместно с угрозыском его искать, как убийцу таксиста Комлева. Поймаем Хриплого, поймаем и Гюрзу. И еще: если Гюрза прибыл морем, на сухопутно-морской, будем так называть, лодке, то он также морем может уйти обратно. Поговорите, товарищ полковник, с Агафоновым. Пусть пограничники усилят патрулирование.

— Ставишь мне боевую задачу, — недовольно буркнул Костров, но тут же изменился во взгляде и слегка улыбнулся. — Ладно, для начала пойдет. Изложи мне все письменно в рапорте и работать, работать, работать.

Светло-зеленый 403-й "москвич" остановился на обочине шоссе. Антон, Марина и репортер Бородецкий, выйдя из машины, огляделись по сторонам.

— Вон та дорога к даче Бисмарка, — указал Бородецкий. — Но по ней не проехать.

— Может, попробуем? — предложил Антон.

— Бесполезно. Уж я-то знаю все дороги, все подъезды не только к этой, но и ко всем Немецким дачам. Да и пройти пешком 2–3 километра… что нам, поисковикам?

Одетые по-туристски: штормовка с капюшоном, такого же цвета брюки, резиновые сапоги на случай заболоченной местности — все трое не вызвали бы удивления при встрече с кем-либо.

— Маришка, может, останешься в машине? — спросил Антон, почувствовав опасения за сестру.

— Ишь ты какой! — огрызнулась Марина. — Ущемляешь права женщин.

— Тогда бери рюкзачок и вперед! — пошутил Бородецкий, а сам взвалил на плечи большой рюкзак; Антон последовал его примеру. Потом один из них взял лопату, другой кирку, и все трое двинулись по непроходимой для легковых автомобилей дороге.

Они сделали несколько шагов, когда Марина подала голос:

— Ой, там в лесу еще машина!.

Действительно, тоже "Москвич-403", только желтого цвета, прятался в густых придорожных кустах.

— Подождите, — скомандовал Бородецкий.

Сняв рюкзак, он подошел к автомобилю метров на десять, минуту разглядывал, потом вернулся:

— Никого. Не удивлюсь, если его пассажиры направляются туда же, куда и мы.

Идти пришлось больше по лесу, чем по разбитой дороге, и вскоре краеведы-поисковики очутились на территории так называемой дачи Бисмарка. Даже в летний день здесь все выглядело мрачно.

— Видел бы "железный канцлер", что стало с его имением, — заметил Антон.

Репортер Бородецкий присел на почерневшее от времени бревно и устало вздохнул:

— Последний раз я был здесь лет пять назад. Ничего не изменилось: те же развалины, та же рухлядь.

— Но эта рухлядь хранит важные документы, включая дневник инженера Лебера, — подала голос Марина.

Бородецкий пребывал в невеселом настроении:

— Если мы начнем все разбирать, то к Новому году, может, и закончим.

— Перестань, твои остроты неуместны! — одернул его Антон и, еще раз оглядевшись, вопросительно произнес. — Что делать-то будем?

Осторожно два раза обошли они участок дачи по периметру вдоль когда-то существовавшего забора. Забора уже не было, а от двухэтажного каменного здания дачи остался один фундамент.

— А вдруг то, что мы ищем где-то здесь, под обломками? — спросила Марина Бородецкого.

Вместо ответа тот обратился к ее брату:

— Послушай, Антоша, а что если тебе привести сюда своих студентов? Пусть разгребают, зачтешь им вместо практики.

— Интересная мысль, — усмехнулся Антон. — А если не найдут — всем незачет?

В это время послышался какой-то стук, потом еще.

— Что это? — прислушалась Марина.

— Кто-то что-то пробивает, — заключил Бородецкий. — Причем совсем недалеко.

Тем временем звуки от ударов стали слышны все чаще и чаще; потом вдруг прекратились.

— Это там! — указал Антон в сторону берега. — Пойдем по дороге, хоть она и заросла.

— А надо? — Бородецкий вопросительно оглядел товарищей-поисковиков. — Нет, ребята, пойдем-ка лучше лесом, чтобы ни с кем не встречаться.

Они вышли за пределы двора и осторожно, шаг за шагом прошли лесом туда, где только что раздавались стуки. Когда из-за деревьев показалась наполовину поваленная крыша и часть стены, шедший впереди Игорь Бородецкий сделал всем знак остановиться и молчать.

— А стена-то на соплях, — хриплым голосом проговорил Лещук, опуская после удара кувалду.

"Действительно, чахлая, — подумал Исмаилов. — Ну почему я не догадался тогда, во время первого посещения, это проверить — ударить по стене чем-нибудь тяжелым, например, камнем? И она стала бы крошиться. И не надо было бы наведываться к Дронову, который не оправдал ожидания и пошел на сотрудничество с гэбистами, что было легко установить. Не надо было тащить сюда этого зануду Лещука. Надоел он со своими вопросами и претензиями".

Исмаилов с минуту стоял молча. Потом посветил фонариком в пролом. Метрах в трех просматривалась металлическая дверь. Исмаилов пролез в образовавшуюся дыру. Лещук-Хриплый последовал за ним. Справа от дверной ручки виднелось что-то вроде небольшого металлического ящичка. Исмаилов о нем знал. Он поднял крышку и увидел устройство для набора шифра, какие бывают в камерах хранения на вокзалах. Вспомнились предупреждения Ройтмана: "Не вздумайте самостоятельно открывать дверь — будет взрыв". Исмаилов почувствовал, что вспотел, вытер лоб и шею носовым платком. Лещук тоже удивленно рассматривал дверь и кодовое замковое устройство:

— Ну и че? Как будем открывать? — засуетился он.

— Пока не будем, — строго произнес Исмаилов.

— Это почему?

— Я не знаю шифра.

— Когда узнаешь?

— Скоро… скоро… тогда и откроем.

— А может резаком? Или медвежатника взять в долю. Есть у меня один…

— Я сказал, пока не будем! — Исмаилов почувствовал, что на грани нервного срыва, но все-таки взял себя в руки и спокойно ответил: — Ну откроем, а ценности куда девать?

— Ко мне в комиссионный.

"А ведь верно говорит, подлец, — подумал Исмаилов. — Будь там музейные ценности, им прямая дорога в комиссионный или антикварный магазин".

— Ладно, я через пару дней решу, — пообещал он и еще раз осветил фонариком металлическую дверь. — Все, уходим.

…Они шли сначала по заросшей травой дороге, потом через хозяйский двор дачи — шли и не подозревали, что за ними наблюдают. В свой бинокль Марина хорошо видела их лица, потом поочередно лица уходящих рассматривали Бородецкий и Антон.

Когда двое незнакомцев удалились на приличное расстояние, Бородецкий махнул: "Пошли!" — и указал на ангар, вернее, на то, что от него осталось.

…Пробравшись сквозь почерневшие доски и прочий хлам к пробоине к кирпичной кладке, все трое замерли в растерянности. Первым пришел в себя Бородецкий. Его фонарик быстро отыскал в темноте металлическую дверь. Увидев дверь, Марина не удержалась от восклицания:

— Неужели за ней то, что мы ищем?

— Встала бы ты лучше на шухер, — проворчал Антон. — Эти двое могут вернуться.

— И что? Мы поисковики… кому какое дело.

— Ты, милая сестрица, забываешь, во что мы вляпались и кто нам противостоит.

— Ребята, не ссорьтесь, — примирительно произнес Игорь, продолжая высвечивать фонариком.

— Там что-то есть с краю, — показал рукой Антон.

— Взгляни, ты килограмм на 20 легче, пролезешь…

Воспользовавшись советом друга, Антон ловко перемахнул через лаз. Посветил своим фонариком:

— Э, да тут устройство для набора кода.

— Этого следовало ожидать, — подвел итог Бородецкий. — Такую дверь ключом от квартиры не откроешь.

Он подал руку вылезавшему обратно Антону и скомандовал:

— Все, уходим! То, что надо, мы увидели.

Назад они шли не по лесу, а по дороге, что вела от моря к хозяйскому двору дачи. Они не осматривались по сторонам, это уже не имело смысла.

…Человек возник неожиданно: молодой, светловолосый, небольшого роста. На нем были пиджак, брюки и летняя рубашка, но не штормовка и сапоги.

— Лейтенант Малышкин, Комитет государственной безопасности, — протянул он удостоверение. — Ваши документы?

— Какие документы? Мы поисковики, таких, как мы, много, — театрально развел руками Бородецкий. — Впрочем. Есть и документы.

Он вынул из нагрудного кармана штормовки водительские права и служебное удостоверение. Малышкин посмотрел, вернул:

— Спасибо, товарищ Бородецкий. С удовольствием читаю ваши статьи. Извините, но вынужден задать вопрос: что вы здесь делаете?

Ведущий репортер "Балтийской правды" снова развел руками:

— Товарищ лейтенант, я уже сказал, что мы поисковики. А поисковик — это человек, подобный заядлому рыболову, который, отправляясь на рыбалку, задает вопрос: поймаю — не поймаю? Но удержать себя не может. Вот и мы, поисковики, такие же: найдем — не найдем? А вдруг все-таки найдем? Для примера: вот мой друг Антон Каретин, доцент пединститута, — кивнул он на Антона, который затаил улыбку, поскольку знал, как умеет забалтывать собеседника Бородецкий, — так у него дома в углу комнаты… вы не поверите… стоит железный рыцарь. А где он его нашел? В болоте, случайно… Но ведь нашел, поскольку он поисковик.

Малышкин недовольно глянул на часы, намекая на то, что пора бы и прекратить болтовню. Но, не дождавшись, спросил:

— Вы здесь никого не встречали?

Бородецкий сделал вид, что задумался: отвечать на подобный вопрос ему явно не хотелось.

— Как же, встречали… двоих… — неуверенно произнес он.

Лейтенант Малышкин достал два снимка, показал поочередно каждому из троих:

— Случаем, не этих?

— Этих! — ответил за всех Антон.

— Давно?

— Минут двадцать назад.

В это время к Малышкину подошли еще двое в штатском, также мало похожие на поисковиков.

— Как же так получилось? Как мы их прозевали? — недовольно обратился к ним Малышкин. — Мы же шли по дороге.

— А они, скорее всего, пошли лесом, — вмешался в разговор Антон. — У них в лесу вблизи шоссе стоит "москвич", желтый. К нему лучше идти напрямую.

Марина все это время стояла и молчала. Появление людей из госбезопасности произвело на нее впечатление.

— Бежим! — махнул рукой своим сотрудникам Малышкин, и все трое пустились по разбитой дороге сначала быстрым шагом, а потом перешли на бег.

Исмаилов устало расположился на заднем сиденье автомобиля. Железная дверь на месте, он в этом убедился. Задание Ройтмана выполнено. Остается только сообщить, это он сделает сегодня же. Единственное, что его смущало, так это трое в штатском, шедшие по дороге в сторону дачи. Из осторожности они с Лещуком наблюдали за ними, прячась за широкими кронами деревьев. Хорошо, что по дороге не пошли. Еще смущала серебристая "Волга", появившаяся на обочине. Когда они прибыли сюда два часа назад, "Волги" не было.

Лещук, подняв капот, что-то проверял в работающем моторе.

— Скоро ты там? — недовольно спросил Исмаилов.

Но Лещук-Хриплый ответить не успел, потому что Исмаилов заметил вдали на дороге троих людей, быстро приближающихся к ним.

— Валим, это за нами! — заорал он.

Лещук понял. Быстро, со звоном, опустив капот, он заскочил на сиденье водителя. "Москвич" рванул с места, без труда взял крутой подъем и выехал на шоссе. Окрик "Стой!" и звук от пистолетного выстрела, очевидно, предупредительного вверх, явился подтверждением, что у троих, севших в "Волгу", серьезные намерения.

Вскоре серебристая "Волга" уже неслась вслед за желтым "москвичем".

Переодевшись, умывшись, все трое поисковиков готовы были обсуждать увиденное. Игорь Бородецкий, полный, представительный, с бородкой, расхаживал по комнате.

— Вы не представляете, какая прекрасная статья получится. Бомба! Найдены секретные документы гитлеровской Германии! Передовица обеспечена. А потом… потом возможна перепечатка в "Правде" или в "Красной звезде" в рубрике "К 20-летию Победы".

— С чего ты взял, что там секретные документы? — донесся из кухни голос хозяина квартиры, зажигавшего газовую плиту.

— Если КГБ интересуется, значит, там, за дверью, что-то есть.

— Может, и есть. Но ты сначала открой дверь.

— Антоша, меня всегда раздражал твой скептицизм, но я готов тебе это простить, если заваришь крепкий чай. Кстати, о двери. Ее открытие я беру на себя.

— Найдешь "медвежатника"?

— Или хорошего резчика по металлу.

Антон вышел из кухни, поставил на стол чайник с кипятком, заварной чайник и вернулся на кухню.

— А ты, Маришка, чего сидишь, как пришибленная? — заметил репортер. — Натерпелась страху?

— Страху я натерпелась, когда первый раз опускалась на дно в батискафе, если уж тебе так интересно. Но только в первый раз.

— Так в чем же дело?

Марина недовольно смотрела куда-то в сторону; наконец тихо произнесла:

— По-моему, мы поступаем нечестно.

— Это почему же? — возмутился Бородецкий.

— Да потому что о даче Бисмарка мы узнали от Сергея. Он не должен был нам об этом говорить, но ненароком проговорился.

— И что?

— А то, что сегодня молодому лейтенанту из госбезопасности надо было все честно рассказать о том, что мы видели.

— Не понял… — пожал плечами Бородецкий. — Разве мы не ответили на вопрос, кого мы видели?

— Ответили, сказали, кого мы видели, но не сказали что мы видели.

— Ну, такого вопроса нам не задавали. А таинственная дверь и то, что за ней, это уж извините, наш трофей. Наш поисковый трофей!

— Все равно нечестно, — не унималась Марина.

Бородецкий подошел к ней, сидящей на диване, и, разведя руками, исполнил свой любимый театральный жест:

— Как сказал Портос в "Трех мушкетерах": "Ты красотка, и только поэтому я тебя не убиваю". Смотрела? Я аж дважды посмотрел.

— Болтун…

Но Игорь Бородецкий пребывал в хорошем настроении:

— Болтун? Возможно… для репортера это не упрек. А если серьезно, что такое репортер? Это журналист, который раньше всех должен узнать происходящее, раньше всех вторгнуться в гущу событий. Вот и я такой. Как там в популярной песне:

И о том, что дал рекорд шахтер,

Что пилот поднялся выше звезд,

Раньше всех расскажет репортер…

Антон тем временем принес небольшую вазу с печеньем и конфетами:

— Послушай, Борода, ты мне друг, но должен заметить, что твои репортерские способности намного выше вокальных.

Ведущий корреспондент "Балтийской правды" грузно опустился на стул:

— Я демократ, и критика принимается. Но возникает вопрос: чем будешь угощать?

— Учитывая, что ты за рулем, предлагаю только горячие напитки. Горячительных не будет.

Придя к себе на временную квартиру, Исмаилов устало завалился на диван. Повезло… случай на его стороне. Они чудом оторвались от гэбэвской "Волги", и это чудо сотворил грузовик, столкнувшийся с "Волгой" на перекрестке.

Пролежав минут двадцать в расслабленной позе, почти в полудреме, Исмаилов поднялся, подошел к телефону. "С третьего раза и очень кратко", вспомнил сказанные на прощание слова человека в плаще с капюшоном, встречавшего его.

Он набрал нужный номер. Гудки… Но вот на том конце сняли трубку. Молчание… Исмаилов положил свою трубку. Снова набрал… Лишь с третьего раза, ощутив, что кто-то, невидимый ему, готов слушать, негромко произнес: "Она на месте".

После снова расположился на диване. Есть и пить не хотелось. Нужно думать, размышлять: "Дверь металлическая, с кодовым замком. Открывать, не набирая код, опасно, может быть взрыв. Кто знает код? Очевидно, сам Ройтман. Но что за дверью? Что? Он, Исмаилов, до сих пор не знает, ему знать не положено. И все-таки что? Музейные редкости, драгоценности? Сомнительно… Ради них Ройтман, в прошлом военный инженер и сотрудник СД, вряд ли бы стал воссоздавать "Зеетойфеля". А может, за металлической дверью хранятся списки агентуры, которые немцы, отступая, не успели вывезти? Это уже ближе. А Лещук? Знает ли он? Вряд ли… Раз поверил в легенду, что за дверью экспонаты Кенигсбергского музея, пусть с этим и остается. "Охотник"? Таинственный человек в плаще с капюшоном, который встречал? Он, возможно, знает. Но не придешь же к нему с таким вопросом, да и где его искать? Остается ждать сообщений через "Немецкую волну", если, конечно, его информация — "Она на месте" — дошла до Ройтмана.

Пролежав с полчаса, Исмаилов почувствовал голод. Достал из холодильника пачку пельменей, вскипятил на газовой плите воду, отварил и с аппетитом поел. Еще захотелось выпить. Но в шкафу он ни вина, ни водки не нашел. Выходить на улицу в магазин после недавней погони желания не было.

Исмаилов снова лёг и задумался. Какое возможно дальнейшее развитие событий? Предположим, Ройтман поверил и пошлет снова "Зеетойфеля", чтобы забрать то, что находится за дверью. Тут два варианта. Вариант первый: Ройтман прибывает на лодке, лично открывает дверь и забирает груз, и ему, Исмаилову, места не будет. Придется оставаться. Если надолго, то он на это не подписывался. Вариант второй: лодка придет без пассажира. Шифр ему сообщат, но с кем грузить? С рулевым лодки? С Лещуком? А вдруг груз небольшой? Ох… каша какая-то в голове.

А может, послать все к чертям собачьим? Паспорт у него есть и даже не один. Добраться бы только до родного Баку, а там уж он устроился бы. Женился бы, взяв фамилию жены. Сумел же Мастер, он же Дронов, встроиться в современную советскую жизнь. Сразу вспомнился сентябрь прошлого года, когда он в составе группы западногерманских туристов прибыл в родной город на берегу Каспия. В первый же день пребывания после обзорной экскурсии по городу он направился на улицу Гончарная к родному дому. Сердце защемило, слезы навернулись на глаза, когда он издали увидел двухэтажное каменное строение дореволюционных времен под номером 26. Он стоял на детской площадке, где они с братом и другими мальчишками играли в песочнице, качались на качелях, а мать с отцом сидели на небольшом балконе и любовались ими. Он не отрывал глаз от балкона и двух окон их квартиры — в ней давно уже проживали другие люди. А в соседней квартире жила девушка по имени Лена, студентка. Он встречал ее, когда она поздно возвращалась с занятий. Интересно, где она сейчас? Конечно, вышла замуж, и у нее дети уже, наверное, взрослые. Исмаилов вспомнил, как сидел и ждал, что случится чудо и из дома, как много лет назад, выйдет Лена… Нет, чуда не случилось, вместо Лены ему навстречу вышла другая женщина. Он узнал ее: тогда в далеком 1938-м она была молодая и красивая, но, увы, замужем и старше его. Звали ее Софья, а вот фамилию и отчество забыл. Очевидно, она тоже узнала его или только предполагала, что это он, и хотела удостовериться. Она медленно пошла навстречу, а он, сидевший на лавочке, быстро поднялся, повернулся и ушел. Очень хотелось поговорить, но… опасно — он был уже не Исмаилов, а по немецкому паспорту Ганс-Людвиг Витцлебен, коммерсант и потомок знатного рода.

Воспоминания взяли свое. Исмаилов решился. Спустился вниз, дошел до ближайшего продуктового магазина. Купил бутылку водки, хлеба, колбасы и консервов. Придя домой, выпил, закусил и снова поставил воду отваривать пельмени. А что ему оставалось делать: пить, есть, вспоминать былое и ждать сообщений от "Немецкой волны".

1965 год, июнь. Западногерманское исследовательское судно

"Мария Магдалена". Акватория Балтийского моря вне территориальных вод СССР

День выдался солнечный и ясный, что для Балтики бывает редко. Полуденные лучи слепили, отражаясь в волнах, набегавших на борт корабля. Пауль Ройтман и Эвальд Брайтнер стояли, опершись на перила, и смотрели в даль.

— Итак, первая часть операции "Возвращение" завершена, — негромко произнес Брайтнер. — Дверь в тайник, как передал Авилов, на месте. Как вы, Пауль, намерены осуществлять вторую часть?

Ройтман не ответил, молча наблюдая за бликами волн, а Брайтнер продолжил:

— Если человек на вопрос отвечает не сразу, то велика вероятность, что его одолевают сомнения. Так?

— Вы правы, Эвальд, сомнения… куда от них денешься, — наконец, заговорил Ройтман. — И главное: кому отправляться на "Зеетойфеле"?

— Поясните.

— Вариант первый и самый правильный — отправляюсь я. Физически я готов, несмотря на возраст. Но… вдруг, в случае провала и ареста, русские припомнят мне Франца Отмана? Отман работал на них.

— Но вы же не убивали?

— Не убивал, но был причастен к этому. А второй раз попасть в тюрьму, неважно какую: русскую или шведскую, не хочу. С меня хватит "санатория" в городке Ландсберг-ам-Лех в родной Баварии.

— Полностью разделяю ваши опасения, Пауль. Да и потеря такого работника, как вы, была бы для меня трагедией. Только хочу заметить: русская или шведская тюрьма это далеко не одно и то же, — Брайтнер достал сигареты, предложил Ройтману, оба закурили. — Ну хорошо, это первый вариант, а какой второй?

— А второй вариант, Эвальд, это когда к берегам Восточной Пруссии отправляется другой человек, которого я посвящу во все тайны и особенности.

— Но он должен хорошо говорить по-русски.

— Только самый необходимый набор слов. Зачем углубляться в лингвистику? Приехал, вышел на берег, забрал груз — и назад. Принять груз ему поможет Авилов, который хорошо говорит по-немецки.

— А самого Авилова куда?

— Заберем следующим рейсом.

— Думаете, он обрадуется?

— А куда он денется?

— Рискованно, Пауль, рискованно. Я вспомнил на эту тему анекдот. Хотите?

— Разумеется…

— Утро. Телефонный звонок. Директор ресторана, просыпаясь, берет трубку и слышит: "Господин директор, можно узнать, когда откроется ваш ресторан?" Директор смотрит на часы: "Ресторан откроется в 10:00. Сейчас 9.30. Потерпите полчаса, и вы сможете войти". А ему в ответ: "Зачем войти? Мне надо выйти!" Вот и с вашим Авиловым-Гюрзой та же история: ему не надо войти, он уже вошел. Ему надо выйти. И он будет думать: как, когда, каким образом? А это риск…

— Но он вряд ли придет с повинной. Ему в Советах грозит высшая мера.

— Дорогой Пауль, у русских есть хорошая пословица: "Чужая душа — потемки". Вот и с Авиловым, в оригинале с Исмаиловым, все может случиться. Кто его знает?

Брайтнер докурил сигарету, выбросил окурок за борт и сказал:

— Готов выслушать третий вариант, если он есть.

— Есть, и он самый простой: отправить "Зеетойфель" без пассажира. Там лодку встретит Авилов, погрузит ящики с документацией и отправится вместе с лодкой назад.

— А секретный код?

— Передам через "Немецкую волну".

— Тогда в чем загвоздка?

— А загвоздка в том, что одному Авилову может не под силу — и код набрать, и дверь открыть, и погрузить металлические ящики.

— А Вальтер, рулевой?

— Согласно моей инструкции, рулевому "Зеетойфеля" запрещено покидать лодку более чем на 10 минут… только для справления нужды. Поэтому если возникнет какая-либо опасность, лодка быстро съедет, с берега и скроется в волнах. А потерять "Зеетойфеля" — хуже, чем потерять документацию. Лодка хоть и не первой свежести, но работоспособна.

— Согласен, одному будет тяжело.

— Вот только если подключить Солиста…

Смотревший в даль Брайтнер резко повернулся и вопросительно глянул на собеседника:

— Солиста? Да вы в своем уме? Солиста мы внедрили 5 лет назад, внедрили с большим трудом. Его цель Пиллау, то есть Балтийск и все, что связано с военно-морской базой русских. Первые два года он был на консервации, потом стал давать информацию. Нельзя сказать, что она представляла собой что-то особо интересное, но за последний год градус новизны повысился. Он сообщил, что русские испытывают какие-то новые глубоководные аппараты. Нет, дорогой Пауль, рисковать Солистом мы не можем. Принял он нашего Авилова, обустроил — и все.

— Авилов мог его видеть в лицо?

— Нет, такова инструкция.

Замолчали. Крики чаек смешивались с плеском набегающих на борт волн. Брайтнер посмотрел на часы:

— Ладно, Пауль. Вы разработали операцию "Возвращение", вам ее и завершать. Я поддержу любой из трех вариантов, но Солиста не трогать!

Глава 8

НИТОЧКА ОБРЫВАЕТСЯ

Обычно, переступив порог кабинет, Сергей заставал своего друга Геннадия Ляшенко за изучением различных сводок. В этот день Ляшенко тоже что-то внимательно просматривал. На приветствие Сергея он ответил, не оборачиваясь, и Сергей увидел, что майор Ляшенко склонился над картой.

— Что, снова в Сухуми собрался?

— Если бы… — проворчал Ляшенко. — Еду в славный город Бердск Новосибирской области.

— Тоже хорошо. В Сибири лето жаркое, можно купаться и, что для тебя очень важно, загорать, — усмехнулся Сергей и примирительно добавил: — Ладно, не сердись. Неужто Мозырь в Бердске объявился?

— Пока нет. Но, как сообщили новосибирские товарищи, в Бердске живет его бывшая жена и притом одна. — Ляшенко повернулся на стуле. — А ты бы как поступил на месте Мозыря после его успешного бегства из Сухуми?

— Странный вопрос, — пожал плечами Сергей. — Так бы и поступил. Мозырю надо отсидеться. Но где? В большом городе, где есть наше Управление, не пойдет — могут опознать, поскольку оперативная информация разослана. В маленьком тоже не пойдет, там все друг друга знают. А вот такой, как Бердск, пойдет: не велик и не мал, да еще "во глубине сибирских руд". Тем более что для Мозыря там есть свой человек — бывшая жена. Отсидится и будет искать способ махнуть за кордон.

Ляшенко выслушал, поднялся, вынул из ящика стола пружинный эспандер и, закинув за плечи, сделал несколько упражнений. Глянув на Сергея, спросил:

— Ты что такой невеселый? С Мариной не получается?

— А ты откуда знаешь?

— От моей Галки ничего не скроешь. Они же подруги.

— И это тоже… — тихо произнес Сергей.

— А что еще?

— Мне на доклад к Кострову, а докладывать нечего.

Ляшенко отложил эспандер, сделал глубокий выдох:

— Не торопись. Могу тебя обрадовать. Шеф только что спешно куда-то уехал, по-моему, в Литву. Сказал, что будет сегодня вечером или завтра утром.

В это время на столе зазвонил телефон. Взяв трубку, Дружинин услышал голос инспектора угрозыска Гусева:

— У нас еще один труп. Похоже, он и твой клиент. Приезжай, комиссионный магазин на Завокзальной.

Дружинин положил трубку и тут же набрал номер внутреннего телефона:

— Лейтенант Малышкин? Выезжаем, срочно!

У входа в Управление дожидалась серебристая "Волга" с помятым правым крылом. Малышкин стоял рядом с виноватым видом.

— А Костров-то хоть знает? — Сергей указал на вмятину.

— Не успели доложить.

"Этого еще мне не хватало", — зло подумал Сергей и спросил:

— Скажи честно: на красный гнал?

— А куда деваться, Гюрза и Хриплый от нас уходили. Все решали секунды.

— Знаю, читал твой рапорт. Вот только помятое крыло вижу впервые, — глубоко вздохнул Сергей. — Ладно, едем. Не исключено, что одного из них ты сейчас увидишь.

…Инспектор угрозыска Олег Гусев, несмотря на летнюю погоду, не снимал свой темно-синий плащ-болонья. Может, это было данью моде, а может, ожидание очередного дождя, который на побережье Балтики явление частое. Дождь не заставил себя долго ждать, а сыпанул как раз, когда Дружинин и Малышкин подъехали к входной двери комиссионного магазина. Гусев их ждал, по его плащу текли дождевые струи.

Внутри магазина никого не было, кроме дежурившего милиционера.

— А где опергруппа? — спросил Дружинин.

— Уехали уже, — пояснил Гусев и, раздвинув темные шторы, за которыми просматривалась дверь, указал:

— Заходите, он там.

В маленькой каморке на стуле, необычно склонив голову перед собой, сидел директор, он же продавец комиссионного магазина. На столике перед ним стояла недопитая бутылка коньяка и пустая рюмка. Сразу обращало на себя внимание узкое лицо сидящего.

— Это он! — первым подал голос Малышкин. — Один из тех двоих. Я его вчера хоть и видел издали, но разглядел хорошо.

Дружинин и без его пояснений понял, что мертвый человек с узким лицом это тот, которого они окрестили Хриплым и о котором Малышкин сообщал в своем рапорте.

Тем временем Гусев достал из кожаной папки и протянул Сергею паспорт убитого:

— Вот, личность установлена: Лещук Аркадий Семенович, уроженец города Одессы, директор и одновременно продавец магазина.

— Где нашли паспорт?

— У него во внутреннем кармане пиджака.

Дружинин взял паспорт Лещука внимательно посмотрел на фото 3x4 и показал Малышкину. Потом достал снимок с фоторобота:

— Похож?

— Вполне. Фоторобот хорошая штука, — заметил тот.

Запах в каморке стоял такой, словно целый год здесь не проветривали. Сергей поморщился и бегло осмотрел помещение:

— Что нарыли? — спросил он. — Самоубийство?

— Судмедэксперт считает, что яд был принят вместе с коньяком. Точно установит вскрытие. Отпечатки пальцев одного человека, скорее всего, самого Лещука.

— Кто первым обнаружил труп?

— Уборщица. Пришла утром убирать.

— Во сколько?

— В 9.45, когда магазин еще закрыт.

— У нее ключи?

— Нет, ключи только у Лещука. Он приходит в половине десятого: в 9.45 приходит уборщица, а в 10 открывается магазин. Зашла, дверь открыта, и увидела… Сразу же вызвали участкового, а тот уже нас.

— Когда наступила смерть?

— Ближе к полуночи, приблизительно в районе 22–23 часов.

— Так поздно? А магазин закрывается?

— В 19.00.

— Он что, до полуночи сидел один и попивал коньяк? И дверь входную забыл закрыть?

— Получается, так.

— Ему что, жить надоело? Совесть замучила, что убил парня-таксиста?

— А вот это не так. Таксиста Комлева убил другой. Некто Рябов, по кличке Рябой. Матерый рецидивист.

— Связан с Лещуком?

— Скорее всего, возможно Лещук просто "заказал" парня. Устанавливаем связь.

— А может, все-таки Лещук?

— Исключено. Я звонил в Одессу. Одесские товарищи знали Лещука до того как он исчез из города. Считают, что Лещук типичный спекулянт и на "мокруху" не пойдет. А еще за ним какой-то грех тянется с времен войны.

— Стоп! — прервал Гусева Дружинин. — А вот про военное время поподробней.

Гусев сунул в зубы сигарету, но закуривать не стал, смутившись спёртым воздухом каморки:

— Извини, Сергей Никитич, подробнее не могу, не знаю. Позвони в Одессу, тебе подробно расскажут, ведь Лещук родом оттуда.

…Когда они вышли из магазина, дождь прекратился. Помощник Гусева опечатал дверь.

— Дело заберешь? — спросил Гусев Дружинина.

— Пока нет. Мертвый он нам не нужен. А вот о результатах вскрытия сообщи.

— Сообщу… — Гусев закурил, а Дружинин незаметно улыбнулся: на смену дождю пришло июньское солнце, а инспектор уголовного розыска и не думал снимать свой плащ.

— Куда теперь? — спросил Сергей.

— Сначала в таксопарк, потом на квартиру к убитому. В таксопарке хочу для верности показать фото убитого друзьям Комлева. Паспорт я заберу?

— Забирай, ты ведь дело ведешь. А вот поедем вместе. У меня к таксопарку тоже есть интерес.

Пока Гусев курил, Дружинин отвел в сторону Малышкина:

— Ну, что думаешь, Витя? Гюрза?

— А кто же еще?

— Ты прав, больше некому, но только это как-то нелогично. Понятно, Лещук много знает. Но… если лодка на гусеницах вернется за грузом, кто грузить будет? Один Гюрза или кто-то еще, кто прибудет?

— Лодкой кто-то управляет — вот их уже двое. А груз может быть совсем легким.

— Может быть, может быть… тогда все становится объяснимым.

— Значит, надо поймать Гюрзу и как можно скорее.

— Как ты его теперь будешь ловить? Со смертью Хриплого ниточка обрывается.

Малышкин молчал. Сергей после небольшой паузы заключил:

— Значит, надо еще раз допросить Дронова и Федотова. Оба имели контакт с Гюрзой. Ты поезжай к Дронову домой, я вместе с Гусевым еду в таксопарк. Иван Федотов опытный работник, может, еще что вспомнит.

Вскоре серебристая "Волга" с вмятиной на правом крыле отъехала от комиссионного магазина. Вслед за ней покатил и милицейский газик.

Трехэтажный дом из серых шлакоблоков, в котором проживал Василий Дронов, был одним из многих, ему подобных, построенных в советское время и составлявших начало улицы. Когда лейтенант Малышкин зашел во двор, то обнаружил обычную для данного времени картину: маленькие девочки играли в классики, мальчишки гоняли футбольный мяч у ворот для въезда, за что полная тетушка с первого этажа посылала им проклятия — мяч мог угодить в окно. Гул детских голосов заполнил двор, но это не мешало четверым дядькам за небольшим столом "забивать козла" в домино. Одинокий человек на лавочке на фоне вечерних дворовых забав сразу бросался в глаза. Увидев идущего к подъезду Малышкина, он отодвинул в сторону читаемую газету и обменялся взглядом. Виктор Малышкин знал, что это присматривавший за квартирой Дронова оперативник.

Зайдя на второй этаж, Малышкин сделал два длинных и один короткий звонок в дверь. Это был условный сигнал: хозяин квартиры открыл сразу, не спрашивая кто:

— А я уж думал, вы забыли обо мне, — признался Василий Дронов, пропуская гостя в прихожую.

— У нас такого не бывает, — деловито отозвался лейтенант КГБ, переступая порог.

Войдя в комнату, он сразу обратил внимание на большой телевизор, на экране которого танцевали полуобнаженные красотки:

— О! Это наше телевидение?

— Польша. Могу и ГДР включить.

— Спасибо, как-нибудь в другой раз.

— Тогда, может быть, чаю?

— А вот от чая не откажусь.

Когда они сели за стол, Виктор Малышкин спросил:

— Как настроение?

— Да уж скорее бы…

— Что скорее?

— Скорее бы суд. Я готов хоть завтра…

Малышкин сделал несколько глотков из красивой цветастой чашки:

— Забегаете вперед, Василий Григорьевич. Еще Гюрза не пойман. И именно поэтому я к вам пришел.

Виктор показал снимки сначала Лещука, сделанный с фоторобота, затем таксиста Комлева и режиссера Богословского.

— Вы не встречали этого человека? — остановился он на фото Лещука. — Он должен был вам звонить, прежде чем этот, Комлев, сдал, а этот Богословский забрал "Спидолу".

Двух последних Дронов опознал без труда, поскольку присутствовал при приеме и выдаче радиоприемника, а вот относительно Лещука покачал головой.

— У него еще голос хриплый был, — подсказывал Малышкин.

— Насчет хриплого голоса что-то припоминаю. Возможно, в телефоне слышал. А вот лицо вижу впервые.

— Может вспомните что-нибудь еще? Может Гюрза оставил отпечатки пальцев?

— Да нечего мне добавить, — пожал плечами Дронов. — Все вашему начальнику подробно изложил. А вот насчет отпечатков… Думал вы раньше ко мне с этим вопросом придете.

Василий Дронов поднялся, вышел на кухню и вскоре вернулся, держа в руке большой полиэтиленовый пакет:

— Вот тут отпечатки.

Виктор внимательно рассмотрел содержимое:

— Бутылка, рюмка…

— Мы с ним пили, поэтому на бутылке могут быть и мои отпечатки.

— А это что такое, на щетку похожее?

— Это и есть щетка, щетка для одежды. Гюрза в прихожей запачкался о стену, взял щетку и почистился. Думал, я его не увижу, но я, находясь на кухне, видел через зеркало, которое стояло боком. — Дронов вышел в прихожую и, как бы в доказательство, коснулся стоявшего на низкой тумбочке трюмо.

— Спасибо, забираю, — Виктор взял пакет, спросил: — Хочу ваше мнение услышать. Гюрза опытный разведчик, а отпечатки оставил. С чего бы?

Дронов размышлял недолго:

— Гюрза хотел показать мне, что пришел… как бы это лучше назвать… с открытой душой: свое отсидел, чист перед законом, но предлагает подзаработать. Зачем ему скрывать отпечатки? Да и что они дадут: по отпечаткам пальцев человека не поймаешь.

Виктор Малышкин допил чай, краем глаза поглядывая на красоток с экрана и, прощаясь, спросил:

— Я не вижу у вас телефона? Вы же, пока еще, завмастерской?

— Делал я заявку, да все впустую.

— Поставят вам телефон, он вам сейчас необходим. Только будьте осторожны.

Через пять минут лейтенант Малышкин уже мчался в Управление на своей служебной серебристой "Волге" с помятым правым крылом.

— О, товарищ капитан! — воскликнул парторг таксопарка Федотов при виде вошедшего в диспетчерскую Дружинина. — А я уж хотел было вам звонить.

— А что случилось, Иван Павлович, — спросил Сергей.

Федотов расстегнул молнию на своей небольшой водительской сумочке, в которой хранил документы на машину и ключи, достал аккуратную карточку в красивом орнаменте.

— Вот, — протянул он Дружинину. — Думал, вам полезна будет.

На карточке сверху золотистыми печатными буквами красовалась надпись:

"БАКУ. ГОСТИНИЦА "КАСПИЙ"

Ниже, уже каллиграфическим почерком было выведено:

"Ганс-Людвиг Витцлебен. ФРГ.

Коммерсант. Сентябрь 1964 г."

И еще ниже крупно:

"№ 342".

— Откуда она у вас? — спросил удивленный Сергей.

— Прибирался в машине и нашел. Наверное, ее выронил тот, чью фотографию вы мне показывали.

В диспетчерской было душно, пахло бензином и промасленными тряпками. Сергей предложил выйти на воздух, благо, дождь внезапно прекратился, а солнце приятно грело. Они присели на лавочке.

— Иван Павлович, а вы уверены, что эту карточку выронил именно тот пассажир, которого вы возили на дачу Бисмарка?

— Уверен. После него моими клиентами были только местные.

Дружинин задумался:

— На прошлой пашей встрече вы охарактеризовали этого пассажира так: выше среднего роста, приятной внешности…

— …кавказской внешности…

— …пусть кавказской внешности, волосы с проседью, глаза темные. Себя назвал?

— Нет, но вскользь упомянул, что из Баку, корреспондент газеты "Заря Востока", интересуется стариной.

— Может, еще что-то? Ну, Иван Павлович, дорогой? Где вы его высадили? Куда он пошел?

— В центре высадил. Куда пошел, не знаю. Мог пойти в любую сторону.

Дружинин поднялся, осмотрел еще раз карточку туриста: "Ганс-Людвиг Витцлебен"… Два варианта: или это карточка Гюрзы под немецким именем или его знакомого. Правда, знакомый оставил бы визитную карточку, а не карточку туриста. Вопросы, вопросы… надо ехать в Баку!

— Спасибо, Иван Павлович, вы нам очень помогли.

— Чем могу…

Простились. Но не успел Дружинин сделать пару шагов, как Федотов его окликнул:

— Стойте! Я вспомнил еще один эпизод. Не знаю, будет ли он вам интересен?

— Мне все интересно.

— Я долго ждал этого… из Баку, пока он обследовал дачу. Сидеть мне надоело, решил пройтись. Спустился с шоссе вниз, иду по тропинке. Вдруг… смотрю — лежит змея и греется на солнышке. Они любят после дождя… И тут появляется мой пассажир. Я ему:

"Осторожно, гадюка!" А он усмехнулся и говорит: "Я змей не боюсь. И не таких ловил". И, задрав левый рукав пиджака, показывает не то шрам, не то след от укуса.

Федотов закончил свой короткий рассказ и посмотрел на Сергея, как бы спрашивая: "Интересно?" А Сергей Дружинин тихо произнес: "Все сходится". Но таксист Федотов это не расслышал.

Когда Дружинин вернулся в Управление, часы показывали 8 вечера. Его в кабинете дожидался Малышкин.

— Как успехи, лейтенант?

В ответ Виктор приподнял полиэтиленовый пакет.

— Это что еще за вещдоки? — спросил Сергей.

— Щетка для одежды, бутылка и рюмка, ими пользовался Гюрза, — гордо пояснил Малышкин. — На них должны остаться его отпечатки.

Сергей почувствовал, как его больно кольнуло: отпечатки надо было снять раньше, в тот день, когда Дронов явился с повинной. Правда, за домом могли следить, и он не решился. Но отпечатки… важнейшая улика. Хорошо, если они сохранились.

— У Дронова нашел?

— У него, сам передал. Кстати, Дронов на нас в обиде. Давненько его никто не навещал.

— Это дело поправимое.

— Щеткой Гюрза воспользовался, когда уходил. Запачкался о стену в прихожей.

— А сам Дронов не брал в руки щетку?

— Говорит, что нет. А вот на бутылке отпечатки Дронова должны быть. Но самое верное это рюмка. Ее брал в руки только Гюрза.

Сергей Дружинин взял пакет, внимательно рассмотрел:

— Неосмотрительно для такого разведчика, как Гюрза. Надо снять отпечатки.

— Уже сняли, пока вас дожидался, — не без гордости ответил Малышкин. — Что касается неосмотрительности, то я задал такой вопрос Дронову. Он считает, что Гюрза хотел показать, что пришел к нему с открытой душой. Поэтому скрывать опечатки не было смысла.

Дружинин молча одобрительно кивнул, что означало понимание. Потом глянул на часы: 21.30.

— Что, по домам?

— А вдруг шеф придет? — засомневался Малышкин. — Обещал сегодня вечером или завтра утром. Придет, а нас нет.

Сомнения развеял телефон. Звонила секретарь Кострова Маргарита Витальевна:

— Товарищ полковник просил передать, что его сегодня не будет, — строгим голосом произнесла она.

— А завтра во сколько? — спросил Сергей.

— Такой информацией не располагаю, — прозвучало в трубке в ответ.

Что оставалось? По домам?

— Ну что, лейтенант, до завтра, — сказал Сергей, и, видя, как Малышкин то и дело посматривает на часы, добавил: — Насчет свидания не спрашиваю — догадываюсь.

Радостный Виктор Малышкин быстро удалился, а Сергей, оставшись один, решил позвонить Марине. Голос дежурной по этажу гостиницы, чем-то по строгости напоминавший голос Маргариты Витальевны, был краток:

— Инженера Каретиной нет. Когда будет? Не знаю.

"Наверное, ушла на яхте. А может, просто не желает говорить", — грустно подумал Сергей. Что остается? Сыграть несколько партиек с Вольским".

Но Костров не появился и утром следующего дня. Едва Дружинин переступил порог приемной, как тут же услышал строгий голос Маргариты Витальевны:

— Товарищ полковник будет в 14.00.

Помня вчерашние трофеи Малышкина с отпечатками, Дружинин решил в оставшееся до приезда шефа время наведаться в санаторий "Волна", еще раз поговорить с Богословским и показать ему фото Лещука — того самого, что поручил ему забрать "Спидолу".

У ворот санатория Сергея встретил один из дежуривших оперативников:

— Богословский уехал, — сообщил он. — Отбыл домой сегодня утром.

Сергей был немало удивлен:

— Ничего себе… ему же еще целую неделю лечиться!

Оперативник молчал. Похоже, ему нечего было сказать.

— А за "Спидолой" так никто и не пришел?

— Ничего подозрительного. Ходил на процедуры, гулял, мило беседовал с женщинами. Но в город не отлучался.

— А может, он в город собрался сейчас, у него же там дядя?

— К дяде с чемоданом? Зачем? Да и утром рабочего дня?

— Тоже верно, — согласился Сергей и спросил: — На чем он уехал?

— На такси. Каждое утро у ворот санатория дежурят 2–3 машины. Первый автобус до города отходит только в 11.00.

Что оставалось делать? Единственным человеком из обслуживающего персонала, с кем Дружинин немного знаком, был директор Краснолобов. К нему и направился Сергей.

Дверь кабинета директора была слегка приоткрыта, и Сергей мог видеть, как Краснолобов, сидя в кресле, разговаривает с женщиной в белом халате. Вот она сообщила ему о приезде какой-то комиссии…

— Опять комиссия, опять мне ответ держать, — директор санатория развел руками и пропел: "О, жалкий жребий мой!"

— У вас чудный голос, Витольд Валерьянович, — улыбнулась женщина. — Вам бы на сцене петь.

— Попоешь тут, — тяжело вздохнул Краснолобов. — Замучили проверками.

Сергей постучал, вежливо попросил разрешения войти, на что Краснолобов сразу же отреагировал, отпустив врача:

— Прошу, прошу… ждал вас.

— Ждали меня? — удивленно спросил Дружинин, присаживаясь напротив.

— Конечно, ждал. Вы же пришли по делу Богословского?

— Вы правы, мне нужен был Богословский. Но он уехал, спешно уехал. Может быть, вы мне сможете ответить почему?

Краснолобов выглядел вежливым, но слегка озабоченным.

— Конечно, смогу. У нас рядом с санаторием почтовое отделение. Сегодня утром, сразу после открытия принесли телеграмму на имя Богословского примерно такого содержания: "Срочно приезжай. Мама в плохом состоянии".

— Вы что, читали телеграмму?

Краснолобов замялся, виноватая улыбка появилась на его ухоженном лице.

— Письма мы, конечно, не вскрываем, а вот телеграммы иногда просматриваем.

— Мы — это кто?

— Дирекция. Наш санаторий на самом краю приграничной области. Мало ли что… И это не моя прихоть, — Краснолобов оценивающе посмотрел на Сергея; тот понял, что имеет в виду директор. — Телеграмму я тут же вручил Богословскому, и наш уважаемый звукорежиссер с "Мосфильма" немедля отбыл домой.

— Телеграмма осталась у Богословского?

— Конечно, у него могли возникнуть проблемы с транспортом, а срочная телеграмма хорошее подспорье в этом деле.

Дружинин поднялся:

— Понимаю… Ладно, спасибо. Вы многое прояснили.

— За что спасибо? — директор санатория "Волна" поднялся вслед за ним.

— За бдительность, — сказал Дружинин и, похоже, едва заметную иронию в его голосе Краснолобов уловил.

У самой двери Сергей неожиданно повернулся:

— Простите, последний вопрос, — он достал фото Лещука, сделанное уже не с фоторобота, а увеличенное с фотографии в паспорте. — Здесь, на территории санатория вам этот человек не встречался?

Краснолобов взял фотографию, внимательно осмотрел:

— Среди отдыхающих точно не встречался.

— А может, кто из посторонних?

— Ну какие здесь могут быть посторонние? Я ведь вам уже сказал, что мы находимся на самом краю приграничной области.

— Что ж, еще раз благодарю за бдительность!

Едва вернувшийся из санатория Дружинин присел за стол в своем кабинете, как дверь раскрылась, и на пороге появилась крупная фигура полковника Кострова. Начальник Управления возвратился почти на час раньше намеченного.

— Работаем? Зайди ко мне! — скомандовал он.

Но в приемной Дружинина остановила Маргарита Витальевна:

— Товарищ полковник просил подождать.

— А кто у него? — недовольно спросил Сергей.

— Воронцов.

Начальник радиотехнической службы подполковник Воронцов считался самым молчаливым сотрудником в Управлении. Выйдя через 10 минут из кабинета Кострова, он только обменялся с Дружининым традиционным "Здравия желаю" и загадочно кивнул на дверь начальника Управления, что означало: "Тебя тоже касается".

Костров успел прочитать рапорт о неудавшейся погоне. Поэтому когда Дружинин взялся пересказывать прошедшие события, Костров отмахнулся:

— Отставить, знаю. Ты лучше доложи, что вы делали в мое отсутствие?

Дружинин стал подробно излагать все, что произошло вчера и сегодня утром: про найденный труп Лещука-Хриплого, про разговор с Гусевым, про визит в таксопарк к Федотову и карточку туриста, о "вещдоках", которые Малышкин взял у Дронова и, наконец, про спешный отъезд Богословского и разговор с Краснолобовым. Не успел только сказать про помятое крыло служебной "Волги". Начальник Управления хмурился, но слушал внимательно, не перебивал. Когда Сергей закончил, он выдержал паузу, закурил и произнес:

— Значит, ниточка оборвалась?

— Не совсем. На щетке, бутылке и рюмке должны быть отпечатки пальцев.

Это Кострова задело. Выпустив струю дыма, он ударился в рассуждения:

— Отпечатки это хорошо, это шаг вперед. Но что они дают для поимки Гюрзы? Ничего не дают! Мы что, будем у каждого жителя города брать отпечатки и сверять? А Гюрза тем временем свалит за бугор! — Костров стал понемногу распаляться. — Что мы о нем знаем? Да ничего не знаем! С какой целью явился — не знаем! Что ищет — не знаем! И настоящего имени тоже не знаем, ведь в разведшколу он попал будучи нашим военнослужащим. А призрака в виде лодки на гусеницах как будем ловить? Получается, наша граница дырявая? Плохо работаем!

Костров сделал паузу, притушил недокуренную папиросу:

— Не догадываешься, что только что сообщил мне Воронцов?

— Передатчик?

— Да, мой дорогой. Передатчик. И не простой, который бы мы засекли в два счета, а ускоренно передающий информацию — так называемые радиовыстрелы.

— Засекли?

— При наших возможностях засечь такой невозможно. Такие в доли секунды передают очень краткую информацию.

Костров прошелся несколько раз взад-вперед по кабинету, потом остановился и сжал кулаки:

— Я пять лет возглавляю Управление. И до недавнего времени не было ни одного случая шпионской радиопередачи. В соседней Литве были, пока не выловили "лесных братьев". А у нас в области — нет! В общем, повторяю: плохо работаем! Это относится не только к твоей группе, но и ко мне.

Дружинин молчал, понимая, что возразить нечего. Единственное, на чем можно было заострить внимание Кострова, так это на карточке туриста, которая, похоже, не особенно его заинтересовала. И Сергей Дружинин решился:

— Простите, товарищ полковник, но я согласен с вами только наполовину. Ниточка обрывается, но окончательно не оборвалась. Я имею в виду карточку туриста в гостинице "Каспий" в Баку, — Дружинин протянул карточку. — Если Гюрза держал ее при себе, значит, она ему дорога. И у нас пока нет другой зацепки. К тому же таксист Федотов говорил, что его пассажир упоминал о городе Баку в разговоре. Может, не будем отбрасывать бакинский след?

Костров, который после гневных речей быстро приходил в нормальное состояние, взял у Сергея карточку туриста, рассмотрел: "Ганс-Людвиг Витцлебен"… Интересно…

Положив карточку перед собой на столе, Костров снял трубку телефона. Вскоре он уже радостно восклицал:

— Алло! Баку? Гаджиев? Здравия желаю! Калинингнад, Костров… Как жизнь? Да как всегда, бьет ключом… Работаем…

Пара минут ушла на различные жизненные расспросы, после чего Костров задал вопрос, ради которого и звонил:

— Меня интересует, посещала ли Баку в сентябре прошлого года туристическая группа из Западной Германии? И если посещала, то где останавливалась?

После этого Костров только молча внимательно слушал, о чем сообщал его коллега из бакинского Управления КГБ.

Разговор был недолгим, но по делу. Положив трубку, полковник Костров напряженно задумался. Потом сказал:

— Опять твоя взяла, Дружинин. Бакинский след отбрасывать нельзя. Были западные немцы в Баку в сентябре прошлого года. Наши бакинские товарищи не спускали с них глаз. Так что поезжай в столицу солнечного Азербайджана, поговори, порасспрашивай. Может, что и накопаешь. Но даю только трое суток, не больше.

Глава 9

БАКИНСКИЙ СЛЕД

1965 год, июнь. Баку

Сделав шаг по трапу самолета, Сергей невольно остановился и поднял голову: синее безоблачное небо, жара под 30, которую даже ветер с моря не в состоянии развеять. И еще: не запах от нефтяных вышек, как его пугали, а аромат цветов с клумб вокруг здания Бакинского аэровокзала. Сергей знал, что его будут встречать, и был этому рад, но появление Ильяса Азизова, однокашника по училищу, привело его в восторг. Сколько же они не виделись? Лет шесть, с того момента, когда им на выпускном вручали погоны лейтенантов.

— Так ты теперь вместе с Ляшенко? — улыбался Ильяс, имея в виду калининградское Управление. — Что же ты его не забрал с собой?

— Он и без меня много путешествует, — с лица Сергея тоже не сходила улыбка.

Вскоре они уже мчались в сторону города на новенькой "Волге", но о цели приезда Ильяс не спрашивал. Он, не умолкая, рассказывал о прелестях Баку, о родном Азербайджане. Особенно яркой была его речь, когда они въехали на территорию города. Приморский бульвар, Девичья башня, Драматический театр имени Азизбекова… Дружинин с интересом поглядывал по сторонам и… чувствовал, что его одолевает сон — ночной перелет с пересадкой давал себя знать.

— А вон и наш городской голова Алиш Лемберанский, — кивнул Ильяс, проезжая мимо группы людей, стоявших у входа в парк; среди них выделялся человек в центре, который энергично что-то говорил, показывая рукой вокруг.

— Лемберанский, Лемберанский… Я где-то слышал о нем, — сказал Сергей. — Он, по-моему, известный нефтяник?

— Совершенно верно. Ранее возглавлял нефтеперерабатывающий завод, — пояснил Ильяс. — Очень уважаемый человек. Свой рабочий день начинает с обхода городского хозяйства. Благодаря ему город сильно преобразился:

Ты город красоты и славы и мечты,

Мое богатство ты — Баку родной… —

звучным голосом пропел Ильяс.

Сергей почувствовал, что засыпает. А еще очень хотелось пить. Заметив несколько автоматов с газированной водой, он попросил:

— Слушай, Ильяс, тормозни у газировки. Пить хочу.

Но Ильяс, словно не расслышав, продолжал ехать дальше и дальше и только вблизи красиво оформленного павильона с большим козырьком остановился:

— Газировка, газировка… зачем газировка? Чаем надо жажду утолять!

Вскоре они уже сидели за столиком в заведении, которое называлось чайхана. Настоящий, хорошо заваренный крепкий чай, изящные стаканчики — армуды, из которых его пьют, мелко колотый сахар, на каждом столике, чтобы пить вприкуску, и, конечно, непрерывно снующие разносчики в белых цветастых фартуках. Все это впечатляло.

Сергей глянул на часы:

— Не опоздаем?

— У нас в запасе больше часа, — успокоил Ильяс и тоном знатока произнес: — Чаепитие не терпит суеты. — Потом спросил: — Может ты голодный? Тогда поедем в ресторан.

— Нет, нет, достаточно чая, — запротестовал Сергей. — Меня в самолете кормили.

Настроение и самочувствие менялось к лучшему. Сергей, смакуя, делал небольшие глотки.

— Знаешь, Ильяс, Ляшенко постоянно носит термос с чаем, но его чай домашнего приготовления намного, хуже, — признался Сергей.

— Правильно, чай из термоса это не чай, — улыбнулся Ильяс, и тут же лицо его стало серьезным. — Ну рассказывай, зачем приехал?

— Расскажу, но чуть позже. Сначала мне надо представиться и изложить суть дела Гаджиеву.

Через час они были уже в кабинете начальника бакинского Управления КГБ полковника Гаджиева. После обильного чаепития Дружинин чувствовал себя бодрым и отдохнувшим.

Гаджиев, среднего роста, плотный, с густой шевелюрой седых волос, приветливо встретил Дружинина, пожав ему руку, и предложил… чаю.

— Благодарю, товарищ полковник, — улыбнулся Сергей и косо глянул на Ильяса. — Чаем меня уже накачали.

— Ну тогда к делу, — сказал Гаджиев. — О том, как вы осваиваете немецкие земли, не спрашиваю. Цель приезда знаю в общих чертах из телефонного разговора с Костровым. Доложите конкретно, что вас интересует?

Дружинин достал из кармана пиджака фотографию Гюрзы, сделанную с фоторобота и карточку туриста из гостиницы "Каспий":

— Меня интересует он!

Гаджиев внимательно глянул на фото и карточку, потом раскрыл ящик стола, достав пухлый конверт:

— Смотри, капитан, и сверяй. Это фотографии туристов из ФРГ, посетивших наш город в сентябре прошлого года. Пришлось наблюдать за каждым, но ничего криминального не нашли. Обычные богатые немцы: ходили на экскурсии, веселились, пили пиво, поедали кебабы и шашлыки, — Гаджиев высыпал на стол фотографии, в которых гости из Германии были тайно засняты в самых различных местах: на прогулке по городу, в музее, в гостинице, на пляже. — Туристы как туристы… ничего предосудительного. Разве что один: ничем не интересовался, а держался особняком. Случаем, не ваш подопечный?

И Гаджиев протянул Сергею три фотографии. На одной из них тот, кого предположительно называли Гюрза, был заснят в холле гостиницы, на другой он в темных очках идет по улице, на третьей — сидит в скверике на лавочке напротив двухэтажного дома.

— Кто-нибудь может мне дать пояснения? — спросил Сергей и почувствовал, как забилось сердце. — Это тот, кого мы ищем.

— Азизов, не ты ли занимался господином Витцлебеном? — сразу же отреагировал начальник Управления.

Ильяс поднялся, глянул через плечо Сергея:

— Мои фотки, моя работа.

— Ну и отлично, — констатировал Гаджиев. — Вы, насколько я знаю, друзья-однокашники. Садитесь куда-нибудь в тень под чинару и берите в разработку господина Витцлебена. А у меня через пять минут совещание: наркоторговцы активизировались. У вас, Дружинин, они, наверное, тоже дают о себе знать?

— Не без этого…

— Тогда, извините, прощаюсь и желаю успеха!

Парк находился рядом с Управлением КГБ. Сидеть на скамейке в тени под чинарой, когда на улице 30-градусная жара, было большим удовольствием. Но дело надо было продвигать, и Сергей посвятил Ильяса в свои проблемы.

— Гюрза? Это кто его так окрестил? — полюбопытствовал Ильяс.

— Немецкая разведшкола.

Ильяс от услышанного присвистнул, а Сергей, скрыв улыбку, представил, как реагировал его однокашник и коллега, если бы узнал о таинственном танке на гусеницах. Но о таком чуде техники Костров строжайше запретил распространяться.

Ильяс Азизов подержал в руках фотографию, на которой господин Витцлебен, он же Гюрза, был запечатлен сидящим на лавочке напротив дома. Передав фото Сергею, Ильяс признался:

— Он сразу показался мне странным. Во-первых, было видно, что он хорошо знает Баку. Он легко проходил узкими улочками, дворами, куда приезжий иностранец не рискнул бы и ступить. Во-вторых, в каждый из трех дней пребывания приходил к этому дому, что на фото, и подолгу сидел. Ни с кем не общался. И еще, — Ильяс виновато вздохнул. — По-моему, он засек слежку за собой, но виду не подал.

— Почему ты так решил?

— Я шел за ним метрах в 20 по одной из центральных улиц. Народу было немного. Вдруг он остановился. Я тоже. Он поворачивается, идет ко мне, стоящему неподвижно и на ломаном русском просит закурить. У иностранцев это считается дурным тоном. Я даю, но понимаю, что он меня раскрыл или, как говорят в подобных случаях, засветил, — Ильяс смолк, потом тихо произнес: — Только ты не говори об этом Гаджиеву, а то мне достанется.

— Успокойся, буду молчать. Не ошибается только тот, кто ничего не делает. Да и с полковником Гаджиевым мы вряд ли еще увидимся.

— Спешишь домой?

— Спешу. Мой шеф дал мне трое суток на поездку. Половину из них я уже использовал. Вот узнаю самое главное, ради чего приехал — настоящее имя этого Гюрзы — и домой.

Ильяс щелкнул пальцами, глаза его блеснули:

— Сейчас мы это выясним.

— Как?

— Поедем на Гончарную, 26 к дому, у которого просиживал твой клиент. А число 26 поможет нам в розыске.

— С чего вдруг?

— 26 бакинских комиссаров, самое известное число в Баку! — торжественно провозгласил Ильяс и звонко рассмеялся.

…Каменный дом на улице Гончарной, 26 относился к дореволюционным купеческим домам и представлял собой добротное строение, с большими окнами, но небольшими балконами, которые были почти незаметны из-за обилия зелени и цветов. Дом этот, как и близлежащие дома, был небольшим: на первом этаже располагались продуктовый магазин и обувная мастерская; на втором — проживали четыре семьи.

Выйдя из машины, Сергей и Ильяс устроились на лавочке рядом с качелями и детской песочницей и стали рассматривать дом.

— Вот ответь мне одним словом, — вдруг заговорил Ильяс. — Что ты можешь сказать о городе Баку? Какой он? Одним словом…

— Как какой? — пожал плечами Сергей. — Солнечный.

— Правильно. А еще?

— Еще — зеленый.

— Тоже правильно. А еще?

— Приморский.

— Все верно. А если речь идет о людях?

На этот раз Сергей задумался, а Ильяс, не дав ему ответить, провозгласил:

— Баку — город интернациональный.

— Это ты к чему?

— А к тому, что в доме № 26 проживает четыре семьи: художника Зейналова — азербайджанца, преподавателя университета Фишмана — еврея, врача Семенова — русского и, наконец, тренера сборной Республики по легкой атлетике Григоряна — армянина.

— Прекрасно! И к какому семейству мы отнесем Витцлебена-Гюрзу? Не случайно же он здесь просиживал.

— А вот это вопрос… — тяжело вздохнул Ильяс. — Я тогда в сентябре и подумать не мог, что нужно заниматься не только нынешними жильцами, но и предыдущими.

— Может, сходим в домоуправление?

— Хорошая идея!

…Немолодой управдом, с пышными усами и большой блинообразной кепкой на голове, олицетворял собой типичный образ кавказца тех времен. Он важно восседал за столом не первой свежести и пил чай. Услышав просьбу о жильцах дома № 26, проживавших ранее, он недовольно процедил:

— Прыхадытэ завтра. Сэгодня я занэт.

Но стоило Ильясу показать удостоверение и что-то прикрикнуть на родном языке, как "занятой" управдом буквально преобразился. Он отставил в сторону чайник и чашку, быстро поднялся и засеменил к шкафу внушительного вида, стоявшему справа от окна. Рылся в делах он недолго, и вскоре на столе лежала увесистая книга, похожая на гроссбух, в которой делали записи о проживающих жильцах. На пожелтевшей обложке на русском и азербайджанском языках красовалась надпись: "Гончарная, 26". Ильяс раскрыл книгу записи, она брала начало с 1930 года. Сейчас год 1965-й — откуда и куда вести поиск?

Задачу облегчило появление в комнате управдома немолодой, но со вкусом одетой женщины, державшей в руках хозяйственную сумку.

— Товарищ Джафаров, это безобразие! — едва переступив порог, заявила она. В доме третий день нет горячей воды. И еще: в нашей квартире у умывальника течет кран. Мы вызывали сантехника, но он до сих пор не пришел.

— Мы это кто? — пробурчал управдом.

— Гончарная, 26, квартира 3. Фишман моя фамилия, Софья Симоновна.

Услышав знакомый адрес и знакомую фамилию, Ильяс тут же показал удостоверение, представился и спросил:

— Софья Симоновна, вы не могли бы нам уделить несколько минут?

Женщина, услышав свое имя от незнакомого человека, была приятно удивлена и даже не отреагировала на утешительные слова усатого управдома: "Прыдот, прыдот, слэсар".

— Вы уж извините, но нам нужна ваша помощь, — не отступал Ильяс и, повернувшись к человеку с пышными усами, добавил: — Иди, погуляй минут пятнадцать:

Когда управдом ушел, Ильяс представил Сергея и начал расспрашивать:

— Софья Симоновна, вопрос первый: вы давно живете на Гончарной, 26?

Возможно, интерес к своей персоне, возможно, неожиданный вопрос сделали свое дело, но женщина стала энергично, с немалым артистизмом, рассказывать все, что она знала о доме, о его жильцах. О себе сообщила немного: она директор районной библиотеки; они с мужем проживают по указанному адресу с 1935 года. Муж — профессор университета, дети взрослые, ныне живут отдельно.

Сергей, молчавший все это время, подал голос:

— Скажите, а вы случайно не заметили в сентябре прошлого года человека, подолгу сидевшего на лавочке, на детской площадке?

Ответ Софьи Симоновны был более чем неожиданным:

— Не только заметила, но и знаю, кто это был.

— Кто? — Сергей почувствовал, как забилось сердце.

— Альберт Исмаилов или, как его звали в молодости, Алик.

— Вы уверены?

— Уверена. Я прихожу с работы в 6 вечера и сразу открываю окна для проветривания. В тот день пришла, открыла, смотрю: сидит на скамейке человек, причем вид у него какой-то отрешенный. Что-то знакомое было в нем. А когда он ненадолго снял темные очки, я уже не сомневалась, что это Алик Исмаилов, только сильно изменившийся. Он жил в нашем доме до весны 1938-го, пока не арестовали его отца.

— А что с отцом?

— Он был директором мебельной фабрики. На фабрике случился пожар, Джавада Ибрагимовича обвинили во вредительстве и…

— …не надо дальше, — прервал Сергей. — Что следовало за этим "и", мы знаем. Лучше скажите, что стало с сыном?

— Альберт не отрекся от отца, как часто бывало в то время, и его исключили из института, по-моему, медицинского.

Сергей взял в руки книгу записи, полистал страницы, дойдя до 1938 года. На странице выцветшими чернилами было написано:

— Отец Исмаилов Джавад. Ибрагимович, 1896 г. рождения.

— Мать Исмаилова Джузель Имрановна, 1902 г. рождения.

— Сын Исмаилов Альберт Джавадович, 1918 г. рождения.

— Сын Исмаилов Рустам Джавадович, 1926 г. рождения.

Выписаны из числа жильцов по причине ареста отца Исмаилова Д.И.

Сергей показал страницу Ильясу и Софье Симоновне.

— Все так, — подтвердила Софья Симоновна и грустно произнесла: — Тогда в сентябре я два дня наблюдала за ним. На третий не выдержала. Во мне взыграло любопытство, и я вышла на детскую площадку. Но он, завидев меня, вдруг резко поднялся, повернулся и ушел. Похоже, он ни с кем не хотел встречаться.

"Конечно, ведь он приехал под чужим именем — подумал Сергей. Ильяс тем временем задал вопрос:

— Итак: отца арестовали, семью выселили. Но куда делись другие члены семьи?

— Джузель Имрановна уехала к родственникам в Чечню и вскоре умерла, не перенесла позор мужа. Алик жил неизвестно у кого. Потом связался с дурной компанией и был осужден. Младшего Рустама отправили в детдом.

— А после отсидки Алик… ну, Альберт не появлялся?

— Появлялся, но только один раз.

— Почему один?

— Искал даму своего сердца.

— Вот как?

Сергей вмешался в разговор:

— Софья Симоновна, если можно поподробнее.

— Попытаюсь… Так вот, примерно за месяц до ареста Исмаилова-старшего в наш дом въехала семья военного: муж, жена и двое дочерей. Алик сразу же влюбился в старшую из них — Лену. Очень симпатичная девушка, студентка. Училась на вечернем, и Алик регулярно встречал ее в позднее время и оберегал от других новоявленных кавалеров.

— И как, встретил он ее после отсидки?

— Нет. Отца Лены в том же 38-м арестовали, и Лена с матерью и сестрой куда-то уехали.

— Откуда у вас такие сведения: все о всех? — спросил Сергей.

Пару секунд Софья Симоновна размышляла, потом решительно произнесла:

— Послушайте, если у вас есть в запасе минут 20, пойдемте со мной. Районная библиотека, которой я заведую, здесь совсем рядом. — И, загадочно улыбнувшись, добавила: — Пойдемте. Обещаю для каждого из вас сюрприз.

Ильяс вопросительно глянул на Сергея, как бы вопрошая: "Если хочешь, пойдем". Дружинин кивнул утвердительно.

Когда они проходили мимо сидящего на лавочке управдома, Ильяс в шутку сказал, обращаясь к нему:

— Все, закончили, иди, допивай чай. Книга на столе. Спасибо.

…Районная библиотека имени Низами действительно находилась недалеко. Софья Симоновна ступала так бодро, что Ильясу и Сергею пришлось прибавить шаг. Вот и вход в библиотеку. Софья Симоновна усадила гостей в своем кабинете и вынула из шкафа стопку небольшого формата книг:

— Вот, дарю, — положила она перед каждым по одной.

"Софья Фишман. Дом на Гончарной", — прочитал Сергей и невольно спросил:

— Что это? Это про ваш дом под номером 26?

— Ну а почему бы и нет? — гордо ответила директор библиотеки. — Здесь история нашего дома с дореволюционных времен, сведения о жильцах, в том числе об эвакуированных во время войны. А среди них было много интересных личностей. Их подселяли на первый и второй этаж. На первом этаже магазина и мастерской во время войны не было, а было что-то вроде общежития. И о нынешних жильцах, конечно, есть сведения, и об интересующей вас семье Исмаиловых есть: об отце, матери, двух братьях.

— Стоп! — прервал Сергей. — Извините, что перебиваю, но я как-то выпустил из внимания, что у Альберта Исмаилова был младший брат. Что с ним?

Услышав вопрос, директор библиотеки сделала паузу, потом почти торжественно произнесла:

— О, Рустам Исмаилов это наша гордость!

Она приоткрыла дверь своего кабинета и кого-то позвала:

— Милочка, мне, пожалуйста, подборку по нефтяникам.

Пока готовилась подборка, Софья Симоновна продолжила пламенную речь, взяв в руки собственную книгу:

— Я много раз была в Москве, видела знаменитый Дом на набережной, видела многочисленные мемориальные доски, говорящие об интересных личностях, проживавших там, о трагической судьбе многих из них. И подумала, почему бы и мне не написать о своем доме? Да, он много меньше, но ведь люди в нем тоже интересные. Я давно собирала материал. Мне мой сосед архитектор Зейналов — он еще и прекрасный художник — сделал иллюстрации, оформил обложку, но до издания дело не доходило. И только после того, как я добилась приема у главы города…

— …Алиша Лемберанского? — невольно вырвалось у Сергея.

Софья Симоновна удивленно посмотрела на своего гостя:

— Скажите, Сергей Никитич, вы давно в Баку?

Дружинин посмотрел на часы:

— Примерно пять часов.

— И уже знаете про нашего главу города? Браво! — улыбнулась директор библиотеки и продолжила: — Так вот после встречи с Алишем Джалилиевичем моей книге был дан зеленый свет. В результате три дня назад я получила, — она указала на стопочку книг, — свои авторские экземпляры и рада буду вам подарить.

— В таком случае прошу вас подписать книгу, — попросил Сергей; Ильяс обратился с такой же просьбой.

Пока Софья Симоновна, как автор, подписывала даримые книги, на пороге появилась чернобровая девушка с кипой газет и журналов.

— О, пришла подборка! — констатировал Ильяс.

Из всех газет Софья Симоновна выбрала одну и протянула Дружинину. Это была "Заря Востока" за 15 мая этого года. Передовица газеты посвящалась Исмаилову Рустаму Джавадовичу. Чего только не было сказано о нем — о человеке, который, улыбаясь, глядел с первой страницы: Герой Социалистического труда, заслуженный нефтяник, депутат Верховного Совета Азербайджанской ССР; говорилось, конечно, о его работе, о возглавляемом им нефтепромысле № 15. Целая полоса с большим фотоснимком была посвящена его семье: он, жена, двое сыновей.

— Почему же Исмаилов-старший в сентябре прошлого года не разыскал брата? — спросил Сергей, отложив газету.

— Все мы жильцы дома в далеком 38-м знали, что Рустам часто болел. Поэтому когда пришло известие, что он в детдоме тяжело заболел и умер, все поверили, — пояснила Софья Симоновна. — Думаю, что и Альберт, услышав такое страшное известие, поверил. Но Рустам выжил.

Пару минут все молчали. Потом Дружинин поднялся:

— Спасибо Софья Симоновна, вы нам очень помогли. Но будет еще лучше, если вы разрешите взять мне эту газету. Я вам назад обязательно ее пришлю.

— Берите, берите, ничего присылать не надо. Мы "Зарю Востока" еще и на дом выписываем, — успокоила Софья Симоновна и вспомнила: — Да, забыла спросить, где сейчас Алик… Альберт Исмаилов? Где живет, работает? Почему он не пожелал встретиться?

— Мы и сами хотели бы знать, — ответил Сергей.

…Когда они вышли из библиотеки, шел четвертый час дня. Участки улиц и площадей Баку, лишенные тени, превратились в пекло. И даже ветер с моря не помогал.

— Вот тебе и Ганс-Людвиг Витцлебен, — изрек Дружинин, жмурясь от солнца.

— Да-а… — тяжело вздохнул Ильяс и со злости махнул рукой. — Ведь я же мог раньше все это выяснить!

— Перестань. Благодаря тебе я все, что хотел, узнал, — успокоил его Сергей. — Что будем делать дальше?

— Пора обедать. Уже не только ты, но и я голоден.

— Неплохо бы, но…

— Что — но?

— Джавад Исмаилов реабилитирован?

— Реабилитирован.

— Тогда неплохо бы взять справку о реабилитации, — сказал Сергей, укладывая подаренную книгу и газету в свою папку. — Как, поможешь?

— Конечно, помогу. Но наш архив, где могут дать справку, до пяти. Может, сначала пообедаем? Домой не приглашаю, живу у тетки. Квартиру обещают, но на следующий год.

— Я тоже без жилплощади, живу на частной.

— Так что первично: архив или обед?

— Первична материя, как нас учили философы. А если серьезно, то архив.

— Но архив дело долгое. Так и до ужина можно дотянуть. Когда вылет?

— В 23.45.

— О, да мы еще искупаться успеем!

— Вот это дело! Есть чем похвастаться перед Ляшенко.

— Не понял…

— Объяснение простое. Геныч целую неделю был в командировке в Сухуми, а купался в море, как он сам признался, один раз. Я был у вас в Баку меньше суток, а искупаюсь…

— …тоже один раз, — закончил Ильяс, и оба звонко рассмеялись, не обращая внимания на прохожих.

Глава 10

ПРИМАНКА СРАБОТАЛА

1965 год, июнь. Калининград

— Нашего Гюрзу зовут Исмаилов Альберт Джавадович. Он 1918 года рождения, наполовину азербайджанец, наполовину чеченец, уроженец города Баку, — начал свой доклад Дружинин и, достав из папки фотографии, положил их на стол. — Вот, какой он сейчас. Наш фоторобот ошибся ненамного.

Начальник Управления полковник Костров осматривал фото и слушал, отложив в сторону свежие газеты. Дружинин подробно доложил о результатах поездки в столицу Азербайджана, особо остановился на истории семьи Исмаиловых.

— Значит, Исмаилов… он же Баркая… он же Витцлебен… — негромко подытожил Костров.

— Не сомневаюсь, что у него должно быть еще одно имя, еще один паспорт.

— Так считаешь?

— В разговоре с таксистом Федотовым Исмаилов представился как корреспондент бакинской газеты "Заря Востока". Значит, на случай проверки у него должен быть паспорт с бакинской пропиской.

— Логично…

— Кстати, я привез с собой номер этой "Зари Востока". Взгляните, на первой странице там любопытный материал.

Костров надел очки, взял в руки газету. Несколько минут читал, потом произнес:

— Так это что? Получается, у Альберта Исмаилова родной брат — уважаемый в республике человек?

— Получается так. И, что самое интересное, Исмаилов-старший не знает о том, что его младший брат остался жив.

— Почему?

— Когда он после отсидки в конце 1940-го вернулся в Баку и попытался отыскать брата, ему жильцы дома сообщили, что брат его Рустам в детдоме заболел и умер. Больше Альберта Исмаилова в Баку не видели, он уехал в Чечню к родственникам матери. Появился только в сентябре прошлого года под именем западногерманского туриста Витцлебена. Что касается Рустама Исмаилова, то о нем есть информация не только из газеты, но и из этой небольшой книги.

Следом за газетой Сергей достал из своей папки книгу Софьи Фишман.

— "Дом на Гончарной", — Костров полистал несколько страниц. — Это их дом? Дом Исмаиловых?

— Так точно, дом, где они проживали до войны. Автор книги подробно описывает всех жильцов, кого она знала, следит по возможности за их дальнейшей судьбой.

Костров закурил, выпустил струю дыма и шутливо произнес:

— Слушай, Дружинин, у тебя не папка, а архив. Может быть, там что-нибудь еще имеется?

— Так точно, товарищ полковник, имеется, — Сергей вынул справку о реабилитации Джавада Исмаилова, отца Альберта.

— "…за отсутствием состава преступления", — прочитал вслух Костров и одобрительно покачал головой. — Что же, ты, я вижу, прилично "накопал". Остается самая малость…

Костров притушил папиросу, прошелся по кабинету: — Хочешь анекдот? Рассказали польские товарищи.

— Хочу.

— Тогда слушай. Едут на охоту несколько вельможных панов, проезжают по деревне. Видят: крестьянин, а у него дочь красавица. Один из них, предводитель, неожиданно предлагает: "Наш друг пан Запотоцкий холост. А что если мы эту красавицу выдадим за него?" Паны посмеиваются, но одобрительно кивают. А предводитель подъезжает к крестьянину: "Слушай, давай выдадим твою дочь за пана Запотоцкого, он холост".

Крестьянин падает в ноги: "Что вы, что вы! Я такой бедный". Предводитель: "Ничего, породнишься с паном, будешь богат". "Нет, нет, я не достоин", — умоляет крестьянин. "Зато дочь у тебя красавица". Уговаривали час, другой, на третий крестьянин махнул рукой: ладно, согласен… Предводитель устало вздыхает: "Ну все, дело сделано. Остается самая малость — уговорить пана Запотоцкого".

Дружинин улыбнулся, а Костров продолжил:

— Вот так и в нашем деле. Все знаем, все есть. Остается самая малость: поймать Гюрзу.

Начальник Управления окинул взглядом поднявшегося и стоявшего почти по стойке "смирно" Дружинина. За годы службы он научился определять душевное состояние человека по внешнему виду. Сейчас, глядя на своего сотрудника, работавшего в Управлении КГБ всего второй год, он видел, что капитан Дружинин волнуется, хочет что-то сказать, может, даже важное, но не решается. И он не ошибся.

— Товарищ полковник, у меня есть одна идея, — заговорил Сергей. — Она может показаться вам в какой-то мере безумной, но, как говорил Нильс Бор…

— …лучшие идеи — безумные идеи, — закончил мысль Костров. — Так?

— Так точно.

— Тогда выкладывай. Да ты садись, безумные идеи нужно обсуждать сидя.

Дружинин присел, собрался с мыслями;

— Я, товарищ полковник, поставил себя на место Гюрзы. Город, местность для него незнакомые. С чего бы я начал новый день? Как и вы, с просмотра свежих газет.

По мере того как Дружинин излагал суть своей идеи, Костров все внимательнее слушал, не перебивал. Лишь когда Сергей закончил, начальник Управления подал голос:

— Слушай, а ведь в этом что-то есть. Что мы на сегодня имеем в деле Исмаилова? Его помощник Лещук убит. Дронов рассказал нам все, что знал, но он не знает главного — где прячется Гюрза. Есть еще таксист Федотов, но вероятность того, что Федотов опознает в городской толпе нашего Исмаилова, крайне низкая. Да и сам Исмаилов, думаю, не намерен разгуливать по городу.

— Если еще не удрал обратно.

— Маловероятно. Через вокзалы, аэропорт уйти он не сможет, его там бдительно стерегут. У него одна возможность уйти — так же, как он пришел. — на лодке-танке. Но охрана побережья, как заверил меня Агафонов, заметно усилена. К тому же тем, кто послал сюда Гюрзу, он нужен здесь на месте. Он же прибыл не для того, чтобы в корпусе "Спидолы" прятать янтарные бусы. Он что-то или кого-то разыскивает.

Костров достал из портсигара папиросу, щелкнул зажигалкой:

— В общем, одобряю, действуй. Подключи к делу Бородецкого, а уж он обставит все, как надо. Звони прямо сейчас, от меня. Кто знает, может, приманка и сработает.

— О, какие люди! — театрально вскинул руки репортер "Балтийской правды" Бородецкий, увидев вошедшего Сергея, и, повернувшись в своем вращающемся кресле, скомандовал: — Танечка, золотце, два кофе.

Молодая девушка, отложив просмотр верстки статьи, собралась выйти и исполнить просьбу руководителя, но Сергей вежливо задержал ее, тронув за руку:

— Таня, спасибо, кофе не надо. Но у меня большая просьба, оставьте нас вдвоем минут на двадцать.

Когда она вышла, Игорь Бородецкий резко поднялся с кресла:

— Держу пари: ты, Сергей, поймал шпиона, коварного вражеского лазутчика, — и насмешливо произнес: — Садись, слушаю тебя внимательно.

Сергей неторопливо опустился в кресло напротив говорливого репортера:

— Ну допустим, поймать еще не поймал, но поймаю, если ты мне в этом поможешь.

Сергей вынул из папки, с которой редко расставался, несколько фотографий:

— Узнаешь этого человека?

Бородецкий рассеяно посмотрел на фотографии Исмаилова. Было видно, он узнал, но не торопится в этом признаться:

— Да, вроде бы, узнаю. Я видел недавно его и его компаньона на даче Бисмарка. Я уже рассказывал об этом вашему человеку…

— …лейтенанту Малышкину?

— Точно, Малышкину!

— И что они там делали? — спросил Сергей, хотя мог бы и не спрашивать.

— Да тоже, что и мы. Искали…

— Что искали?

— Ты приехал меня допрашивать? — нервно произнес Бородецкий. — Тогда давай под протокол.

— Ладно тебе… чего завелся? Я по долгу службы спрашиваю. Теперь главное: вот этого человека по кличке Гюрза мы и будем с тобой ловить. Взгляни еще на это, — Сергей протянул Бородецкому номер газеты "Заря Востока". Ведущий репортер "Балтийской правды" взял, глянул и с пафосом в голосе произнес:

— Заря Востока! Какое чудное название. Как тут не вспомнить:

Горит восток зарею новой,

Уж на равнине по холмам…

— Кончай представление, — прервал его Сергей. — Я, между прочим, тоже в школе Пушкина изучал.

— Все, кончил, — взмахнул руками Бородецкий. — Слушаю тебя внимательно.

Подробно, с пояснениями Сергей Дружинин изложил все так, как пару часов назад представил Кострову, при этом тайком наблюдал за выражением лица Бородецкого. А оно по ходу рассказа менялось: сначала было безразличным, потом появился интерес, а в конце услышанного глаза ведущего репортера "Балтийской правды" горели, как у охотника, сидящего в засаде на зверя.

— Потрясающе! Это будет не просто репортаж, это будет бомба! — воскликнул он и тут же спросил: — А тот, кого мы будем ловить, меня не убьет?

— Ты можешь отказаться, — сказал Сергей.

— Отказаться? Ну уж нет. Чтобы я, Игорь Бородецкий, спасовал перед опасностью? Никогда!

— Ладно, верю… пока в "Балтийской правде" есть такие репортеры…

— Не так, — поправил Бородецкий. — "Пока такие люди в стране Советской есть!"

Сергей почувствовал, что едва сдерживает улыбку. Особенность речи Игоря Бородецкого состояла в том, что трудно было понять: всерьез он или дурачится?

— Тоже верно, — сказал он. — А с меня, если все пройдет, как задумано, бутылка "Гек-Геля".

Бородецкий замер:

— Ты имеешь в виду коньяк?

— Ну не лимонад же.

— Так, так… это что же, в наших магазинах появился марочный азербайджанский коньяк? Я такой видел только в Москве и Питере.

— Мой из Баку.

— Ты был в Баку?

— Только что оттуда. Ну так что, не подведешь?

— Можешь коньяк уже разливать.

Едва Дружинин ушел, вошла Таня.

— Золотце, приказ, гласящий "два кофе", не отменяется, — громогласно произнес Бородецкий, держа в руке майский номер "Зари Востока". — Нам предстоят великие дела!

Ему показалось, что спал он долго, даже очень долго. Еще бы: перелеты, пересадки — сон только в самолетах, да и то кратковременный. Оказалось, он ошибся — проспал всего-то чуть больше полутора часов. Когда Сергей проснулся, солнце даже не клонилось к закату — июньский день был еще в разгаре.

Сергей вышел в коридор квартиры, направился в ванную умыться. И сразу наткнулся на Михаила Григорьевича.

— Откуда прибыли, если не секрет? — спросил Вольский.

— Из Баку.

— Из Баку? Но вы отсутствовали всего трое суток.

— Правильно: сутки вперед, сутки назад с пересадкой и еще сутки в солнечном Азербайджане, — улыбнулся Сергей.

В коридоре появилась Мария Васильевна:

— Миша. Дай человеку умыться, — одернула она мужа и тут же добавила: — И никаких шахмат, пока Сережа не отведает моих пирожков.

Едва Сергей освежился после сна, как в прихожей зазвонил телефон. Мария Васильевна сняла трубку:

— Сережа, это вас.

Звонил Костров. Интересовался, как дела, не отказался ли Бородецкий? Успокоил: если что — он готов позвонить главному редактору.

— Он не только не отказывается, но и с энтузиазмом взялся за дело, — ответил Дружинин. — Готов даже написать статью, если все получится.

— Пусть пишет, дадим разрешение, — донеслось с другого конца провода. — Но под твою ответственность. Корректировать статью будешь ты.

— Есть, корректировать статью… если она появится, — ответил Дружинин и повесил трубку.

Пирожки с капустойбыли одним из фирменных блюд хозяйки. Сергей с удовольствием лакомился, макая пирожки в блюдце со сметаной. Хозяин квартиры, держа в руке стакан чая, молча расположился рядом.

— Так, значит, из Баку? — наконец, заговорил он. — Как там? Пахнет нефтью?

— Чуть-чуть и то при сильном ветре с моря. Но в целом город красив.

Вольский отставил в сторону стакан в серебряном подстаканнике, задумался:

— Я в Баку не бывал, но с этим городом у меня многое связано.

И на Михаила Григорьевича нагрянули воспоминания:

— В далеком и тяжелом 1942?м Гитлер рвался к бакинской нефти. Когда опасность стала явной, был издан строгий приказ: заминировать нефтепромыслы и хранилища и, в случае появления немцев, взорвать. Неисполнение — расстрел. Но если немцы не придут, а мы останемся без нефти — тоже расстрел. Понимай, как хочешь… Ответственным за все был Николай Константинович Байбаков, ныне министр. Знаете, как именовалась его должность? Уполномоченный государственного комитета обороны по уничтожению нефтяных скважин и нефтеперерабатывающих предприятий в Кавказском регионе. Одним из его помощников был мой старший брат Леня — Леонид Григорьевич Вольский. Тяжелое было время… Грудь в крестах или голова в кустах. Баку немцы не взяли: вышки и хранилища остались целы. А вот Леня заработал и медаль, и первый инфаркт. Спустя некоторое время — второй инфаркт, а через два года после войны его не стало. А ведь ему тогда не было и пятидесяти…

— Простите, не знал. Соболезную…

— Ничего, ничего… зря я разбередил память.

Помолчали. Потом Сергей поднялся, поблагодарил вернувшуюся на кухню Марию Васильевну и вопросительно посмотрел на Вольского:

— Есть предложение сегодня фигуры не расставлять. На вас нагрянули грустные воспоминания, а у меня завтра тяжелый день.

В знак согласия Вольский молча кивнул. Потом обхватил голову руками и снова погрузился в воспоминания.

В своей комнате Сергей расположился на диване. Достал с полки томик Лермонтова, раскрыл. Но не читалось. "Гюрза… он же Исмаилов Альберт Джавадович, — мелькали мысли. — Интересно. Какой он в действительности? Такой, как на фотографии? А вдруг к нему не попадет газета? А может, ему наплевать на брата? Нет, это вряд ли. Ильяс говорил, что в Азербайджане старший брат это второй отец".

Неожиданно мысли переключились на Марину. Что с ней случилось в тот прекрасный вечер, когда он увидел ее на яхте, когда они после гуляли и мило беседовали? "Мне нужно побыть одной", — он хорошо помнил ее последние, резко сказанные слова.

Сергей отложил в сторону томик Лермонтова, поднялся, вышел в коридор. Подойдя к стоявшему на тумбочке телефону, снял трубку, набрал номер. После длинных гудков услышал уже ставший знакомым голос дежурной по этажу гостиницы:

— Инженера Каретину? Попробую найти.

Через пару минут тот же голос заставил Сергея грустно вздохнуть:

— Каретина еще не пришла.

Он повесил трубку. Потом накинул легкую куртку и вышел из квартиры. Прогулка — вот что сейчас ему было нужно.

Альберт Исмаилов не находил себе места. Два дня назад он отправил по нужному адресу сообщение, состоящее всего из трех слов; "Она на месте". И два последующих дня он каждый вечер ловил на своей "Спидоле" радиостанцию "Немецкая волна" и каждый раз записывал на магнитофон передаваемые новости. Именно в новостях ему должны были шифровкой сообщить, куда и когда подойдет этот самый "Зеетойфель". По нескольку раз прокручивал он магнитофонную запись новостей, готовый с помощью кода прочитать сообщение. Но… тщетно. Забыл, что ли, Ройтман о нем? А может, Ройтман сам решится на плавание на "Зеетойфеле", тем более, что он теперь знает, что тайник не тронут? Что в тайнике? Наверняка списки, а точнее, картотека агентуры, которую немцы не успели забрать, уходя. А вдруг еще и ценности? Много по весу они не займут. А раз так, то на "Зеетойфеле" двое приедут, двое и уедут, забрав то, что за металлической дверью. Смогут ли они на берегу отыскать дачу Бисмарка? Смогут, ведь у немцев во время войны здесь был испытательный полигон и отвечал за его безопасность и секретность сам Ройтман. Нужен ли для этого он, Исмаилов? Нет, не нужен. Он не раз уже делал такой прискорбный для себя вывод. Значит, и сообщать ему ничего не будут. Логично… И что дальше? Что с ним будет? Это решит Ройтман, а точнее, те, кто стоят за Ройтманом.

Это утро Исмаилов, как всегда, начал с прогулки до газетного киоска. Осторожно спустившись с пятого этажа и не встретив никого в подъезде, вышел на улицу. Завернувшись от дождя в плащ, надел летнюю кепку и не спеша пошел по мокрому асфальту. Через пару кварталов обозначился киоск "Союзпечать".

Дождь усилился и, чтобы купленные газеты не подмокли, Исмаилов опустил их в небольшую капроновую сумочку, предусмотрительно захваченную с собой. Вернувшись, он начал просмотр прессы с центральных газет. "Правда", "Известия", "Труд" — все пишут об одном и том же, в первую очередь, об открытии Самоотлорского нефтяного месторождения, крупнейшего в СССР. Исмаилов отложил их в сторону и развернул "Балтийскую правду". И здесь пишут о нефти, о своей, недавно открытой калининградской нефти в районе города Гусева. В связи с этим большая статья: "Бакинские нефтяники помогут". Бакинские… чем-то родным повеяло. А вот и глава делегации высказывает свое мнение о перспективах нефтедобычи, отвечает на вопросы — почетный нефтяник, Герой Социалистического Труда… Альберт Исмаилов замер, потому что после перечисления званий и наград следовало имя — Рустам Исмаилов. Больно кольнуло сердце, ведь его младшего брата при жизни тоже звали Рустам Исмаилов. Альберт закрыл глаза, вспомнил весну 1938 года, когда он после ареста отца в последний раз видел брата.

Исмаилов-старший стал читать дальше — дальше следовало интервью с Героем Соцтруда. Но что это? Рустам Исмаилов вспоминает тот же 1938-й, когда арестовали отца, вспоминает, как его отправили в детдом. И… о том, что ничего не знает о своем старшем брате, говорит, во время войны пропал без вести.

Альберт Исмаилов замер: выходит… выходит, брат Рустам жив! Да еще такой уважаемый человек! Альберт Исмаилов готов был закричать, и этот крик был бы и радостью, и проклятием самому себе, за то, что он, как старший брат, ничего не знал за эти годы о судьбе младшего.

В горле перехватило, Альберт Исмаилов, как окаменелый, сидел неподвижно несколько минут. Потом, словно опомнившись, схватил "Балтийскую правду" и впился глазами в ее последнюю страницу, на которой был указан адрес редакции.

Игорь Бородецкий почувствовал, что сегодня он не сможет работать. А дел было много: незаконченные статьи, интервью, телефонные звонки, которые он собирался сделать в различные города и поселки области. Но ожидание — тяжелое ожидание взяло верх. "Придет? А может, не придет. Зря мы…" — шептал он самому себе, посматривая на сегодняшнюю "Балтийскую правду". Там передовицей красовалась его статья, подготовленная на основе материала из "Зари Востока". Вчера он весь день трудился над ней, а под вечер принес главному редактору, сказав, что она для ближайшего выпуска газеты и планируемую передовицу надо заменить. Ожидал вопросы, даже проклятия вспыльчивого главреда, но тот был на удивление спокоен. Видимо, ему звонили из Управления на этот счет.

Бородецкий то нервно расхаживал по кабинету, то пил очередную чашку кофе. Кофе готовил сам, поскольку Таню, своего секретаря-машинистку, отпустил домой, в целях безопасности. В таком ходячем положении застал его вошедший Дружинин.

— Волнуешься?

— Сам не знаю, что со мной, — отозвался Бородецкий. — Всегда считал, что у меня железные нервы, а тут…

— Успокойся, мы рядом. К тому же если он придет, то придет без оружия.

— Ты так считаешь?

— Не сомневаюсь. Это во время войны разведчики уходили за линию фронта с оружием и стреляли при необходимости. Тот, кого мы ищем, разведчик другого уровня. Для таких есть правило: если разведчик выстрелил, то это уже не разведчик.

Ведущий репортер "Балтийской правды" молчал.

— Давай лучше в шахматы сыграем, — предложил Сергей.

— Да какие тут шахматы! — взмахнул руками Бородецкий. — Я в таком состоянии, что у меня и конь пойдет по диагонали.

Прошел час, другой, ожидание было томительным. Вдруг раздался телефонный звонок! На столе у Бородецкого стояло два телефона: один красного цвета, новый, был внешним. Другой, черный — внутренний. Услышав звонок, Игорь схватил красный, которым пользовался гораздо чаще. Но, услышав в трубке длинные гудки, понял, что ошибся. Чертыхнулся и снял трубку черного. Звонил вахтер:

— К вам, Игорь Петрович, человек…

— Кто такой?

— Говорит, ваш коллега, корреспондент бакинской "Зари Востока". Удостоверение показал.

— Пропусти, пусть заходит, — с волнением в голосе ответил Бородецкий.

Как только он положил трубку, стоявший рядом и слышавший разговор Дружинин произнёс:

— Это он! Будь спокоен и внимателен. Мы рядом.

Сам Сергей присел за столик с пишущей машинкой, за которым вчера сидела Таня.

…Когда дверь кабинета открылась и на пороге появился Исмаилов, Бородецкий неожиданно почувствовал облегчение. Оказалось правдой: страх перед опасностью сильнее самой опасности. Вошедший выглядел вполне обычно для летнего времени: светлые пиджак, брюки и кепка; в одной руке он держал свернутый плащ-болонья, в другой газету — очевидно, свежую "Балтийскую правду". Лишь черные глаза выражали решимость и настороженность.

— Простите, я могу видеть репортера Бородецкого? — спросил вошедший.

Игорь Петрович поднялся:

— Бородецкий это я. Чем могу служить?

Вошедший протянул руку, в которой была зажата газета:

— Я прочитал вашу статью…

Но договорить он не успел. Сидевший за пишущей машинкой человек резко поднялся. В это время в кабинет вошли еще двое: лейтенант Малышкин и оперативник.

— Гражданин Исмаилов Альберт Джавадович, вы арестованы по обвинению в незаконном пересечении границы Союза Советских Социалистических Республик, — четким официальным голосом объявил капитан Дружинин — так, как когда-то, служа на границе, объявлял при задержании нарушителя.

Полковник Костров внимательно рассматривал сидевшего напротив Исмаилова. В камере предварительного заключения, кроме них, находились еще Дружинин и Малышкин. Последний сидел за небольшим столиком, готовый включить магнитофон для записи и вести протокол.

За время службы Костров немало повидал таких вот допрашиваемых. И если допрос вел сам, начинал с молчания, ждал, когда первым заговорит сидящий перед ним человек. А среди тех, кто подлежал допросу, были всякие: одни начинали с того, что чуть ли не падали в ноги, прося снисхождения; другие наоборот — посылали проклятия Советской власти; третьи молчали, дрожа от страха. Сидящий на прикрепленном к полу табурете Исмаилов также молчал, но страха в его глазах Костров не заметил.

Молчание длилось минуту, две, три… Наконец, Исмаилов подал голос:

— Это правда?

Костров понял. Он достал со стола свежий номер "Балтийской правды":

— Вы её имеете в виду?

— Да, её.

Едва заметная улыбка появилась на лице начальника Управления:

— Почти правда, — Костров отложил в сторону газету и взял другую, которая именовалась как "Заря Востока". — А вот здесь точно, правда. Читайте, вы же, вроде как, корреспондент этой газеты.

Костров, Дружинин и Малышкин внимательно наблюдали за тем, как Исмаилов читал материал о своем брате, как задумался, как вторично, словно не доверял написанному, прочитал и, отложив газету, склонился, закрыв лицо руками. Снова наступило молчание. И снова Костров ждал, когда сидящий перед ним заговорит. И Гюрза-Исмаилов заговорил:

— Я согласен на любые условия, отвечу на все ваши вопросы, только прошу одно: перед тем как расстрелять, дайте мне увидеться с братом, — глухим голосом произнес он, не отрывая рук от лица.

— Может, не будем начинать разговор с мрачных мыслей, — сказал Костров.

— А что, есть другие варианты? Вы обо мне, наверное, все знаете, Мастер все вам выложил.

— Вы имеете в виду Дронова?

— А кого же еще? Правда, у него фамилий много.

— Как и у вас, Исмаилов.

И опять молчание. На этот раз его нарушил начальник Управления:

— Мы приветствуем ваше желание сотрудничать с нами. И, думаю, суд это учтет. Поступим так. Ваше довоенное и военное прошлое нам в основном известно, его вы подробно изложите на бумаге. Нас в большей степени интересует настоящее. Готовы отвечать?

— Спрашивайте.

Протокол допроса гр. Исмаилова

Исмаилов Альберт Джавадович (он же Авилов, он же Баркая), 1918 года рождения, беспартийный, не женатый, судим в 1938 году за грабеж (срок 2,5 года); последнее место проживания г. Калининград.

Вопрос: Как вы очутились на территории СССР?

Ответ: Меня доставили на мини-подводной лодке "Зеетойфель".

Вопрос: Что это означает?

Ответ: Морской черт.

Вопрос: Где проходила посадка в лодку?

Ответ: На борту судна "Мария Магдалена".

Вопрос: Как далеко это от нашего берега?

Ответ: Не могу сказать. Знаю только, что добирались почти 2 часа.

Вопрос: Кто вас готовил? Кто ваш наставник?

Ответ: Его зовут Пауль Ройтман.

Вопрос: К Борисовской разведшколе он имел отношение?

Ответ: Имел. Там он тоже был моим наставником.

Вопрос: И для Мастера, то есть для Дронова тоже?

Ответ: И для него.

Вопрос: Где вы проходили подготовку, перед тем как отправиться к нам?

Ответ: Сначала в Гамбурге в специальном центре, потом на острове Феморн, на военно-морской базе. Там проходили испытания "Морского чёрта".

Вопрос: Подготовкой руководил Ройтман?

Ответ: Да, он.

Вопрос: Только он?

Ответ: Был еще Лемке, врач, он же инструктор по физической подготовке, точнее — по выживанию. Еще назову рулевого лодки Вальтера. Он учил, как вести себя в лодке.

Вопрос: А что, есть особенности?

Ответ: Есть и немало. Например, шаг в сторону, и лодка может дать крен. И вообще, если честно, находиться в лодке страшно.

Вопрос: Лодка рассчитана на экипаж из двух человек?

Ответ: Думаю, что больше.

Вопрос: Почему?

Ответ: Я хорошо владею немецким и однажды случайно услышал разговор Ройтмана с одним человеком. Они вспоминали военное время, когда "Зеетойфель" мог нести на борту две мини-торпеды, помимо двух человек экипажа. Сейчас торпеды не нужны, и вместо них один человек небольшого веса мог бы уместиться. Но это только мои домыслы.

Вопрос: А с кем тогда говорил Ройтман?

Ответ: Не знаю. Этот человек часто посещал нас. Ройтман по отношению к нему выглядел подчиненным, хотя и называл его Эвальд.

Вопрос: Цель заброски вас на нашу территорию?

Ответ: Установить, цел ли тайник в районе дачи Бисмарка.

Вопрос: Что в тайнике?

Ответ: Не знаю. Мне Ройтман не докладывал.

Вопрос: А если предположить?

Ответ: Возможно, картотека агентуры или какие-нибудь ценности. Меня это не касается.

Вопрос: Итак, вы очутились на берегу, на территории Советского Союза. Место высадки было вам знакомо?

Ответ: Нет, но мне было указано, что в 3 километрах на юг от места высадки находится охотничья сторожка. Там меня должны были встретить.

Вопрос: Встретили?

Ответ: Встретил один человек. Я его не знаю.

Вопрос: Лицо запомнили?

Ответ: Нет, он был в длинном рыбацком плаще с капюшоном. Лица он не открывал.

Вопрос: А голос? По голосу узнали бы?

Ответ: Может, и узнал бы. Голос запоминающийся, приятный. Впечатление такое, что я раньше его где-то слышал.

Вопрос: Его действия?

Ответ: Он принес мне одежду, в том числе такой же рыбацкий плащ с капюшоном. Дал переодеться и доставил до города.

Вопрос: Адрес?

Ответ: Улица Саперов, 10, квартира 28, где я и проживал. Еще он снабдил меня деньгами и картами города и области.

Вопрос: А документы?

Ответ: Документы на имя Авилова и Баркая мне вручал Ройтман перед отправкой.

Вопрос: Имя Лещук Семен Аркадьевич вам знакомо?

Ответ: Знакомо. Мне рекомендовал его Ройтман а качестве помощника, если такой потребуется. Но, похоже, Ройтман ему не особо доверял. Поэтому, когда я случайно увидел в толпе Мастера… в смысле Дронова, я решил, что Дронов подойдет лучше.

Вопрос: Почему?

Ответ: Я заявился к нему домой. И когда узнал, что он не был осужден, то понял, что прошлое позволит мне держать его "на крючке". Но решил проверить. Поэтому и организовал эту клоунаду со "Спидолой" и янтарем. Но Дронов пришел к вам.

Вопрос: Откуда вы узнали?

Ответ: Операцию со "Спидолой" я поручил. Лещуку. Он же мне и сообщил, что связь провалена.

Вопрос: Как он это установил?

Ответ: Затрудняюсь сказать. Спросите лучше самого Лещука.

Вопрос: Лещук мертв, отравлен. Ваша работа?

Ответ: Мертв? (Удивление на лице). Нет, не моя… Зачем мне его убивать. Мне он нужен как помощник. Не ахти какой, но помощник.

Вопрос: Давайте вспомним тот день. Вас с Лещуком видели на доче Бисмарка. Что вы там искали?

Ответ: На даче ничего. Мы искали тайник и нашли его метрах в 200 от территории дачи на берегу моря.

Вопрос: Это тот самый тайник с металлической дверью, который вы искали?

Ответ: Тот самый.

Вопрос: Вы говорите, что дверь на месте, а это значит, что тайник цел. Но где гарантия, что его до вас не вскрывали? Может, открыли, вынесли содержимое и закрыли, как было?

Ответ: Исключено. У двери есть кодирующее устройство. Если дверь открывать, не набрав нужный код, произойдет взрыв. Об этом меня еще Ройтман предупреждал. Возможно, он один и знает номер кода.

Вопрос: Вам этот номер должны сообщить?

Ответ: Нет, об этом разговор не шел. Мне сообщить должны только время прибытия "Зеетойфеля".

Вопрос: Как сообщить?

Ответ: Через "Немецкую волну".

Вопрос: А место прибытия?

Ответ: Место одно: берег, где стоит полуразвалившийся ангар с тайником. В этом случае время погрузки будет минимальным.

Вопрос: Вы установили, что металлическая дверь цела, а значит, цел и тайник. Как вы об этом должны сообщить Ройтману?

Ответ: Я должен был позвонить вот по этому номеру (берет карандаш и записывает на листке бумаги) и очень кратко выразить текст передаваемого сообщения.

Вопрос: Какой именно?

Ответ: Я передал: "Она на месте", имел в виду дверь. Но передача состоялась только после третьего звонка. После первого и второго я должен был положить трубку. Такой порядок связи установил человек в плаще с капюшоном.

Вопрос: Получается, ваше сообщение до Ройтмана не дошло?

Ответ: Не могу сказать. Возможно, дошло, но Ройтман не спешит с ответом.

Вопрос: На основании чего вы это установили?

Ответ: Я каждый вечер слушаю "Немецкую волну". Если бы для меня было сообщение, я бы его принял и расшифровал.

…Допрос длился более двух часов. Когда он закончился, Костров поднялся:

— Хватит на сегодня, — сказал он и дал знак Дружинину и Малышкину.

Дружинин сложил протокольные листы в свою папку и достал из нее небольшую книгу:

— Возьмите, почитайте, — протянул он Исмаилову.

Тот с интересом стал рассматривать:

— Гончарная, 26… Да это же мой дом! — громко воскликнул он.

Сергей снова полез в папку:

— Это еще не все, — он достал лист бумаги; это была справка о реабилитации Джавада Исмаилова.

Альберт Исмаилов осторожно взял справку вгляделся и замер, не сказав ни слова. А когда его черные глаза стали влажными, Костров, Дружинин и Малышкин поняли, что Исмаилов потрясен.

Они вышли. Дежурный закрыл дверь камеры, и полковник Костров тихо спросил Дружинина:

— Твое мнение?

— Мое мнение: он готов, — также тихо ответил Дружинин.

Глава 11

ЧЕЛОВЕК В ПЛАЩЕ С КАПЮШОНОМ

Полковник Костров хотел было закурить, но передумал. Отложив в сторону портсигар, он взглядом начальника обвел сидящих в кабинете Дружинина и Малышкина:.

— Давайте, подведем итог. Гюрзу-Исмаилова мы поймали. Лещук мертв. Открыть тайник — не вопрос, я уже договорился с саперами. Но в игру и, естественно, в нашу разработку, попадает новое лицо — человек в рыбацком плаще с капюшоном. Что нам о нем известно? Первое. Он хорошо знает местность, имеет разрешение на вход в запретную зону вблизи берега. Возможно, он охотник. Так и будем его называть — Охотник. Второе. У него есть машин ГАЗ-69. Это хорошо проходимая машина. Третье. Он принимает сообщения от агента по телефону и отправляет через границу за счет очень короткого радиосигнала. Четвертое. Он, скорее всего, был знаком с покойным Лещуком и, боясь, что в случае ареста Лещук его сдаст, ликвидировал Лещука. Кстати, по убийству Лещука есть новости?

— Так точно, — подал голос Дружинин. — Вчера вечером разговаривал с Гусевым. Его убойный отдел повторно проводил осмотр помещения, где был отравлен Лещук и обнаружил на внутренней поверхности сиденья стула отпечатки пальцев. Видимо, пришедший к Лещуку человек пододвигал стул. Эксперт утверждает, что отпечатки свежие. Исмаилову они не принадлежат, уборщице тоже. Больше некому. Значит, скорее всего, Лещука отравил Охотник.

— А вы не допускаете, что отпечатки на стуле могут принадлежать постороннему человеку? Например, кому-нибудь из посетителей?

— Могут, но вероятность мала. Мы допросили уборщицу, и она поведала, что Лещук в свою каморку посетителей магазина не допускал. Даже когда она там прибиралась и мыла пол, Лещук стоял и наблюдал за ней.

Костров выслушал, потом, не выдержав, все же закурил:

— Товарищи офицеры, на повестке дня теперь главный вопрос: личность Охотника. Какие будут соображения? — затянувшись, произнес он и добавил: — Начнем с младших: лейтенант Малышкин?

— Подозреваю Бруно Шульца.

— Вот как… почему?

— Все приближенные к Герингу, если не успели убежать, были арестованы, а после отбытия срока отправлены в Германию. А Бруно Шульц — нет. Окружающие леса, побережье он знает, как свои пять пальцев. К тому же он часто сопровождает местное начальство, любителей поохотиться. Так что любой пропуск ему обеспечен. Далее: в.1944 году Бруно Шульц находился здесь, в Восточной Пруссии и был привилегированным человеком, то есть входил в окружение Геринга. Поэтому он мог близко подходить к испытательному полигону и догадываться, что там происходит. Если там проводились испытания лодки-танка, то рев танкового двигателя отличить от других, таких как автомобильный, нетрудно для человека военного времени. Может, и о тайнике он знает, но не говорит. А если лодка "Зеетойфель", как назвал ее Исмаилов, вновь появится на берегу, погрузить содержимое тайника для Бруно Шульца, обладающего большой физической силой, сложности не представляет.

— Резонно… Слушаю твои подозрения, капитан Дружинин, — Костров перевел взгляд на Сергея.

— Мои подозрения — Богословский.

— Тот, что забрал "Спидолу" с янтарем?

— Нет, не он, а его дядя Арсений Кузьмич Богословский, бухгалтер одной из строительных организаций.

— Дядя? Интересно… ты ведь его уже допрашивал?

— Допрашивал, но вскрылись кое-какие обстоятельства. Пять дней назад звукорежиссер Богословский получил телеграмму вот такого содержания, — Сергей достал из папки лист бумаги, на котором был воспроизведен текст телеграммы: "Срочно приезжай. Мама плохом состоянии". И Богословский тотчас отбыл из санатория "Волна" в Москву.

— Ты уже об этом докладывал, — перебил его Костров.

— Простите, товарищ полковник, но не это главное. — А что?

— А то, что телеграмма была отправлена не из Москвы, а с нашего главпочтамта. Я не поленился зайти и это выяснить. И что интересно: отправитель себя не указал. Кто мог дать такую телеграмму? Только дядя Богословского. Зачем? Затем, чтобы отправить своего племянника подальше, в родную Москву. Но и это еще не все. Я успел навести справки: Арсений Богословский заядлый охотник, член Областного общества охотников и рыболовов. И, что самое главное, Арсений Богословский исчез. Ни соседи, ни сослуживцы два последних дня его не видели.

— Резонно… — снова произнес это слово Костров и задумался. — Обе версии, твоя, лейтенант, и твоя, капитан, имеют право на существование, но и на обоснованную критику.

Костров притушил окурок и продолжил:

— Начну с того, что начальник нашего радиотехнического отдела Воронцов считает, что человек, отправляющий с передатчика сверхкороткие сигналы, должен хорошо разбираться в радиоделе. И здесь возможны два варианта: он использует старый, но усовершенствованный немецкий передатчик, либо через кого-то получил новый. Сейчас иностранные агенты начинают такие использовать, и засечь создаваемые радиовыстрелы достаточно трудно. Разве что в Москве, Ленинграде, других крупных городах, где есть иностранные консульства, это возможно благодаря наличию специалистов и соответствующей техники. А кто где и когда обучал Бруно Шульца и Арсения Богословского радиоделу? Так что сомнительно, хотя проверить надо.

Довольный собственным умозаключением, начальник Управления обвел взглядом своих сотрудников. Сергей Дружинин слегка приподнял руку, как бы прося слова.

— Что у тебя еще? — отреагировал Костров.

— А если человек в плаще и человек, передающий радиосигналы, не одно лицо?

— Не верю. Держать законспирированного радиста ради нескольких секунд связи… Радиосигналы появились в этом месяце, — чувствовалось, что Костров начинает повышать голос. — Ты, Дружинин, чем вдаваться в споры, проверил бы телефонную связь. Кому звонил Исмаилов? Кому он сообщал: "Она на месте"?

Сергей грустно вздохнул:

— Обижаете, товарищ полковник. Первым делом проверил. Номер, по которому трижды звонил Исмаилов, вот уже больше года, как снят с абонента.

— Как снят? Ведь Исмаилов звонил кому-то?

— Будем разбираться с телефонной станцией.

— Так разбирайтесь! Работайте, — Костров снова повысил голос.

— Нам бы кого-нибудь еще…

— Нет у меня свободных людей. Все заняты!

— Но мы ведем дело государственной важности.

Начальник Управления полковник Костров медленно поднялся. Дружинин и Малышкин последовали его примеру. Они знали, сейчас последует нравоучение. И не ошиблись.

— Капитан Дружинин, повторяю в десятый раз, у нас нет дел не государственной важности, все дела государственной важности! Завтра ко мне в это же время с докладом.

— Слушаюсь! — все, что оставалось ответить Сергею.

Костров смерил его взглядом и, видимо, решив смягчить концовку совещания, сказал:

— По поводу помощников. На днях Ляшенко вернется из Бердска, подключу кого-нибудь из его группы к вам. Кстати, Сергей, можешь порадоваться за своего друга — Ляшенко "взял" Мозыря!

Проиграв в дебюте две пешки, Сергей понял, что противостоять сегодня Михаилу Григорьевичу он не сможет и бережно положил короля на шахматную доску.

— Как, уже сдаешься? Так быстро? С твоими небольшими потерями еще играть и играть, — Вольский был обескуражен.

— Да вот не играется, извините… — Сергей поднялся.

Придя в свою комнату, он привычно устроился на диване. Достал любимый томик Лермонтова. Полистал. Тяжело вздохнул. Не читалось, как и не игралось десять минут назад. А все думы, думы… Прошедший день был крайне напряженным. Сначала все пошло как будто хорошо. В квартире у сбежавшего Арсения Богословского произвели обыск и обнаружили рыбацкий плащ с капюшоном. Сверили с тем, который Охотник дал при встрече Исмаилову — один к одному! Опросили соседей, они утверждали, что Богословский заядлый охотник. После этого Сергей почувствовал, что на верном пути. А… спустя насколько часов бухгалтер был задержан на вокзале. Вскоре выяснилось, что его бегство связано с растратой крупной суммы денег. Но главное в другом. Допрос показал, что Арсений Богословский никакого отношения к встрече Исмаилова не имеет. Да, он охотник, но разрешения на присутствие в запретной зоне не получал. И телеграммы племяннику с главпочтамта не давал. Более того, сообщение о спешном отъезде его племянника вызвало у него удивление. В результате версия не прошла. У Малышкина дела обстояли не лучше. У Бруно Шульца не было даже водительских прав, а на охоту он не ходил года три. Да и пропуск в запретную зону бывшему приближенному к Герингу вряд ли кто-либо рискнул выдать. Тупик?

Что дальше? Сергей лежал и думал. Снова появиться перед Костровым несостоятельным? Видеть его требовательный, а порой иронический взгляд: "Контрразведчик… тоже мне…" Нет-нет, должна же быть хоть какая-то зацепка… Какая? Пропуск на посещение запретной зоны? Но такой имеют десятки человек. Долго проверять, хотя придется. ГАЗ-69? Но такой тоже имеют десятки, вот если бы номер… Что еще? Не выходил из головы допрос Исмаилова. Что-то странное было в его показаниях, хотя в его чистосердечном признании никто не сомневался. Что? Стоп… вот что! Исмаилов организовал проверку Дронова по линии радиомастерской и поручил это покойному ныне Лещуку. Лещук, в свою очередь, привлек Комлева и Богословского и потом сам же сообщил Исмаилову, что канал связи провален. Откуда Лещук это узнал? Кто ему сообщил? Сам он "Спидолу" из палаты Богословского не забирал. Ее вообще никто не забирал. А вывод однозначный: канал связи через радиомастерскую провален! Значит, Лещуку сообщил кто-то, кто имеет отношение к санаторию "Волна"?

Еще важный момент из показаний Исмаилова, когда тот на вопрос об Охотнике сказал, что запомнил лишь голос — мягкий баритон. Баритон… В спектрах голосов Сергей разбирался: в школьные годы пел в хоре при городском музыкальном училище. Как попал? Ситуация банальная: влюбился в девочку, которая пела в этом хоре. Пришел на прослушивание, и его, на удивление, приняли. Целый год ходил. А потом… девочка с родителями переехала в другой город, а он увлекся футболом. После было окончание школы и военное училище. Как давно это было…

Мысли снова вернулись в день сегодняшний. Что еще? За что зацепиться? Думай, Дружинин, думай… Радиовыстрелы, сверхкороткие радиосигналы? Может, за них? Посоветоваться с Воронцовым? Но начальника радиотехнического отдела спешно госпитализировали — язва. Все не так, все не в пользу его, Сергея Дружинина.

Стоп! Радиодело… А если обратиться к Мастеру, то есть к Дронову? Может, он прояснит ситуацию: как с немецкого передатчика времен войны передавать сверхскоростные сообщения? И еще: телефонная станция… Ох, голова идет кругом…

Утром, встретившись в Управлении с Малышкиным, Дружинин тут же дал ему команду отыскать и представить список всех, кому выдавали пропуска, потом заняться телефонной станцией. А сам направился в радиомастерскую к Дронову.

Увидев вошедшего Дружинина, Дронов насторожился. Но вскоре понял, что тот пришел к нему не за тем, чтобы арестовывать, поэтому успокоился. Сергей, не особо надеясь на помощь, пояснил, зачем пришел. Но оказалось, Василий Дронов знаком с устройствами для ускоренной передачи информации.

— Знаю о таких, — негромко произнес он и со знанием дела начал пояснять: — Это портативные радиопередатчики для проведения быстрых сеансов связи со своим "центром" могли также быть применены агентами для передачи информации своим кураторам в случае крайней необходимости. Они были достаточно мощными для проведения связи на значительном расстоянии, но очень на коротком отрезке времени: не более 2–3 секунд. Малогабаритны, удобны для скрытого хранения и транспортировки. Как правило, выполнялись в виде трех отдельных блоков.

Дронов взял лист бумаги, карандаш и начертил три фигуры в форме квадратов, расположенных впритык друг к другу:

— Вот, структурная схема агентурного немецкого радиопередатчика SE 100/11. Три главных модуля: слева приемник, справа передатчик, а посередине источник питания. Модульная конструкция облегчала скрытое хранение, а в случае необходимости передатчик можно было собрать за несколько минут. Но широкого применения они не получили, так как, повторяю, большого объема информации через такой не передать.

— Интересно… — Сергей разглядывал простые фигуры на листке, хотя их вид мало о чем говорил, а Дронов принялся пояснять дальше, видимо, почувствовал себя "в своей тарелке":

— У англичан передатчик такого типа был более совершенным.

— Вы видели и английский?

— Я много, что видел. Я ведь числился инструктором, обучающим курсантов школы. А когда сдался, все подробно изложил капитану СМЕРШ Мальченко. Но тот вместе с другими…

— Знаю, знаю, — прервал его Дружинин. — Вы не договорили об английском передатчике.

— Об английском? Это радиопередатчик с компрессором. В компрессоре вся суть изобретения. Именно он "сжимал" телеграфное сообщение, превращая его в короткий радиосигнал. Это существенно снижало вероятность его обнаружения противником.

— А в вашей школе кто занимался такими новшествами? — спросил Сергей.

— В школе все шло через Ройтмана, но Ройтман не был большим специалистом в радиотехнике.

— А кто был?

— Пару раз приезжал один в штатском. Думаю, он и предлагал SE-110/11, — указал Дронов на лежащий на столе листок.

— Вы с ним общались?

— Нет, но в класс, где я обучал радистов, он несколько раз заходил в сопровождении Ройтмана. Понаблюдал и даже задал мне несколько вопросов.

— Вопросов? На русском?

— Да, он по-русски говорил чисто.

Сергей почувствовал волнение:

— Что вы еще можете сказать о нем? Какой он? Высокий? Средний? Блондин? Полный? Худощавый?

— Самый обыкновенный: чуть выше среднего, как я. Волосы темно-русые с проблесками седины… ни шрамов… ни родинок…

— Возраст?

— В то время около сорока… Вот, пожалуй, и все.

— Не густо…

Дружинин задумался. Хотел было задать еще вопрос, но Дронов опередил его:

— Да, вспомнил! Голос у него запоминался: такой приятный, как у оперного певца. Из современных похож на голос Георга Отса. Люблю слушать…

— Я тоже Отса люблю, — Сергей поднялся. Подошел к окну, вгляделся. Вдали на фоне ясного в этот день неба виднелась белая полоска от реактивного самолета.

В это время раздался стук в дверь.

— Я занят! — предупредил Дронов, по дверь уже отворилась, и на пороге появилась женщина приятной внешности:

— Василий Григорьевич, там…

— Зинаида Владимировна, я уже сказал, что занят, — недовольно повторил Дронов.

— Но там клиент’ устроил скандал. Кричит, что вчера забрал приемник, а тот не работает. Вас требует.

Дружинин повернулся и обратил взор на директора мастерской:

— Василий Григорьевич, идите, я подожду.

Он снова вгляделся вдаль: белая полоса от самолета почти рассеялась. Мягкий баритон… как у оперного певца… Что-то похожее он слышал, вот только где?

И Дружинин вспомнил!

Минут через пять вернулся Дронов:

— Извините, дела.

Но Сергея Дружинина дела радиомастерской уже не интересовали.

— Едем, быстро! — почти прокричал он и схватил за локоть Дронова.

Уже больше часа Сергей прохаживался по санаторной дорожке, посыпанной морским песком. По-летнему светило солнце, легкий соленый ветер напоминал о близости моря. Дружинин незаметно наблюдал по сторонам: мимо проходили отдыхающие, порой слышался веселый смех. Но тот, кого Сергей ждал, все не шел.

Вот, наконец, появился и он. Витольд Валерьянович Краснолобов вышел на крыльцо директорского корпуса и зажмурился от солнца — видимо, сидеть в своем кабинете в такой летний час ему надоело. Он спустился по ступенькам и, увидев Дружинина, сам подошел к нему:

— Рад приветствовать, товарищ капитан. Но… ничем порадовать не могу.

— Так уж ничем? — Сергей попробовал улыбнуться.

Взгляд директора санатория стал настороженным:

— "Спидола" как стояла у кровати Богословского, так и стоит, — пояснил он.

Дружинин уже не улыбался, он лишь тяжело вздохнул:

— Мне остается только сожалеть о потерянном времени и откланяться.

Краснолобов молча развел руками, как бы говоря: такова жизнь.

Когда он ушел, Дружинин быстро очутился у скамейки в аллее, где из-за кустов наблюдал Дронов. Сердце бешено колотилось. Ни слова не говоря, Сергей вопрошающим взглядом впился в лицо раздвинувшего ветви кустов Дронова. Тот, видимо, тоже волновался, но слова его прозвучали четко:

— Это он. И голос похож.

…Через час Дружинин уже был в приемной Кострова.

— У товарища полковника совещание, — назидательно предупредила Маргарита Витальевна.

Но ведомый порывом удачи, Дружинин не собирался спрашивать разрешения. Когда он приоткрыл дверь кабинета Кострова, в котором сидело четыре человека, начальник Управления вопросительно поднял голову. В ответ Дружинин слегка утвердительно кивнул, — что означало — срочно!

Через пару минут после того как полковник Костров прекратил совещание, Сергей Дружинин сидел напротив него и докладывал. Начальник Управления КГБ слушал, положив перед собой любимый портсигар; взгляд его был суровым и слегка ироничным.

— Все? — единственное, что произнес он после того, как Сергей закончил.

— Так точно, все…

Костров взял портсигар, закурил, и Сергей Дружинин, втайне рассчитывавший на похвалу, почувствовал, что похвалы не будет.

— Ты отдаешь себе отчет, на кого ты замахнулся? — грозно спросил Костров. — Краснолобов уважаемый в области человек, член партии. У него все партийное и хозяйственное руководство лечится и отдыхает. И не только местное, люди из Москвы, из министерств приезжают.

— Но улики, товарищ полковник…

— Улики? Какие улики? Пусть Дронов Краснолобова вроде как опознал. Но санкции на арест дает прокурор. А кому он поверит: уважаемому человеку или бывшему агенту германской разведки, который опознал только через 20 лет?

— Раскаявшемуся агенту…

— Это к делу не пришьешь. А наш уважаемый Борис Сергеевич Иванников, прокурор с многолетним стажем, очень осторожен в таких делах. Если обвинение окажется ложным, то не только нам, но и ему не поздоровится. Нет, ордера на арест он не даст.

— Думаете?

— Уверен! Или возьмем показания другого агента. Ну нарядим мы Краснолобова в рыбацкий плащ с капюшоном, попросим сказать несколько слов. Возможно, Исмаилов и опознает, но по голосу. Да Иванников высмеет нас!

— Но мы можем сначала допросить Краснолобова, причем самым серьезным образом, а потом требовать у прокурора разрешения на арест и обыск.

— Отставить! Допросить серьезным образом? — Костров выпустил струю дыма. — Запомни, капитан Дружинин: сейчас не 37-й год. Это тогда можно было допросить с пристрастием, и человек через полчаса подписывал бумагу, соглашаясь, что он уругвайский или австралийский шпион. Сейчас не те времена.

— А как насчет отпечатков пальцев? — Сергей достал фотографию Лещука. — Ее при мне держал в руках Краснолобов. Отпечатки совпадают с отпечатками на внутренней поверхности стула в каморке Лещука.

— И что? Краснолобов не имеет права зайти в комиссионный магазин? Вот если бы его отпечатки остались на недопитой бутылке коньяка с отравой? Или кто-то видел бы, как Краснолобов заходил вечером к Лещуку?

— Хорошо, давайте вспомним передачу "Спидолы". Лещук сагитировал Богословского забрать "Спидолу", будучи в санатории "Волна", где за всем мог присматривать Краснолобов. Я уверен, именно Краснолобов, как стоявший над Лещуком, поручил тому найти кого-нибудь для получения "Спидолы", и Лещук нашел Богословского. И еще: Богословского мы допрашивали в кабинете Краснолобова, который нам его любезно предоставил.

— Может быть, может быть, но это домыслы. — Костров продолжал курить. — Вот если бы ты обнаружил передатчик…

— Но для этого нужен ордер на обыск.

Костров положил в пепельницу дымящуюся папиросу:

— Да не даст Иванников ордер, не даст! Надо еще что-то более весомое. Был бы жив Лещук, он быстро бы "раскололся" и дал показания на Краснолобова. Вот с ним-то, уголовным типом, можно было говорить по-другому.

— Не сомневаюсь, что Лещука убрал Краснолобов.

— Ещё раз повторяю, это домыслы!

— Мы еще работаем по линии телефона, — заметил Сергей.

— И как дела?

— Малышкин выяснил: варианты односторонней связи бывают. За определенную мзду, разумеется… Но куда и кому звонил Исмаилов и кто такую связь организовал, определить пока не удалось.

— Так работайте, работайте! За Краснолобовым установите "наружку". Но будьте осторожны: если он действительно резидент, то при первой же нашей оплошности заметит слежку.

Их разговор прервал голос Маргариты Витальевны:

— Товарищ полковник, телефон…

Костров недовольно взял трубку:

— Слушаю, — и тут же переменился в лице. — Алексей Дмитриевич, ты? Когда? Завтра утром? Конечно, встречу!

Самолет, гудя моторами, медленно подкатил и остановился вблизи здания аэровокзала. Через несколько минут был подан трап, стали выходить пассажиры.

— Разрешите, Ольга Сергеевна, — Костров осторожно взял большую сумку из рук жены своего фронтового друга и только потом громко произнес: — Рад приветствовать московских друзей на Балтийской земле!

Улыбки, рукопожатия…

— Молодцы, что приехали, — в эти минуты Сергей Костров, казалось, забыл о делах насущных. — Надолго к нам?

— На две недели, как и положено курортникам, — улыбнулся Алексей Балезин. — И по твоей наводке в санаторий "Волна".

— Совсем здорово!

Ольга Сергеевна тем временем окинула взглядом голубое небо:

— А мне говорили, что у вас все время дожди.

— Бывают и дожди, — заметил Костров. — Но сегодня специально для вас солнечно и тепло.

— Даже жарко, — Балезин достал платок и вытер вспотевший лоб.

Москвичи прошли в специальное помещение, где проходили процедуру проверки документов и регистрацию все приезжие в закрытый город Калининград. Через полчаса супруги Балезины были уже на стоянке автомашин, где их поджидала новенькая "Волга".

— Прошу, — Костров вежливо распахнул двери.

Балезин вопросительно глянул на него:

— Послушай, Сергей Петрович, я хоть и в отставке, но знаю, что Шелепин запретил использовать служебные машины в личных целях.

— Но это моя собственная "Волга", купил три месяца назад.

— Твоя? Молодец… А вот мы с Ольгой Сергеевной…

— …который год ездим на дачу на стареньком "москвиче", — грустно заметила Ольга.

Костров специально вел машину не спеша, чтобы его фронтовой друг, закончивший войну в Восточной Пруссии, мог осмотреть город.

— Я помню его полностью разрушенным, — признался Балезин. — Многое восстановлено, но развалины кое-где просматриваются.

— Англичане постарались.

— Эти могут. Здесь, как и в Дрездене, не было военных объектов, — заметил Балезин. — А что осталось?

…Санаторий "Волна" встретил их приветливо. Некоторые отдыхающие уже приняли утренние процедуры и прогуливались по аллеям парка, другие сгруппировались вокруг шахматных досок, третьи просто стояли на берегу моря, глядя в даль, вдыхая соленый морской воздух.

Костров, Балезин и Ольга уже подходили к корпусу, где на первом этаже разместилась регистратура, как им навстречу вышел представительного вида человек.

— А вот и директор санатория товарищ Краснолобов, — кивнул в его сторону Костров.

Вежливо поздоровавшись с начальником Управления и окинув беглым взглядом Балезина, директор продолжил идти уверенным шагом, очевидно торопился.

— Если бы не одно обстоятельство, я тебя бы с ним познакомил, — остановившись и посмотрев ему вслед, добавил Костров.

— Спасибо, с одним Краснолобовым я уже был знаком, — Балезин тоже глядел вслед уходящему.

— Кто такой?

— Военврач в нашем Отряде особого назначения.

— Не помню…

— Ты не мог его помнить, потому что он со своей бригадой докторов появился сразу после твоего ранения и отправки в тыл. Краснолобов Витольд Валерьянович — ВВ, как мы его любили называть. Хирург от Бога! С того света бойцов возвращал.

— Стоп! — воскликнул Костров. — Но директора санатория тоже зовут Витольд Валерьянович! И он тоже участник войны, воевал где-то здесь в Восточной Пруссии.

Теперь настал черед удивляться Балезину:

— Не может быть! Фамилия, имя, отчество редкие. Тут совпадений быть не должно!

Все это срочно нужно было выяснить. Друзья-фронтовики присели на ближнюю лавочку. Ольга Сергеевна недовольно вздохнула и отошла к фонтану, который журчал в конце аллеи.

— Послушай, Алексей, — Костров был необычайно взволнован. — Ты уверен в том, что мне сообщил? Дело очень и очень важное.

На лице полковника КГБ в отставке Алексея Балезина обозначилось удивление:

— Как мне не быть уверенным, если настоящий Краснолобов вынул из меня две пули? Да если бы это был тот ВВ, мы сейчас сдавили бы друг друга в объятиях!

— Постой… а куда же делся тот Краснолобов, который тебя оперировал?

— А вот никто не знает. Исчез, причем средь бела дня. Было это в марте 45-го в городке… забыл название… только заняли. Поехал наш ВВ на склад за медикаментами — склад располагался на окраине, и… поминай как звали…

— Может, немецкая разведгруппа?

— На войне все возможно.

Недовольный голос Ольги Сергеевны послышался рядом:

— Ну, скоро вы? Хоть бы на время отдыха о делах не говорили.

Но Алексей Балезин не обратил внимания на реплику жены:

— Ты его в чем-то подозреваешь? В деле той самой лодки-танка? — озадаченно спросил он. — Можешь не отвечать. Молчание — знак согласия.

Но фронтовой друг Сергей Петрович Костров ответил: он в знак согласия утвердительно кивнул.

Он тихо сидел за письменным столом в своем кабинете. Он сидел, обхватив голову руками, заперев дверь на ключ. Он никого не принимал. То, что с ним произошло, можно было охарактеризовать двумя словами: случай и стресс. Против случая бороться бесполезно, случай это судьба. А вот выход из стресса он знал для себя один — спеть. Именно пение приводило в порядок его нервы. Он попытался что-то негромко напеть из оперетт Штрауса, но не получилось.

Витольд Валерьянович Краснолобов ясно понимал, что он на грани провала. Час назад состоялась встреча, которая, возможно, совершит крутой поворот в его деятельности, о таких говорят — один шанс из тысячи. Человек, шедший рядом с начальником Областного КГБ Костровым, проходя мимо него как-то загадочно задержал на нем взгляд. А потом, отойдя, они остановились, и вновь прибывший стал Кострова о чем-то расспрашивать. О чем-то или о ком-то. Он это хорошо видел, благодаря небольшому зеркальцу, спрятанному в носовой платок. Секрет простой: нужно остановиться, достать по необходимости платок и, не оборачиваясь, увидеть все, что происходит за спиной, даже если объект наблюдения находится на приличном расстоянии. Это старый известный способ, но результативный. Так, на основе вопрошающего взгляда, Витольд Валерьянович Краснолобов понял, что им интересуются, а значит, подозревают. А подозрение для разведчика — первый шаг к провалу. Кто интересуется, это было несложно выяснить. Придя спустя несколько минут в регистратуру санатория, он без труда установил, что среди прибывших отдыхающих есть супружеская пара из Москвы — Алексей и Ольга Балезины. Он профессор одного из вузов, она на пенсии, домохозяйка.

Балезин… он помнил эту фамилию, так же хорошо, как и биографию того, чье имя он носил — настоящего Краснолобова: детдом, завод, медицинский институт, действующая армия. И наконец, медсанбат при Отряде особого назначения НКГБ СССР — капитан медицинской службы Краснолобов… Он также помнил фамилии комсостава Отряда. Среди них Балезин, заместитель командира… А вдруг пути Балезина и Краснолобова пересекались до марта 1945-го, до того момента, когда немецкая разведгруппа захватила хирурга Краснолобова? Вполне возможно, если, к примеру, Балезин по ранению попадал в медсанбат. А то, что приехавший лечиться Балезин имел или имеет отношение к госбезопасности, говорит его появление в санатории в сопровождении Кострова.

Балезин… он главная причина опасности. Но, кроме него, есть, вернее был, еще Лещук, который "засветился", едва ушел от погони и которого пришлось устранить. А раз так, он, Витольд Краснолобов, а точнее — Владимир Энгель, на грани провала.

Но и это еще не все. Краснолобов почувствовал, что ему начинают не доверять. Кто этот недавно прибывший, которого он встретил и обустроил? Имени или условного его прозвища он не знает, а то, что прибыл искать какой-то тайник, узнал от Лещука… уже покойного.

Недоверие… некрасиво звучит это слово. Да, первые годы после своего внедрения он поставлял не особо ценную информацию. Но за последние месяцы все изменилось. И от пациентов санатория, среди которых было много военных, и от жителей города он стал потихоньку узнавать, что на военно-морской базе в Балтийске (бывшем Пиллау) стали появляться новые службы. Особый интерес представлял отдел испытания глубоководных аппаратов, у которых разработчики находились в Ленинграде. Что ж, придется приостановить разведывательную работу в этом направлении. Рисковать, находясь под подозрением, желания нет.

Надо дать сигнал, срочно дать сигнал, что он под подозрением, а точнее — на грани провала! Передатчик в надежном месте, "хвоста" за ним, за директором санатория, вроде бы нет. А ночью через "Немецкую волну" будет получен ответ, как ему действовать.

Вдруг в дверь негромко постучали. За ним? Нет, не должны… рано. Он попытался взять себя в руки, успокоился и запел:

Снова туда, где море огней,

Снова туда с тоскою своей…

Подошел к двери, открыл, как ни в чем не бывало. Порог переступила директор 1-го корпуса Юлия Игоревна. С этой женщиной средних лет, не лишенной обаяния, Краснолобова связывали не только отношения по работе. Поэтому без посторонних они общались на "ты".

— Чего закрылся? — спросила Юлия Игоревна.

— Обеденный перерыв, Юлечка, — с трудом улыбнулся Краснолобов и продолжил пение:

Светит прожектор, фанфары гремят.

Публика ждет, будь смелей акробат!..

— С таким голосом надо в театр, — с обожанием смотрела на него директор 1-го корпуса.

Но наигранная улыбка уже сошла с лица Краснолобова:

— Что случилось?

— В душевой прорвало трубу.

— Вы что, без меня не могли вызвать слесарей?

— Без тебя не идут, у них какая-то срочная работа.

— Иди, я сейчас буду, — недовольно ответил Краснолобов и закрыл дверь в кабинет.

Глава 12

ПОСЛЕДНИЙ РЕЙС "МОРСКОГО ЧЁРТА"

1965 год, июнь. Западногерманское исследовательское судно

"Мария Магдалена". Акватория Балтийского моря вне территориальных вод СССР

В каюте мерно шумел вентилятор. По стеклу иллюминатора ветер разбрасывал водяные капли. Пауль Ройтман лежал на небольшом диване, закинув руки за голову. Прошло двое суток с того момента, когда Исмаилов передал краткое: "Она на месте". Ждать больше нельзя, надо принимать решение.

Появление Брайтнера заставило его оторваться от раздумий. Несмотря на возраст, Эвальд Брайтнер выглядел молодцевато: гладко выбрит, причесан, в спортивном костюме и легкой куртке с большими накладными карманами. Вот только на лице была печать озабоченности.

— Лежите, Пауль, лежите, — успокоил он поднимавшегося Ройтмана. — Не сомневаюсь, эту ночь вы спали плохо. Впрочем, как и предыдущую. Я не ошибся?

— Вы редко ошибаетесь, Эвальд, — Ройтман все же поднялся и присел на край дивана; Брайтнер расположился рядом.

— Помните, Пауль, наш разговор два дня назад? — начал он. — Я тогда поторопился вам сказать, что готов поддержать любой из трех предложенных вами вариантов. Я поддержу только третий, когда "Зеетойфель" пойдет без пассажира.

— Вот как? — Ройтман удивленно посмотрел на своего шефа. — Получается, погрузку осуществит Авилов, он же отправится назад?

— Нет, Пауль, ни Авилова, ни груза не будет. Единственным пассажиром будет Солист.

— Солист?

— Да, Солист. Он только что сообщил, что на грани провала. Я понимаю ваше смятение, но рисковать Солистом мы не можем. Он для меня не просто разведчик-резидент. Я натаскивал его, мягко говоря, с пеленок. Поэтому для меня его жизнь на первом месте.

Ройтман Молчал, а Брайтнер продолжил:

— Я отлично понимаю вас, Пауль: "Зеетойфель" ваше детище. Он один раз дошел до цели, я имею в виду бывший немецкий берег. Значит, идея верна, и операция "Возвращение" должна пройти успешно. Будем считать ее состоящей из двух частей. Первая — возвращение Солиста, вторая — возвращение содержимого тайника. Не волнуйтесь, мы обе осуществим. Мы заберем всю документацию по "Зеетойфелю" и создадим новую, уже современную лодку-танк. Но жизнь Солиста стоит впереди.

Ройтман продолжал молчать. Ему вдруг представилось, что предстоящий рейс "Морского чёрта" будет последним, и это тяжело было осознавать.

— Хотите коньяку? — спросил Брайтнер.

— Спасибо, не хочу.

Ройтман подошел к двери, нажал кнопку. Появился дежурный.

— Вальтера ко мне!

Пока дежурный искал рулевого лодки, Ройтман и Брайтнер обсуждали время ее выхода.

— Медлить нельзя, — считал Брайтнер. — Сегодня вечером я через "Немецкую волну" сообщу Солисту место и время. Ваши предложения?

— Надо забрать Солиста на том же месте, где высаживали Авилова. Вальтер говорит, что там рядом с берегом начинается густой лес. Это очень удобно.

— Время?

— Лучшее время прибытия 2 часа ночи.

— А прибор ночного видения не подведет? Предыдущий выход "Зеетойфеля" на берег был ранним утром.

— Не подведет. Все опробовано, и в ночи, и в тумане, как в прошлый раз.

— Значит, время спуска лодки на воду…

— 23.30.

Появившийся в дверях каюты Вальтер застыл по стойке "смирно".

Брайтнер поднялся:

— Все. Остальное решайте без меня. И да поможет вам Бог!

Директор санатория "Волна" Витольд Краснолобов медленно крутил ручку "Спидолы". Как всегда слышался шум, свист, звуки музыки. Он посмотрел на часы: до начала передачи оставалось 18 минут. Он откинулся на спинку кресла, расслабился и закрыл глаза. Но радиоприемник не выключил.

И надо же такому случиться… Балезин… 20 лет назад… март 1945-го… Хотя нет, то, что перевернуло его судьбу, началось намного раньше. Он, Владимир Энгель, был третьим, самым младшим ребенком в семье немецких колонистов, обосновавшихся в Херсонской губернии еще с времен Екатерины Великой. Графами и баронами они не были, но отец Рудольф Энгель владел десятью гектарами земли и вел исправно свое хозяйство, как и большинство немцев, уже считавших Россию своей Родиной.

Немецкие колонисты организовали не только высокоразвитое сельскохозяйственное производство. В их поселениях было все для нормальной жизни: школы, больницы, магазины. Старший брат отца дядя Густав был кем-то вроде земского врача, считался очень уважаемым человеком. А двоюродный брат дядя Йозеф был директором местной гимназии.

В 1917 году ему, Энгелю Владимиру Рудольфовичу, было всего 15. Он хорошо учился, пел, занимался фортепиано, и мать Юлия Адольфовна видела в нем музыканта. Но он увлекся радиоделом, мечтал поступить в Петроградский или Московский университет, стать изобретателем. Его кумиром был Александр Степанович Попов. Много позже, находясь в Европе, он всегда возмущался, когда изобретателем радио называли Маркони и всем разъяснял, что первую передачу по радио осуществил именно Попов.

Но в родной России изобретателем он не стал, кровавые революционные события внесли свои коррективы. После провозглашения советской власти на Украине с ноября 1917-го по февраль 1918-го шла борьба советских войск с вооруженными силами Центральной Рады. В этот период процесс экспроприации в немецких колониях Украины принял массовый характер. Но это, как говорится, были "еще цветочки". "Ягодки" начались, когда в феврале 1918-го в колонию нагрянули отряды матросов Черноморского флота, направленные на борьбу с контрреволюцией. Был произведен арест и расстрел крупных предпринимателей и колонистской интеллигенции. В их числе был отец Рудольф Энгель, старший брат Игорь, посмевший вступиться за отца, и директор гимназии дядя Йозеф. На колонию была наложена крупная денежная контрибуция. Владимир хорошо помнил, как он сидел на пороге разграбленного дома и рыдал: "Зачем? Зачем они такое творят, ведь мы, немцы, всегда работали на благо России? Даже во время войны нас никто не трогал. А теперь… За что, за что?"

Но вскоре ситуация изменилась к лучшему. Был заключен Брестский мир, и Украина оказалась под германской оккупацией. А когда на территории колонии появились офицеры и солдаты в немецкой форме, их встретили как родных. Уцелевшие мужчины понимали, что все может измениться в обратную сторону, поэтому стали организовывать колонистские отряды самообороны. Именно тогда он, Владимир Энгель хорошо запомнил обер-лейтенанта германской армии, формировавшего их батальон и обучавшего военному делу. Обер-лейтенант Брайтнер… разве можно было предположить, что они встретятся спустя несколько лет…

Подобные отряды были созданы в каждой колонии. Немецкое командование снабдило их большим количеством винтовок, гранат, пулеметов, обучало военному делу. Но первая встреча Владимира с врагом произошла совсем в другой обстановке. Однажды прошел слух, что в соседнем украинском селе обосновалась банда атамана Сыча. Все знали, что сычевцы лютуют: грабят и убивают не раздумывая. В тот день Брайтнер подозвал Владимира и спросил, знает ли он украинскую мову? Владимир ответил, что знает и хорошо.

— В разведку не побоишься сходить? — спросил Брайтнер. — Нам надо знать, сколько их, каковы их планы?

— В разведку? Это как? — спросил в ответ Владимир.

Брайтнер взялся популярно объяснять, что военные действия вести без разведки нельзя. Владимир, выслушав, выхватил пистолет:

— Я этих гадов готов стрелять и стрелять!

Брайтнер, внимательно наблюдая за ним, оценивал поведение юноши:

— А вот оружие оставь дома. Если ты в тылу врага выстрелишь, то задание вряд ли сможешь выполнить.

Утром следующего дня на дороге, ведущей к украинскому селу, гремела подвода, на которой возчиком сидел усатый дед-хохол а рядом с ним хлопец, внимательно поглядывающий по сторонам. Помимо овощей и арбузов они везли на продажу ходовой для того времени товар: хлеб, соль, спички и самогон.

Знание мовы избавило продавцов-разведчиков от лишних вопросов, и вскоре в центре села на небольшом рынке пошла бойкая торговля. А потом перед ними предстал и сам атаман Сыч. Дохнув перегаром, он повелел забрать все, выдал какие-то бумажки-расписки, а вместо благодарности грозно пробурчал:

— Вези ще хліба.

— А скільки потрібно? — спросил переодетый Владимир.

— У мене в загоні двісті шабель. Всі хочуть істи, — рявкнул Сыч и погрозил маузером.

Пока Владимир раздумывал, что ответить, к атаману подошел один из его подельников:

— Ну його, батько. Завтра у німців візьмемо більше.

Когда Владимир с возчиком вернулись, обер-лейтенант Брайтнер внимательно выслушал доклад, а потом язвительно заметил: "Посмотрим, кто завтра больше возьмет".

Засада была организована по всем правилам военной науки — пулеметы били не смолкая. Отряд Сыча был разгромлен, а Владимир Энгель почувствовал удовлетворение — он отомстил за отца и брата. И еще: он неожиданно для себя ощутил, что быть разведчиком ему нравится, что сведения, собранные разведчиком, могут решить исход сражения.

…Ситуация на Херсонщине быстро менялась. Мировая война закончилась, немцы ушли. Но нагрянул Махно со своей большой бандой. Снова начались грабежи, и колонисты поняли, что в одиночку им трудно будет противостоять, тем более, что махновцы в ряде мест признавали советскую власть и выступали совместно с красными отрядами Дыбенко. Но вскоре ситуация снова поменялась — на юг Малороссии пришли войска генерала Деникина. Большинство колонистов стало оказывать им помощь, многие вступили в Белую армию. Владимир Энгель был в их числе. Отправив, в целях безопасности, мать и сестру Эльзу в Одессу. Владимир вступил добровольцем в Особый немецкий батальон, который участвовал в боях против. Красной армии на киевском направлении..

А потом опять смена ситуации: поражение белых, отступление, одесский порт и французское судно… Он надеялся, что покинет Россию с матерью и сестрой. Но этого не случилось. Один его знакомый вспоминал, что Юлия Адольфовна и ее дочь Эльза уже успели эвакуироваться. От других он слышал, что они умерли от тифа. Владимир старался верить в первое, но ему это плохо удавалось.

Эмиграция… жизнь эмигранта не сахар, даже если есть кое-какие фамильные сбережения. Они быстро кончаются. А что дальше? А дальше борьба за существование. Когда он прибыл во Францию, то быстро понял, что ему, немцу, не знающему французского языка, здесь делать нечего. Он перебрался в Германию, надеясь найти своего дядю Густава, а также мать и сестру, если свершилось чудо и они остались живы. Но чуда не случилось, и он еще долго скитался по германским городам: Берлину, Мюнхену, Кельну, работая то шофером такси, то в кинематографе тапером, то певчим в церковном хоре. И лишь спустя пять лет пребывания в Германии, узнал, что дядя Густав, покинувший Россию осенью 1918-го вместе с отступающими немецкими войсками, проживает в Восточной Пруссии в небольшом городе под названием Кенигсберг. Кенигсберг его очаровал: чистые прямые улицы, обилие скверов и парков, близость моря и, конечно, университет, где преподавал сам Эммануил Кант. Инфляция здесь, в отличие от других городов Германии, почти не чувствовалась, а в теплое время на лечение приезжали состоятельные люди со всей Германии и даже из других стран Европы.

Густав Энгель был уже известным в городе врачом, имел собственную клинику, в которой лечили заболевания нервной системы. С момента окончания войны прошло совсем немного времени, и недостатка в пациентах не было. Дядя Густав был по-прежнему одинок, поэтому племяннику, сбежавшему, как и он, из России от большевиков, оказался рад. У Владимира, ставшего в клинике кем-то вроде медбрата, появилось жилье и небольшой, но постоянный заработок. А когда он поступил на медицинский факультет университета, дядя на радостях подарил ему толстую книгу — "Медицинскую энциклопедию".

Все бы ничего, да только изучать медицину вскоре надоело, его влекла радиотехника. Он вспоминал Россию, то время, когда он увлекался радио, собирался поступать в Петроградский университет. Но… не судьба. Проучившись два курса, Владимир Энгель оставил медицинский факультет и поступил на факультет естественных наук, при котором было отделение физики и соответствующий институт. Дядя Густав был крайне возмущен, ведь он видел племянника своим последователем в делах врачевания. А тут еще произошло немаловажное событие. Причина? Конечно женщина. Молодая статная блондинка по имени Ингрид, она была ближайшим помощником дяди. И не только помощником по части медицины. Дяде было под шестьдесят, а Владимиру только двадцать пять. Выбор Ингрид был очевиден. Сначала это было тайной, но однажды дядя застал их в ненадлежащем месте и в ненадлежащем виде. Это стало для дяди Густава вторым ударом. Но и это еще не все. Объявился незаконнорожденный сын дяди некий Вилли, который к своим сорока годам, кроме долгов, ничего не нажил, но недвусмысленно дал понять, что является единственным наследником доктора Энгеля. И Владимир понял, что ему пора уходить.

Многие студенты в поисках жилья объединялись по 3–4 человека и снимали недорогую квартиру. Владимир Энгель примкнул к одной такой троице, и вскоре они — четверо студентов отделения физики обосновались в скромной квартирке на окраине Кенигсберга. Плата за проживание была вполне приемлемой, но молодому студенту нужно было еще питаться, одеваться, общаться с девушками. А деньги, заработанные в клинике у дяди, быстро заканчивались. И стипендия, полученная за отличную учебу, не выручала. Идти же к родственникам на поклон не хотелось.

Выручил случай. Однажды, гуляя по центру города, Владимир заметил объявление: в ресторан "Терпсихора" требовался исполнитель, умеющий играть на рояле и, что самое главное, обладающий красивым голосом. Не особо надеясь на успех, Владимир Энгель пришел на прослушивание и… его приняли! Теперь три раза в неделю он под вечер приходил в ресторан и исполнял арии из оперетт Штрауса, Кальмана, Легара, а также аккомпанировал другим исполнителям. Он стал популярен, ему хорошо платили. Он даже распрощался с тремя друзьями-однокурсниками и снял комнату для себя в центре города.

Он мог бы и дальше петь в ресторане, у него даже были мысли, попытать счастье в одном из театров Берлина, но… страсть к радиотехнике оказалась сильней. Получив диплом инженера, Владимир Энгель был принят на работу в одну из фирм, занимающуюся разработкой средств связи. Работа его увлекала и, приходя домой, он мастерил различные устройства в свое удовольствие.

В городе существовал Дом техники, куда различные фирмы представляли свои разработки. Осенью 1936 года представил и он свой новый портативный радиопередатчик "Чемодан", названный так потому, что он был спрятан в небольшом чемоданчике. Над ним он долго трудился, а собрав и опробовав, надеялся, что изобретение будет отмечено. Но он ошибся. Войдя в большой зал в день открытия, где красовались экспонаты, он свой "Чемодан" не обнаружил. Настроение было отвратительное: мало того, что месяц назад он развелся с женой, так еще и его изобретение игнорируют. Разъяренный Владимир Энгель распахнул дверь кабинета директора Дома техники. Там, кроме самого директора, находился еще один человек в черной эсэсовской форме. Директор сразу понял причину недовольства изобретателя и, вежливо извинившись, удалился.

Когда они остались одни — он и человек в черной форме — тот поднялся, подошел и протянул руку:

— Здравствуйте, господин Энгель! Не узнаете?

— Господин обер-лейтенант! — невольно воскликнул Владимир. — Вы?

— Рад видеть вас, — улыбался Брайтнер, — только я теперь не армейский обер-лейтенант а гауптштурмфюрер СС.

Владимир Энгель слабо разбирался в эсэсовской иерархии, поэтому принялся извиняться.

— Ну что вы, что вы, дорогой мой, я не в обиде, — успокоил Брайтнер.

Присели. Несколько минут ушли на то, чтобы вспомнить тяжелый 1918-й и кровавые события для немецких колонистов на Херсонщине. Но было ясно, что это не главная причина встречи. Так и случилось.

— Должен извиниться перед вами, господин Энгель, — сказал Брайтнер. — Это я был инициатором того, что ваше изобретение не попало на выставку.

— Считаете, что оно этого недостойно?

— Как раз наоборот, — улыбнулся Брайтнер. — Считаю, что оно заслуживает самой высокой оценки.

— Так в чем же дело?

— Дело в интересах Германии.

Брайтнер достал сигареты, предложил Владимиру, а когда тот сказал, что не курит, продолжил:

— Германия возрождается. Под руководством фюрера нам предстоят великие дела. Отдел, который я возглавляю в Службе безопасности, занимается охраной научно-технических разработок. Нынче каждый немец, создавая что-то новое, должен задавать один вопрос: насколько оно ценно для Германии. Ваше изобретение — портативный радиопередатчик необходим для ведения разведки в различных странах, в первую очередь в ближайших. А что такое разведка и как ценна оперативность передачи информации, вы почувствовали еще в 1918 году. Поэтому вам, надеюсь, понятно, почему я был против показа вашего передатчика для всеобщего обозрения.

Брайтнер докурил сигарету, оценивающе посмотрел на Владимира и четким голосом произнес:

— Предлагаю перейти на работу к нам в Службу безопасности. Вам, как специалисту в области радиосвязи, мы предоставим широкое поле деятельности.

Владимир слушал, затаив дыхание, не зная, что ответить, а гауптштурмфюрер Брайтнер продолжал агитационную речь:

— Сразу хочу сказать, попасть в Службу безопасности и надеть черную форму СС очень непросто, а эмигранту, даже если он чистокровный немец, тем более. Проверки следуют одна за другой: где родился, где учился, служил, кто мать, отец, дед, прадед… и так далее. Но я был в России, видел вас в деле и знаю вашу родословную. Поэтому дам вам хорошую рекомендацию. Как вы? Согласны? — тут Брайтнер слегка загадочно улыбнулся. — Если не согласны, то это будет приказ.

Владимир Энгель раздумывал недолго. Согласился, сразу поняв, против какой страны может быть направлена деятельность его, как специалиста.

— Ну и отлично! — подытожил Брайтнер и протянул открытку, на обратной стороне которой было что-то написано. — Возьмите, по этому адресу в Копенгагене проживают ваши мать и сестра. Неделю даю на то, чтобы их повидать.

От услышанного Владимир замер. Он не мог поверить… Несколько лет, как перестал он искать мать и сестру. А они живы!

— Как насчет службы? — единственное, что вымолвил он, забыв поблагодарить. Он завороженно глядел на адрес, указанный на открытке.

— Считайте, что с этого дня вы работаете в моем отделе. С вашим руководством я уже договорился.

Но встреча с самыми близкими ему людьми не получилась радостной. Мать умерла за две недели до его приезда, и ему оставалось только вытирать слезы на ее Могиле, обнимать и успокаивать сестру.

Он предложил Эльзе переехать к нему в Кенигсберг, но она наотрез отказалась. Ее муж, социал-демократ, вынужден был эмигрировать и возвращаться в Германию, где правит Гитлер, не желал ни при каких условиях. Больше с сестрой Эльзой они не виделись.

Дальше было только конструирование радиопередающих устройств и работа в разведке. Настоящее боевое крещение Владимира Энгеля как нелегала состоялось в 1940 году в Риге, куда его внедрили накануне прихода советских войск. Перед ними он предстал как продавец магазина всевозможных товаров. Многие советские офицеры посещали магазин, скупая все, что только можно — от шоколадных конфет до женского белья. Он удивлялся: до чего же большевики довели Россию, если офицеры так унижаются. Но при этом незаметно прислушивался, о чем они говорят, не подавая ни малейшего намека на знание русского языка. Он подмечал кто, к какому роду войск относится, фиксировал в памяти количество посещавших магазин офицеров в той или иной форме, их знаки отличия, их реплики в разговорах между собой. А ночью его передатчик работал безотказно. Конечно, он опасался НКВД, но советская спецслужба была занята тем, что арестовывала враждебных элементов — промышленников, коммерсантов, зажиточных крестьян, полицейских. Владелец магазина, не подозревавший, кем является один из его продавцов, тоже чуть было не "загремел". Но обошлось.

Так продолжалось до того момента, когда с началом войны в Ригу вошли части вермахта. Брайтнер, уже в чине штандартенфюрера, тепло его встретил и остался доволен работой.

Дальше была война. Поначалу он верил, что Советам осталось жить недолго. Но… большевики сопротивлялись, и для работы в их тылу требовались разведчики и диверсанты. В разведшколе он вместе с Паулем Ройтманом обучал радиоделу курсантов — русских военнопленных. Была перспектива самому отправиться в глубокий советский тыл. Но было уже поздно — Гитлеровская Германия трещала по всем швам.

После войны, чтобы не попасть в тюрьму, он стал нелегалом уже в самой Германии. Поселился в Мюнхене под другим именем. Там его Брайтнер и нашел, успокоив, что над такими, как он, Владимир Энгель, никакого суда не будет и что разведчики нужны в любое время.

…Время все шло, воспоминания все не кончались. Владимиру Энгелю оставалось вспомнить только последний этап — как его готовили к нелегальной работе в послевоенном СССР, как внедряли под именем Краснолобова Витольда Валерьяновича. Но тут из радиоприемника послышались позывные и знакомый голос: "Внимание, внимание, говорит радиостанция "Немецкая волна" из Кельна. Вы можете слушать нашу радиопередачу на волнах…" Краснолобов напряг слух и включил для записи магнитофон.

— Прошу садиться, — полковник Костров притушил папиросу и устало опустился в кресло. Дружинин, Малышкин и четверо оперативников последовали его примеру. Начальник Управления сделал паузу, оглядел присутствующих:

— Товарищи офицеры, нам предстоит ответственная операция: задержать человека, скрывающегося под именем Краснолобова Витольда Валерьяновича, директора санатория "Волна". Есть все основания считать, что этот человек агент иностранной разведки, предположительно западногерманской. Настоящего имени его мы, естественно, не знаем. По оперативным данным этот человек может уйти морем. Поэтому ставлю задачу: задержать гражданина Краснолобова на берегу в момент, когда за ним придет транспорт. Операция согласована с Москвой.

При слове "транспорт" все, кроме Дружинина и Малышкина, вопросительно посмотрели на Кострова. Начальник Управления понял и пояснил:

— Какой транспорт? Подводная лодка-танк. Подробнее вам чуть позже доложит капитан Дружинин. Особо подчеркиваю: нам нужны и Краснолобов, и сама лодка, которая за ним придет. Поэтому арест должен произойти только на берегу. Вопрос: где?

Костров разложил на столе большую карту и попросил присутствующих подойти:

— Варианта два. Первый: лодка подойдет вот в этом месте, — Костров указал на карте. — Здесь высаживался задержанный нами Исмаилов, которого в трех километрах от берега в охотничьей сторожке дожидался Краснолобов.

Костров снова задержал карандаш на карте:

— Это место, назовем его "Песчаный берег", удобно, потому что знакомо рулевому лодки. К тому же расположено оно сравнительно недалеко от санатория "Волна". Второй вариант высадки — берег моря рядом с так называемой дачей Бисмарка. Следующий вопрос: когда? Вот тут сложнее. Краснолобов опытный разведчик. Он понимает, что "засветился", и уйти ему надо как можно скорее. Поэтому в двух указанных местах надо организовать круглосуточное дежурство. Я уже известил начальника погранотряда Агафонова, они усилят патрулирование вдоль берега.

Костров еще раз оглядел присутствующих, словно проверял степень доверия:

— Теперь о ходе операции. Я принял решение разбить вас на две группы по три человека. Первая группа: Савчук, Андреев и Чистяков дежурит близ "Песчаного берега". Старший группы капитан Савчук. Капитан Савчук, вы все последние дни дежурили у санатория "Волна", знаете все дороги и подходы к санаторию. Надеюсь, не упустите. Другая группа: Дружинин, Малышкин и Шарафутдинов дежурит у ангара вблизи дачи Бисмарка. Старший — капитан Дружинин. Товарищи офицеры, обращаю ваше внимание. Первое: связь должна быть проверена и работать надежно. Второе: при задержании может возникнуть непредвиденная ситуация. Поэтому в каждой группе должна быть ракетница. Один выстрел вверх, и на свет красной ракеты быстро подойдет наряд пограничников. Вопросы?

— Если задерживаемый или задерживаемые будут стрелять? — спросил молодой оперативник по фамилии Чистяков.

— Брать живыми, — ответил Костров и добавил: — Хотя не сомневаюсь, что те, кого мы ищем, будут без оружия.

— Простите, товарищ полковник, но почему вы так считаете? — подал голос Малышкин.

Костров закурил, выпустил струю дыма:

— Привыкайте ставить себя на место врага. Краснолобов, скорее всего, подойдет к берегу под видом охотника. Это его шанс, он при аресте может заявить, что заблудился. И тот, который его встретит, тоже может в свое оправдание сказать, что проводил испытание новой техники, но сбился с пути. Я ясно излагаю?

…Эту ночь полковник Костров и шестеро его сотрудников не спали. В половине второго ночи, когда было темно, дремавшего в кресле начальника Управления разбудил телефонный звонок. Звонил капитан Савчук и сообщал, что Краснолобов вышел из директорского корпуса, в котором проживал, и направился за пределы санатория. Одет Краснолобов, как охотник: длинный плащ с капюшоном, резиновые сапоги, за плечом ружье.

— Следуйте за ним и будьте осторожны, — скомандовал Костров.

— Ну что, Заяц, узнаешь? — старший сержант Нырков остановился, поправил за плечом автомат и скомандовал "сидеть" овчарке Графу.

— Че узнавать-то? — недовольно пробормотал Зайчиков. — Вокруг темень, ни зги не видно.

— Пограничник должен видеть и в темноте. А узнать ты это место должен потому, что во время нашего последнего дежурства… что мы видели?

— Подводную лодку с гусеницами. Я ее еще зарисовал для капитана КГБ. Только она стояла не здесь в лесу, а метрах в 200 далее.

— Здесь стояла!

— Никак нет, далее. Там еще на опушке поваленная береза.

— Я сказал, здесь! Будешь еще со мной спорить…

В это время где-то невдалеке тихий шум прибрежных волн сменился каким-то странным рокотом. Затем последовал всплеск, как будто из воды тянули очень крупную рыбу. Чудо-техники Третьего рейха "Морской чёрт" медленно выходил на берег.

— Ух ты… — единственное, что промолвил Зайчиков.

Нырков, как старший наряда и более опытный, сразу сообразил, что надо делать.

— Срочно сообщи на заставу и тихо следуй за мной. Графа держи при себе, — скомандовал он Зайчикову.

Ночь выдалась безлунная, но молодые зоркие глаза старшего сержанта Ныркова не пропускали ни одной детали, ни одного движения странного, наводящего страх объекта, показавшегося из моря. Спрятавшись за ветками раскидистого кустарника, Нырков видел, как странный объект вышел из воды и, глухо вереща гусеницами, удалился в лес, который начинался почти у самого берега. Леха Нырков был парнем не робкого десятка, но от увиденного ему стало не по себе. Полусогнувшись, он предельно тихо сделал несколько шагов и оказался совсем близко с объектом, вышедшим из моря. Лодка-танк стояла неподвижно с отключенным двигателем и напоминала призрак из фантастической литературы. Из лодки никто не выходил.

Хрустнула ветка, Нырков резко обернулся и увидел подошедшего Зайчикова.

— Тс-с… — приставил он палец к губам. — Передал?

— Так точно, передал, сейчас подойдут.

Теперь они вдвоем рассматривали лодку-танк, из которой по-прежнему никто не выходил.

В это время в нескольких метрах от лодки появился человек в длинном плаще с капюшоном; за плечом у него было охотничье ружье. И буквально тут же люк, что располагался в верхней части лодки-призрака, открылся, и из него по пояс высунулся человек в специальном костюме, похожем на экипировку водолаза. С минуту он всматривался в темноту, очевидно для того, чтобы дать привыкнуть глазам. Затем, увидев человека в плаще с капюшоном, бодро спустился по корпусу лодки. Послышалась немецкая речь.

— Пошли, — негромко скомандовал Нырков.

Вместе с Зайчиковым они вмиг появились перед незнакомцами.

— Стоять, руки вверх! — прокричал Нырков традиционные для такого случая слова.

Немец отшатнулся, что-то прошептал на своем языке, как будто не верил в происходящее. Краснолобов, подняв руки, стоял неподвижно, не откидывая капюшон.

В это время на поляне появились трое, одетые по-походному. Пистолеты они держали наизготовке. Один из них, он был очевидно за старшего, четким голосом произнес:

— Гражданин Краснолобов и гражданин Вальтер, вы арестованы при попытке пересечь государственную границу Советского Союза.

Другой оперативник перевел сказанное на немецкий.

Глава 13

ТАЙНИК ВСКРЫТ

Ведущий репортер "Балтийской правды" Игорь Бородецкий пребывал в отличном настроении. Если Исмаилов арестован, значит, путь к тайнику, что находится в полуразваленном ангаре вблизи дачи Бисмарка открыт. Особо радовало Бородецкого, что в деле ареста Исмаилова он и его газета приняли самое активное участие. Он расхаживал взад-вперед по комнате с музейными экспонатами в квартире Антона Каретина и разглагольствовал, сопровождая свои высказывания театральными жестами:

— Все, ребята, завтра утром или никогда! Соперников нет. Первый из тех двух, что мы видели тогда у тайника, я имею в виду гражданина Исмаилова, находится под стражей.

И Бородецкий, как хороший рассказчик, поведал все особенности, связанные с подготовкой газетного материала о брате Исмаилова и о задержании самого Исмаилова.

— Чья это была идея? — спросила Марина.

— Нашего хорошего друга Сергея Дружинина. Но материал в газету готовил я.

С самодовольным видом Бородецкий оглядел Антона и Марину и продолжил:

— Что касается второго субъекта из конкурировавшей с нами фирмы, не знаю его фамилии, знаю только, он мертв.

— Откуда такие сведения, — спросил Антон.

— Из надежного источника в Угро, — спокойным голосом ответил Бородецкий и смерил взглядом сидящую рядом с братом Марину. — Что задумалась?

— А скажи-ка мне, уважаемый репортер, ты что, КГБ не считаешь за конкурирующую фирму? — последовал ответ Марины.

Бородецкий тяжело вздохнул:

— КГБ слишком большая фирма, чтобы мы считались соперниками. Но я понял, куда ты клонишь. Мало ли что там в тайнике. Наша цель — дневник отца Урсулы. Ну а если в тайнике еще спрятана "Янтарная комната", то честь нам и хвала, нам, нашедшим первыми. Тогда крупными буквами, по словам поэта, "напишут наши имена"!

Задумчиво сидевший хозяин квартиры вступил в разговор:

— Как насчет "медвежатника"?

— Все согласовано.

— Давай поконкретнее.

— Нашего "медвежатника" зовут Бериглазов Василий Андреевич, кличка Профессор. Две отсидки, но уже пять лет как завязал.

— Хорошая аттестация, ничего не скажешь…

— А ты хотел, чтобы я привлек передовика производства?

— Он что, просто так будет на нас работать? Что ты ему посулил?

— Ничего…

— Игорь, кончай! Быть такого не может.

— Может, Антоша, может. В свое время ему грозил новый срок. Я на суде выступил в его защиту, откопав сведения, что он один месяц был на фронте. Ему дали условный срок.

— Все равно, трудно поверить, чтобы человек с уголовным прошлым работал за здорово живешь.

— А у нас с ним договоренность: он откроет только дверь. Для него это раз плюнуть. Только дверь, на большее он не претендует.

— И все-таки сомнительно…

Бородецкий снова театрально развел руками:

— Ну, если тебе этого мало… Ты видел, какая у меня помощница?

— Таня?

— Да, Танечка, милое создание. Так вот, это единственная дочь нашего Профессора. И, кстати, с отличием закончила твой институт. Да Бериглазов души в ней не чает! И для меня сделает все. А вот если я ему предложу деньги, он откажется.

— Но в нашем тайнике могут быть ценности.

— Если так, мы передадим их, куда следует, и я об этом напишу. А если там документы, тоже передадим, только предварительно хорошо изучим.

Бородецкий наконец-то смолк. Снова прошелся взад-вперед по комнате и, остановившись посередине, произнес:

— Все? Вопросов больше нет? Тогда завтра в 5 утра заезжаю за вами вместе с Профессором. И, как говорил Владимир Ильич Ленин накануне революции: "Промедление смерти подобно!"

…Когда он ушел и стало тихо, Антон подсел на диван ближе к Марине, обнял сестру за плечи:

— Что-то ты невеселая? Надоела наша болтовня?

Марина посмотрела в глаза брату:

— Антошка, мне страшно.

Антон крепче сжал ее плечи:

— Понимаю… оставайся дома. Я буду только за.

— Нет, ты неправильно меня понял. Мне страшно по другой причине. Вот завтра откроем мы двери тайника, обнаружим среди документов дневник Альфреда Лебера, а там…

— Что там?

— А там говорится, что наш отец добровольно сдал немцам "Пигмея". У меня опять в памяти этот следователь Бронский, его недобрый взгляд со словами: "Не сомневаюсь в виновности вашего отца. Но предавать это гласности не буду".

Антон Каретин резко, но несильно тряхнул сестру:

— Перестань! Что ты такое говоришь? Не может быть, чтобы наш отец пошел на предательство!

— Вот и я так считаю.

— А если так считаешь, то закончим на эту тему. Пора спать. Завтра вставать рано.

Как человек, прослуживший несколько лет на границе, Сергей Дружинин спокойно переносил ночь без сна. Расположившись в укромном месте, недалеко от полуразрушенного ангара, он, Малышкин и оперативник Шарафутдинов сидели в ночи на каких-то старых досках, положенных на камни. Костра не разводили, а курить Дружинин запретил.

Ночь была тихая, безлунная. Легкий шелест волн и морской воздух действовали убаюкивающе.

— Не спать, не спать, — ободряюще командовал Сергей. — Двадцать шагов вперед, двадцать шагов назад и еще двадцать приседаний!

Забрезжил рассвет, и стало легче. А когда совсем рассвело, зазвонил зуммер телефона портативной связи. Дружинин мигом снял трубку, минуту вслушивался, потом опустил. На лице его обозначилась улыбка:

— Все, ребята, отбой! Группа Савчука "взяла" Краснолобова и лодку. Шеф приказал следовать в Управление.

Усталые, довольные, шли они все трое по разбитой, непроходимой для машин дороге. Вот и их "Волга", скрыта в кустах в леске. А чуть дальше на возвышенности пролегает шоссе. Сергей улыбнулся: слегка помятое крыло так и осталось помятым.

Когда они садились, Малышкин вдруг что-то заметил:

— Товарищ капитан, там вдали, метрах в трехстах, тоже машина.

Сергей вылез из водительского кресла, всмотрелся. Действительно, из-за кустов виднелся 403-й "москвич". Поскольку он был светло-зеленого цвета, обнаружить его среди июньской зелени было непросто. Все трое подошли и стали разглядывать соседствующий автомобиль. По отношению к городу место расположения "москвича" было ближе, поэтому приехавшие на нем могли не заметить "Волгу".

— Я знаю, чья это машина, — сказал Малышкин. — Это машина репортера Бородецкого.

"Он знает о тайнике и пошел его вскрывать", — мелькнуло в голове у Сергея.

— Ребята, отбой отменяется! — решительно произнес он и, видя недоуменный взгляд молодого Шарафутдинова, пояснил. — Дверь тайника может быть заминирована! Костров уже договорился с саперами, поэтому Бородецкого и кто с ним нужно остановить.

И тут Сергея остро кольнуло: вместе с Бородецким может быть Марина. Конечно, Марина, ведь Бородецкий, Антон и Марина это троица поисковиков.

— Почему они нам не встретились? — недоуменно спросил Сергей.

— Потому что они шли не по дороге, а по прямой через лес. Так ближе, — пояснил Малышкин. — Именно по этой причине мы в тот раз не наткнулись на Исмаилова и Лещука. Мы к даче Бисмарка шли по дороге, а они через лес.

Сергей задумался: как идти — по дороге или через лес? Малышкин понял:

— Лучше по дороге, — сказал он. — Если лесом, можно уйти в сторону, путь через лес я не знаю.

…Как старший группы, Сергей Дружинин задал скорость перемещения к тайнику, двигаясь сначала по-спортивному быстрым шагом, а потом перейдя на бег. Ночь без сна, конечно, сказывалась, но понимание того, что они должны предотвратить опасность, придавало силы.

"Медвежатник" Бериглазов, худощавый, возраста за 60, в очках и с небольшой козлиной бородкой, больше походил на профессора, чем на человека с криминальным прошлым. Да и прозвище Профессор вполне соответствовало его внешнему виду. К каждому из поисковиков он обращался на вы, а ко всем вместе через "господа". Антона и Марину это в некоторой степени шокировало, а вот Бородецкий оставался невозмутим.

Когда все четверо подошли к полуразвалившемуся ангару, Профессор иронично заметил:

— Не знаю, как вы, господа, но лично я не удивлюсь, если эта рухлядь накроет нас, — он указал на дырявую крышу и покосившиеся перекрытия.

— Не волнуйтесь, Василий Андреевич, — шутливо успокоил Бородецкий. — Если они будут падать, я удар приму на себя.

Они спустились вниз, в смотровую яму. Затем, переступая через различную рухлядь, начали медленно пробираться к кирпичной стене, в которой Исмаиловым был пробит лаз. Первым шел Бородецкий, за ним Профессор, после Антон и Марина. В руке Профессор держал небольшой портативный чемоданчик, в котором хранились "святая святых" — инструменты. У Игоря Бородецкого в рюкзаке тоже был нужный предмет — увесистый молоток, больше похожий на кувалду. Вот они подошли вплотную к стене, и ведущий репортер "Балтийской правды", не особо напрягаясь, несколько раз ударил по кирпичной кладке. Лаз стал заметно шире. Бородецкий отошел в строну и указал на металлическую дверь, как бы говоря: "Теперь ваш черед, Профессор".

Бериглазов оглядел присутствующих:

— Господа, прошу не подходить.

Все трое поисковиков стали на расстоянии наблюдать, как Профессор достал из портативного чемоданчика нужные инструменты, осмотрел фигурную замочную скважину, что-то простукивал, прослушивал и, наконец, заработал инструментом. С первого раза не получилось, и ему пришлось повторить. И вот тяжелая металлическая дверь стала открываться.

— Немецкий сейфовый замок образца 1930 года, — спокойно прокомментировал Бериглазов. — Все, господа, моя миссия выполнена.

Марина первая перешагнула через пробитую кладку, пройдя в сторону двери. За ней последовали Бородецкий с Антоном. В это время за их спинами раздался громкий голос:

— Уходите! Уходите, сейчас взорвется! — это кричал спустившийся в смотровую яму Сергей.

Первым назад рванул Бородецкий, за ним Антон. Бериглазов тоже оценил опасность и попятился неуверенными шагами. И только Марина стояла в растерянности рядом с приоткрывшейся тяжелой дверью.

Сергей быстро протиснулся к ней:

— Тебе что сказано, уходи! — заорал он и, схватив ее за руку, потащил подальше от двери;

В это время громыхнуло. Взрыв был несильный, но если бы кто-то стоял рядом с дверью, наверняка бы пострадал.

Вытолкав Марину подальше, Дружинин грозно заявил:

— Как представитель власти, приказываю всем удалиться! Пока не прибудут саперы, никто к двери не подойдет!

— Но там горит! — вдруг выкрикнул Антон.

Действительно, из-за приоткрытой двери виднелось пламя.

— Там ценности! — добавил всполошившийся Бородецкий.

Сергей перелез через окно в кирпичной кладке, побольше открыл дверь. Внутри небольшого бетонированного помещения виднелись стеллажи, на которых лежало насколько плотно закрытых металлических ящиков; их уже "лизал" огонь. Времени на раздумье не было.

— Малышкин, Шарафутдинов, ко мне! — скомандовал он, а сам, войдя вглубь тайника, первым схватил ближайший ящик.

Ящиков было семь. Нельзя сказать, что они были тяжелыми, но чтобы захватить каждый из них, надо было сбивать охватившее пламя. Чем? Да чем попало, даже собственным пиджаком. За два захода Дружинин, Малышкин и Шарафутдинов вынесли 6 ящиков из семи. Последний ящик, как и первый, тащил Сергей. Едва он вышел за пределы вскрытого уже тайника, как последовал новый взрыв…

Опираясь на палочку, Сергей Дружинин медленным шагом вошел в свой кабинет. За соседним столом уже сидел Ляшенко и попивал чай из термоса.

— Здравия желаю, товарищ Гена!

— Здравия желаю, товарищ Серега!

Улыбаясь, майор Ляшенко разглядывал раненого друга и сослуживца:

— Никак бандитская пуля?

— Издеваешься…

— Да ладно тебе, не сердись. Все только и говорят о лодке-танке и о тайнике. И конечно, о капитане Дружинине, который их обнаружил, — Ляшенко пододвинул термос: — Хочешь чаю?

— Наливай, — согласился Сергей и устало опустился на свой стул. — Ты, Геныч, тоже в героях ходишь. Поздравляю! Как прошло задержание Мозыря?

— Спокойно. Ни убежать, ни сопротивляться он не пытался. Полная безысходность. Похоже, ему надоело прятаться. Бородецкий уже готовит статью по этому поводу.

— Этот своего не упустит…

Ляшенко наслаждался чаепитием, а Сергей, глядя на него, вспомнил чаепитие в солнечном Баку.

— Тебе привет от Ильяса Азизова, — сказал он.

Геннадий едва не выронил чашку из рук:

— Так ты за время моего отсутствия успел в Баку побывать?

— Успел.

— И как там Азизов? Не женился еще?

— Не женился. Говорит, пока своей квартиры не будет, никакой свадьбы. Кстати, послал в подарок бутылку "Гек-Геля". Отличный коньяк. Правда, я его обещал Бородецкому.

— Он уже поведал мне, как помог тебе взять этого…

— …Исмаилова…

— Да, да, Исмаилова.

— Помог-то помог, только подставили меня эти поисковики крепко. Сейчас иду получать нагоняй от шефа.

— А что такое?

— Да ничего, потом расскажу, — Сергей глянул на часы, вздохнул. — Через пять минут надо быть у Кострова. Чувствую, разговор будет малоприятный.

— Ну и накуролесили же вы. Весь город знает о взрывах! — Костров рвал и метал и беспрерывно курил. — А если бы кто-нибудь погиб, свои или посторонние? Кому отвечать? Двадцать лет, как закончилась война, о взрывах уже забыли. А тут…

— Но ведь не погибли же. И ящики спасли.

— Молчи! — прикрикнул Костров и, слегка обмякнув, добавил: — За содержимое ящиков нас поблагодарили компетентные люди. Они сейчас занимаются содержимым. Но все могло быть иначе.

Дружинин сидел, опустив голову. Разболелась нога, спина была тяжелой, чужой. Как внимательный начальник, Костров словно почувствовал это:

— Балкой придавило? — нахмурившись, спросил он.

— Так точно, балкой перекрытия. Обрушилась после второго взрыва.

На губах Кострова появилась едва заметная улыбка:

— Помнишь, как в известном фильме? Чапаев спрашивает Петьку: "Ранен?" — "Ранен, Василий Иванович". — "Ну и дурак!" Вот и я говорю тебе, как старший товарищ, как фронтовой друг твоего отца: хромаешь, с костылем ходишь? Ну и дурак! Ведь ты себя мог угробить! А тебе еще жить да жить. Ты даже не семейный. Вон у Ляшенко дочь уже первый класс закончила.

Костров прошелся по кабинету, выпустил струю дыма:

— До сих пор не могу понять, откуда эта братия поисковиков во главе с Бородецким узнала о тайнике? Я разрешил задействовать Бородецкого только для поимки Исмаилова.

Сергей замялся:

— Это длинная история. Я знаком с Мариной Каретиной. Ее руководитель Доброгоров, у которого я бывал по вашему поручению, ученик Константина Каретина, отца Марины. Каретин создавал нашу советскую подводную лодку-малютку…

Сергей попытался вкратце изложить суть того, что знал, упомянув, кто такой Альфред Лебер и какое отношение его дочь имеет к Марине Каретиной, но Костров прервал его:

— Ладно, интересно… изложишь все в рапорте. Сейчас времени нет, идем допрашивать Краснолобова. Идти можешь?

— Так точно, могу, раз дошел до Управления.

— Да, с логикой у тебя в порядке, — усмехнулся полковник и спросил: — Рентген делал? Вдруг перелом?

— Не успел…

Костров поднялся, притушил папиросу:

— Пошли, Малышкина бери с собой, а нужных свидетелей я уже вызвал. И помни, — на лице начальника Управления снова появилась едва заметная улыбка, — помни плакат 30-х годов: работница сурового вида в платке приставила палец к губам: "Не болтай!" Вот и ты не болтай. И что б сегодня же к нам в медсанчасть на рентген!

Витольд Валерьянович Краснолобов сохранял внешнее спокойствие. На случай задержания у него была легенда, но он в нее не особо верил. Костров же внимательно изучал сидящего перед ним в камере для допросов директора санатория "Волна", теперь уже, наверное, бывшего, и ловил себя на мысли, что в этом немолодом, почтенного вида человеке трудно представить иностранного агента. И не просто агента, а резидента иностранной разведки. Тем более что с ним он, полковник госбезопасности Костров Сергей Петрович, знаком не один год. Не раз в санатории они мило беседовали, прогуливаясь по дорожкам, ведущим к морю, не одну партию сыграли на бильярде. И вот сейчас… Неужели он?

Краснолобов, видимо, ощутил колебания оппонента и решил использовать свой шанс:

— Сергей Петрович, мы с вами давно знакомы. Скажите, зачем меня арестовали? Вы что, серьезно подозреваете меня в шпионаже?

Костров продолжал наблюдать за человеком, сидящим перед ним:

— Вас задержали не за шпионскую деятельность, а за попытку незаконно пересечь государственную границу.

— Но я не делал такой попытки. Да и пересечь границу с охотничьим ружьем за спиной? Смех, да и только…

— Вы находились в запретной зоне, хотя пропуск ваш распространяется только на приграничную зону.

Краснолобов подавил тяжелый вздох:

— Согласен, виноват. Пошел поохотиться и очутился там, где не имел права находиться.

— И что заставило вас приблизиться к незнакомому таинственному объекту, который вышел из моря?

— Интерес, только интерес. Согласитесь, такое можно видеть разве что в фантастических фильмах.

— Но с человеком, прибывшим на этом таинственном объекте, вы общались по-немецки?

— И что из этого? Он спросил меня по-немецки, не зная, видимо, другого языка. Я по-немецки ответил, поскольку знаю немецкий.

— О чем он вас спросил?

— А вот это, простите, не помню. Арест, камера… не способствуют памяти.

"Красиво излагает, — подумал Костров. — Еще немного и я поверю в его сказку, тем более, что передатчик до сих пор не найден". Сомнения усугублялись тем, что два часа назад звонили из обкома партии, интересовались, почему арестован коммунист Краснолобов, который являлся внештатным инструктором обкома.

А директор санатория продолжил наступление:

— Сергей Петрович, я понимаю, у вас ответственная служба, бдительность. Но мы что, возвращаемся в 1937 год, к поиску врагов народа?

Надо было менять обстановку. Костров нажал кнопку:

— Пригласите Дронова.

Услышав фамилию Дронова, Краснолобов почувствовал, как его неприятно кольнуло. Он, со слов убитого им Лещука, знал, что Дронов — директор мастерской, через которую прибывший Исмаилов устраивал проверку со "Спидолой" и янтарем. Но когда он увидел вошедшего Дронова, его беспокойство, хоть и хорошо скрываемое, резко возросло. Он узнал в этом мало изменившемся человеке курсанта Борисовской разведшколы, которую неоднократно посещал с проверкой.

— Назовите себя, — предложил Костров вошедшему.

— Дронов… Дронов Василий Андреевич.

— Ваш род занятий?

— Директор радиомастерской, — ответил Дронов и тихо добавил: — Пока еще директор.

— Где вы были во время войны?

— Сначала в действующей армии, потом плен, потом… потом Борисовская разведшкола.

— Знаете ли вы этого человека? — Костров указал на сидящего Краснолобова.

— Знаю, он посещал нашу разведшколу, проверял уровень подготовки радистов.

— Спасибо, вы свободны.

Как только Дронов вышел, Костров обвел взглядом Краснолобова, как бы говоря: "Что скажете?" Но тот снова выдержал удар:

— Послушайте, Сергей Петрович, если мы с вами прогуляемся по городу, то мужчин, похожих на меня, можно встретить немало. Это, во-первых. А во-вторых, мне непонятно, почему вы с такой легкостью доверяете человеку, который изменил Родине и сотрудничал с врагом?

Костров не ответил на реплику. Инициативу он старался не упускать. Он достал фотографию Лещука:

— Вы знали этого человека?

Краснолобов отрицательно покачал головой.

— Это некто Лещук, директор и одновременно продавец комиссионного магазина по адресу: улица Завокзальная, И, — Костров все держал в руке фото. — Вы должны его знать, вы бывали в этом магазине.

Краснолобов спокойно пожал плечами:

— Может, и бывал. Мало ли, куда я могу зайти. Но человека по фамилии Лещук не помню.

— Ну как же не помните? Вы же были не только в магазине, но и в его кабинете. На внутренней поверхности одного из стульев отпечатки ваших пальцев.

— И что? В помещении магазина есть стулья. Предположим, я зашел, присел, дожидаясь, пока этот, как его… Лещук обслужит посетителя. А потом он или кто-то другой перенес стул в кабинет. Согласитесь, логично?

Полковник Костров почувствовал, что начинает нервничать. Все пошло не так, как предполагалось. Надо успокоиться. Поэтому когда присутствующий и молчавший Дружинин попросил разрешения задать вопрос, Костров дал добро.

— А вот этого человека вы знаете? — Сергей показал фотографию звукорежиссера Богословского.

— Этого знаю. Отдыхал в моем санатории.

— Он уехал?

— Уехал. Получил телеграмму о болезни матери и отбыл домой.

— Откуда пришла телеграмма?

— Как откуда? Из Москвы, он же москвич. Да я вам говорил об этом. Помните нашу последнюю встречу?

Сергей раскрыл свою любимую черную папку и достал бумажный лист:

— У меня другие сведения. Телеграмма на имя Богословского Германа Михайловича была дана с нашего главпочтамта. И дал ее, по словам принимавшего работника, человек, очень похожий на вас.

Наступила пауза. Костров насторожился, Краснолобов же сидел, опустив голову, что-то соображая. Вдруг он поднял ее и также спокойно, как в предыдущие минуты, оглядев присутствующих, сказал:

— Вы правы, это моих рук дело. Вы мужчины, и меня поймете. Я человек одинокий, а среди работников санатория есть женщина, которую я люблю… Мы близки. И когда приехавший из Москвы режиссер, да еще с "Мосфильма", стал приударять за этой женщиной, я, как человек ревнивый, пошел на такое. Дать ложную телеграмму это не преступление.

"Неужели все зря? — думал Костров. — Водитель лодки-танка, которого допрашивали утром, твердил одно: испытывал новую технику и сбился с пути. И оружия ни при нем, ни в лодке обнаружено не было. А у Краснолобова есть ответ на любой вопрос, на любое подозрение. Что ж, посмотрим, как он поведет себя, когда появится Балезин. Вот только что-то не идет Алексей. Может, процедуры в санатории затянулись?".

Костров снова нажал кнопку звонка:

— Представьтесь, — обратился он к вошедшему.

— Исмаилов Альберт Джавадович.

— Вы узнаете этого человека? — кивнул он на Краснолобова и требовательным тоном указал ему на сверток. — Наденьте плащ.

— Это еще что за маскарад? — Краснолобов недоуменно пожал плечами.

— Наденьте, наденьте, он же ваш.

Директору санатория пришлось подчиниться. Исмаилов-Гюрза внимательно осмотрел допрашиваемого:

— В плаще узнаю.

— А без плаща?

— Без плаща я его не видел.

— Как тогда вы его узнали?

— По голосу. Я стоял у приоткрытой двери и слышал ваш разговор.

— При каких обстоятельствах вы с ним встречались?

— Когда я высадился на побережье с подводной лодки, он встретил меня, дал возможность переодеться и отвез на явочную квартиру.

— Куда конкретно?

— Улица Саперов, дом 10, квартира 28, — назвал адрес Исмаилов, хотя Костров и Дружинин знали адрес после его допроса.

И опять Кострову пришлось тяжело вздохнуть: на квартире не было обнаружено ни одного отпечатка, принадлежащего Краснолобову; только отпечатки пальцев Исмаилова.

— Где вас встретил человек в плаще? — спросил Костров.

— В старой охотничьей сторожке. Это примерно три километра от берега.

— Спасибо, гражданин Исмаилов. Вы свободны, — все, что осталось сказать начальнику Управления.

Когда Исмаилов ушел, Краснолобов опустил голову, прикрыл лицо руками. Видно было, что допрос требовал от него большого внутреннего напряжения.

— Сергей Петрович, может, хватит меня мучить? — взмолился он. — Опознание человека по голосу… Анекдот! Да, я люблю петь, и все это знают. Но для этого… по фамилии Исмаилов я не пел оперные арии.

"Уходит, ускользает… — лихорадочно думал Костров. — Ничего компрометирующего: ни передатчика, ни отпечатков. Не дай бог еще на выручку из обкома приедут: "Органы госбезопасности под контроль партии" — знакомый лозунг недавних времен. Где же ты, Балезин? Почему не едешь?"

И вдруг Кострова осенило: охотничья сторожка! А не там ли Краснолобов прячет передатчик? Костров поднялся и дал знак выйти за ним присутствовавшему при допросе Малышкину.

— Срочно! Найди Савчука, пусть проверит охотничью сторожку, что в трех километрах от берега, — скомандовал он, когда они вышли в коридор. В это время в конце коридора показался Балезин, и Костров вздохнул с облегчением.

Когда Алексей Балезин вошел в камеру для допросов, взгляды его и Краснолобова встретились.

— Назовите себя, — подал голос Костров.

— Балезин Алексей Дмитриевич.

— Где живете? Где работаете?

— Живу в Москве, заведую кафедрой в Финансово-экономическом институте.

— Где вы служили в конце войны?

— Восточная Пруссия. Отряд особого назначения НКГБ СССР. Заместитель командира Отряда.

— Вы знали человека по имени Краснолобов Витольд Валерьянович?

— Знал и очень хорошо.

— При каких обстоятельствах?

— Это подполковник медицинской службы нашего Отряда. Он оперировал бойцов, в том числе и меня.

— Вам известна его дальнейшая судьба?

— Нет. Весной 1945 года военврач Краснолобов Витольд Валерьянович исчез при загадочных обстоятельствах.

Сергей Петрович Костров сделал паузу, оглядел присутствующих, как бы убеждаясь, что все слышали. Предстоял решающий момент.

— А теперь внимательно посмотрите на сидящего на стуле человека, — обратился он к Балезину и указал на мнимого Краснолобова. — Этот человек вам знаком?

— Нет, мне этот человек не знаком, — четким голосом произнес Балезин.

Директор санатория "Волна" Витольд Валерьянович Краснолобов, он же потомок немецких колонистов Владимир Энгель уже не смотрел ни на начальника Управления КГБ Кострова, ни на Балезина. Он понял, что проиграл.

ЭПИЛОГ

Неделю спустя…

Поляна среди сосен, дым костра в ночи и манящий запах ухи.

— Нас не арестуют? — шутливо спросил Балезин. — До моря рукой подать.

— Не арестуют, — успокоил Доброгоров. — Это территория принадлежит нашей базе.

— И он за нее отвечает, — рассмеялся Костров и осторожно большой деревянной ложкой попробовал уху на вкус. — Обворожительно!

Трое мужчин сидели у костра после вечерней рыбалки. Ночь была теплой, а звездное небо обещало на завтра хорошую погоду без тумана и дождя, что для Балтики являлось большой редкостью.

Костров разлил водку в небольшие походные стаканчики:

— Ну что, ребята, поехали, как сказал Гагарин.

Выпив, принялись за уху. Костров, как большой ее знаток, много пояснял, давал советы. После второй стопки и изрядно съеденного варева, настало время для деловых разговоров.

— Как, Олег Николаевич, помогут вам обнаруженные материалы? — спросил Доброгорова Костров.

Руководитель отдела № 250 слегка задумался:

— Помогут или нет, так сразу сказать сложно… Материалы, результаты интересны, как и сама идея лодки-танка. Кстати, первыми лодку-танк, а точнее катер-танк предложили итальянцы еще в Первую мировую. Попытались использовать ее против австрийского линкора, но у них не получилось. У немцев получилось лучше, но не намного. В боевых действиях их "Зеетойфели" не участвовали. Вот теперь такой "Морской чёрт", да вы его видели, будет стоять на берегу нашей базы, как некий трофей. А на твой вопрос, Сергей Петрович, ответ такой: для создания мини-субмарин немецкие исследования и разработки представляют несомненный интерес. Но лодка-танк… вряд ли есть необходимость такую создавать. Хотя это только мое мнение. Сама идея заслуживает изучения и враз ее отбрасывать нельзя.

— Ты мне рассказывал, что первые мини-субмарины у нас на флоте появились в 1947 году?

— Все правильно, это были немецкие трофейные "Зеехунды" — "Тюлени". Сейчас работаем над созданием уже чисто советских мини-субмарин. Так что, повторяю, материалы, найденные в тайнике, пригодятся.

Задумчиво сидящий и смотревший на пламя костра Балезин поинтересовался:

— Олег Николаевич, вы говорите, что первые советские мини-субмарины появились в 1947 году. Но, как мне стало известно, первая подлодка такого типа была построена и спущена на воду еще в 1935 году?

— Тоже правильно. Речь идет о мини-субмарине "Пигмей". Тяжелая у нее судьба. В 1938-м испытания ее прошли неудачно, и многие участники, в том числе конструктор Бекаури и его заместитель Каретин, были репрессированы. Бекаури, выдающийся инженер своего времени, был расстрелян. Каретину повезло больше: в 1941-м его дело пересмотрели, и он, вернувшись к своему делу, попытался заново провести испытания "Пигмея". Снова не получилось и с худшим вариантом: лодка исчезла. Всякие были домыслы. И вот теперь мы твердо знаем, что группа инженера Каретина сражалась за лодку до последнего. К сожалению, взорвать ее они не успели.

— Откуда такие сведения? — спросил Балезин.

— Из дневника некого Альфреда Лебера.

И Доброгоров со всеми подробностями, как несколько дней назад Дружинину, поведал историю о немецком инженере Лебере, который в 30-х годах работал вместе с Константином Каретиным, который после взрыва спас Лебера, дав ему свою кровь.

— Готов подтвердить, — вмешался в разговор Костров. — Я читал перевод дневника Лебера. — Только возникает вопрос: почему он свой дневник оставил в тайнике а не взял с собой?

— Ответ возможен такой, — сказал Доброгоров. — Помимо своих мыслей и переживаний Лебер заносил в дневник и результаты испытаний. Это было скрытое дублирование официального отчета о проведенных испытаниях. Если бы о существовании дневника узнал кто-нибудь из немецкой Службы безопасности, Леберу бы не поздоровилось.

Костров был другого мнения:

— Думаю, он боялся, что дневник попадет к нам или нашим союзникам и за свои деяния нацист Лебер может получить тюрьму или даже виселицу.

— Но мог быть еще один вариант, противоположный, — вмешался в разговор Балезин. — Вариант фон Брауна и работа в Америке. Вернер фон Браун тоже был членом национал-социалистской партии. Но его не тронули. Более того, он благополучно проживает в Соединенных Штатах и продолжает заниматься ракетами.

— Все верно, — согласился Доброгоров. — Наши союзники, теперь уже противники, умеют ценить мозги.

Костров налил еще по стопке.

— Олег Николаевич, ты рад, что твой учитель обрел честное имя? — спросил Доброгорова.

— Рад — не то слово. Я верил, что Константин Юрьевич Каретин не способен на предательство. Я начинал работать под его руководством. Могу сказать только хорошее. И арест он перенес достойно.

— Я видел его дело. Ни на кого из своих работников он показаний не дал, — сказал Костров. — В том числе и на руководителя Остехбюро Бекаури.

— Бекаури для нас легендарная личность, — Доброгоров разлил водку. — Прошу помянуть…

Когда выпили, руководитель отдела № 250 сказал:

— Как ни странно, честное имя Каретин обрел благодаря Леберу, который со своим отрядом пытался захватить "Пигмея". В дневнике Лебер записал, что русские защищали лодку до последнего. Он предлагал Каретину сдаться, обещал жизнь, но Константин Юрьевич отверг предложение. Все они погибли, и Лебер, видимо, помня, чья кровь течет в его жилах, приказал похоронить Каретина не в общей могиле, а на городском кладбище в Феодосии.

— Надо будет ее найти, — сказал Костров.

— Этим займутся его дети: Антон, доцент пединститута и Марина, моя сотрудница. Очень рад за Марину. Она читала перевод дневника Лебера, узнала правду об отце и сейчас летает, словно на крыльях.

Костер потрескивал. Начальник Управления КГБ регулярно подкладывал сучья.

— Что-то ты, Алексей Дмитриевич, сидишь какой-то невеселый, — обратился он к своему фронтовому товарищу.

— Да разбередил мне рану этот "Краснолобов", — тяжело вздохнул Балезин. — Я ведь хорошо помню настоящего Краснолобова, нашего ВВ, как мы его называли. Хирург от Бога! Худощавый, но с сильными руками и всегда в круговых очках. Часто, бывало, достанет пулю или осколок, держит пинцетом и говорит: "Что же ты наделала, сволочь такая!" Не знаю, как вы, но я за упокой нашего ВВ выпью. — Балезин взял в руки бутылку. — Будете?

Разговорить Балезина получилось. Теперь он сам стал задавать вопросы:

— Мнимый Краснолобов дает показания?

— При мне играл в молчанку, — пояснил Костров. — Мы с помощью минских товарищей подняли архивы по Борисовской разведшколе и выяснили, что, скорее всего, настоящее имя Краснолобова Владимир Энгель. И тем не менее он продолжает молчать.

— Кстати, — оживился Балезин, — я видел фотографии из архива. На одной из них некто Пауль Ройтман, тоже наставник курсантов-диверсантов из Борисовской. Так вот, он мне очень напоминает одного человека по имени Неслунд. Неслунд был связан с делом Франца Отмана, одного из владельцев фирмы "Отман и Стоун". Неслунд присматривал за Отманом со стороны гестапо и был связан с его убийством.

— Ты рассказывал, — вспомнил Костров. — И, если мне память не изменяет, Ольга Сергеевна…

— Моя супруга Ольга Сергеевна племянница Франца Отмана. Э-э-эх…

— Что вздыхаешь?

— Еще одна такая рыбалка с ночными посиделками и моя дорогая Ольга Сергеевна не пустит меня на порог.

Костров рассмеялся, но Балезин был серьезен:

— Что дальше будет с Красно лобовым?

— Это уже решит Москва. Тут дело серьезное, — Костров закурил, — и я, говоря по-футбольному, почти вне игры.

Посидели, помолчали. Костер почти догорал, искры яркой змейкой устремлялись вверх.

— Ну что, ребята, по последней на посошок? — Костров разлил оставшуюся водку и вопрошающе оглядел лица Балезина и Доброгорова. — За что?

Алексей Дмитриевич Балезин, полковник КГБ в отставке, на правах старшего предложил:

— За наши советские мини-субмарины![1]

— Сергей Никитич, простите мне кощунственные слова, но вам, как шахматисту, бюллетень идет на пользу, — Михаил Григорьевич Вольский с грустным видом положил на доску короля, что означало сдачу партии, и объявил. — Два — ноль в вашу пользу.

— Спасибо за откровенность, — усмехнулся Сергей, — но я предпочел бы обратное: работу и проигрыш.

— Ну, ну… желать себе проигрыш? С таким настроением садиться за шахматы нельзя. Кстати, как ваша нога?

— Болит еще. В среду к врачу. Может, назначит дополнительные процедуры. А пока без этой "подруги", — Дружинин пошевелил прислоненную к стулу палочку, — ходить тяжело.

Зазвонил телефон, и вскоре на кухне, где у них всегда происходили шахматные баталии, появилась Мария Васильевна:

— Сережа, вас…

Звонил Ляшенко. Накануне за поимку Мозыря он получил внеочередное звание подполковника и решил это отметить. Конечно же, приглашал и своего друга Сергея.

— Что не идешь? Ждем тебя, — громогласно произнес он в трубку. — Бородецкий от группы поисковиков желает пожать тебе руку.

"А мне из-за этих поисковиков шеф объявил выговор", — хотел было в ответ сказать Сергей, но ограничился отказом:

— Извини, Геныч, нога побаливает, — и добавил: — Еще раз поздравляю, товарищ "подпол".

Против друга Сергей ничего не имел, но встречаться с поисковиками желания не было.

Желая отыграться, Михаил Григорьевич предложил еще одну партийку. Сыграли, завершили вничью. Больше заниматься шахматами желания не было: в теплый воскресный день хотелось на свежий воздух. Сергей извинился и, прихрамывая, пошел на выход.

— Сережа, возьмите зонт, — назидательно посоветовала Мария Васильевна.

— Спасибо за напоминание. В одной руке палочка, в другой зонт — это уже слишком, — усмехнулся Сергей.

Недалеко от дома Вольских расположился небольшой аккуратный сквер. Народу почти не было. Сергей прошелся, присел на лавочку и глянул на небо. Мария Васильевна была права: солнце скрылось, и сквозь листву деревьев проглядывали серые облака.

Марина подсела почти неслышно, но Сергей чуть раньше уловил звуки ее шагов.

— Здравствуйте, Сережа…

Он повернулся к ней:

— Здравствуй… Мы что, снова на вы?

Она смутилась:

— Делаю попытку исправиться. Здравствуй, Сережа.

Замолчали. Слышно было, как где-то в глубине листвы щебечут птицы, да в порту с гудками швартовалось судно.

— Сережа, я пришла за тобой, — наконец сказала Марина.

Сергей незаметно разглядывал ее: темно-русые волосы короткой стрижкой, розовая кофточка и плессированная юбка темно-синего цвета — те же самые, что и в день их знакомства на дне рождения Гали Ляшенко. Он был близок к тому, чтобы в порыве откровенности сказать, что скучал, очень скучал по ней, но что-то удерживало его, какая-то внутренняя сила.

— Тебя очень ждут, — снова подала голос Марина.

— А Марину Константиновну послали в качестве гонца?

— Ты что-то имеешь против?

— Да нет, не имею. Я только не могу понять одно: я тебя искал несколько дней, звонил по телефону. Все бесполезно. А ты меня сразу же нашла. Ты делаешь успехи в розыскной деятельности. Что касается твоего предложения, то я Геннадию уже сообщил, что не могу прийти — нога болит.

Снова наступило молчание. Его прервал слабый голос Марины:

— Сережа, я перед тобой виновата…

Сергей хотел что-то сказать в ответ, но Марина раскрыла сумочку и достала свернутую вчетверо газету:

— …и благодарна тебе. Читал?

Это был номер "Балтийской правды" за пятницу. Статья называлась "Последний бой капитана Каретина", автор Бородецкий И.П.

— Читал, — сказал Сергей. — Наверное, весь город читал, если уж тираж "Балтийской правды" был в полтора раза больше обычного.

В статье говорилось о том, как отряд, сформированный из морских инженеров и техников под командованием капитана 2 ранга Константина Каретина, война застала в Крыму, во время испытаний мини-подводной лодки "Пигмей" Обращалось внимание, что это первая советская лодка такого типа. Когда немцы приблизились к Феодосии, где проводились испытания, субмарину решено было затопить. Но у немцев была обратная задача — захватить лодку. Капитан Каретин и десять его сотрудников отстреливались до последнего, а потом лодку взорвали. Все заслуги по части судьбы лодки предписывались группе поисковиков во главе с автором статьи.

— Рад за тебя и твоего отца, — сказал Сергей.

— Тебе спасибо…

— Ну а мне-то за что? В статье ясно сказано, все события восстановлены, благодаря группе поисковиков.

— Сережа, не надо иронии. Я знаю, что главным действующим лицом был ты.

— А еще Доброгоров. Согласна?

— Согласна. Все материалы, изъятые из тайника по лодке-танку, оказались у моего руководителя. Олег Николаевич, как ученик моего отца, дал мне возможность ознакомиться с дневником Альфреда Лебера. Из дневника я узнала такое, о чем мы с Антоном запретили писать Бородецкому.

— Интересно, о чем?

— Альфред Лебер и мой отец работали вместе в 30-е годы.

— Знаю…

— Когда случилась авария, был взрыв и случился пожар, Лебер сильно пострадал и потерял много крови. Мой отец дал ему свою кровь.

— И это знаю.

— Так вот, командовал группой захвата со стороны немцев не кто иной, как Альфред Лебер, побратим, можно сказать, моего отца. Он гарантировал отцу жизнь, если "Пигмей" останется целым. Отец отказался, и ему с отрядом пришлось вести неравный бой, а "Пигмея" взорвать.

— Это ты узнала из дневника?

— Из дневника. Но дело не только в этом. Вернувшись в Германию, Лебер стал ярым нацистом. Об этом он не скрывает в дневнике. Он создавал и обычные подводные лодки, и мини-субмарины, которые устраивали диверсии в портах союзников, подрывали морские суда. Получается, мой отец спас ярого нациста?

— И что? Он же не мог предвидеть дальнейшую судьбу Лебера?

Марина слегка смутилась. Чувствовалось, что она хочет сказать еще что-то важное.

— Помнишь имя Урсула Лебер?

— Помню. Когда я бывал на квартире у Антона, ты рассказывала о ней. Я даже видел ее портрет на столе у твоего брата.

— Все верно. Могу повторить, с Урсулой мы познакомились во время Балтийской регаты, которая финишировала в Ленинграде. У их яхты было повреждение, и мы помогли. Так я познакомилась с Урсулой и узнала, что наши отцы работали вместе.

— Откуда узнала?

Марина улыбнулась:

— Эх ты, а еще госбезопасность… Бинокль… Помнишь надпись на нем? Урсула увидела и сразу признала чей. Потом Антон ездил в ГДР, и от нее узнал, что Альфред Лебер закончил войну в Восточной Пруссии, где занимался испытаниями новой подводной лодки. Там же среди документов оставил свой дневник, может быть потому, что не хотел, чтобы знали о его нацистском прошлом. Вот Урсула и не знала.

— Постой, постой… но он и Урсула проживали в Ростоке? А это ГДР.

— И что? Росток его родной город, на Запад он не стремился. А к подводным лодкам он уже не вернулся, конструировал катера и яхты. На одной из них и финишировала Урсула во время Балтийской регаты.

— Получается…

— Получается, что Урсула нам очень помогла, указала, где искать дневник ее отца. Мы дневник нашли. И что в результате? Мой отец вернул себе честное имя, а отец Урсулы, наоборот, оказался нацистом. И это наша благодарность ей? Вот потому-то мы с Антоном, который, между нами говоря, неравнодушен к Урсуле, запретили Бородецкому публиковать все об Альфреде Лебере перед войной и во время войны.

— Логично и благородно, — Сергей внимательно смотрел на Марину. Она тяжело дышала, точно после быстрой ходьбы или бега. Видно, рассказ об Альфреде Лебере дался ей непросто. Вдруг она спохватилась:

— Да, забыла тебе рассказать. Из дневника следует, что Лебер приказал похоронить моего отца на городском кладбище. Остальные из отряда были похоронены в общей могиле.

— Понимаю, что-то человеческое в нем осталось.

— Через две недели беру отпуск и вместе с Антоном едем в Феодосию разыскивать могилу отца.

Замолчали. По-прежнему в листве щебетали птицы, но тучи над деревьями стали мрачными.

— Когда ты поинтересовался "Пигмеем", я стала сама не своя. Я представила, что ты раньше меня узнаешь правду, а потом скажешь мне, как тот следователь: "Твой отец сдал немцам лодку, но я об этом никому не скажу".

— Я бы никогда себе такое не позволил.

— Не сомневаюсь, Сережа, но я не могла с собой ничего поделать. Я не боюсь морских глубин, а тут мне стало страшно. Прости… И спасибо тебе.

— За что?

— За то, что ты нашел тайник с дневником Лебера.

— Это моя работа.

— Ты, наверное, за это повышение получил?

— Повышение под названием выговор.

— Выговор? Но за что?

— За разглашение служебной тайны и за действия, представляющие опасность для окружающих.

Марина опустила взгляд:

— Прости, не знала… Хочешь, мы втроем: я, Антон и Бородецкий пойдем к твоему начальнику и объясним, что никакой служебной тайны ты не разглашал.

— А взрывы?

— Ну кто их мог предвидеть?

Сергею вдруг стало весело. Он представил, как в кабинет Кострова войдет тройка просителей-поисковиков во главе с вальяжным Бородецким. А через пять минут после их ухода будет вызов "на ковер", уже его.

— Три адвоката для одного подзащитного — не слишком ли много для такой скромной персоны, как я?

Марина слегка улыбнулась, потом нахмурилась:

— Ну почему ты сегодня такой, не такой, как раньше? Я к тебе с открытой душой, а ты… Ты для меня столько сделал. Как мне тебя благодарить?

Он молчал, она тоже. Вдруг Марина встала и, не прощаясь, быстро пошла прочь.

Сергей Дружинин понял: еще немного и она уйдет, возможно, навсегда. Обида вмиг улетучилась, как будто ее и не было.

— Подожди, Марина! — резко поднялся он, не обращая внимания на боль в ноге. Марина остановилась, обернулась. Опираясь на палочку, он быстро, насколько мог, подошел к ней. Они стояли друг против друга, глаза в глаза.

— Ты спрашиваешь, как тебе меня благодарить? Прокати меня на своей яхте…

Он был близок к тому, чтобы сказать другое, значительно более важное. Но нет, это он скажет позже, немного позже.

В это время зашумела листва, начинался дождь. Балтийская погода давала о себе знать.

г. Екатеринбург, май 2021 — сентябрь 2022

Литературно-художественное издание

Выпускающий редактор В. И. Кичин

Художник Ю.М. Юров

Корректор И. Т. Белугина

Дизайн обложки Д.В. Грушин

Верстка Н.В. Гришина

ООО "Издательство "Вече"

Адрес фактического местонахождения: 127566, г. Москва, Алтуфьевское шоссе, дом 48, корпус 1. Тел.: (499) 940-48-70 (факс: доп. 2213), (499) 940-48-71.

Почтовый адрес: 127566,г. Москва, а/я 63.

Юридический адрес: 129110, г. Москва, пер. Банный, дом 6, помещение 3, комната 1/1.

E-mail: veche@veche.ru ' http://www.veche.ru

Подписано в печать 05.03.2024. Формат 84x108^1/32. Гарнитура "KudrashovC". Печать офсетная. Бумага газетная.

Печ. л. 9. Тираж 1800 экз. Заказ А-0770.

Отпечатано в типографии филиала АО "ТАТМЕДИА" "ПИК "И дел-Пресс о. 420066, Россия, г. Казань, ул. Декабристов, 2.

Примечания

1

В конце 60-х годов в СССР были созданы сверхмалые подводные лодки типа "Тритон" и "Сирена". Носители водолазов "Тритон-1", "Тритон-2", "Тритон-1 М" предназначались для скрытой доставки, высадки и обратного приема водолазов-разведчиков. Экипаж — два водолаза ("Тритон-1") или два водолаза-водителя и четыре водолаза, принимаемых на борт для выполнения задач ("Тритон-2"). Водоизмещение 1,6 тонн ("Тритон-1") и 5,7 тонны ("Тритон-2"). Носитель водолазов "Сирена-УМ" — торпедообразный подводный буксировщик, используемый как с надводного корабля, так и из торпедных аппаратов подводной лодки. Экипаж два водолаза. Масса с грузовым контейнером 1644 кг, без контейнера 1097 кг. Находясь на вооружении флота с 1975 по 1990 годы, "Тритоны" патрулировали акватории портов, доставляли и эвакуировали водолазов-разведчиков. Всего было построено 13 лодок этого проекта.

Content

Каржавин Владимир Васильевич «Морской чёрт» выходит на берег

«Морской чёрт» выходит на берег

ПРОЛОГ

Глава 1 НЕЗВАНЫЙ ГОСТЬ И НЕЗВАНАЯ ГОСТЬЯ

Глава 2 УЗНИК "САНАТОРИЯ" ВЫХОДИТ НА СВОБОДУ

Глава 3 ЛОДКА С ОДНИМ ПАССАЖИРОМ

Глава 4 ДЕЛО РАДИОМАСТЕРСКОЙ

Глава 5 ДАЧА БИСМАРКА

Глава 6 ТАИНСТВЕННОЙ ЛОДКОЙ ИНТЕРЕСУЮТСЯ МНОГИЕ

Глава 7 МЕТАЛЛИЧЕСКАЯ ДВЕРЬ НА МЕСТЕ

Глава 8 НИТОЧКА ОБРЫВАЕТСЯ

Глава 9 БАКИНСКИЙ СЛЕД

Глава 10 ПРИМАНКА СРАБОТАЛА

Глава 11 ЧЕЛОВЕК В ПЛАЩЕ С КАПЮШОНОМ

Глава 12 ПОСЛЕДНИЙ РЕЙС "МОРСКОГО ЧЁРТА"

Глава 13 ТАЙНИК ВСКРЫТ

ЭПИЛОГ

Примечания