Пьесы

Афанасий Салынский

МОЛВА

Пьеса в двух частях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

А л я  Б а т ю н и н а, землеустроитель.

И в а н  Ш и ш л о в, телефонный мастер.

А л е к с е й  В а с и л ь е в и ч  О к а т ь е в, техник на лесоторговой базе.

А в д е й  М и х а й л о в и ч  М о ж а р е н к о в, председатель поселкового Совета.

Л а р и с а  М а к с и м о в н а  С а д о ф ь е в а, управляющая губернской лесоторговой базой.

С е р г е й  В а р ф о л о м е е в и ч  С а д о ф ь е в, ее муж, профессор губернского университета.

П а в е л  Н и к о л а е в и ч  Ф р я з и н, хозяин фабрики гнутой мебели.

А г а ф ь я  Ю р ь е в н а, его жена.

В и т а л и й  Н и к и т о в и ч  М ч и с л а в с к и й, артист.

Н а д е ж д а  К л е м е н т ь е в н а, его жена.

Д а н и и л  П е т р о в и ч  П е р е в о з ч и к о в, адвокат.

М л а д е н ц е в.

Б у л ь-Б у л ь.

М ы с л и в е ц.

В и к т ю х а.

М а р ф а  Б о р д о в а я.

Х л ы н к о в.

В е р х о р у б.

Т е р е н т и й  П а с ы н к о в, поэт.

Ж и т е л и  п о с е л к а, г о с т и, л а в о ч н и к и, м у з ы к а н т ы.

Часть первая

1

В темноте сцены постепенно возникает зарево. Пожар. Мы видим вышедшую из темноты, под красноватыми бликами, А л ю. Та остановилась, усталая, внутренне разбитая. Теперь мы замечаем, что на лице Али копоть, одежда ее прожжена. Появляется  М а р ф а  Б о р д о в а я. Еще достаточно молодая, крепкая баба в разодранной, грязной одежде. Марфа на ходу поет:

Положу кольцо на камень,

Сама выйду в монастырь…

Пускай горе достается

Всем ребятам холостым…

Еле слышно причитает, сбивчиво, жалобно.

М а р ф а (подходит к Але). Солнышком голову припекло? Месяц высоко повис… Молоденький. А я веревку схватила — за месяц уцеплю… Петелечку сделала. Помой личико-то… Вот тебе водица свежая. (Из пустых пригоршней как бы плескает на лицо Али. Припадает к ее плечу.)

А л я. Спасибо, Марфа.

Идут двое мужиков, один из них, с длинным багром — В е р х о р у б.

В е р х о р у б. Не иначе — контра. Ихних рук этот пожар. А двери-то, говорят, подперты были.

М у ж и к  б е з  б а г р а. Кто теперь разберет…

Появляется  Ш и ш л о в, рослый парень лет двадцати пяти, бледнолицый, с усталыми, напряженными глазами. У него в руках плотно набитая сумка телефонного мастера и моток провода.

Ш и ш л о в. Аля!.. А я метался: вдруг и ты там, в огне…

Аля молчит.

Хороший телефонный аппарат сгорел.

А л я (с укором). Ребята мои… в окна прыгали…

Ш и ш л о в. То банда налетит, то тиф. Теперь вот откуда-то пожар… Знаешь, прямо душа, как бомба, готова разорваться. До чего же еще люди несчастные… (Ласково.) Ладно, успокойся. Товарищи твои живы.

А л я. Иди-ка ты, Ваня, спать.

Ш и ш л о в. Могу и пойти, но сны я вижу странные: в голову приходят мысли — гениальные, удивительные слова… Я их твержу, твержу, чтоб запомнить. Просыпаюсь, а оказывается, что вместо них бормочу какое-то «дыр-мыр-пыр». Отчего бы?

А л я. Форточку на ночь открывай.

Ш и ш л о в. И люди, с которыми во сне говорил, к яви меняются!.. Только ты приходишь из моих снов совершенно не изменившись. (Уходит.)

Шумно переругиваясь, валит толпа баб. Они тоже с пожара. Среди них  Н а с т я, лет около тридцати, на ходу поправляет растрепавшиеся волосы.

Н а с т я. В город звонить надо. В губчека!

П е р в а я  б а б а. Таскать будут. Особенно — кто по соседству живет.

Проходит с подчеркнутой неторопливостью  М л а д е н ц е в — здоровенный мужчина лет под тридцать, в котором чувствуется и хватка, и сметливость. Младенцев увидел мужиков — и подался в сторону.

Входит  Х л ы н к о в, статный мужик лет около сорока, слегка подволакивает ногу.

Х л ы н к о в. Чего горело?

В е р х о р у б. Школа. В ней, пока лето, землемеры квартировали. Дотла сгорела.

Х л ы н к о в. А кто эта молодая?

В е р х о р у б. Главная тут. Из города. Землемерами командует. (С подозрительностью.) Постой-ка, а ты кто такой тут шатаешься?

Х л ы н к о в. Из Вязников я. Приехал лесу раздобыть.

М у ж и к  б е з  б а г р а. Как так раздобыть?

Х л ы н к о в. В поселке-то вашем — лесоторговая база.

В е р х о р у б. База!.. Губернская она. Не про тебя.

Х л ы н к о в. Да уж третий день канючу. (Зевает.) Разбудили весь поселок… А они, землемеры, чего тут делают?

В е р х о р у б. Меряют землю. Говорят, завод тут будет строиться. Да еще большая железнодорожная станция.

Х л ы н к о в. Мужики, у вас у кого, часом, нет ли какого повыше знакомого на этой лесобазе?

В е р х о р у б. Есть.

Х л ы н к о в. Да ну! Начальник, большой?

В е р х о р у б. Самый-самый. Бревна в штабеля укладывает, Илья Верхоруб.

Х л ы н к о в. Познакомил бы, а?

В е р х о р у б (подает руку). С моим почтением.

Х л ы н к о в. Ты?! Самый-самый… Эх, мать твоего отца, прохожего молодца! (Уходит.)

2

Губернская лесоторговая база, находящаяся в поселке Птюнька. Уголок конторы с телефоном. Правее — широко открытая панорама: штабеля бревен и рельсовые пути.

Доносятся гудки паровоза, визг механических пил. Эта, новая, картина, как и все последующие, возникает стремительно, без отбивки паузой или светом.

С а д о ф ь е в а (азартная, красивая, в деловой одежде, в сапогах, вбегает справа и, сложив рупором руки, кричит). Платформы с досками не задерживайте!..

Появляется  Х л ы н к о в.

Х л ы н к о в. Эх, быстра… Товарищ Садофьева! Ежели же мне без лесу возвернуться домой, на деревню, тогда ж пропадай… Хата развалилась! Пока воевал да ноги-руки заново прирастали…

С а д о ф ь е в а. Воевал? Где был ранен?

Х л ы н к о в. В германскую бог миловал. Зато опосля расшарахало, когда Крым брал.

С а д о ф ь е в а. Садись. В каких частях был?

Х л ы н к о в. В пехоте. Плыли-шлепали через Сиваш…

С а д о ф ь е в а. А я, понимаешь ты, в кавалерии.

Х л ы н к о в. Ого!..

С а д о ф ь е в а. Тебя как звать-то?

Х л ы н к о в. Львом, Лев, сын Борисов, Хлынков.

С а д о ф ь е в а (веско). Иди, Лев, к старшему конторщику, скажи, сколько тебе лесу надо, — и вывози.

Х л ы н к о в. Ну, выручила!.. Баба ты — нашенская. (Горячо жмет руку Садофьевой, уходит — тут же возвращается.) Послушай, а деньги куда платить?

С а д о ф ь е в а. С тебя-то деньги?.. (Зовет.) Наза-ар!

Входит  М л а д е н ц е в, он — старший конторщик.

Оформи лес за государственный счет — инвалиду Красной Армии.

М л а д е н ц е в. Как прикажете. (Уходит.)

Х л ы н к о в. Эх, мать твоего отца… Дай я тебя поцелую?

С а д о ф ь е в а (подставляя щеку). Целуй, Лев Хлынков!

Хлынков целует и бежит, но снова возвращается.

Еще поцеловать? Раскочегарился? Знать, хорошо тебя после ранений сшили…

Х л ы н к о в. Слушай, это же… Говорят, твою базу будут сносить? Землемеры… Такую бабу сносить!

С а д о ф ь е в а. Ладно, ты не волнуйся. Может, базу еще и не тронут.

Х л ы н к о в. В случае чего — только свистни! Всех подыму. Дурачье! Такую бабу сносить… (Уходит.)

Звонит телефон.

С а д о ф ь е в а (берет трубку). Садофьева. А, товарищ Перевозчиков! Что? Пожалуйста, слушаю. Три-четыре кубометра? Да хоть сегодня! Пиломатериал есть, качественный. Ясно, что для дачи. Только, если сносят дачу, зачем же ее надстраивать? Землеустроительские планы так составлены, что ваша дача попадает под снос. Знаете?.. Конечно, Батюнина, землемерка. Пытаемся и мы… Так ведь злая кобылка, лягается. Полностью разделяю, планы нужно воплощать более гибко. Вот вы и скажите где следует. Голос ваш авторитетный: законник, адвокат… Всего и вам наилучшего, Даниил Петрович. (Вешает трубку.)

Входит  О к а т ь е в. Интеллигентный молодой человек в рабочей одежде. Вытирает паклей руки, запачканные машинным маслом.

О к а т ь е в. Звали? В моторе большой пилорамы пришлось повозиться…

С а д о ф ь е в а. В тупике стоял вагон под пломбой. Это вы распорядились выдвинуть его в первый путь?

О к а т ь е в. Я. Вероятно, он случайно попал, этот вагон. Снаружи написано: «Дерево, дранка», а внутри знаете что? Мука! Белая. Хочу отогнать на станцию. Пускай разбираются, почему загнали к нам.

С а д о ф ь е в а. Поставьте его туда же, где стоял. В тупик.

О к а т ь е в. Лариса Максимовна, иногда не по прямому назначению с базы уходит лес… Может быть, вам видней, куда лес направлять. Но мука… Целый вагон…

С а д о ф ь е в а. Мне и в данном случае видней, Алексей Васильевич.

О к а т ь е в. Хорошо, я верну его в тупик, хоть и не понимаю… (Хочет уйти, но останавливается, пораженный догадкой.) От нашего тупика колесный путь накатан… Прямо к реке, где баржи стоят. Так вы и муку на подводах собираетесь к баржам?

С а д о ф ь е в а. Эк у вас фантазия заработала… Лучше скажите-ка, давно у вас — роман с Алевтиной Батюниной?

О к а т ь е в. Роман? Стоило мне раз-другой проводить Батюнину до дому или зайти к ней выпить чашку чаю… Вот — глухомань!.. (Уходит.)

И сразу — музыка граммофона, веселое пение, хохот, крики подвыпивших мужчин и женщин. Комната в доме Садофьевой. Под граммофонную пластинку с мелодией танго один из гостей, артист городского театра  М ч и с л а в с к и й, танцует и поет:

На этот званый вечер

Я попал случайно…

И очарован был красоткой

Чрезвычайно…

Мчиславский дурачится. Танцует он со своей женой, Н а д е ж д о й  К л е м е н т ь е в н о й.

Распорядитель ставил себя

тоже в позу.

Кричал: «Се ля, мадам, мужчин,

И ля-стреко́зу!»

И каждый обнял свою даму,

как мимозу…

Пошли все танцевать танго.

Вдруг слышу: руки вверх! —

И все вы не пугайтесь.

Мужчины, дамы, не стесняйтесь —

раздевайтесь!

Отдав налетчикам визитку и штанишки,

Остался я лишь при манжетах и манишке…

Ф р я з и н. Хватит танцев, друзья! Я спою вам романс…

О к а т ь е в (Фрязину). Механика с вашей фабрики фамилия — Темяшов? Сегодня рабочий с вашей фабрики поздоровался со мной: «Здравствуйте, товарищ Темяшов!» Представляете? Странно, что в Птюньке, где все друг друга знают, меня постоянно принимают за кого-нибудь другого: то за фельдшера Брюкова, то еще за кого-то, только не за меня самого. Лицо у меня, что ли, такое?

Входит муж Садофьевой, С е р г е й  В а р ф о л о м е е в и ч, лет около сорока, в очках, несет в обеих руках большие лампы-молнии.

С е р г е й  В а р ф о л о м е е в и ч. А то ведь темно, хоть в жмурки играй… (Ставит лампы в разных углах комнаты.) Очень будет теперь хорошо. Верно?

А г а ф ь я  Ю р ь е в н а. Уж и так столько свету… Керосин расходуете, Сергей Варфоломеевич.

С е р г е й  В а р ф о л о м е е в и ч. Мне казалось… (Близоруко, с улыбкой, щурится.)

Ф р я з и н (жене). Похвастаться он, что ли, хочет лампами? Коллекция у него всяких светильников.

С а д о ф ь е в а. Дорогие мои гости, закусывайте. Я старалась.

М ч и с л а в с к и й. Лариса Максимовна! Милая Ларочка… За твое счастье, друг! (Сергею Варфоломеевичу.) Муж, не смотрите на меня зверем!..

С е р г е й  В а р ф о л о м е е в и ч. Ничуть!

Ф р я з и н. Дамы и гос… товарищи! Хоть я и не пролетарский элемент, но я рад, я счастлив… в этом обществе… такие достойные люди! Цвет нашего поселка… Выпьем за цвет… нашего…

М ч и с л а в с к и й. Нашего лица. За здоровый цвет.

Н а д е ж д а  К л е м е н т ь е в н а. Ура-а! Долго в цепях нас держали, долго нас голод томил!..

А г а ф ь я  Ю р ь е в н а (тихо мужу). Больше не пей. Элемент!

С а д о ф ь е в а (на авансцене, с Окатьевым). Что наши землемеры? Лечат ожоги? Следователь выяснил наконец, отчего случился пожар?

О к а т ь е в. Следователь мне не докладывал.

С а д о ф ь е в а. Мрачный демон. Придет, придет ваша Аленька! (Отходит, берет под руку жену Фрязина.) Вы что-то невеселы, Агафья Юрьевна?..

А г а ф ь я  Ю р ь е в н а. Веселиться не от чего, Лариса Максимовна. А тут еще всякие ужасы в поселке. И на что тут это строительство, завод? Такая красивая дачная местность.

С а д о ф ь е в а. Вашу фабрику эта землемерка не трогает? Если ее подмазать, что-то меняет в плане. Слыхали? Да об этом весь поселок гудит! Кому дачу спасла, обошла стороной, не обрезала участок. Кому угодья при доме…

А г а ф ь я  Ю р ь е в н а. А ходит — будто богиня чести. Тьфу! Говорят, ваша база под снос идет? Разор…

С а д о ф ь е в а. Может быть, все образуется. Я землемерке — сунула.

А г а ф ь я  Ю р ь е в н а. Вы?! Лесобаза-то не ваша, государственная…

С а д о ф ь е в а. Из государственных интересов и сунула. Государство тоже нужно защищать от дурацких планов.

А г а ф ь я  Ю р ь е в н а. Взяла?

С а д о ф ь е в а. Хапнула. Вот так! Да пока что ничего в плане этом своем не изменила. Как была лесобаза под снос, кажется, так пока и остается.

А г а ф ь я  Ю р ь е в н а. Да ее ж за это… Вы послушайте! Стоит разговаривает однажды с моим Павлом Николаевичем… Потом ручками повертела — и отдает ему, что бы вы думаете? Его часы! Мой-то глаза таращит… Как евоные часы в ее руках очутились? А она хохочет, заливается. Это, говорит, у меня от цирка этот… как его?.. Рудимент! В цирке, еще девчонкой, фокусы показывала. Срам! Кому нынче дела доверяют… Раньше, до революции, если уж выбирали, так хоть делали! Экая молодежь пошла…

С а д о ф ь е в а. Какая она молодежь. Ссылку еще до революции отбывала. Говорят, что за подпольную большевистскую работу. А мне-то думается теперь, не по уголовным ли делишкам? Вашу-то фабрику оставила не случайно?..

А г а ф ь я  Ю р ь е в н а. Всеми святыми клянусь…

С а д о ф ь е в а. Оставить на плане сноса целую фабрику — это, знаете ли, большими деньгами пахнет.

А г а ф ь я  Ю р ь е в н а. Мой Павлуша давал, да скрыл от меня? Так пускай бы уж теперь хоть слово сдержала! До конца. Матерь божья, что за нравы такие? Без взятки и глоток воздуха в горло не попадет!

Комната в одноэтажном доме, где квартирует Аля Батюнина. Стол с разложенными на нем деловыми бумагами. Два-три стула, койка. На столе — телефон. Вбегает  А л я — в костюме клоуна: синее трико, туфли на высоких каблуках, с золотистыми пряжками, голубая курточка, зеленый парик. Играет на губной гармошке. С улицы доносятся голоса поселковых ребятишек.

А л я (стоя в дверях, отвечает на приветственные крики). Пока, ребята! До новых представлений! (Показывает на прощанье смешной фортелек.) Скучать буду без вас… И-и-и!.. Опять наплакала два ведра слез!

Звонит телефон. Аля подбегает к нему.

Слушаю… Батюнина… Та-ак… И в губисполкоме считают, будто я собираю дань с населения? Вы лично так не считаете? А напрасно! Беру. Борзыми щенками. Как это для чего? Я их выращиваю и езжу с ними на охоту. Вы знаете, что такое королевская охота? Еще я беру продуктами — маслом, яйцами, окороками. Растолстела — в кресло не влезаю. Но у нас тут фабрика гнутой мебели — хозяин, нэпман Фрязин, постарался. Сварганил сиденье — тройного объема! Да поймите же, я не могу не тронуть лесоторговую базу. Если я ее не трону, обойду — куда мы сунем железнодорожную станцию. Это — азбука строительства! Заводу, а через несколько лет и городу — да, да! Здесь будет и город! — нужна настоящая, большая станция. Лесоторговую базу губисполком собирается перенести вообще в другой уезд. Оревуар, месье, до свиданьица. (Вешает трубку. Прошлась пальцами по бедрам. Хохочет.)

Звонок телефона.

Слушаю, Батюнина. Кто говорит? Интересно… Ну-ну…

М у ж с к о й  г о л о с. Засиделась ты со своими землеустроителями в нашем поселке, Батюнина. Пора и честь знать.

А л я. Как просто!

М у ж с к о й  г о л о с. Сама не уедешь — придется поступить с тобой иначе. Всякие могут быть неприятности. Да и молвой о взятках ты уже очень-очень замазана…

А л я. Отмоюсь.

М у ж с к о й  г о л о с. В общем, дорогая Батюнина, по первой же стежке-дорожке убирайся отсюда подобру-поздорову. Не то завязнешь по уши в грязи, а может быть, и… Жить тебе еще не надоело?..

А л я. Поди ты знаешь куда… (Вешает трубку. Взволнованная, остановилась у стола. Достала из ящика браунинг. Улыбнулась — и сунула его в карман курточки, туда же опустила и губную гармошку.)

Появляется  Ш и ш л о в. Он очень серьезен в эту минуту и гневно собран.

Ш и ш л о в. Здравствуй, Алевтина.

А л я. Привет! (Взвинченно веселым тоном). Что так сурово сдвинуты твои орлиные брови, Иван Шишлов?

Ш и ш л о в. Почему в таком наряде?

А л я. Всегда вожу с собой, в своем сундучке. Давала представление поселковым ребятишкам.

Ш и ш л о в. Где?

А л я. Да вот здесь, рядом, на площади. Одна работала за целый цирк. Музыкальная эксцентрика… Где же мой оркестр? (Лезет в карман курточки, но достает прежде браунинг, кладет на стол, потом извлекает и губную гармошку.) Фокусы показывала! И акробатические трюки…

Ш и ш л о в (взял у Али губную гармошку, выдувает из нее нечто мелодически несуразное). Вот я тебя и поцеловал!

А л я. Когда?

Ш и ш л о в. Гармошка-то губная.

А л я. Отдай!

Ш и ш л о в (с восхищением). Слушай, говорят, ты у жителей на глазах ленту изо рта тянула?! Было?

А л я. Было… Еще гимназисткой я сбежала из дому и устроилась в бродячий цирк. Понимаешь ли, отец мой жил тогда в эмиграции, в Париже. И была я абсолютно уверена, что именно с бродячим-то цирком как-нибудь к нему доберусь. Увижу его…

Шишлов, А ты — не робкого десятка.

А л я. Характеристика-то к чему же? (Проделывает фортели с браунингом.)

Ш и ш л о в. Брось ерундить. Я слышал, как с тобой говорили по телефону.

А л я. Да?..

Ш и ш л о в. Мимо ушей телефонного мастера много разговоров проскакивает. Соединяю-то, правда, не я, а телефонистка. Однако же кое-что слышу и я.

А л я. Хорошо. И кто же со мной разговаривал?

Ш и ш л о в. Вот это не смог понять. Хотя знаю все голоса жителей Птюньки. И даже голоса многих губернских товарищей, которые приезжают и имеют здесь дачи. А вот откуда позвонили — это я очень просто засек.

А л я. Откуда?

Ш и ш л о в. Из дому Садофьевой.

А л я. Ждет меня сегодня вечером на пирушку. По случаю дня своего рождения.

Ш и ш л о в. Странная бабенка.

А л я. Чем странная?

Ш и ш л о в. Лихо торгует государственным лесом, как своим, — вот чем странная. Иной раз целыми вагонами отгружает, куда ей только надо. Казалось бы… Биография — как стеклышко. Вот смотри: до революции училась в Петрограде на Высших женских курсах. В восемнадцатом году — боец кавалерийского эскадрона. Ну, тут, конечно, личное. Втрескалась в командира эскадрона — и за ним. Но воевала хорошо. Даже именное оружие получила. У нас в поселке и есть два человека заслуженных, она да председатель поселкового Совета Можаренков, орден Красного Знамени имеет. Он, Авдей Можаренков, как раз тот самый ее бывший командир эскадрона… Ну, про этого ничего не скажешь, честняга парень. После гражданской он, конечно, к семье вернулся. А Садофьева выскочила за приват-доцента губернского университета. Теперь профессор ее муж, химик. Так ведь тоже наш человек, преданный советский спец. Откуда бы взяться в ней этой буржуазной гнили. Посмотришь — от ее боевого прошлого вроде ничего и не осталось. Все — деньги!

А л я. А как ты узнал про ее махинации с лесом?

Ш и ш л о в. Да из телефонных переговоров.

А л я. Работенка у тебя…

Ш и ш л о в. Так и не хочешь, а слушаешь! Иной раз — уши вянут. Линию ремонтируешь или, от нечего делать, возьмешь наушники, когда телефонистка работает. Тут такого наслушаешься!.. Я как вернулся в семнадцатом году с германской — так и сюда, на коммутатор. По военной своей профессии. Восемнадцатый, девятнадцатый, двадцатый, двадцать первый, а сейчас уже двадцать второй год… Целых пять лет, даже с лишним прозябаю. А ведь надо мир переделывать!..

А л я. Как же ты его хочешь переделать — мир?

Ш и ш л о в. Это, знаешь, материя не простая. Вдруг однажды читаю Гоголя… Помнишь одну его вещицу, там русалки на берегу, под серебряной луной, резвятся. И светятся насквозь, прозрачные… А про одну русалку говорится: тело ее не так светилось, как у прочих, внутри его виделось что-то черное. Она-то, она именно и оказалась ведьмой!.. Гениальная идея, если это не к русалкам, а к людям. Ведь все пороки человека — оттого, что он закрытый. Шкура на нем непроницаемая, пещерная, еще от прошлого… Вот я и замечтал. Эх, сделать бы людей прозрачными… Когда-нибудь к этому наука придет, увидишь!

А л я. А если и во мне, и в тебе что завиднеется черное?

Ш и ш л о в. В тебе?! (Смеется.)

А л я. Скажи-ка ты мне, телефонов тут много стоит?

Ш и ш л о в. Нет, мало… Было совсем раз-два, да я расстарался.

А л я. А ты не мог перепутать, Иван, откуда мне звонили?

Ш и ш л о в. Точно засек! Может, тебе с Можаренковым об этом телефонном разговоре посоветоваться? По секрету.

А л я. Ну! Нашел с кем… Три месяца экспедиция работает, и все время я с этим твоим Можаренковым грызусь, как собака.

Ш и ш л о в. За поселок он дрожит.

А л я. Здесь один только есть человек, с которым посоветоваться можно. Окатьев. Алексей Васильевич. Образованный человек. Беспартийный, но в душе — большевик.

Ш и ш л о в. Только ты с ним не очень-то…

А л я. Дурачок ты, Иванушка, очень даже прозрачный… Редко кто, как Алексей Васильевич, понимает женщину. Вот ты смотришь на меня, глаза таращишь, и всякое соображение у тебя запутывается. Так ведь?

Ш и ш л о в. Наоборот. В полной ясности мое соображение. (Хочет обнять Алю.)

А л я (отстраняясь). Вот и вся твоя ясность! Интеллигентный человек видит в женщине прежде всего товарища. Погоди минутку, я переоденусь. (Выходит.)

Ш и ш л о в (громко, чтобы слышала Аля). Интересно, почему это Окатьев — интеллигентный и образованный, а я тебе — необразованный? Да я целую гору книг прочел!

А л я (говорит из другой комнаты). Целую гору? Откуда?

Ш и ш л о в. Может, у меня самая богатая библиотека во всем уезде, не только что в поселке. А может — и в губернии.

А л я. Ври, да не завирайся.

Ш и ш л о в. Так? даже не обижаюсь… А книги я вот как добыл. После германской… в семнадцатом, вернулся в поселок. Вижу: мужики, бабы сюзяевский дом растаскивают. Кто перину, кто кровать резную волокет, кто бричку, кто лошадей ведет или скачет на них. Один, помню, без уздечки, вцепился в гриву, пятками бьет коня, а тот взбрыкивает да взбрыкивает, не знает, куда ему повернуть. Сундуки всякие тащат, одежду. И все мимо наших окон. Думаю, дай-ка и я схожу, погляжу чего. Прибежал. А Сюзяевы большие помещики были. Домина и посейчас стоит, этот, что с колоннами, где поссовет. Вбегаю, значит, в дом. Всюду пусто. Еще дверь толкнул, гляжу — огро-омная зала! И от пола до потолка полки! Все под стеклом, филеночки разные. А за стеклом — книги! Я еще в детстве любил почитать, что попадалось. А тут такое богатство… Мужики-то, думаю, вот дураки! Перины волокли. А тут… Во всех дверцах ключики бронзовые торчали. Открыл. Сгреб наугад десяток книг — и сразу пуд, а то, может, и два. Тяжело. Выскочил я во двор, говорю барскому конюху: «Давай, брат, запрягай самые большие телеги. Книги будем спасать. А то ведь еще и дом подожгут, сгорят книги». Так мы с этим конюхом, считай, всю библиотеку перевезли ко мне. Забили дом и сарай сверху донизу книгами. Мать ахает: повернуться негде. Тут я давай пристройку к дому гоношить. Все книги разместил. И ну читать! Так с тех пор все пять лет и читаю. Даже глаза подпортил, да что-то очки трудно достать. И про Римскую империю, и про великую Французскую революцию, и романы всякие. Брокгауз и Ефрон… полностью! А ты говоришь о некоторых интеллигентах, будто они что-то там понимают, и особенно в женщинах… Вопрос женской эмансипации я проштудировал от исторических истоков почти до нашей революции.

А л я. И что же?

Ш и ш л о в. Эмансипация — лишь самое начало освобождения женщины. Ее настоящее восхождение к вершинам жизни — еще впереди! Правда, нельзя забывать, что женщина — это женщина. Существо особое. Требует ласки, детей, любви. Все-таки она кошка.

А л я (вышла, переодетая, в обычной своей одежде). Кошка?!

Ш и ш л о в. Извини, тут я переборщил. Я ведь как раз ярый сторонник эмансипации… Я и на этот счет идеи имею. Вселенские. Слушай-ка, очень меня волнует один инженерный вопрос… Все-таки ты для строек работаешь, помоги обмозговать. Стоят испокон веков дома. И в один этаж, и в несколько этажей. Одним боком к солнцу, а другим, никуда не денешься, смотрят в тень. А сколько людей от этого страдают, болеют! Без солнца. Особенно у нас в России, где, тебе ясно, не Кавказ и не Италия. Вот я и думаю: а нельзя ли сделать так, чтобы дома вращались? Земля вращается вокруг солнца. А дома пусть поворачиваются к солнцу, как подсолнух! А? Может так быть?

А л я. Может.

Ш и ш л о в (радуется как ребенок). Спасибо тебе, поддержала. Больше того скажу тебе: вы, строители, со временем станете совсем не нужны. Города будут не строить, а сеять — наука дойдет! Из специальных семян дома будут развиваться, как прекрасные растения. И всегда — лицом к солнцу.

А л я. А люди будут порхать над ними, чирикать и ронять перышки? Пойдем-ка вместе к Садофьевой сходим?

Ш и ш л о в. Меня вроде бы не приглашали.

А л я. Ты меня сопровождать будешь. Мой кавалер. Закурим?

Ш и ш л о в. Все мои принципы кувырком! Курящих женщин принципиально не терпел. А тебя… всю тебя, всю, понимаешь? Заласкал бы, зацеловал.

А л я. Какая я тебе пара. Ты молодой. А я… Двадцать шесть лет, а выгляжу, пожалуй, на все сорок.

Ш и ш л о в. Что ты! Ты такая… поэтичная… Как ты, знаешь… «и шляпа с траурными перьями, и в кольцах узкая рука…».

А л я. Траурных перьев не хочется. Все. Двинулись. Пойдем, пойдем. Великий теоретик и друг женщины!

3

Комната в доме Садофьевой, где продолжается пирушка. Входит еще один гость. М ы с л и в е ц. Пошатывается, говорит сиплым голосом.

М ы с л и в е ц. Могу вам сообщить приятную новость! В поселке холера.

Общее замешательство.

— Холера?!

— Да откуда?

— А почему бы и нет.

— Господи, сыпняк пережили и брюшной…

М о ж а р е н к о в (Мысливцу). Откуда вам про холеру-то стало известно?

М ы с л и в е ц. Т-товарищ председатель поссовета… я к ним заходил. Да не бойтесь вы меня, господа! Вот шарахнулись-то. Заходил, да.

М о ж а р е н к о в. Доктор наш знает? Был у них?

М ы с л и в е ц. Был. Но он говорит, что это не холера, а дизентерия.

М о ж а р е н к о в  выходит.

А г а ф ь я  Ю р ь е в н а. И это — учитель пения!..

Ф р я з и н (жене). Его фамилия — Мысливец, а прозвище — Квартирка. Однажды в школьной уборной он спросил у мальчишек… э-э… между делом: «Ребятки, не знаете ли вы, где бы мне снять квартирку?» С тех пор так и присохло…

М ы с л и в е ц. Холера это, я уверен.

О к а т ь е в. Живем, носимся с проблемами, а смерть ходит рядом.

М ч и с л а в с к и й. Чума! Пир во время чумы. (Хохочет, наливает себе вина.) Выпьем за чуму!

Ф р я з и н. Нет уж, избавьте. Простите, забыл ваше имя и отчество?

М ч и с л а в с к и й. Гамлет Макбетович.

С е р г е й  В а р ф о л о м е е в и ч (громко обращается к гостям). Вы когда-нибудь наблюдали стрекозу?! Когда она оказывается в тени, бедняжка вся как-то съеживается… А стоит ей попасть под солнечный луч — сразу начинает… стрекозить!..

Ф р я з и н. Позвольте спросить, и какая же все-таки в данном стрекозении мысль?

С е р г е й  В а р ф о л о м е е в и ч. А Павлу Николаевичу обязательно мысль подавай. И дня не может прожить без мысли человек!

С а д о ф ь е в а. Сереженька, ты так всех наших гостей распугаешь.

Возвращается  М о ж а р е н к о в.

М о ж а р е н к о в (Мысливцу). Советую вам не распускать панических слухов. Говорил с доктором по телефону. Холеры никакой в поселке нет. Точнее говоря, в двух семьях разболелись дизентерией. Троих детей из этих семейств доктор положил в поселковую больницу.

М ч и с л а в с к и й. А все-таки чума — лучше!

Почтенный председатель! Я напомню

О человеке, очень нам знакомом,

О том, чьи шутки, повести смешные,

Ответы острые и замечанья,

Столь едкие в их важности забавной,

Застольную беседу оживляли

И разгоняли мрак, который ныне

Зараза, гостья наша, насылает

На самые блестящие умы.

М о ж а р е н к о в (подошел к Мчиславскому, почти шепотом). Я бы тебя, белогвардейский недобиток… Вот как полоснул бы от плеча до ж… ниже поясницы. (Садофьевой.) Лариса, зачем ты позвала сюда эту шантрапу?

С а д о ф ь е в а (тихо). Авдеюшка, пожалуйста, не ссорься с интеллигенцией. Интеллигенция, дорогой, она всех на своем слове носит, как на крыле.

М о ж а р е н к о в. Старорежимные представления у тебя. Все-таки хоть ты и воевала, и выдвинули тебя делом заправлять губернского масштаба… А умишко у тебя все еще задом смотрит.

С а д о ф ь е в а. Задом? Для моего разумения слишком тонко сказано.

М о ж а р е н к о в. За тонкостями я не гонюсь. Я истину влет вижу. Так же и наоборот, ежели путают.

С а д о ф ь е в а. Хорош ты своей пылкостью, Авдей, ой как хорош. Да той же пылкости своей и остерегайся, когда на других ее распространяешь…

М о ж а р е н к о в. Истосковался я уж по тебе. Лично!

С а д о ф ь е в а. Но между тем твоя баба, Авдей, почти каждый год двойню рожает.

М о ж а р е н к о в. Это уж ее дело.

С а д о ф ь е в а. Разумеется, не твое.

Можаренков опустил было голову, но тут же вскинул ее и, молодецки расправив плечи, вразвалочку отошел от Садофьевой.

Появляются  А л я  и  Ш и ш л о в. Общее оживление. С а д о ф ь е в а  здоровается с новыми гостями. Им наливают вина.

Алевтина Федоровна! Мы приветствуем вас. И тебя, Иван Лукьянович.

Ф р я з и н (обращаясь к Але и к гостям). Дамы и товарищи! Выпьем за Алевтину Федоровну! Моя маленькая фабрика пока еще не снабжает стульями Европу, но… Здесь будет город заложен! За Алевтину Федоровну, которая приехала к нам, как человек из будущего! Ура!

Гости поддерживают Фрязина нестройными криками «Ура!», пьют.

А л я (смеется). Я приехала сюда на пароконной бричке, а никак не на машине времени…

С а д о ф ь е в а. Вас я по-человечески очень тепло чувствую. Я надеюсь, мы станем подругами.

А л я. Быть подругой знаменитой кавалеристки — это, я скажу вам, честь.

С а д о ф ь е в а. Спасибо, тем более если эти ваши слова идут от сердца…

А л я (обращаясь ко всем). Дорогие товарищи и господа! Хозяйка дома очень мило напомнила мне, что слова должны идти только от сердца. Буду же откровенна с вами… Отсюда, из этого дома, сегодня вечером мне позвонили по телефону и сказали… «В общем, дорогая Батюнина, по первой стежке-дорожке убирайся-ка отсюда подобру-поздорову. Не то ты засядешь по уши в грязи, а может быть и… Жить тебе еще не надоело?..»

Общее смятение.

С е р г е й  В а р ф о л о м е е в и ч. Звонили из нашего дома?!

С а д о ф ь е в а. Это какая-то чушь, бред…

О к а т ь е в. Да, более чем странно.

Ф р я з и н (тихо Але). Многоуважаемая Алевтина Федоровна, вы не мистифицируете нас? Это — не фокус?

А л я. Нет, к сожалению.

М о ж а р е н к о в. Отсюда звонил по телефону только я. Спросить про дизентерийных больных.

Ш и ш л о в (он быстро опьянел, перебивает Можаренкова настойчиво, громко). А я слышал! Я был на коммутаторе. Случайно взял контрольную трубку и слышал весь разговор.

Общее смятение нарастает. Гости встревоженно переговариваются.

О к а т ь е в. Может быть, это все-таки шутка?

А л я. Чувство юмора мне нисколько не изменяет, поверьте.

Ш и ш л о в. Из этого дома, по телефону номер семь, прозвучала угроза… Кому угрожали? Человеку, приехавшему строить Советскую республику!

А л я. Иван, и ты берешь высокие ноты.

Ш и ш л о в. Возьму еще выше! Я предлагаю всем здесь присутствующим повторить слова, которые прозвучали по телефону. Даю вам честное слово, я очень хорошо запомнил голос. Я не хвалюсь, но у меня музыкальный слух. Причем абсолютный. Это отмечал еще на фронте в нашей роте связи подпоручик Лев Исаевич Фаецкий, волонтер. Очень большой был специалист по музыкальному слуху. Погиб геройски, между прочим. А за что? За веру, которой не было, за царя, который был ничтожеством, и за отечество, которое держало его семью в черте оседлости…

С е р г е й  В а р ф о л о м е е в и ч. Какое вы имеете право — от нас, от всех требовать повторения каких-то нелепых слов?!

Кое-кто из гостей хочет уйти, но Шишлов удерживает.

Ш и ш л о в. Если вы хотите доказать свою честность… эй, товарищи!.. Никто не смеет покинуть этот дом.

С а д о ф ь е в а (мужу). Сережка! А почему бы и нет? Пусть выясняет. Маленький домашний спектакль.

М о ж а р е н к о в. Слушай, Ваня… Тебе кто разрешал вести следствие?

Ш и ш л о в. Да нет же, я продолжаю дружеский разговор. Видишь, какие улыбки, какое спокойствие на всех лицах… (Хохочет.)

А г а ф ь я  Ю р ь е в н а. Ты отпросись, Павлик.

Ф р я з и н. Вы нас извините… Меня еще ждут дела. Вечером я обычно занимаюсь бухгалтерией фабрики.

Ш и ш л о в. Повторите эти слова первыми — и уходите.

Ф р я з и н. Извольте.

А г а ф ь я  Ю р ь е в н а. Павлик, лучше это произнесу первая я.

Ф р я з и н (Шишлову). Но ведь голос был мужской?

Ш и ш л о в. А вы думаете, женщины не могут говорить мужскими голосами?

А г а ф ь я  Ю р ь е в н а. Хорошо, я буду за вами повторять.

Ш и ш л о в. Повторяйте: дорогая Батюнина, по первой же стежке-дорожке убирайся-ка отсюда подобру-поздорову…

А г а ф ь я  Ю р ь е в н а (пытается говорить басом). Дорогая Батюнина, по первой застежке… уносите свои ножки подобру… по…

Все рассмеялись.

М ч и с л а в с к и й. Безусловно, похоже.

А г а ф ь я  Ю р ь е в н а. Павлик, за мной.

Ш и ш л о в (уже почувствовал себя хозяином положения). Извините, Павел Николаевич еще не откликнулся на мою дружескую просьбу.

Ф р я з и н (становится в позу, несколько неумело и вместе с тем актерски). Дорогая Батюнина… Как там дальше?

Ш и ш л о в. По первой стежке-дорожке убирайся-ка отсюда подобру-поздорову.

Ф р я з и н. Убирайся-ка отсюда подобру-поздорову.

Ш и ш л о в. Хватит. Спасибо. Вы этих слов по телефону не говорили. До свидания.

А г а ф ь я  Ю р ь е в н а. Нет уж, теперь мы не уйдем! Теперь нам интересно других послушать.

Ш и ш л о в. А как же бухгалтерия фабрики?

Ф р я з и н. Посижу немножко ночью.

Ш и ш л о в. Итак, прошу, кто следующий?

А л я (ей это крайне неприятно). Прекрати, Иван, Сейчас же прекрати!

Ш и ш л о в. Но ты сама шла сюда, желая понять… Финиш униус диси эст принципиум алтериус! Означает: следует заботиться о завершении начатого…

О к а т ь е в. Черт возьми! Тогда уж вы те слова запишите на бумаге. Вот вам листок, карандаш.

Пока Шишлов пишет, тревога все сильнее охватывает гостей. Мысливец лезет в окно. Фрязин задерживает его, тащит назад.

М ы с л и в е ц (падает на колени). Клянусь. (Сипит.) Свидетелей приведу. Три дня сиплю… Для меня это — трагедия! Ведь я музыку и пение преподаю…

Ш и ш л о в. Вставай. Чего ты? Я ж тебе не трибунал какой-нибудь.

М о ж а р е н к о в. Это издевательство, товарищ Шишлов.

Ш и ш л о в. А угроза убить человека, представителя власти? А покушение пожаром на шестерых безвинных людей? А дурная молва про взятки? Это не издевательство? В поселке, можно сказать, чрезвычайное положение. Ну и председатель! Запрещаешь в этом разбираться?!

С а д о ф ь е в а. И мое терпение, Иван Лукьянович, истощилось. Это недоверие и ко мне, хозяйке дома. Я же, как тебе известно, с оружием в руках заслужила доверие. И не только твое.

М о ж а р е н к о в. Я прекращаю эти забавы, Шишлов. (Тихо Садофьевой.) Гости твои пускай растворяются… Здесь пока у тебя останемся ты, я, Окатьев, Шишлов и Батюнина.

А г а ф ь я  Ю р ь е в н а. Лариса Максимовна, Сергей Варфоломеевич, спасибо! Сегодня был удивительный вечер…

Ф р я з и н. Да, да, да, необыкновенный.

Гости расходятся.

С а д о ф ь е в а (подходит к Окатьеву). Вы останьтесь, пожалуйста. Просил Можаренков.

Садофьева переходит к Але, Шишлову и просит их остаться в ее доме. Прощается с остальными гостями. Гости разошлись. Вокруг Можаренкова собрались Садофьева, Шишлов, Окатьев, Аля. Подошел, слегка пошатываясь, и Сергей Варфоломеевич Садофьев.

С е р г е й  В а р ф о л о м е е в и ч. Лар… Лариса Максимовна, не изволите ли… баиньки?

С а д о ф ь е в а. Видишь, у нас деловой разговор, Сережа.

С е р г е й  В а р ф о л о м е е в и ч. О! Тогда и я приму са… самое живейшее… прису…

С а д о ф ь е в а. Ты уже принял. Достаточно.

С е р г е й  В а р ф о л о м е е в и ч. Благодарю вас, друзья. (Шишлову.) Особенно вы доставили мне огромное удовольствие! Иллюзион… (Уходит.)

М о ж а р е н к о в. Здесь мы, как все оставшись… К тому ж Батюнина и я — члены партии. Кто имеет чего сказать?

А л я. Я уж и жалею, что всю эту тревогу подняла…

М о ж а р е н к о в. Звонок-то был! Вдруг испугаешься? А пока сюда кто-то другой приедет… Да осмелится ли другой-то? Задержать строительство большого завода хотя бы на год, на два — это уж выгода. Если смотреть с позиции классового врага.

А л я. Я отсюда не уеду.

М о ж а р е н к о в. Еще один момент. Почему звонили от Садофьевой? Да потому, что врагам и ее замазать выгодно. Скажи-ка, Лариса Максимовна, ходил кто-нибудь из гостей по дому? Видела ты кого у телефона?

С а д о ф ь е в а. Нет… но как тут уследишь!

Ш и ш л о в. Ты, Авдей, дай мне поручение: разобраться в этом случае. Кого надо, насквозь просвечу, и если что черное увижу…

М о ж а р е н к о в. Ва-а-а-ня!.. Сегодня ты показал себя и так во всем блеске. Довольно. И вообще непорядок, что ты посторонним людям телефонные разговоры пересказываешь.

Ш и ш л о в. Да я — никогда! Только этот особенный момент…

М о ж а р е н к о в. Особенный или не особенный — а болтаешь. Вот я и принимаю решение. Отстраняю тебя, телефонный мастер Шишлов, от должности.

Ш и ш л о в. Ты не имеешь права меня отстранять. У меня есть начальство — уездная контора связи.

М о ж а р е н к о в. Раз плюнуть — договорюсь. Считай, что ты на телефоне больше не работаешь.

Ш и ш л о в. Если ты порядок не наведешь, то я и без твоего поручения это сделаю.

М о ж а р е н к о в. Мало тебе, что от работы отстраняем? Еще и сядешь!

Аля, Шишлов, Окатьев уходят. Можаренков быстро разувается.

С а д о ф ь е в а. Ты что, Авдей?

М о ж а р е н к о в. Сапогами чтоб не греметь…

С а д о ф ь е в а (строго). Авдеюшка, я замужем.

М о ж а р е н к о в (обулся). Молодчина. Целую. (Уходит.)

4

В поселковом Совете, который располагается в доме, когда-то принадлежавшем помещику Сюзяеву, М о ж а р е н к о в  и  А л я. Входит  Ш и ш л о в.

Ш и ш л о в. С революционным приветом, Авдюша! Здравствуй, Аля!

А л я. Здравствуй, Иван!

М о ж а р е н к о в. Что это ты такой веселенький? Или твое начальство по связи тебя восстановило на работе?

Ш и ш л о в. Нет, этого, к сожалению, не случилось. С тобой считаются. А со мной пока что нет.

М о ж а р е н к о в. Ладно. Валяй отсюда. Мне с Батюниной некогда с тобой орехи колоть.

Ш и ш л о в. Сидите, я вижу, над землеустроительным планом? Думайте, думайте. Особенно ты, Авдей. Только вот голова твоя, друг, для мысленной работы слишком красивая.

М о ж а р е н к о в. Валяй, говорю.

Ш и ш л о в (садится). Дело у меня. Вот, возьми и подшей в свои папки протокол. (Подает Можаренкову бумаги.)

М о ж а р е н к о в. Это что еще такое? (Читает.) «Общее собрание граждан поселка Птюнька решило создать комитет идейной борьбы за светлый быт…» (Смотрит с удивлением на Шишлова.) И тебя председателем избрали?

Ш и ш л о в. Меня.

М о ж а р е н к о в (хохочет). Безработный, что с тебя взять. Постой, а кто тебе позволил созывать сход?! Общее собрание жителей поселка…

Ш и ш л о в. Да ты же сам и распорядился его созвать. Люди собрались, а ты куда-то мотнул.

М о ж а р е н к о в. А-а-а, я с нашим доктором тут ездил. Один мой боевой товарищ чуть концы не отдал.

Ш и ш л о в. Ну вот. Я вижу, люди собрались. Вышел, предложение внес. Реакция была, скажу я вам, бурная.

М о ж а р е н к о в. Еще бы. Сам Иван Шишлов речь произносит! Ты там латинские слова им запузыривал?

Ш и ш л о в. Не смейся. Жителям надоело наплевательское отношение! И магазин, и столовка, и баня, и эта дизентерия — значит, грязь. Пьянки и драки. Семейные неурядицы… Все, в общем-то, быт. Так что население поселка, я скажу тебе, Авдей, с энтузиазмом решило создать такой комитет. Единогласно проголосовали. Это и в протоколе отмечено.

М о ж а р е н к о в (рвет протокол). Вот тебе твой комитет. Куда нос вздумал совать…

А л я (иронично). А почему бы и нет, Авдей Михайлович? Ведь сейчас создаются всякие комитеты и общества. Вот, скажем, общество спасения беспризорных детей. Даже создали общество «Долой стыд». Ходят голые и считают это достойным подражания.

М о ж а р е н к о в. Пускай себе ходят голые. Кому есть что показать. А всякую сомнительную деятельность я не разрешу. Протокола нет. И никакого собрания граждан поселка Птюнька не было.

Ш и ш л о в. То был черновик, Авдюша. А настоящий протокол — вот он. В трех экземплярах под копирку. На ремингтоне секретарь поссовета сделал и печать приложил.

М о ж а р е н к о в. Сговор?! За моей спиной? Да я этого своего секретаря в три шеи… Дурак дураком и рыло колпаком. (Звонит по телефону.) Рукасов? Кто тебе дал право заверять печатью протоколы собраний жителей поселка? То собрание, где этот комитет по быту был создан…

Г о л о с  Р у к а с о в а. Есть на этот счет решение исполкома. В твое отсутствие я подписываю и заверяю все бумаги.

М о ж а р е н к о в. А башка у тебя еще на плечах?! Вот прикажу — сегодня же сдай дела, ты и сдашь. Что ты на это скажешь?

Пауза.

Молчит, как вкопанный. Матерый саботажник. (Швырнул на рычаг трубку.)

Ш и ш л о в. Да не горячись ты. Власть у тебя никто, никакой комитет не отберет.

М о ж а р е н к о в. Одно вам скажу, друзья: революции нельзя давать раскачиваться. Сделалась — и держи ее. Не то всяких таких комитетов, а то и партий столько наплодится, что и саму идею революции затрут. Один нэп чего нам стоит! В смысле идеи. Разорви-ка ты сам эти протоколы! Разорви, брось вот в мусорную корзинку. И забудь о своем комитете.

Ш и ш л о в. Это теперь уже не в моих силах. Глас народа — глас божий.

А л я. Авдей Михалыч, ты успокойся… Давай лучше посмотрим еще разочек, как нам быть со спорными местами на земле поселка.

М о ж а р е н к о в. Тогда не трогай, не режь участки ответственных губернских работников. И усадьбы их родственников в поселке. По дружбе советую.

А л я. А как же быть с революционной идеей?

М о ж а р е н к о в. Увязывать с конкретной обстановкой, душа моя.

А л я. И это говорит боевой командир эскадрона?

М о ж а р е н к о в. Промчался мой эскадрон. И пыль осела на дороге. Теперь тут нэпман Фрязин — главный человек. Ну еще — Садофьева со своей лесобазой. Экономисты. А я что — пришей кобыле хвост.

А л я (с горькой улыбкой). Стихи на днях прочла… «Под музейным стеклом успокоились сабли гражданской. А на нэпманских дачах «Очи жгучие» орет граммофон…»

М о ж а р е н к о в. Это у тебя что на твоем плане? Как я понимаю, участок личной дачи Перевозчикова?

А л я. Маленький клиношек придется срезать. Триста саженей.

М о ж а р е н к о в. Срезать триста саженей у известного адвоката?..

А л я. Смотри, дача-то Перевозчикова полторы десятины. (Показывает на развернутом листе плана.)

М о ж а р е н к о в. Связи у него со всеми главными людьми в губернии.

А л я. Да-а, промчался твой эскадрон…

В дверь просовывает голову  М а р ф а  Б о р д о в а я.

М о ж а р е н к о в. Марфа… Тебе чего?

М а р ф а  входит, кланяется.

М а р ф а. Корову подоила, печь истопила. Мужика своего назавтрикала. Хожу, гляжу за ней, за городской, за Алькой.

М о ж а р е н к о в. А на что она тебе, городская?

М а р ф а. Слыхала я от баб, стрелять ее будут. Дак я пули ловить умею! Жуков майских ловлю и пули словлю. Вот так… Вот так… (Хватает руками воздух.) А бабы жуков бо-я-я-тся. Чудные… Жуки жалятся, а мне ничто.

М о ж а р е н к о в. Зря ты, Марфа, городскую стережешь. Она же не наша.

М а р ф а. Я вот тебя сейчас! (Замахивается на Можаренкова.)

М о ж а р е н к о в (смеется, отступает). Ладно, ладно…

А л я. Ты баб не слушай, Марфа. Никто меня стрелять не собирается. Иди домой.

М а р ф а. Хочешь песню спою?

М о ж а р е н к о в. Сейчас некогда песни слушать. Иди. Иди, говорю тебе. (С шутливой угрозой.) Не то в председательское кресло посажу!

М а р ф а. Аль я тебе чего плохого сделала?.. (Бормочет, пятясь, уходит.)

А л я. Много я о ней слышала…

М о ж а р е н к о в. Говорят много, а все было очень просто. Белогвардейцы ее мужа на ее глазах расстреляли. Двоих ребятишек растерзали тут же… Партизаном мужик ее был. Да-а… белогвардейцев разбили, а теперь, нате вам, нэпман свою фабрику тут завел. Нутро то же самое, буржуйское. (Возбужденный, ходит по комнате.) Без гнутой мебели мы, вишь ты, не проживем! Давай протокол, Иван! Черт с тобой, действуй! Сам я грешный человек. Но скажу тебе вот что… Помни: все мы под богом ходим. А бог этот — совесть.

5

В доме Садофьевых. С е р г е й  В а р ф о л о м е е в и ч  и  Л а р и с а  М а к с и м о в н а.

С а д о ф ь е в а (весело). Сегодня меня бревнами едва не раздавило!

С е р г е й  В а р ф о л о м е е в и ч. Миленькая?!

С а д о ф ь е в а. Целая гора бревен поползла… Я — в сторону! Ух!.. Да такого матюка закатила — этажей в десять!

С е р г е й  В а р ф о л о м е е в и ч. Лара… ну это уж…

С а д о ф ь е в а. Дружочек, я каждый день, с утра до вечера, среди простого народа. Ко мне едут подрядчики, экспедиторы, спекулянты, мужики, едут или звонят начальники, тоже теперь — не из аристократов…

С е р г е й  В а р ф о л о м е е в и ч (после паузы). Ты живешь в таких внутренних ритмах, будто играешь на скачках… Мы что-то с тобой растеряли. (Заговорщически.) А давай зажжем все наши лампы, устроим море света!

С а д о ф ь е в а. Опять «темновато», мерехлюндия?

С е р г е й  В а р ф о л о м е е в и ч. Милая, когда мы… поженились… с твоей стороны были срывы, ты временами доходила до бешенства… Но потом все сменялось нежностью. Теперь же нет ни бешенства, ни нежности.

С а д о ф ь е в а. Бешенство я могу тебе обеспечить: у меня, ты знаешь, сохранилась именная сабля.

С е р г е й  В а р ф о л о м е е в и ч. Ты уж, наверно, и не помнишь, как ты впервые появилась в нашем доме?.. Даже моя мама — уж на что строгая, я бы сказал не в обиду ей — чопорная, и та была от тебя в восторге. Стучали сапоги по зеркальному паркету. А ты в кожанке, сабля на боку, маузер. В галифе. Ты представилась мне какой-то новой богиней…

С а д о ф ь е в а. Той, взбалмошной, экзальтированной девочки в сапогах и галифе давненько уж нет… Мне теперь очень подошла бы роль губернской гранд-дамы! Смешно? Однако ты сказал, мы что-то с тобой растеряли… Так давай приобретать! Покажи мне пример. Почему бы тебе не занять пост ректора нашего университета? Место — пока еще вакантное.

С е р г е й  В а р ф о л о м е е в и ч. Я вовсе об этом не думаю… и… и странно, что ты…

С а д о ф ь е в а. Тебя уважают, у тебя в науке имя. Конечно, я — не нарком просвещения, но могла бы кое с кем поговорить. Подтолкнуть твою кандидатуру.

С е р г е й  В а р ф о л о м е е в и ч. Меня совершенно не увлекает административная карьера. И как ты меня… подтолкнула бы?

С а д о ф ь е в а. Связи, Сереженька. Мне предлагают в городе отличную должность.

С е р г е й  В а р ф о л о м е е в и ч (с иронией). Так что все совпадает?

С а д о ф ь е в а. Ты не хочешь, чтобы я всегда была рядом с тобою, в городе? Да любишь ли ты меня?

С е р г е й  В а р ф о л о м е е в и ч. Я?..

С а д о ф ь е в а. Сережка! Я быстро старею. Ужасающе быстро… (Смахнула слезу.) И это уже не остановишь ничем.

С е р г е й  В а р ф о л о м е е в и ч. Неправда, ты для меня — цветущая яблоня, от которой еще ни один лепесток не упал на землю.

С а д о ф ь е в а. Ах, Сережа!..

С е р г е й  В а р ф о л о м е е в и ч (обнимает жену). Волосы твои под солнцем — как горячее золото… Окно глаза слепит. (Отводит ее от окна, целует.)

С а д о ф ь е в а. Мама и Виолетта где?

С е р г е й  В а р ф о л о м е е в и ч. Кажется, поехала посмотреть каких-то породистых щенков. И взяла с собой Виолетту. (Расстегивает кофточку жены.)

Вбегает запыхавшийся  Ф р я з и н.

Ф р я з и н. Лариса Максимовна… Боже мой! Извините, пардон… (Стоит не двигаясь.)

С а д о ф ь е в а. Фрязин, пойдите вон.

Ф р я з и н. Лариса Максимовна, Сергей Варфоломеевич… Казните меня! Но я не уйду.

С е р г е й  В а р ф о л о м е е в и ч. Позвольте, как это вы, милейший, не уйдете? (Подходит к Фрязину, решительно схватывает его за борты пиджака и сильно встряхивает.) Вон! (Отталкивает Фрязина.)

Ф р я з и н (сидя на полу). Убейте меня, но выслушайте!

С а д о ф ь е в а. В чем дело?

Ф р я з и н. Ко мне на фабрику нагрянули какие-то типы. Заявили, что они члены комитета идейной борьбы за светлый быт. Сказали, что они от самого Шишлова… Вы представляете? «От самого Шишлова»! В общем, эти шишловцы обследовали бухгалтерию фабрики и нашли, что я не доплатил налог государству.

С а д о ф ь е в а. Они требовали у вас деньги?

Ф р я з и н. Нет. Они требовали, чтоб я немедленно внес деньги в Государственный банк! Поехал бы в город и внес. Дали мне двадцать четыре часа. А что это означает? Сейчас уже вечер, а завтра я обязан в течение дня внести в банк деньги.

С а д о ф ь е в а. Но почему вы ко мне с этим? Пошли бы в поселковый Совет.

Ф р я з и н. Я был, был у Можаренкова! Он меня едва не… Он выхватил револьвер. Кричит: «Контра, буржуйская вша, обманываешь Государственный банк, да еще и боишься критики?»

С а д о ф ь е в а. Верно, что ли? Обманываете?

Ф р я з и н. Бесподобная Лариса Максимовна, кто без греха! Но они ж, эти шишловцы, фабрику грозятся закрыть. А у меня нет сейчас свободных денег. Пятьдесят миллионов рублей… ну, этими, нынешними, бумажками, разумеется… Крупную партию венских стульев отправил недавно. Скоро должны быть деньги, и немалые. Но сейчас… Одолжите, выручите!

С а д о ф ь е в а. Пятьдесят миллионов?.. Хоть и бумажными… Откуда же у средней советской служащей могут быть такие деньги?

Ф р я з и н. Конечно, конечно! Вы живете честно, скромно… Это известно всем… (Выразительно смотрит на Садофьеву.) Ваша честность совершенно вне подозрений. Но… доберутся! Они уже грозятся.

С а д о ф ь е в а. Мне?

Ф р я з и н. Нет-нет, конечно, не вам! Но это же… как назвать? Варварство! Заставили заведующего баней, почтенного Семена Васильевича, скрести в бане полы… И — скреб! Надорвался и лежит с сердцем. Перессорили несколько супружеских пар, доказав, где женам, а где мужьям — кто кому изменяет. И во всем они ищут политику! Спасите меня.

С а д о ф ь е в а. Павел Николаевич, денег у меня нет.

Ф р я з и н. Режете, убиваете меня… Вы бы, Сергей Варфоломеевич, вышли из комнаты.

С е р г е й  В а р ф о л о м е е в и ч. То есть как это бы я вышел? Я у себя дома.

Ф р я з и н. Умоляю вас, прошу. Мне… Я хочу поговорить с Ларисой Максимовной тет-а-тет.

С е р г е й  В а р ф о л о м е е в и ч. Тет-а-тет? (Смотрит на полуобнаженную жену.)

Ф р я з и н. Не извольте беспокоиться!

С е р г е й  В а р ф о л о м е е в и ч. Да уж не изволю. (Выходит.)

Ф р я з и н (смотрит на Садофьеву). Афродита…

С а д о ф ь е в а. Фрязин, не пускайте слюну. Вы не гимназист. (Одевается.) Предположим, я найду эти пятьдесят миллионов…

Ф р я з и н. Умереть у ваших ног!

С а д о ф ь е в а. Пожалуйста, умирайте. Только оставьте в покое мои колени. Вообще вы что-то перепутали, Фрязин. Ведь не вы даете мне пятьдесят миллионов, а я раздумываю, дать их вам или не дать.

Ф р я з и н (целует свои руки, которыми он обнимал ноги Садофьевой). До конца дней буду помнить эту минуту. (Вынимает из кармана маленький сверток.) Брошь. Редчайшая ювелирная работа. Девяносто шестой пробы. И бриллианты по обводу и в срединке… Взгляните.

С а д о ф ь е в а (с показным равнодушием разглядывает брошь). Где мне с этой брошью показываться?

Ф р я з и н. Но это — хотя бы ценность! Что сейчас деньги?!

С а д о ф ь е в а (прячет брошь). Одну минутку… (Выходит, возвращается, вручает Фрязину деньги.)

Ф р я з и н. Восхитительная женщина!.. (Уходит.)

Входит  С е р г е й  В а р ф о л о м е е в и ч.

С е р г е й  В а р ф о л о м е е в и ч. Ну и как тет-а-тет с Фрязиным?

С а д о ф ь е в а. Ищет защиты. Все хотят, чтобы их защитили и пожалели. (Ластится к мужу.) Пожалей меня, бабу рьяную, бабу рьяную, шельму пьяную!

6

В доме, где живет Аля Батюнина, керосиновая лампа с прикрученным фитилем освещает фигуры  А л и  и  О к а т ь е в а.

А л я. Иди, Алеша. Ночами, ты знаешь, тут шалят. Не нарваться бы…

О к а т ь е в. Страшное время… С одной стороны бандиты, с другой — Шишлов со своим светлым бытом прет. Бежать, бежать!.. Аленька, родная, собирайся! Возьми свои бумаги. Я побегу на конный двор лесобазы. Поскорее запрягу лошадь и отвезу тебя на станцию. Нас никто и не увидит. Посажу тебя в поезд. (Взглянул на карманные часы.) Мы успеем к тому, что проходит здесь ровно в час ночи.

А л я. Пойми же ты наконец, я не боюсь никаких угроз. Ну что значит, я уезжаю отсюда? Струсила. Меня с презрением оттолкнут мои товарищи. Хуже смерти…

О к а т ь е в. Если среди твоих товарищей есть серьезные люди, тебя поймут и простят.

А л я. Я хочу увидеть здесь когда-нибудь большой завод, увидеть, как вырастает город… Алеша, самое гадкое — компромисс. Знаешь, в моем роду ценились твердые убеждения. И если у кого-нибудь они ломались, то с таким грохотом и треском, будто пушечные выстрелы гремели или падал целый лес… Я не шла на компромиссы, даже когда готовили для меня виселицу. (Смеется.) Я показывала фокусы! Однажды так случилось…

О к а т ь е в. Палачи твои, по какой-то странности, оказались людьми сентиментальными.

А л я. Друг мой, всю гражданскую я прошла. И ты хочешь теперь, чтобы я сбежала? Встань рядом со мной и ничего не бойся. Ты же сильный. Дай твою руку.

Входит  Ш и ш л о в. Он в сапогах, с полевой сумкой, на ремнях револьвер в кожаной кобуре.

Ш и ш л о в. Звоню-звоню… Что это у тебя, Батюнина, с телефоном? (Идет к телефонному аппарату. Делает вид, что ищет повреждение.) Вроде бы аппарат в порядке… Ну, я-то звонить на коммутатор не буду. Теперь это меня не касается…

А л я. Ванечка, да что это ты такой важный, с револьвером?

Ш и ш л о в. В уезде какая-то новая банда разгулялась, активистам выдали оружие.

А л я. Выпил бы с нами чаю.

Ш и ш л о в. Водки или самогону дернул бы стаканчик.

А л я. Извини, спиртного не держу.

Ш и ш л о в. Очень вы подходите друг к другу. Интеллигентные такие. Разморенные. Стало быть, ты меня обманывала, Батюнина?

А л я. Сам ты себя обманывал, Иван.

Ш и ш л о в. Я-то думал, ты из серебристого тумана, вся светишься, ан нет… На почве факта вашей явной любовной связи, братцы мои, меняется все. (Извлекает из полевой сумки бумаги.) Вот, заполните-ка эти анкеты. Отпечатаны на ремингтоне. Там вопросы написаны разборчиво. Так же разборчиво, но от руки, дайте свои ответы.

О к а т ь е в. Тридцать четыре пункта!

А л я. Почему мы должны заполнять какие-то анкеты?!

Ш и ш л о в. Вы прекрасно знаете, я — председатель комитета идейной борьбы. Он узаконен в нашем поселке.

О к а т ь е в. Так это же как будто бы только — за светлый быт?..

Ш и ш л о в. Вся наша жизнь — быт. И, для краткости, лучше уж называть эту организацию комитетом идейной борьбы.

А л я. Вона куда ты замахнулся!

Ш и ш л о в. Я воплощаю свою идею.

О к а т ь е в (пробегает глазами анкету). «Кто были ваши отец, мать, деды и прадеды по отцовской и материнской линии?»; «Адреса их при жизни и где захоронены?» (Смотрит на Шишлова.) «Кто из ваших родственников бежал с белогвардейцами или иным способом за границу?» Иван Лукьянович?.. (Зачитывает Шишлову.) «Ваши семейные, также прочие интимные и половые связи? С кем, когда? Имена и фамилии женщин (мужчин), их возраст и социальное положение?»

Ш и ш л о в. Здесь нет ничего смешного. Моя идея изменит, высветлит человека, а значит, исправит интимную жизнь — среди всего прочего.

Окатьев аккуратно свернул анкету, положил ее в карман.

А л я. Вот тебе, Ванечка, ответ на все, все, все, твои вопросы! (Рвет свою анкету.)

7

Контора лесоторговой базы. Входит старший конторщик  М л а д е н ц е в  и — знакомый по сцене пирушки у Садофьевой гость без голоса — М ы с л и в е ц.

М ы с л и в е ц (в конфиденциальном тоне). Вами недовольны, Младенцев. Приказано передать.

Младенцев почтительно слушает, по-военному выпрямившись и слегка склонив голову.

Вы и ваши люди работают плохо. Ну, пожар… Фейерверк, набатный звон. Землемеры отделались ожогами. А их начальница, Батюнина — и это самый главный упрек — жива себе и весела, продолжает работы. Вы чересчур увлеклись лесоторговыми аферами. Вкупе с Садофьевой… Это неприлично! Вы меня поняли?

М л а д е н ц е в. Понять-то я вас понял, да ведь опасно. Сейчас среди ее землеустроителей двое, а то и трое — чекисты. Определенно, у меня на них глаз.

М ы с л и в е ц. Будьте осмотрительны. Срок вам — до середины августа.

М л а д е н ц е в. Будет исполнено.

М ы с л и в е ц. Честь имею. (Уходит.)

Входит  С а д о ф ь е в а.

С а д о ф ь е в а. Что здесь понадобилось учителю музыки и пения?

Младенцев улыбается.

М л а д е н ц е в. Оркестром он руководит, духовым. Звал на репетицию. Я, это самое, на литаврах.

С а д о ф ь е в а. Шишлов тебя еще не выгнал из своего комитета? Чем они занимаются, шишловцы, я и без тебя знаю. Доходит. Ты мне скажи, какие у них намерения?

М л а д е н ц е в. Этого Шишлов даже мне не раскрывает. А уж я-то у него, можно сказать, правая рука. Очень интересуется он, куда ушел известный тебе вагон с мукой. Думается мне, что не с лесу, не с пиломатериалов, а с этого мучного вагона он и начнет тебя разматывать.

С а д о ф ь е в а. Меня? Одну?

М л а д е н ц е в. В моих бумагах вагон не проходит.

С а д о ф ь е в а. Иуда же ты, Назар! Ладно, хоть подсказал, и на том спасибо.

М л а д е н ц е в. Главной опасностью остается не Шишлов, а Батюнина. Снесет она лесобазу, как пить дать.

С а д о ф ь е в а (после паузы). Если подложить в ее сундучок этих нынешних бумажек, миллионов сто пятьдесят? Потом сундучок ее вскрыть. При свидетелях. Да составить крепенький акт. Злостная взяточница. Тут-то слухи про нее и подтвердятся!

М л а д е н ц е в. Сто пятьдесят миллионов? Многовато. В переводе на безнулевые — это примерно пятнадцать тысяч рублей?..

С а д о ф ь е в а. Маленькая сумма никого не проймет. Жалко денег. Так — пополам расход этот… Половину ты, половину я.

М л а д е н ц е в. Ладно, хватит и ста двадцати миллионов. Да чтоб крупными знаками, легче считать, и не круглой суммой, а с каким-то хвостиком.

С а д о ф ь е в а. Кто деньги подложит?

М л а д е н ц е в. Все равно ж я Иуда…

Входит  О к а т ь е в. М л а д е н ц е в  удаляется.

О к а т ь е в. Здесь появился Шишлов, со своими комитетчиками. Обследует условия труда грузчиков.

С а д о ф ь е в а. Он уже и вместо профсоюза! Алексей Васильевич, своим романом с Батюниной вы восстановили против себя Шишлова.

О к а т ь е в. Какое мне дело до Шишлова?!

С а д о ф ь е в а. Ого, Шишлов уже распространил свои действия не только на весь наш поселок. Его и в волости побаиваются, и в уезде. Почему? Да потому, что в его руках информация! Здесь в поселке дачи губернских работников. И Шишлов — в течение нескольких лет! — слушал их телефонные разговоры. Хватается за кончик интимной ниточки. Кто чей любовник или любовница. Кто на какие средства живет. Тянет, тянет этот кончик ниточки — и начинает разматывать весь клубок судьбы человека. Честно говоря, я его боюсь. Как-то найдите с ним общий язык. Ну, скажите ему откровенно о своих чувствах к Батюниной… Вы знаете, как ни странно, он — романтик! Тут же проникнется… Я не хочу из-за вас ставить под удары Шишлова себя и свою лесобазу. (Уходит.)

Появляется  Ш и ш л о в.

Ш и ш л о в. Здрасьте, товарищ техник.

О к а т ь е в. Здравствуйте. (Хочет уйти.)

Ш и ш л о в. Извините, задержитесь, пожалуйста. Вы что напыжились? Спокойнее. Вот табурет. Присядьте.

О к а т ь е в. Я? Слушайте, может быть, вы меня за кого-нибудь другого приняли?

Ш и ш л о в. Нет, именно с вами я и хочу душевно побеседовать. Вы революцию защищать хотите?

О к а т ь е в. От кого ее защищать?

Ш и ш л о в. От всех, кто растаскивает ее, как отслужившую свое баррикаду… В нашем комитете идейной борьбы не хватает образованной интеллигенции. Тонкости моим товарищам недостает. Вот я и решил привлечь вас, Алексей Васильевич.

О к а т ь е в. Вы с ума сошли!

Ш и ш л о в. Ожидал, что будете возражать, ожидал… Но не думал, что так примитивно.

О к а т ь е в. Какого черта! Примитивно… Кто вы такой — оценивать, указывать?!

Ш и ш л о в. Я — народ. Поэтому я могу быть иногда грубым и неуклюжим. Меня — много. Масса, толпа — она ведь не всегда бывает гибкой. Может в один момент попросту навалиться и смять, растоптать. (Оглянулся налево, поманил пальцем.)

Появляется один из сподвижников Шишлова, Б у л ь-Б у л ь. Приземистый, на коротких ногах, толстозадый, с вытянутой шеей, он напоминает бутыль, отсюда и получил свое прозвище.

Тиша, ты посмотри на этого политически безграмотного человека…

Б у л ь-Б у л ь. Смотрю, Иван. Может, вложить ему? Понимание вложить.

Ш и ш л о в. Оставь ты свои замашки.

Б у л ь-Б у л ь  исчезает.

Вас смущает общество? Мы — рыцари, друг мой, Алексей Васильевич, рыцари справедливости. Задача ваша в нашем комитете всегда будет самая что ни на есть умственная. Работой такого рода, правда в иных масштабах, не гнушались и очень крупные личности. Вы читали Кристофера Марло?

Окатьев молчит.

Скорее всего, не читали. Так вот, есть гипотеза, что не Шекспир писал свои пьесы, а Марло. Среди нескольких других возможных авторов. И, между прочим, этот самый Марло занимался не только литературой, но и иными делами — на благо своего отечества. Да я вам и еще кое-кого мог бы назвать. Разносторонние личности!

О к а т ь е в. Я не хочу и не буду с вами иметь ни малейшего дела!

Ш и ш л о в. И захотите… и будете… (Многозначительно.) Или придется покинуть поселок… Слушайте, неужели вам не надоело пресмыкаться перед Садофьевой?.. Разузнайте-ка, милый, куда ушел вагон с мукой, застрявший было на лесобазе? Благородное дело вам поручается, Окатьев. Оправдайте доверие! (Обнял Окатьева.) Сидел и думал Громобой… И наконец решился: разрезал палец на руке и руку дал в писанье. А черт взял подпись и ушел… Сказал: «Друг, до свиданья!»

З а н а в е с.

Часть вторая

1

Дача семьи артиста Мчиславского в поселке. Собрались друзья Мчиславского и его жены: поэт  Т е р е н т и й  П а с ы н к о в, адвокат Д а н и и л  П е т р о в и ч  П е р е в о з ч и к о в, С а д о ф ь е в а, ее муж  С е р г е й  В а р ф о л о м е е в и ч, О к а т ь е в, М о ж а р е н к о в, М ы с л и в е ц. Здесь же находится  Ш и ш л о в. Самого Мчиславского на даче нет, его, как потом выяснится, долго ждали и начали вечер без него. В тишине слышатся слова поэмы, которую читает с листа Терентий Пасынков. Читает он свою поэму, как это нередко бывает, с завыванием.

Мы слышим голос поэта:

В одно сошлися

дерзкие

начала

Всех

лучших человеческих

умов.

Набатным громом

радость

зазвучала,

Навеки

заглушила

звон оков!

Жена Мчиславского, хозяйка дачи, склонилась над Иваном Шишловым и тормошит его.

Н а д е ж д а  К л е м е н т ь е в н а. Пардон… Поэт читает стихи… А вы храпите.

Шишлов встряхнулся, вежливо улыбается Надежде Клементьевне.

Пасынков выходит вперед, ближе к авансцене, и патетически заканчивает свою поэму.

Страна вздохнула

мощно

и свободно,

Озоном революции

пьяна…

И возвестить

хочу я

всенародно:

История,

теперь ты

спасена!

Аплодисменты гостей. Громкий говор. Отдельные реплики:

— Масштабно!

— Страсти, страсти какие…

— Да это великая поэма! Простите…

П а с ы н к о в. А вот это я прощу.

В шуме разговора о поэме теряется и сам автор, а на авансцене — Ш и ш л о в  и  Н а д е ж д а  К л е м е н т ь е в н а.

Ш и ш л о в. Меня усыпил пафос…

Н а д е ж д а  К л е м е н т ь е в н а. Вы немножко перебрали, товарищ Шишлов.

Ш и ш л о в. Меня нарекли Иваном. И если угодно повеличать — Лукьяновичем. Вам не идет бледность лица, Надежда Клементьевна. Редко бываете на даче. Все в городе да в городе. Поближе к Перевозчикову?

Н а д е ж д а  К л е м е н т ь е в н а. Вздор какой-то!

Ш и ш л о в. Насколько мне представляется, ваш папаша, купец первой гильдии, миллионер Заманцев, бежал из России… Вы же любили тогда артиста Мчиславского — и остались. Но уж эту дачу кто помог вам спасти от конфискации? Пользуясь тем, что вы стали женой пролетарского интеллигента Мчиславского? Не кто иной, как Перевозчиков.

Н а д е ж д а  К л е м е н т ь е в н а. Тише, Иван Лукьянович… А вы не подозреваете, какой вы милый. Может быть, милее моего Мчиславского и Перевозчикова! Жаль, что вы неравнодушны к этой землемерке, Батюниной… (Улыбаясь, шлепает легонько Шишлова по щеке.) Пожалуйста, не болтайте лишнего и не пейте. (Приблизилась к Шишлову.) Поцелуйте меня. Нас не видят. Там — галдят.

Ш и ш л о в (смущенно). Зачем нам с вами целоваться?

Н а д е ж д а  К л е м е н т ь е в н а (сама целует Шишлова). Вот зачем! До города не так уж далеко, тридцать пять верст. И вы могли бы приезжать. Разве вам не интересно взглянуть, из чего сделаны миллионерши? (Уходит к гостям.)

Ш и ш л о в. Так это и значит — иметь власть?.. Довольно пошло.

Среди гостей, где теперь оказалась и Надежда Клементьевна, мы видим  П е р е в о з ч и к о в а, он молча, благодарно пожимает руку Садофьевой.

П е р е в о з ч и к о в (обращается к поэту). Ваш голос, голос поэта, как ни парадоксально, близок голосу адвоката — в обобщенном смысле. И тот и другой защищают доброе, лучшее в человеке…

Ш и ш л о в (от хорошего настроения — затянул). Во лесу-леске зеленом птица-пташечка поет, она милого зовет…

М ы с л и в е ц (он теперь уже почти басит, высмеивая Шишлова). Какой потрясающий голос у нашего телефониста.

Ш и ш л о в. Предъявите документы.

М ы с л и в е ц. Вы же меня знаете!

Ш и ш л о в. Порядок такой, что вы теперь покажите документы.

М ы с л и в е ц. По какому праву?!

Ш и ш л о в (щелкнул по кобуре револьвера). Документы. (Просматривает паспорт, возвращает.) Знаете ли вы, что такое право? Думаете, оно вам нужно?

Мысливец слушает с затаенной иронией.

Вам дадут право, так вы тут же напустите в штаны. От непривычки. Правом нужно уметь пользоваться, господин хороший.

Входит  А л я  Б а т ю н и н а.

А л я (подходит к Можаренкову). Авдей Михалыч, это что же творят молодчики Шишлова… Их, между прочим, в поселке иначе не называют, как шишловцы. Так вот, явились к моим сотрудникам с идиотскими анкетами и давай наседать — заполняйте немедленно. Ребята, естественно… ну, в общем, послали их… Перепалка, дальше — больше. Драка. Прибежал милиционер Житяев, стал усмирять. Чем, думаешь, кончилось? Схватили четверых моих товарищей, отличных ребят, — и заперли в темной. И милиционер ничего не смог поделать…

М о ж а р е н к о в. Житяев мне звонил по этому поводу. Возмущен. (Зовет.) Эй, Шишлов!

Ш и ш л о в (подходит). Манеры у тебя, председатель. Позвал бы по-человечески.

М о ж а р е н к о в. Отпусти ребят Батюниной.

Ш и ш л о в. Пусть остынут.

А л я. Мне работать нужно!

Ш и ш л о в. Всякая работа строится на твердой идейной основе. Да, да! Приезжие? Им дают заполнить анкеты. Честь по чести. А что в ответ? Матюки да кулаки.

Подошел  П е р е в о з ч и к о в. Вокруг спорящих постепенно собираются остальные гости.

П е р е в о з ч и к о в (Шишлову). Послушайте, перегнули вы со своей анкетой. Тридцать четыре пункта, говорят, у вас там?

Ш и ш л о в. Для светлого человека и сто тридцать четыре пункта не помеха. Всякие прохиндеи — вот они да, анкеты боятся.

П е р е в о з ч и к о в. Сократите. Про предков хотя бы. Оставьте до дедов. Исключите прадедов.

Ш и ш л о в. Хорошо, прадедов исключить можно. Правда, один тут написал, что не знает, кто был прадед. А оказалось — полицмейстер.

П е р е в о з ч и к о в. Сколько же у вас человек в комитете?

Ш и ш л о в. Одиннадцать. В основном из рабочих и служащие.

П е р е в о з ч и к о в. С точки зрения юрисдикции, такой комитет, пожалуй, и не запретишь. Но… вы, Можаренков, разобрались бы в этой… гм… инициативе.

А л я. Ничего себе, инициатива! (Шишлову.) Ты о чем думал, когда моих ребят посадил?! Таких ребят… Мы завтра должны шахту обследовать, обмерять.

П е р е в о з ч и к о в. А что за шахта?

А л я. Да здесь, под землей поселка, под окраинными улицами соль когда-то добывали. Забросили давно эту шахту. Вот и надо, чтобы цеха не оказались над подземными пустотами. (Шишлову.) Мне все мои люди завтра нужны!

Ш и ш л о в. Резонно. Доказала. Выпущу. Сейчас же дам команду.

А л я. Интересно! Он даст команду. А если бы мы завтра не работали, а отдыхали? Не выпустил бы?!

Ш и ш л о в. Может, и нет.

А л я. Тогда уж обнеси весь поселок колючей проволокой!

Ш и ш л о в. Побереги нервишки. Ваш телефон по-прежнему на втором этаже, Надежда Клементьевна?

Н а д е ж д а  К л е м е н т ь е в н а. Да. Я вас провожу. (Уходит с Шишловым.)

П е р е в о з ч и к о в (Можаренкову). Говорят, он голодает. Шишлов-то? Без работы. Это верно?

М о ж а р е н к о в. Да кто его знает.

П е р е в о з ч и к о в. Кажется, у него мать больная, да еще сестренка?.. Может, восстановите его на прежнем месте?

М о ж а р е н к о в. Не могу. Он нарушил тайну переговоров. Вторгся в святая святых. Он возражает: не в святая святых, мол, а в грязь старорежимную. Все равно никакого права никто ему не давал разглашать телефонные разговоры. Пусть хоть голову с меня снимают, а я его к поселковому коммутатору больше на пушечный выстрел не подпущу.

П е р е в о з ч и к о в. М-да, ведь голодный человек злее…

М о ж а р е н к о в. Злых собак на цепь сажают.

Возвращаются  Ш и ш л о в  и  Н а д е ж д а  К л е м е н т ь е в н а.

Ш и ш л о в. Все в порядке, Батюнина.

Н а д е ж д а  К л е м е н т ь е в н а (Перевозчикову). Виталий Никитич, как видно, уж не приедет сегодня. (Понизив голос.) Останешься?

П е р е в о з ч и к о в. Буду счастлив.

Н а д е ж д а  К л е м е н т ь е в н а. Выйди вместе со всеми. А потом вернись.

П е р е в о з ч и к о в (громко). Пора хозяйке и отдохнуть дать. До свидания.

Н а д е ж д а  К л е м е н т ь е в н а. Очень была рада… (это она говорит всем гостям.)

Просыпается поэт  Т е р е н т и й  П а с ы н к о в.

П а с ы н к о в. Ах! Все уже собрались? Ну, какова строка: «Озоном революции пьяна»… А?! Звучит.

Н а д е ж д а  К л е м е н т ь е в н а. Бесподобно.

С а д о ф ь е в а (уходя). Спасибо, Надежда Клементьевна. Жаль только, что не приехал Виталий Никитич.

Н а д е ж д а  К л е м е н т ь е в н а. Очень жаль, но я с него завтра спрошу.

Г о с т и, О к а т ь е в  и  А л я  уходят.

Ш и ш л о в (вслед). Алька!..

Аля оглянулась и ничего не ответила, ушла.

Ш и ш л о в. Спасибо за приют и ласку. (Понурившись, уходит.)

Надежда Клементьевна убрала лишнее со стола. Поставила вазу с цветами, бутылку вина и два бокала на маленький столик. Сменила пластинку на граммофоне. Полилась тихая, нежная музыка.

Возвращается  П е р е в о з ч и к о в.

Н а д е ж д а  К л е м е н т ь е в н а. Налей нам вина. Мы редко с тобой встречаемся, Даня.

П е р е в о з ч и к о в (наливает вино). Дела и делишки.

Н а д е ж д а  К л е м е н т ь е в н а. Выпьем за то, чтобы чаще? (Целует Перевозчикова, устраивается у него на коленях.) Грубые щеки. Крепкие губы!

П е р е в о з ч и к о в. Плохо?

Н а д е ж д а  К л е м е н т ь е в н а. Наоборот. Щеки моего Виталика расслаблены гримировкой. Всегда попахивают пудрой. Как хорошо, что он сегодня не приехал.

П е р е в о з ч и к о в. Виталия Никитича я уважаю, восхищаюсь его талантом… Но вот, видишь, я — с тобой…

Н а д е ж д а  К л е м е н т ь е в н а. На всю жизнь!.. Так ведь? Да! Да! Я нарожаю тебе много-много премиленьких адвокатят.

Входит  М ч и с л а в с к и й.

М ч и с л а в с к и й. Извините.

Н а д е ж д а  К л е м е н т ь е в н а (соскочив с колен Перевозчикова). Виталий!.. Ну что же ты так опоздал?..

Перевозчиков отошел в угол, стоит спиной к супругам.

М ч и с л а в с к и й. Прости меня, Надюша. Опоздал я умышленно… дело в том, что мне уже несколько раз звонили… То мужской, то женский голос… Звонили в театр. От имени какого-то комитета сообщали, что хотят… гм… «открыть глаза на мою жену и причинить пользу в семейной жизни».

Н а д е ж д а  К л е м е н т ь е в н а. Свинство!

М ч и с л а в с к и й. При этом прямо заявили, что ты, Надя, и вы, Даниил Петрович… Вот… Я сегодня уж и не выдержал…

Н а д е ж д а  К л е м е н т ь е в н а. Мог бы и позвонить, предупредить… проявить деликатность!

М ч и с л а в с к и й. Деликатность?! (В гневе замахнулся стулом.) Извини… Я же тебе говорю, я опоздал умышленно. Мне очень тяжело и гадко на душе. Прощайте. (Уходит.)

П е р е в о з ч и к о в (после паузы). Сегодня утром предурацкий случай со мной приключился… Иду по городу. Навстречу мне выскакивает собака — и бросается на меня — лапами прямо на плечи! Я закрываю руками лицо. А собака срывает с головы у меня шляпу и убегает с моей шляпой в зубах. Я тут же подумал: не к добру.

Н а д е ж д а  К л е м е н т ь е в н а. Мистика.

П е р е в о з ч и к о в. Мистика. Ворье! А Шишлов этот… Прости, Надя… Но я сегодня уж не останусь.

Н а д е ж д а  К л е м е н т ь е в н а (истерически хохочет). Прелестно! Какие благородные!.. Один другого лучше… Разом — весь узел!..

П е р е в о з ч и к о в. Выпей, вот, воды. Ну!

Н а д е ж д а  К л е м е н т ь е в н а. Благодарю!

П е р е в о з ч и к о в. Перестань бегать.

Н а д е ж д а  К л е м е н т ь е в н а. Дорогой мой, если ты сейчас уйдешь, тогда уж… Все! Конец. Решай же.

П е р е в о з ч и к о в. Но у меня тоже гадко на душе.

Н а д е ж д а  К л е м е н т ь е в н а. Ты можешь всю ночь сидеть и читать. Пожалуйста! Но тотчас уйти, оставить меня в жутком состоянии… Решай, Данечка.

П е р е в о з ч и к о в. Дай мне книгу потолще. И плед.

2

Комната в доме, где квартирует Аля Батюнина. Входят  А л я  и  О к а т ь е в. Аля замечает на полу клочок бумаги. Подняла бумагу, пробежала глазами и сунула в карман.

О к а т ь е в. Записка? От кого?

А л я (не желая расстраивать Окатьева). Чепуха.

О к а т ь е в. Покажи.

А л я. Совершенно неинтересно… (Передает записку Окатьеву.)

О к а т ь е в (читает). «Батюнина, сегодня кончился срок, который тебе дали. Если к вечеру ты не уберешься из поселка, то будешь убита». Аленька? Тебе давали какой-то срок?.. Кто же — авторы этого послания?

А л я. Первая записка была в прошлый вторник. Дали мне неделю.

О к а т ь е в. И ты не сказала мне ни слова!

А л я. Беспокоить тебя… Зачем? Я передала ту записку Можаренкову. Он отвез ее в губчека.

О к а т ь е в. Знала, что сегодня истек срок, — и ходит себе как ни в чем не бывало…

А л я. Но что же мне делать? Забиться в норку и дрожать?

О к а т ь е в. Когда могли подложить эту записку?

А л я. Возможно, утром или днем. Но я рано ушла работать. Весь день сюда и не заходила.

О к а т ь е в. И что ты меня раньше не послушала! Эту ночь я буду сидеть в твоей комнате, как пришитый. А утром поедем с тобой в город. Иди в губисполком — и откажись от руководства экспедицией! Вообще от этой работы. Она не для тебя.

А л я. Для кого же?

О к а т ь е в. Ладно, сейчас не до споров.

А л я. Нет, сегодня нам с тобой без споров не обойтись. Зачем ты вступил в шишловский комитет? Алеша…

О к а т ь е в. Мне стало тошно. Понимаешь? Рядом с Садофьевой, Фрязиным… Мне захотелось… пусть высокое слово не смешит тебя… к борьбе захотелось прикоснуться! Я не сразу и согласился, а потом увлекся…

А л я. Видишь — меня ты хотел бы запрятать в тихую норку, а сам… Чем же тебя увлек местный Робеспьер?

О к а т ь е в. Робеспьер? Нет, наивный, добрый человек! Он проповедует идеальный, гармоничный мир людей, природы, солнца и света. Задумал парк в центре поселка! Жители уже копают ямы под деревья. Всю землю он видит зеленой, свежей, нарядной!.. И людей — просветленных, объединенных взаимной любовью, дружбой, братством.

А л я. Дружба, любовь?! Да он же провоцирует, ловит на ошибках, запугивает…

О к а т ь е в. Разве?.. Нет, нет, комитетчики подстраивают ловушки только вредным людям… Но в этом нет ничего дурного.

А л я. Ты — политическое дитя! Где тебя выдерживали в дни революции? В каком инкубаторе? Вообще — кто ты?..

О к а т ь е в. Сколько страданий доставлял мне этот вопрос — кто я? Началось еще с университета. Вокруг меня были умники, бывшие рубаки, заядлые картежники, дураки законченные, наконец, или просто хорошие ребята. «Хороший парень» — это ведь тоже лицо. А меня мучила мысль, что я — никакой! Движущаяся пустота. Мне казалось, что не на меня люди смотрят, а сквозь меня. Будто я бестелесное ничто. Или идут сквозь меня, если я в толпе. Дырка в толпе!.. И все это — до встречи с Шишловым. Он душу в меня вдохнул, дал мне силу, облик.

А л я. Как странно… Такая мысль тебя гложет! Но я люблю твое лицо. В нем столько загадочного, милой незавершенности… Ты просто не знаешь, какой ты чудный.

О к а т ь е в. Фантастика. Меня можно любить?

А л я. Безумно!

О к а т ь е в. Разве что. (Целует ее.)

А л я. Алешенька…

За окном послышались шаги.

Пусти… (Притушила лампу.)

Окатьев смотрит в окно.

О к а т ь е в. Прошли за угол. Двое или трое.

А л я  и  О к а т ь е в  стоят в затемненной комнате. Вдруг раздались крики, потом выстрелы. Аля, с браунингом в руке, выскочила из дома. Вслед за ней — Окатьев. Через некоторое время они возвращаются с  М о ж а р е н к о в ы м.

М о ж а р е н к о в (прижимает руку к груди). Ушел… Догадался, что засада…

А л я. Какая засада?

М о ж а р е н к о в. Чекисты в переулке дежурили. Я — с ними. А тот, гад, похоже, по твою душу приходил…

А л я. По мою душу? Но почему стреляли?

М о ж а р е н к о в. Он и стрелял. В темноте, а без промаха. Даже удивительно… свой, из поселковых… Вишь… стало быть… а я-то думал — слегка… Нет, знать, сильно зацепило… (Падает.)

Аля и Окатьев бросаются к Можаренкову.

А л я. Кто стрелял?! Кто? Авдей Михалыч! Родной…

Плавная мраморная лестница с одной-двумя колоннами и зал с огромным камином и измятой люстрой, свисающей беспомощно с потолка. Здесь, в доме, принадлежавшем помещикам Сюзяевым, помещается и штаб шишловского комитета. Гремит духовой оркестр, которым дирижирует  М ы с л и в е ц. Ж и т е л и  п о с е л к а — возле дома и непосредственно в зале, там, где распоряжается  Ш и ш л о в. Громкий говор, общее движение. Слева, мимо колонн, на тачках, по доскам, положенным на землю для тачечного колеса, везут глыбы гранита. Везут мужчины и женщины. Даже дети и те впрягаются в тяжелые тачки вместе с родителями. Вверху, под капителями колоннады — красный кумач, а на нем белыми буквами: «Даешь рай на земле немедленно!» Среди людей, толпящихся в зале, мы видим, кроме Шишлова, еще и  А л ю, О к а т ь е в а, Ф р я з и н а, А г а ф ь ю  Ю р ь е в н у, Н а д е ж д у  К л е м е н т ь е в н у, М ч и с л а в с к о г о, С а д о ф ь е в у, С е р г е я  В а р ф о л о м е е в и ч а. Жители и дачники поселка Птюнька работают в этот субботний день, отдают свой энтузиазм делу, которое задумал Шишлов. Тут же и ближайшие помощники Шишлова — М л а д е н ц е в  и  Б у л ь-Б у л ь. Все — и простые люди, и дачники — оделись как можно проще, потому что работа у всех грязная. Везший тачку с глыбами гранита  м у ж и к  случайно опрокинул ее набок, тачка сошла с доски. Мужик чертыхается, оставляет тачку и бежит в дом. Подбегает к Шишлову.

П е р в ы й  м у ж и к. Да на черта мне твой рай! Вон, тачка уже не идет… Пятую везу. Как собака выдохся. (Тяжело дышит.)

В е р х о р у б. Кишка, знать, тонка! Поменьше нагружай. Это ж одно удовольствие — сообща работать!

В т о р о й  м у ж и к. Зачем такую громаду Можаренкову? Помер — и земля ему пухом!

В е р х о р у б. Так то ж монумент, братцы! Памятник герою!

Ф р я з и н. Очень, очень велик монумент. Вообще-то, хоть товарищ Можаренков и был революционер, и я его уважал…

А г а ф ь я  Ю р ь е в н а (поддерживает мужа). Куда ему! Под самые облака. Это ж тридцать метров! И какой дурак удумал?

Ш и ш л о в (как и все, запален работой). Осторожней, мадам Фрязина. Тут думал не дурак, а скульптор. (Показывает чертежи и эскизы, потрясает ими в воздухе.) Тридцать метров, ну и что! Такому герою гражданской войны, как Можаренков, можно было бы и пятьдесят! Свою грудь, можно сказать, подставил, чтобы спасти хорошего человека, Алевтину Батюнину.

Кто-то в толпе мужиков и баб захохотал.

Н а с т я. Это она-то хорошая! Обобрала весь поселок, а он ее грудью закрыл!

Ш и ш л о в. Тише!

П е р в а я  б а б а. Теперь она к тебе, Шишлов, жмется! Известно, выгоду ищет!

Ш и ш л о в. Вся ее выгода — работать день и ночь!

Н а с т я. Как она днем работает — это мы видим, а вот ночью.

Толпа хохочет.

Ш и ш л о в. Стыдно, товарищи! Больно слушать вас… Да как вы смеете оскорблять человека по одним только дурным догадкам?! Вот люди, а! Может, устали? (Громко.) Перекур!

В е р х о р у б. Отдохнуть — оно не мешает… Все ж каменоломня-то, карьер, как-никак, отсюда две версты.

П е р в ы й  м у ж и к (с благодушным смехом). Мы уж такие стали прозрачные, что только в рай и годимся!

Ш и ш л о в. Братцы, да я же — за вас… Я всех вас люблю!

Н а с т я. Полюбил волк кобылу, оставил хвост да гриву!

В е р х о р у б. Ой, Настя, у тебя-то, кроме хвоста, много чего осталось!..

Н а с т я. Не трожь! Не твое, папкино-мамкино!

П е р в ы й  м у ж и к (свертывая «козью ножку»). Дотянем ли до твоего рая-то?

Ш и ш л о в. Дотянем! Земля быстрей вертится — я земную ось дегтем смазал.

Толпа хохочет.

Вы мне покажите такую карту, где встретишь поселок Птюнька! Нигде нет. А станет он на весь свет знаменитым. (Оркестру.) Музыка!.. Танцуйте, товарищи.

В е р х о р у б. Айда, Настя!

Все танцуют.

Ш и ш л о в. Павел Николаевич! (Подходит к Фрязину.) Видите, люди работают с душой, но устают. Пришлите-ка вы сюда десяток-полтора своих рабочих с фабрики.

Ф р я з и н. Извините, дать рабочих я не могу. Срочный заказ. От государственной организации.

Ш и ш л о в. Значит, процветаем, Павел Николаевич?

Ф р я з и н. Какое там процветание! Заказ дали, а гоним одни каркасы для стульев, кресел, диванов. Обивки нет! Требую — не шлют. Также и фурнитура, гвозди всякие, скобки, шурупы, крепления. Требую, требую, требую, пишу, звоню… Опять-таки не шлют. Или с запозданием на два-три месяца. Я ничего не имею против государственной промышленности! Хотите меня задушить?! Нате, пожалуйста, душите. Только не рвите по ниточкам мои нервы. До революции у меня было несколько мебельных фабрик. Если мне не вовремя пришла фурнитура или, скажем, не доставили ткань, обивочный материал, я мог разорить предприятие, которое проявило это безобразие! По судам мог затаскать. А теперь… Вы думаете, сами государственные предприятия лучше меж собой кооперируются?

Ш и ш л о в. Вы хотели бы вернуться на капиталистические рельсы, Павел Николаевич?

Ф р я з и н (машет руками). Да что вы, батенька! Рельсы… Дожить бы дни свои.

Ш и ш л о в. Как дожить! В своей, простите, берлоге или вместе с обществом? Я ведь к чему это: все же вы дайте людей, Павел Николаевич. Я хочу, чтобы энтузиазм не остывал, чтобы штурмом… Вывезти весь камень из карьера на площадь для памятника, понимаете?

Ф р я з и н. Я уже вам сказал, дать рабочих я никак не могу.

Ш и ш л о в. А фабрику вы иметь хотите?

Ф р я з и н. Какую? Я имею свою фабрику. И больше ни о каких фабриках не мечтаю.

Ш и ш л о в. Вы полагаете, что фабрика надолго останется за вами? А ваши плутни с налогами государству? (Вынимает из своей сумки документы.) Все заактировано. Вы наскребли каким-то образом необходимые деньги, вывернулись. И я не отправил тогда эти документы по инстанциям. Пожалел.

Ф р я з и н. Благодарю вас, сердечно благодарю, Иван Лукьянович.

Ш и ш л о в. Представьте, если бы на моем месте был какой-нибудь сухарь, человек «от» и «до». Он стер бы вас в порошок и смахнул со своей ладони, развеял по ветру. Все, как говорится, аудиенция закончена. Идите и договаривайтесь со своими рабочими.

Ф р я з и н  уходит вместе с  А г а ф ь е й  Ю р ь е в н о й.

А л я (подходит к Шишлову). Ты не находишь, Иван, что весь этот энтузиазм жителей дутый, казенный?

Ш и ш л о в (огорчен). Нет! Я жизнь на это кладу, а ты — дутый… Нет, нет!.. Для всех жителей это — праздник!

А л я. Я обязана Можаренкову жизнью, и все-таки… Ты задумал что-то, прости меня, вздорное.

Ш и ш л о в. Энтузиазм можно и еще взбодрить! А потом скульптор подымется на леса… Вспомни, что говорил великий француз Роден? Отсечь все лишнее… Монумент будет величественный, грандиозный! Как бы вырастет из земли и подымется к небу своим гордым лицом… Возвысится среди деревьев нового парка. Вид!.. Тебе тоже думается, что он слишком велик — тридцать метров? Величие всегда кажется несколько уродливым, если скептически смотреть со стороны. Но если вникнуть?.. В будущем человечество ничем не сможет отплатить своим героям, кроме как славой.

А л я. Ты разговариваешь со мной, как с толпой. Вообще это смешно — митинговать перед одним человеком…

Ш и ш л о в. Да? Разогнался. Но послушай… Ты здесь готовишь землю — для будущего. А я? Для того же стараюсь! Общее дело.

А л я. Не перестарайся, Ванечка. Умен не тот, кто за всех думает, а тот, кто заставляет думать всех.

Ш и ш л о в. Как же мне силы размерить?! Пойми… Случилось самое великое для человечества событие… Прошло всего лишь пять лет, можно сказать, молодость революции, а что мы видим? Те же торгаши — явные и тайные. Те же чиновники, только не господа, а товарищи. Люди сплошь да рядом обманывают друг друга, пьют, развратничают. Ловчат — подстраиваются к новым порядкам. А подстраиваются, так от этого — ложь.

А л я. В этом ты прав. Из всех щелей старье лезет! Не так-то просто «отряхнуть его прах с наших ног…» Да и как стряхивать?

Возле Шишлова и Али остановилась  С а д о ф ь е в а, слушает их спор.

Вот ты вывесил кумачовый лозунг: «Даешь рай на земле немедленно!» Рай — это что, по-твоему? Счастье?

С а д о ф ь е в а. Знаете, как это называется? Левацкие загибы. (Проходит.)

Ш и ш л о в. Для меня счастье — дело! Тем более что ты пересекла мне все пути к другим сторонам счастья.

А л я. Я не могу себе приказать…

Ш и ш л о в. Запомни: никто тебя не будет так любить, как люблю тебя я. И еще хочу тебе сказать: все, что я сейчас делаю, я делаю не только для всех, для будущего… Можаренков ведь погиб, чтобы ты жила. Этот памятник не только ему, но в честь тебя. В честь того, что ты живешь, — от меня этот монумент. Ты — все для меня…

А л я. Иван… Бедняга ты мой…

Ш и ш л о в. Я самый богатый! Иногда мечтаю… Если бы мне удалось создать мировую республику, я сделал бы такой герб: мужчина на поднятых высоко руках несет женщину… (Увидел Сергея Варфоломеевича.) Вот кто мне нужен… Сергей Варфоломеевич! Вы замечали, сколько солнца вокруг, но как мало его в людях? Солнце светит будто бы зря. А нельзя ли сконструировать такой прибор — преобразователь солнечного света в радостную энергию души?

С е р г е й  В а р ф о л о м е е в и ч (раздумчиво). Может быть, это от близорукости, но мне очень часто кажется, что вокруг не хватает света.

Ш и ш л о в. Вы все время возитесь со всякими светильниками… Но дело не в близорукости… Уж поверьте, я знаю вашу жизнь.

С е р г е й  В а р ф о л о м е е в и ч. Откуда вы ее знаете?

Ш и ш л о в (перехватил тревожный взгляд подошедшей Садофьевой). Живем в одном поселке…

Вокруг Шишлова и Сергея Варфоломеевича собираются люди.

Представляете, как это помогло бы человеку, если б свет солнца — да прямо в душу?

С е р г е й  В а р ф о л о м е е в и ч. Каким образом?

Ш и ш л о в. Ну… тут можно по-всякому… Через какие-нибудь световоды, что ли… А?

С е р г е й  В а р ф о л о м е е в и ч. Любопытно… Идея, прямо скажем, совершенно бредовая! Но если учесть, что вы и людей, как говорят про вас, собираетесь сделать прозрачными… А почему бы и нет? Ха-ха! Возможно, в этом есть смысл. А может, и великий смысл! Именно безумные идеи и оказываются в конце концов истинными. Солнце — в душу каждому… Да за одну мечту я — ваш вечный союзник!

Ш и ш л о в (окрылен поддержкой Сергея Варфоломеевича). Человек всегда будет чувствовать себя весело, приподнято! А не только тогда, когда светит солнце. Аккумуляторы радости обеспечат его и в ночное время.

А л я. А если мне иногда хочется погрустить?

Ш и ш л о в. Грусти испокон веков хватало, а вот радости…

В е р х о р у б. Мне радости хватает и без всяких твоих световодов! Если ж чего такого… тоска, иль беда — чекулдыкну стаканчик самогонки… Это, брат, лучшее средство!

П е р в ы й  м у ж и к. Если уж выдавать радость, так всем — поровну!

Ш и ш л о в. Не бойся, я тебя не обнесу!

Н а с т я. Все-таки удобство, если радость — прямо с неба и сколько захочешь!

А л я. Зачем же оно дареное? Тайна жизни — в счастье… И каждый сам эту тайну разгадать должен.

Появляется  М ч и с л а в с к и й. Он пьян.

М ч и с л а в с к и й. Вы о к-каком таком счастье дискут-ти-ируете?! Вокруг кого собрались!..

С е р г е й  В а р ф о л о м е е в и ч. Виталий Никитович?..

М ч и с л а в с к и й (хватает за руку Шишлова). Подите-ка сюда, негодяй вы р-распоследний…

Ш и ш л о в. Что вам надо?!

М ч и с л а в с к и й. Верните мое счастье! Это вы — можете? Разрушить су-ме-ли… Вторглись в мою жизнь, беспощадно. Кто вас просил?! Я не желаю ничего дур-но-го слушать о мо-ей жене!..

Н а д е ж д а  К л е м е н т ь е в н а. Виталик… умоляю тебя!.. Нельзя же на людях…

М ч и с л а в с к и й. И так все знают! Даже то, что еще не произошло! — все равно знают… Телефонные звонки ваших комитетчиков — это подлость. Так получайте!.. (Бьет Шишлова по щеке.)

Ш и ш л о в. Я, знаете, тоже могу…

М ч и с л а в с к и й. Я — к вашим услугам. Я взял из театрального реквизита и привез две шпаги… И два отличных пистолета, в полной исправности. Оба заряжены.

Н а д е ж д а  К л е м е н т ь е в н а. Виталик!..

М ч и с л а в с к и й. Когда будем драться и на чем? Я готов к дуэли хоть сию минуту.

Ш и ш л о в (ошарашен). Меня — на дуэль?.. Да что вы… Я вам — Пушкин, что ли? Дуэль…

С е р г е й  В а р ф о л о м е е в и ч. Виталий Никитович… пойдемте, дорогой… пойдемте… Вам проспаться не вредно, уверяю вас…

М ч и с л а в с к и й. Отпустите меня! Я должен его проткнуть… или… прострелить его медный лоб!

Н а д е ж д а  К л е м е н т ь е в н а. Боже, где он напился… Держите его, Сергей Варфоломеевич! (Младенцеву.) Да помогите же!

М ч и с л а в с к о г о   уводят.

Ш и ш л о в. Дуэль… Это мне и присниться не могло! (Обращаясь ко всем.) Извините, товарищи. Если отдохнули, то пора и опять за дело. (Буль-Булю.) Буль-Буль, руководи народом.

Б у л ь-Б у л ь. Веселей! (Выходит из зала и решительно увлекает за собой мужиков и баб.)

Н а с т я. Иван, ты, поди, и не завтракал? Да, я заметила, и не обедал… Хочешь есть-то?

Шишлов молчит.

Ты на них не злись и на меня — за мой длинный язык. И не стесняйся. Вроде бы у меня каша осталась, наскребу. (Уходит.)

А л я. Ты хоть какие-нибудь гроши на хлеб зарабатываешь?

Ш и ш л о в (еще переживает обиду). На железнодорожной станции немножко прирабатываю, гружу, когда есть чего грузить.

Появляется  В и к т ю х а, девочка лет двенадцати, одетая в рванье, в потрепанных старых брюках, подвернутых почти до колен, в каком-то мальчишеском пиджаке, лохматая.

В и к т ю х а (остановившись посреди комнаты, поет).

Теперь мой паек не гурманский…

И весь мой безрадостный вид.

Мой папа погиб на германской,

Отец на гражданской убит…

Мой папа погиб на германской,

Отец на гражданской убит…

Ш и ш л о в. Это что еще такое, откуда чудище-то появилось?

В и к т ю х а. Я не чудище, я — Виктюха.

Ш и ш л о в. Витюха?

В и к т ю х а. Нет, Витюха — это был бы мальчик, а я девочка. Виктория я.

Ш и ш л о в. Ого, Виктория… И откуда же ты?

В и к т ю х а. С поезда.

Ш и ш л о в. Почему соблаговолила сойти на нашей маленькой станции? У тебя здесь какая-нибудь родня?

В и к т ю х а. Никого у меня на всем белом свете нету.

Ш и ш л о в (слегка передразнивая). Мой папа погиб на германской, отец на гражданской убит?..

В и к т ю х а (осторожно). Здесь детский дом есть?

Ш и ш л о в. Нет.

В и к т ю х а. Хорошо! Я уже из двух сбежала.

Ш и ш л о в. Волю, значит, любишь?

В и к т ю х а. Дразнили меня — вот я и бегала.

Ш и ш л о в. А как дразнили?

В и к т ю х а. Генеральской дочкой.

Ш и ш л о в. Почему же тебя так дразнили?

В и к т ю х а. Потому что это правда. Мой отец был генералом. Потом куда-то пропал, еще когда я была маленькой, года три назад. Пропал, и все. Может, убили. Мама умерла от тифа.

С а д о ф ь е в а (подошла). Зачем же ты признавалась, что ты генеральская дочка? Сама виновата.

В и к т ю х а. Но я не могла скрывать. Это было бы оскорбительно для папы. Он меня любил.

Ш и ш л о в (посуровел). Вот ты какая, Виктория…

А л я. Ладно, Иван, генералы белые пропали, а дети — они еще цвета не имеют.

Входит  Н а с т я  с миской в руках.

Н а с т я. Вот, держи ложку, миску. Без масла каша, да все одно каша.

Ш и ш л о в. Спасибо. (Начал было есть, заметил голодный взгляд Виктюхи.) Настя, принеси-ка еще ложку.

Н а с т я. Принесу. Ты вот что, Иван Лукьянович… Постращай поселковых лавочников. Стали драть втридорога! Не хватает денег — в долговую тетрадку записывают. Теперь почти все, кто победней, у них в долгу. (Выходит.)

Ш и ш л о в (громко зовет). Тихон! Буль-Буль!

Входит  Б у л ь-Б у л ь.

Позови сюда лавочников, торговцев. И пусть они прихватят с собою долговые тетради.

Б у л ь-Б у л ь  уходит. Н а с т я  возвращается с ложкой. Шишлов отдает ложку Виктюхе.

В и к т ю х а. Мерси.

Ш и ш л о в. После будет мерси! Давай-ка, наяривай вместе со мной.

Шишлов и Виктюха из одной миски едят кашу.

В и к т ю х а (быстро прожевывая кашу). А ты здесь кто?

Ш и ш л о в. Я? Вождь.

В и к т ю х а. Вождь? Тогда почему же ты такой голодный?

Ш и ш л о в. Когда вождь сытый, тогда он уже не вождь. Еще давай, а то я эту миску быстро подчищу! Давай, давай, вот так, за обе щеки! Молодец! (Облизывает ложку.) Можно действовать дальше. Возьми, Настюха. (Отдает Насте миску и ложки.) Теперь надо подумать, как тебе жить, Виктюха. Ты хочешь здесь остаться или дальше поедешь?

В и к т ю х а. Остаться.

Ш и ш л о в. Тогда продумаем и этот вопрос… Эврика! Я тебя распределю по домам.

В и к т ю х а. Я же одна, как ты меня распределишь?

Ш и ш л о в. Одну, а распределю по домам, где живут более или менее сносно. Вот сейчас набросаю список жителей. Возьмешь этот список и будешь ходить. Каждый день — в другой дом. Дней на тридцать! Курорт тебе будет такой. Отъешься, отмоешься, а потом посмотрим. Может, кому-нибудь из бездетных приглянешься. Примут в семью. Аля, садись за машинку и печатай. Значит, нам надо тридцать домов на тридцать дней для Виктюхи.

Н а с т я. Всех тебе подскажу!

Ш и ш л о в. Я — сам.

А л я. Диктуй.

Ш и ш л о в. Список обязательного проживания и кормления гражданки Виктюхи… Фамилия твоя как?

В и к т ю х а. Дэнзель.

Ш и ш л о в. Э-э-э, да ты не из русских?

В и к т ю х а. Отец из обрусевших немцев. В каком-то пятом или шестом колене.

Ш и ш л о в. Ишь ты, и это понимаешь… Ладно, твою фамилию мы писать не будем, чтобы не вводить в смущение народ. Пищи, Аля: для гражданки Виктюхи. Так. Первое: дом по переулку Проточному, номер четыре. Хозяева: Максимов Федор Павлинович, лавочник, торговец. Хозяйка — Ефросинья Сидоровна. Сегодня, стало быть, первое августа. Дальше. Второе: дом по Церковной площади, номер шесть. Хозяин Варсуев Гавриил Тихонович. Машинист маневрового паровоза. Хозяйка — Зинаида Тимофеевна. Третье: дом по Луговой улице, номер восемь. Хозяин Сивкин Викентий Александрович. Повар в больнице. Больных обжирает, таскает целые кошелки. Пускай поделится. Хозяйка — Матрена Селиверстовна.

Входит  М л а д е н ц е в. И теперь мы слышим лишь обрывки слов, диктуемых Шишловым, да стук машинки. Виктюха прикорнула в старом кресле, свернувшись клубочком. А на авансцене — Младенцев и Садофьева.

С а д о ф ь е в а. Слушай, Назар, ты так увлекся всякими общественными делами, что забыл кое о чем… (Понизив голос.) Надо бы поторопиться с деньгами для Батюниной.

М л а д е н ц е в. Сундучок?

С а д о ф ь е в а. Сундучок. Вот моя половина денег, возьми. Сделай это сегодня же.

С а д о ф ь е в а  и  М л а д е н ц е в  уходят.

Появляются  д в а  л а в о ч н и к а, с долговыми тетрадями в руках. За их спинами  Б у л ь-Б у л ь. Лавочники сильно встревожены. Молча сверлят глазами Шишлова.

Ш и ш л о в. Покажите-ка сюда ваши долговые тетрадки.

П е р в ы й  л а в о ч н и к. Для чего тебе? Ты же в долг не брал?

В т о р о й  л а в о ч н и к. Нас финотдел проверяет.

Ш и ш л о в (грозно). Долговые тетради!

Лавочники отдают Шишлову тетради.

(Полистал одну, полистал другую.) Эй, Буль-Буль!

Б у л ь-Б у л ь. Слушаю, Иван Лукьянович.

Ш и ш л о в. Там, в камине, угли тлеют. Растопи пожарче да и брось в огонь эти тетради, пропитанные слезами бедных людей. Возьми, брось.

Б у л ь-Б у л ь (берет тетради). Это мы за милую душу! (Взбадривает огонь в камине. Рвет и бросает в пламя тетради.)

П е р в ы й  л а в о ч н и к. Товарищ Шишлов!

В т о р о й  л а в о ч н и к. Беззаконие! Мы будем жаловаться новому председателю поссовета, Русакову.

Н а с т я (с каминной кочергой, помогает Буль-Булю). Уж и пепла не останется весь разворошу.

Ш и ш л о в. Жалуйтесь. Но с завтрашнего дня цены в своих лавках на все товары предлагаю снизить наполовину. Я не требую, нет, я предлагаю. И снизить не в три раза или в четыре, а только на пятьдесят процентов. Ясно? Идите. Да, Федор Павлович! (Один из лавочников задерживается.) Вот тебе, уважаемый, Виктюха… Эй, Виктюха!

В и к т ю х а (проснулась). А?!

Ш и ш л о в. Иди вот с этим дядей. В его доме будешь сутки жить и столоваться. Как условились. Смотри в список, ты грамотная. Сутки кончатся, иди в следующий дом. Ясно?

В и к т ю х а. Ясно.

Ш и ш л о в (крутит ручку телефона). Станция… Говорит бывший телефонный мастер… А! Узнала, курносая!.. Слушай, здесь, возможно, будет мне названивать одна писклявка, по имени Виктюха. Откуда угодно меня доставай — и соединяй. Трубка трещит… Что? Ладно, в порядке общественной помощи, зайду. Посмотрю, какие там у вас проводки передрались. Пока. (Опускает трубку. Лавочнику.) Забирай девчонку. Да смотри, чтобы не обижали никто из твоих. А ты, Виктюха, не тушуйся. Мигом разберемся!

В и к т ю х а  остановилась у порога вместе со своим лавочником, смотрит на Шишлова.

Чего гляделки распялила?

В и к т ю х а. Интересно. Никогда не ела из одной миски с вождем. (Уходит.)

3

Комната Али Батюниной. Входят  Ш и ш л о в, М л а д е н ц е в, Б у л ь-Б у л ь. С ними — и  О к а т ь е в.

М л а д е н ц е в. Жильем не пахнет. Видно, она здесь только ночует. Да вот, Алексею Васильевичу лучше знать.

Ш и ш л о в. Отставить намеки!

Б у л ь-Б у л ь. Где ж ее сундучок? (Младенцеву.) Кто тебе про ее сундучок-то говорил?

М л а д е н ц е в. Кто взятку давал, тот и видал, куда она прятала.

О к а т ь е в. Младенцев, послушайте, я не хочу… я пойду…

М л а д е н ц е в. Куда это ты пойдешь?!

О к а т ь е в. Мне не хотелось бы… Вы меня поймите! Я совершенно уверен: нет и не может быть в ее сундучке денег. Я шел с вами только потому, что хотел и вас убедить! Она — честный человек, кристально чистый человек! Иван, ты же сам… Ты не сможешь. Уйдем, Иван!

Ш и ш л о в (кричит на Окатьева). Замолчи! Разнюнился. У него душа имеется, у других ее нет. Нет, нету ничего! Одна боль. (Младенцеву.) Врешь! Врешь, врешь… Я тебя пристрелю. (Хватает его за грудки.) Как шального пса! Пускай потом меня судят.

М л а д е н ц е в. Пуговицу оторвал… Руководитель… Мне сказали, то и я. Давайте проверять.

Ш и ш л о в. И того найду, кто тебе наболтал!

Б у л ь-Б у л ь. Да что вы, право. Ежели она кристальная, сразу видно будет. Посмотрим и уйдем.

М л а д е н ц е в. Вот он, сундучок. Не заперт. (Поднимает крышку.) Ха! Клоунский наряд.

О к а т ь е в. Ребятишек она иногда веселит. В цирке работала когда-то.

Б у л ь-Б у л ь (напяливает на свою голову зеленый парик). Хорош?!

М л а д е н ц е в. Как свинья в дож. (Склонился, копается в сундучке.) А это что?.. Смотри-ка!.. (Достает сверток, показывает.) Братва… Целая куча инфляшек! Если на хорошие деньги переводить, тоже не одной тыщей пахнет. Да все — крупными знаками. (Считает деньги, выкладывая их на стол.)

О к а т ь е в (поражен, смотрит на деньги, разложенные Младенцевым на столе). Может быть, это ее собственные деньги?

Б у л ь-Б у л ь. Богатую невесту упустил.

М л а д е н ц е в. Сто двадцать миллионов теперешними бумажками в наличии. (Окатьеву.) Что, оторопел?

Ш и ш л о в  отвернулся.

А этот, глядите-ка! Пожалуйста, можно обратно положить. Пусть дальше упражняется в складывании-умножении.

Ш и ш л о в. Будто бы радуешься?

М л а д е н ц е в. Ты ж собирался меня застрелить!

Ш и ш л о в (глухо). Пиши акт.

М л а д е н ц е в. То-то! Все мы кристальные, пока мухи нас не засидят. Вот ее канцелярией и попользуемся. (Берет со стола чистый лист, пишет, приговаривая вслух.) Настоящим актом удостоверяем, что вечером первого августа тысяча девятьсот двадцать второго года были изъяты в нашем присутствии сто двадцать миллионов одна тысяча шестьдесят пять рублей из личного сундучка гражданки Алевтины Федоровны Батюниной. В чем и подписуемся. Подписывай, Буль-Буль.

Б у л ь-Б у л ь. По всей справедливости. (Подписывает.)

Младенцев подписывает акт и передает Окатьеву.

О к а т ь е в. Я не буду…

М л а д е н ц е в. Как это не будешь?! Ты же видел!

О к а т ь е в. Все равно не буду.

Ш и ш л о в. Дай сюда. (Берет бумагу, долго читает ее, будто еще надеясь, что там написаны другие слова.) Факт… (Подписывает.) Распишись, Окатьев.

О к а т ь е в. Аля не могла… не могла — и все! Хоть тысяча таких фактов — не поверю.

Входит  А л я.

А л я (остановилась, вглядывается в лица, оценивая обстановку). Сколько гостей!..

М л а д е н ц е в. Ты не серчай на нас, Алевтина Федоровна. Мы — без спросу. Да еще и в сундучок твой забрались. Обыск сделали.

А л я. Нашли мой разлюбимый костюмчик? (Берет со стола зеленый парик, надевает его.) Ой, ой, у бедняжки Бесси делали… как?! что?! Обы-ы-ск! (Сдергивает парик.) Вы что, ребята, в чем дело?

Б у л ь-Б у л ь. Если б моя рука нагребла эти деньги, я бы собственную руку отрубил.

М л а д е н ц е в. Вот они. Спасибо, что большими купюрами брала, легче считать было. Все теперь изъято, сто двадцать миллиончиков, и акт подписали.

А л я (Окатьеву). И ты?

Б у л ь-Б у л ь. Он не стал. Сильно чувствительный.

А л я. Ай-ай! Окатьев, ты подводишь сподвижников своих. Ты ведь — с ними? Будь же с ними до конца!

М л а д е н ц е в. Пошли.

А л я. А этот платочек? Тоже — мой? Да, да, да, в нем хранился один из моих миллионов… Это что? Летом снег пошел? Да какие огромные хлопья! Или это — голуби? Нет же, платочки? Эх, разлетались… Милые гости, проверьте карманы. И не оставляйте мне свои носовые платки.

Младенцев и Буль-Буль проверяют свои карманы.

Пожалуйста. (Отдает обоим их платки.)

Б у л ь-Б у л ь (восхищенно). Аферистка!

Ш и ш л о в. Сдайте ее в губчека. Немедленно.

Б у л ь-Б у л ь. Как же немедленно, когда поезд на нашей станции теперь только ночью остановится?

Ш и ш л о в. Зачем ожидать поезд? Может, еще и купе мягкое? Тридцать пять верст до города на бричке можно сделать быстро.

О к а т ь е в. Опасная дорога! Бандиты кругом…

Ш и ш л о в. Люди ездят. А ее милиционер Житяев повезет. Вооруженный! Все!

О к а т ь е в. Нет, не все! И я с ней поеду. Мне тоже вчера выдали оружие. (Вынимает из бокового кармана плаща смит-вессон.)

А л я. И ты умеешь, где и что в этом страшилище нажимать?

О к а т ь е в. Нажму как-нибудь, не бойся.

А л я. Да уж с таким боевым сопровождением чего бояться.

Окатьев пристыженно вертит нелепый в его руках револьвер, уходит.

Ш и ш л о в. Собирайся, Батюнина. (Уходит. За ним — Младенцев и Буль-Буль.)

Аля вынимает из кармана незаметно припрятанный в минуту фокуса платок, в который была завернута часть денег.

А л я (поднесла к лицу платок, нюхает). Французские духи… Везет же некоторым дамочкам! От кого попахивало такими духами?.. Ах… да, да! (Крутит ручку телефона.) Люся? Это ты, голубчик? Соедини меня с городом, номер три — сорок. (Ждет.) Не отвечает? (Опустила трубку.)

Возвращается  М л а д е н ц е в.

М л а д е н ц е в. Я вернулся, Алевтина Федоровна, за платочком, был тут еще один…

А л я. Все ваши я отдала.

М л а д е н ц е в. Ты своими фокусами кому другому лапшу на уши вешай, а меня… (Схватил Алю за руки, грубо обыскивает ее, находит платок.) А еще корчит из себя благородную. (Уходит.)

А л я (опять крутит ручку телефона). Люся? Попробуй еще разочек, соедини меня с городом. Очень срочно нужно. Номер три — сорок… (Ждет.) Жаль… (Опускает трубку.)

Входит  М а р ф а  Б о р д о в а я.

М а р ф а. Умаялась? Отдохни… Да и мне пора деток укладывать. (Присела, как бы укачивает на руках ребенка, едва слышно поет.) А-аа, а-аа… Положу кольцо на камень… Сама выйду в монастырь… Пускай горе достается всем ребятам холостым… А-аа, а-аа…

4

Воскресное утро — на следующий день. Знакомый зал в бывшем помещичьем доме. Закопченное дымом жерло огромного камина. Здесь, кроме поселкового Совета, по-прежнему располагается и существующий уже две недели шишловский комитет.

Беспокойный, зеленоватый свет неба. Высоко, под капителями, на колоннаде дома, все тот же кумачовый лозунг: «Даешь рай на земле немедленно!»

В широкое окно видна площадь поселка и наваленная в ее центре гора гранитных глыб.

Ш и ш л о в  стоит перед окном, видит горящие в поселке огромные костры, прислушивается к треску падающих заборов, к лаю собак, крикам.

Чертыхаясь и стеная, вваливается  Б у л ь-Б у л ь.

Б у л ь-Б у л ь. Выручай, как знаешь, Шишлов! (Тяжело дышит.) Жители… о-ох!.. собак на меня спустили…

Ш и ш л о в. Приложи подорожник, Буль-Буль.

Б у л ь-Б у л ь. У меня, к твоему сведению, фамилия есть.

Ш и ш л о в. Я смотрю… сегодня что-то не то… Ни одна душа не вышла гранит на площадь вывозить.

Б у л ь-Б у л ь. Слушай, а зачем нам все это? Ну, заборы эти чертовы сносить, тут же их жечь… Жители отстаивают их, как крепостные стены… Вот-вот начнут лить на наши головы кипящую смолу. Какого черта разбойничать? Ох, связался я с тобой…

Ш и ш л о в. Измена?!

Б у л ь-Б у л ь. Разве я тебе присягал? Ты — кто?

Ш и ш л о в. Я — будущее. А ты?.. Рабочий человек! Откуда такая аполитичность? Пойми, за какие-то две недели наш комитет всю-всю жизнь тут перевернул. Люди плелись вразвалочку, а я пришпорил их маршем! Как остальные ребята?

Б у л ь-Б у л ь (без энтузиазма). Слышишь? Воюют… Парни-то у нас все же как на подбор. Уж если навалятся… Кто с ломом, кто с топором… Гнилые заборы от единого удара падают. А есть и такие, что хоть из пушки бей.

Из поселка доносятся голоса:

— Марья, подпирай столбы, держи! Меня же придавит…

— Прочь отседа, паразиты!

— Я тебе покажу паразитов!

— Кара-у-ул! Рету-у-йте!

Ш и ш л о в. Ребят хвалишь, а сам… покинул поле боя?

Б у л ь-Б у л ь. Говорю, собак спустили! Искусанный… до сих-сих мест…

Ш и ш л о в. Никому не дано остановить революцию — вот в чем корень. А горло дерут против нас лишь отдельные несознательные. Все подавляющее население — за прогресс! Обеими руками.

Входит  М ы с л и в е ц  во главе музыкантов из духового оркестра.

М ы с л и в е ц. Мы вам не помешаем, Иван Лукьянович? Хотим с утра порепетировать.

Ш и ш л о в. Репетируйте.

Музыканты уходят во внутренние комнаты.

Б у л ь-Б у л ь. Смотри-ка, люди сюда идут! Скопом.

Ш и ш л о в. Кто им позволял собираться?!

Все громче становятся крики — и зал осаждает гудящая, негодующая толпа.

Здесь жители поселка — В е р х о р у б, Н а с т я, Х л ы н к о в  и хозяева дач: П е р е в о з ч и к о в, Н а д е ж д а  К л е м е н т ь е в н а, М ч и с л а в с к и й, Ф р я з и н, А г а ф ь я  Ю р ь е в н а.

Голоса:

— Тут он, главный разоритель!

— Без забора как жить? Будто голые!

— Усмиряй своих лиходеев!

— С топорами, сущие разбойники…

— Мало, что ломают, еще и жгут!

Ш и ш л о в (Буль-Булю). Гони сюда оркестр! Мигом!

Б у л ь-Б у л ь  выбежал.

Жители поселка Птюнька, товарищи! Вы хотите меня послушать?! Или слушаете только свой галдеж? Мы переживаем исторический момент! Исчезают с лица земли заборы — атрибут вечного разъединения людей… Тише! Ибо мы наносим удар кошмарному феодальному прошлому!

Возвращается  Б у л ь-Б у л ь, за ним входят  о р к е с т р а н т ы  во главе с  М ы с л и в ц е м.

Земляки!.. За безобидным частоколом рекой льется самогон, воют избитые женщины… Мы сломаем и сожжем треклятые заборы, и пусть горят костры, освещают наш путь в светлые дали… путь… к полной прозрачности человека!

Из толпы, слегка подволакивая ногу, выскакивает  Х л ы н к о в.

Х л ы н к о в (заикаясь от волнения). Т-ты чего, парень?! С небес спустился? Куда народ толкаешь? Мен… эт… лесом под… подсобили… Хотел построиться у себя на деревне, в Вязниках. Да тут один мужик из поселка говорит: я в деревне мечтаю век доживать. Давай мне свой лес, я там построюсь. А ты — бери в поселке мой дом. Поменялись! Переехал я… Смотрю — это что ж творится?! Все перепуганные, злые! Боятся живностью обзавестись… Тайком свою скотину режут… Светопреставление!..

Ш и ш л о в. Не нравится — не живи. Кто тебя тянет?!

Х л ы н к о в. Меня-то уж затянуло, некуда мне теперь деваться! Да ведь другие из поселка налаживаются. Как тот, что меня обманул, обменялся. Коренные жители.

Ш и ш л о в. Пускай налаживаются! Никого не держу.

Х л ы н к о в. А если все разбегутся?! Ты ж, говорят, еще хочешь всех согнать в один дом? Да еще насквозь прозрачный! Не-е, не для того мы за Советы воевали!

В е р х о р у б (тоже вышел из толпы). Очень ты легко гонишь! Куда нам деваться? Тут наши могилы отцовские… Ишь ты какой, друг народа! Никого он не держит… А мы тебя, думаешь, держим?..

П е р в а я  б а б а. Все исплачемся, если ты нас покинешь!

Ш и ш л о в (грозно). Вас — первых! — вышвырну из поселка!.. Живность им, заборы, амбары подавай… А на этой гнилой почве что вырастает? Взятки и даже прямая контрреволюция! Вы — враги новой жизни!.. Товарищи члены комитета! Вперед, и пусть не дрогнет ваша рука! Оркестр, марш! И — за мной!

Ш и ш л о в  и  Б у л ь-Б у л ь, под медные звуки марша, спускаются по ступеням. Толпа, было затихшая, вдруг коротко вскрикнула — и унесла их, как волна от берега.

Растерянные, остались на своих местах оркестранты, Настя, две-три бабы и дачники.

П е р е в о з ч и к о в (Фрязину). Ограду вокруг моей дачи еще на рассвете повалили…

Н а с т я (первой бабе). Гляди, миллионерша-то опять со своим артистом!

П е р в а я  б а б а. И тот, и другой к ней льнут. Вот мужики, до чего безмозговые.

Вновь послышался шум. Из толпы вырвались  Ш и ш л о в  и  Б у л ь-Б у л ь. Оба изрядно помяты. Жители, дачники и музыканты расходятся.

Б у л ь-Б у л ь. Самое обидное — все, до единого, накинулись…

Ш и ш л о в (утирает разбитое в кровь лицо). Какому стоющему человеку морду не били?

Появляется  О к а т ь е в. М ы с л и в е ц, видевший его приход, задержался, подслушивает.

Б у л ь-Б у л ь. Окатьев…

Ш и ш л о в. Проводил?

О к а т ь е в. Проводил…

Молчание.

Аля не виновата. Совершенно точно тебе говорю: не виновата.

Ш и ш л о в. Если точно… и доказано…

О к а т ь е в. Да, Шишлов, это абсолютно точно, доказано.

Ш и ш л о в. Не виновата Аля?.. Так это же… (Ликует.) Окатьев… Буль-Буль! Я перед ней на колени брошусь! Буду молить прощенье… Во лесу-леске зеленом птица-пташечка поет, она милого зовет!.. Когда она вернется?

О к а т ь е в. Она не вернется. На ее место скоро приедет другой человек.

Ш и ш л о в. Как это не вернется?

О к а т ь е в. Ее убили.

Шишлов потрясен этой вестью.

Бандиты… на дороге, когда мы ехали через лес… Мы отстреливались, одного, прыткого, ранили и даже в свою бричку захватили. Оказался наш общий знакомый, Младенцев.

Б у л ь-Б у л ь. Назар?!

О к а т ь е в. Он ей и деньги в сундучок подложил. Еще рассуждал, сволочь, что шлепнуть его не должны, потому что он не политический, а простой уголовник, лесобазу хотел уберечь от сноса: имел с нее «навар».

М ы с л и в е ц  скрывается.

Б у л ь-Б у л ь (после паузы). Во лесу-леске зеленом… Эх, Ваня! (Плюнул, уходит.)

О к а т ь е в. Дымом пахнет. Жители костры заливают…

Ш и ш л о в. Окатьев!.. Весь наш поселок — сразу весь! — ухнул в землю. Прежде земля вдруг вспучилась… вот так!.. встала круглым холмом, потом опустилась. Да так глубоко, что целые экспедиции приезжали, а ни-че-го от поселка не нашли… Мешало дно и, знаешь, прямо-таки странное обстоятельство, необъяснимое. Земля аккуратненько сошлась, без единого шрамчика! Сбежались леса, раскинулись поля, зазвенели речки. В небе — дирижабли. А навстречу идут добрые-добрые люди… (Отвернулся, стреляет в себя.)

В угасающем сознании Шишлова возникает  А л я. Слышится ее мелодия, потом проходит она сама — прекрасная в своем цирковом наряде и зеленом парике, играет на губной гармошке.

Появляется  В и к т ю х а. Увидела распростертое на полу тело Шишлова, склонившегося над ним Окатьева. Опустилась на колени, поцеловала в лоб. Встала, перекрестилась.

В и к т ю х а. Хороший был дядечка, не жадный. Поеду дальше.

К о н е ц

Мустай Карим

ПЕШИЙ МАХМУТ

Притча в двух действиях

Перевод с башкирского Ильгиза Каримова.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

М а х м у т  Ю л б е р д и н, пеший человек.

И н с а ф  М и с б а х о в, «правда ваша».

М а д и н а, красивая женщина.

З а м з а г у л ь, увлечена театром.

Ш а р и ф а, секретарь.

Г о л о с, доносится с улицы.

Г о л о в а, просовывается в окно.

П а р е н ь, входит в дверь.

Название картин может объявлять Замзагуль, но это на усмотрение режиссера.

М а х м у т. Спасибо, ветер. Ты очень кстати закрыл окно.

М а д и н а. Вот так бы со стуком и сердце захлопнуть…

М а х м у т. А зачем… сердце?

М а д и н а. Чтоб вон то хамство войти не могло. Так и ломится.

М а х м у т. Войдет да ни с чем и выйдет.

М а д и н а. Если выйдет…

Долгая пауза.

М а х м у т. Может, не уйдешь, Мадина? Не уходи, а?

М а д и н а. Ухожу.

М а х м у т. Даже не сказала из-за чего. Разве так, без причины, мужей бросают? Три года в ладу и согласии жили…

М а д и н а. С тобой в ладу, да с собой не в ладу, Махмут.

М а х м у т. Просто так, без причины?

М а д и н а. Причина — ты и я. Не пришлись мы с тобой парой.

М а х м у т. Пожалуй… Наверно… Плохим я мужем оказался.

М а д и н а. Ты не плохой, ты другой человек. Бескрылый ты, мечты в тебе нет.

М а х м у т. Мечты нет? У меня нет мечты? Ты же знаешь! Мечтаю институт через два года закончить, вместе с тобой в Москве в Большом театре балет «Лебединое озеро» посмотреть, потом в Венгрию поехать, могиле отца поклониться. Ты же все знаешь! А потом мечтаю полон дом детей вырастить, если ты их мне родишь, конечно…

М а д и н а. А еще?

Действие первое

За двадцать пять лет до серебряной свадьбы

Скудно обставленная комната. В углу портновский манекен. Посреди лицом к лицу стоят двое: это  М а х м у т  и  М а д и н а. Между ними чемодан и маленькая сумка. На всем протяжении пьесы действие происходит на первом этаже. И всегда по соседству свадьба. Сейчас тоже. Застолье, должно быть, идет давно, уже порядком разгулялись.

Грубый  г о л о с  поет:

Дочку хана, ай да брат,

В жены взял Хабибмурат.

Бей в баклуши, пей вино

Да поплевывай в окно!

Денежки заплачены!..

В т о р о й  г о л о с. Уймись! Голова уже от твоей нескладухи гудит. Ну чего ты орешь?

Г о л о с. Имею право. Чей подарок самый богатый? Мой! Как ты смеешь меня унимать?

В т о р о й  г о л о с. Хам ты. Наглец. Невежа.

Г о л о с. Невеже в карманы золото льется, у вежли… вого в горсти медный грош трясется. (Хихикает. Опять поет.)

Дочку хана, ай да брат…

Со звоном бьют посуду.

Г о л о с а.

— Горько!

— Горько!

— Поцелуйтесь же!

— Пусть целуются!

Ветер со стуком захлопывает окно. Голоса затихают.

М а х м у т. Там еще мечты… одна за другой. Много!

М а д и н а. А ты о малом хоть достатке думал, на вершину почета подняться мечтал? Ну хотя бы один раз мечтал?

М а х м у т. Разве о том, что уже есть, мечтают? Вон какой у нас большо-ой чемодан добра. Не все вошло, смотри, сколько осталось. (Обводит взглядом опустевшую комнату.) А на вершину почета я уже давно поднялся.

М а д и н а. Ты? Почета?! Это на какую же вершину поднялся человек, а я не вижу?

М а х м у т (тычет себе в грудь). Человек? Я — то есть. Я, Мадина, в свои двадцать четыре года уже мастер… Люди, чтобы у меня пошить, в очередь встают.

М а д и н а (вздыхает). Значит, еще одной очередью в городе стало больше…

М а х м у т (не чувствуя издевки). Мне даже перед старыми мастерами неудобно.

М а д и н а. Ах ты бедный, грошик мой медный! Никто еще, на иголку опираясь, на вершину славы не поднялся! (Внезапно вспыхнув.) Чтобы туда залезть — зубы нужны! Когти!

М а х м у т (все свое). Может, когда-нибудь и меня, как старика Гофмана, «Золотой иглой» назовут.

М а д и н а. Ну и назвали… а потом?

М а х м у т. Потом-то? Потом хорошо будет.

М а д и н а. Ну, прощай, Пеший Махмут! И никогда ты аргамака не оседлаешь. Так и останешься — Пешим Махмутом. (С сочувствием.) Вся мерка твоя: вершок вдоль, два поперек… Иди, обниму тебя. (Перегнувшись через чемодан, обнимает Махмута за шею.)

М а х м у т. Не уходи, Мадина. Может, еще возьмешь и изменишься.

М а д и н а. Ты не изменишься. Вот чего боюсь.

М а х м у т. Боишься? Меня?

М а д и н а. Я и сама не понимаю, только чувствую: безмолвный укор висит над головой — совестливость твоя. Душу бередит.

М а х м у т. Может, моя любовь так…

М а д и н а. Нет, Махмут, любви не боятся… Ну, присядем по обычаю.

М а д и н а  садится на чемодан, М а х м у т — прямо на пол, плачет.

М а х м у т. Из дома выйдешь — но из души не уйдешь, Мадина. (Кладет руку на сердце.) Вот здесь горишь, вот здесь болишь… Если в мире приюта не найдешь, измаешься, озябнешь, приходи обратно. Я огня не погашу: всегда очаг гореть будет. Всегда дома буду, всегда буду ждать. На рассвете вернешься — еще лучше. Вместе день начнем…

М а д и н а. Махмут! Пожалей меня! (Резко встает.)

М а х м у т. Я жалею… И солнце уже заходит. (Медленно встает.)

М а д и н а (обводит взглядом комнату, качает головой, достает платок). Знать бы, куда сейчас пойду… и куда приду. Прощай все… с чем прожила я три года!

М а д и н а  берет сумку, М а х м у т поднимает чемодан.

М а х м у т (останавливается на пороге). Останься, Мадина, ведь я люблю тебя…

М а д и н а. Может, и любишь… А какая польза от твоей любви?

М а х м у т. Польза? От любви? Я как-то не думал. Может, и нет пользы от любви-то…

Выходят. Когда открывают дверь, снова распахивается окно, врывается шум свадьбы. Снова та же песня.

Ангелочка, ай да брат,

В жены взял Хабибмурат!

Ангелочек — первый сорт,

Что ни делай — с рук сойдет!

Денежки заплачены!..

В открытое окно просовывается  г о л о в а: это  в т о р о й  г о л о с, который давеча унимал поющего.

Г о л о в а. Соседи! Эй, соседи, говорю! Свадьба у нас, самый разгул. Пойдемте… Ба, куда же они подевались? Окна, двери настежь, свет горит, а сами — тю-тю! (Свистит.) Соседи! Сосе-еди! Где вы?

Г о л о с а.

— Горько!

— Горько!

— Поцелуйтесь!

— Пусть целуются!

— Це-ло-вать-ся!

Г о л о в а. «Целуйтесь» да «целуйтесь»! На всю жизнь сразу, что ли? А на потом что останется? (Исчезает.)

Свет гаснет.

Выбор материала

Утро. Пошивочное ателье «Дятел». Еще никого нет. Вдоль стен стоят манекены в самых разных одеждах. Входит  З а м з а г у л ь, приемщица заказов. Сняв широкополую соломенную шляпу, по-рыцарски преклоняет колено, приветствует манекены: их она одела театральными персонажами.

З а м з а г у л ь. Доброе утро, сиятельные манекены, то есть дамы и господа! Как ночевали? Фу! Ну и воздух! (Открывает окно. Обращаясь к каждому, обходит манекен.) …А ты все ждешь, бедняжка Чио-Чио-сан? Опять не пришел твой капитан? Очень уж бурное было море, слышала?.. Будь терпеливой, вот такой, как я. (Обнимает ее.) Леди Макбет! Бесстыдница! Хоть грудь прикрой! (Прикрывает ей грудь.) Кокетка! Дон-Жуан и тот застеснялся, в угол отвернулся. (Оглядывает Дон-Жуана с ног до головы.) Это еще что такое? Опять в грязи по колено вернулся? Опять где-то всю ночь таскался? «Исправлюсь, исправлюсь!» Сколько веков уже слышим мы эти клятвы? Каждую свою клятву по десять… нет, по сто раз нарушаешь. Все, кавалер, терпение иссякло! Я на тебя в суд подам. (Поднимает палец.) То-ва-ри-щес-кий! Из-за таких, как ты, сколько вот таких, как Чио-Чио-сан, горькими слезами плачут. Ты все наше ателье «Дятел» позоришь. Стыд и срам! Голубушка, Наташа Ростова! Хоть бы ты его приструнила! (Проходит дальше.) О! А это кто? Так ведь это дедушка Ажмагул из «Похищения девушки» Мустая Карима. Здравствуй, дедушка Ажмагул! Ты как сюда, в классические образы, затесался? Молодец, дедушка, не растерялся, пролез. Скучать не будешь, я вчера Галяуи-Зайца из «Тальян-гармони» Габдуллы Ахметшина вырядила. Теперь вас много будет. Национальные костюмы начнем шить. (Еще взмах рукой.) Привет и вам, остальные герои! (Садится за стол.) Если этот косоглазый Байтура опять мало-мальски стоящей роли не даст, возьму и вот с ними (показывает на манекены) сама спектакль поставлю. Сама режиссер, сама артистка, сама художник, сама — Замзагуль Гульзаманова! Слышишь, косоглазый Байтура? (Манекенам.) А вы чего молчите? Думаете, не получится? (Грустно.) Конечно, не получится… (Пауза.) Байтура! Байтура-агай! Байтура Турекеевич! Дай мне роль — хоть только одну, ма-аленькую!.. Даже не ради меня самой, потому что перед Абдулхаком похвасталась, Байтура же Турекеевич, говорю!

Входит  И н с а ф. Лет 55, высокий, плотный, медлительный.

И н с а ф. Вот так, дочка: зовешь одного, приходит другой. Я Мисбахов. (Оглядывается по сторонам.) Теперь манекенов стало больше. А раньше было меньше.

З а м з а г у л ь. Богатеем.

И н с а ф (протягивает руку). Инсаф Мисбахович Мисбахов. Здравствуйте.

З а м з а г у л ь. Здравствуйте. (Внимательно смотрит на него.) А вы, дядечка, случайно не немец?

И н с а ф. Почему немец, почему не грек?

З а м з а г у л ь. У немцев был великий композитор Бах. И этот самый Бах как раз посередке вашей фамилии оказался.

И н с а ф (сам себе). Мисбахов. Действительно… Великий композитор, говорите? (Смеется.) Великий, а меж двух слогов уместился… Бах. Мисбахов.

З а м з а г у л ь. Бедняжка.

И н с а ф. Кто?

З а м з а г у л ь. Бах. Другого места не нашел.

И н с а ф. Правда ваша… А может, в каждом человеке свой Бах сидит?

З а м з а г у л ь. Нераспознанным талантом он называется. (Показывает на себя.)

И н с а ф. Баха пока оставим. У него своя музыка, у нас своя…

З а м з а г у л ь (предлагает сесть). В таком случае сыграйте сидя.

И н с а ф (садится). Ровно двадцать пять лет назад в вашем ателье один молоденький портной мне костюм на свадьбу сшил. Черный костюм. Здесь он еще?

З а м з а г у л ь. Костюм, что ли?

И н с а ф. Нет, тот молодой портной… Рука у него легкой оказалась. Счастливо прожили. Уже серебряная свадьба скоро. Новый костюм нужен.

З а м з а г у л ь. А как его зовут?

И н с а ф. Забыл. Довольно рослый, довольно худощавый, кажется…

З а м з а г у л ь. Я ведь тогда здесь не работала, Инсаф-агай.

И н с а ф. Действительно, вы же еще совсем ребенок. Сколько вам лет?

З а м з а г у л ь. Восемнадцать исполнилось.

И н с а ф. Да-да, правда ваша… Столько лет прошло. Рука у него легкой оказалась. Новая одежда или счастье приносит, или счастье уносит. Нам — принесла. А вы знаете, что такое счастье?

З а м з а г у л ь. Знаю!

И н с а ф. Вы знаете, что такое счастье? Вы? Счастье?!

З а м з а г у л ь. Вот и знаю! Любовь. «Любовь, свободно век кочуя…» (Поясняет.) «Кармен».

И н с а ф. Если кочует — тогда это не любовь, это ветер.

З а м з а г у л ь. «Вею, как веют ветры, расту, как растут цветы…» Народная песня.

И н с а ф (вспоминает). Кажется, одна нога хромала — то ли правая, то ли левая.

З а м з а г у л ь (забавляется). У кого? У Кармен?

И н с а ф. У портного. Кажется, правая.

З а м з а г у л ь. Вы ясно скажите — правая или левая?

И н с а ф. Кажется, левая.

З а м з а г у л ь (улыбается). Ладно, все равно хромой.

И н с а ф. Вы чему улыбаетесь?

З а м з а г у л ь. Так просто.

И н с а ф. Так просто и дурачок не засмеется. А вы умная, симпатичная.

З а м з а г у л ь (улыбается). Спасибо.

И н с а ф. За что спасибо?

З а м з а г у л ь. Ни за что. Просто так.

И н с а ф. Просто так спасибо не говорят, просто так ничего не делают.

З а м з а г у л ь. Эх, товарищ! Так просто не знаю, что делают. Даже… даже врут. Вон косоглазый Байтура…

И н с а ф (про себя). Правда ваша… Да-да…

З а м з а г у л ь. Вы тоже этого Байтуру знаете?

И н с а ф. Нет, не знаю. (Пауза.) Я про портного… Очень уж у него ресницы длинные были. Жалею я таких. Чем длиннее ресницы, тем жизнь короче. Я и вас жалею…

З а м з а г у л ь. А у меня они накладные. Я роль красавицы буду играть.

И н с а ф. Где?

З а м з а г у л ь. Здесь, у нас… в народном театре.

И н с а ф. Правда ваша. Мы все играем.

З а м з а г у л ь. Выходит, и вы артист?

И н с а ф. Нет. Я свадьбу играть буду. Серебряную свадьбу. У того портного рука легкой оказалась. Счастливо прожили… Новая одежда или счастье приносит…

З а м з а г у л ь. Или счастье уносит.

И н с а ф. Правда ваша. А вы откуда знаете?

З а м з а г у л ь. Исходя из опыта…

Пауза.

И н с а ф. А волосы, кажется, кудрявые…

З а м з а г у л ь (прыскает от смеха). Тоже скажете…

И н с а ф. Ты со мной без смеха немного поговори. У кого бы спросить, чтобы все точно разузнать?

З а м з а г у л ь (догадалась). У меня спросить, у меня!

И н с а ф. Значит, он есть?

З а м з а г у л ь. Есть! Такой портной есть, только вместо кудрей (вздыхает) одни воспоминания остались.

И н с а ф. Здесь и работает?

З а м з а г у л ь. И здесь. И не здесь.

И н с а ф. Как же это? Я не понимаю. Работает или нет?

З а м з а г у л ь. Как вам сказать… Приходит раз в неделю. В субботу. Или в воскресенье.

И н с а ф. Видать, в будни в другом месте работает, где повыгодней. Жить-то каждому надо.

З а м з а г у л ь (улыбается). Место есть, насчет выгоды не знаю.

И н с а ф. Д-да. А как же нам…

З а м з а г у л ь. Инсаф Мисбахович! Вы мне понравились. Вы человек мягкий. Очень к месту и «да-да» и «правда ваша» говорите. К тому же оба мы с вами играть собираемся. Я тому портному скажу, попрошу за вас. Он меня послушается. Такого-то числа, во столько-то часов будьте здесь.

И н с а ф. Вот спасибо, дочка!

З а м з а г у л ь. А материал чей?

И н с а ф. В прошлый раз он из своего шил… Счастливо мы прожили.

З а м з а г у л ь. Тогда выберем материал.

Долгий резкий звонок.

Рабочий день начался. А работничков что-то не видать.

Свет гаснет.

Снимают мерку

То же самое помещение. Сцена разделена надвое. По одну сторону — комната с манекенами, по другую — часть пошивочной. Ночь. В углу в кресле сидит  М а х м у т. Прошло двадцать пять лет с тех пор, как он расстался с  М а д и н о й. Хотя волосы остались только на висках, вида своего еще не потерял. Он в жилетке, на шее висит сантиметр. Осторожно открыв дверь, входит  И н с а ф, Махмута замечает не сразу.

И н с а ф. Можно ли?

М а х м у т (медленно поднимает голову). Можно. (Смотрит на часы.) Девять часов. Вероятно, это вы и есть.

И н с а ф. Да, Инсаф Мисбахович…

М а х м у т. Знаю. (Вспомнив, что он портной, вскакивает.) Замзагуль сказала.

И н с а ф. Хоть и знаете, а я все же доскажу: Инсаф Мисбахович Мисбахов… И вы, хочу я сказать, тот самый? То есть…

М а х м у т. И я тот самый. То есть Махмут Юлбердин.

И н с а ф. Вот теперь я вашу фамилию вспомнил. Здравствуйте, дай бог вам здоровья…

М а х м у т  подходит к нему, протягивает руку, И н с а ф  замечает, что он хромает.

М а х м у т. Здравствуйте.

И н с а ф. Да, верно. Вы самый и есть. Ровно двадцать пять лет назад вы мне свадебный костюм сшили. Рука у вас легкой оказалась. Очень счастливо мы прожили. Новая одежда, она или счастье приносит…

М а х м у т. Или счастье уносит.

И н с а ф. Правда ваша. Опыт подтверждает это.

М а х м у т. Замзагуль мне уже объяснила.

И н с а ф. Хоть и объяснила, хочу и сам отметить. Вот, собираемся по щедрой осени серебряную свадьбу сыграть, если все благополучно будет… Правда, и тот костюм еще хороший. Оказывается, вещи долго живут. Но все же мы с супругой посоветовались и решили обнову справить.

М а х м у т (с улыбкой). Я тоже так понял.

И н с а ф. Вы проницательный человек.

М а х м у т (развеселясь). Ремесло такое… Ну хорошо, с этим, пожалуй, и за работу. Какой материал выберем?

И н с а ф. Мы с той приветливой девушкой уже выбрали.

М а х м у т. Ладно! Тогда, как Гофман-покойник говаривал, измерим стать вашу вдоль-вширь, в обхват и поперек. Какой фасон выбираете?

И н с а ф. Фасон… (С неожиданной усмешкой.) Если не очень фасонисто, по мне и хорошо.

М а х м у т. На ваше усмотрение. Воля ваша.

И н с а ф. Да-да, правда ваша. У каждого своя воля. Вот и вы теперь на ночной работе.

М а х м у т. Днем другие заботы.

И н с а ф. Да-да. Жить-то нужно. Вот всяк по-своему и копошится.

М а х м у т. Фигура у вас — мечта портного.

И н с а ф. Вам видней.

М а х м у т (улыбаясь). Портной, если ладно сшить хочет, не только вдоль и вширь должен измерить, но и к мечтам и думам мерку прикинуть. Честное слово! Я днем мерку сниму, а ночью лежу и думаю, понять пытаюсь, что он за человек.

И н с а ф. И как? Получается?

М а х м у т. Получается. Довольно часто угадываю.

И н с а ф. Люди много играют, товарищ Махмут Юлбердин, где правда, где притворство, сразу не разглядишь, не угадаешь.

М а х м у т (продолжает снимать мерку). Эге! А правая-то рука у вас, оказывается, длинней. Какой рукой пишете?

И н с а ф. Правой…

М а х м у т (меряет еще раз). Да, длинней.

И н с а ф (удивлен). Первый раз слышу.

М а х м у т. Да, правая длинней получается. Вы кем работаете?

И н с а ф (вздрагивает). Я вашего намека не понимаю, товарищ Юлбердин.

М а х м у т (смеется). Никакого намека нет. Просто так спросил.

И н с а ф. Ну, коли так просто… Я по счетному делу.

М а х м у т. Так сказать, на охране народного достояния? Зоркий страж.

И н с а ф. За высокую оценку спасибо.

М а х м у т. Теперь брюки. Какую ширину возьмем?

И н с а ф. Среднюю. Не широкие и не узкие.

М а х м у т (отмеряет, записывает). Как сказано, так и сделаем.

И н с а ф. Мастеру, который будет шить, вы заранее намекните, пусть уж постарается. И мы не обидим.

М а х м у т. Я ведь по старинке — сам крою, сам и шью.

И н с а ф. Тогда и совсем хорошо.

М а х м у т. Решили, значит, во второй раз свадьбу сыграть? Очень хорошо.

И н с а ф. В третий. Первая жена от меня ушла, бросила меня. «Больно расчетлив», — сказала, ровней себе не приняла.

М а х м у т. И меня первая жена бросила. «Нерасчетлив больно», — сказала, парой себе не посчитала. Расставались — плакали. Все равно ушла. Даже рядом с трамваем бежал. Но разве ушедшую любовь догонишь? Споткнулся и ногу покалечил, только и всего. Вот и остался хромым. (Хлопает себя по колену.)

И н с а ф. Ладно еще, совсем не оторвало.

М а х м у т. Впрочем, я, наверное, уже тогда, когда вам шил, хромой был?

И н с а ф. Да, хромали… А как ваша вторая супруга?

М а х м у т (пожимает плечами, помолчав). Жена как жена. Походил я семь лет холостяком и женился. Двух мальчиков, трех девочек народила — не уйми, так до сих пор бы не остановилась.

И н с а ф. Вон как…

М а х м у т. Свадьба — дело хорошее. А своя в особенности. Я вам такой костюм нарисую! Так и вижу: огромный стол, и вокруг стола — ваши дети, внуки и внучки, родственники и свойственники, друзья и приятели. Во главе застолья — два трона, два престола. На одном черный беркут — вы, на другом белая голубка — хозяйка ваша. Льется в бокалы шампанское, звучит первый тост.

Распахивается окно. По соседству идет свадьба.

Музыка, шум, г о л о с а:

— Горько!

— Горько!

— Целуйтесь!

— Да целуйтесь же!

М а х м у т  закрывает окно.

Вот и вам так же будут кричать. И вы поцелуетесь. Дети ваши застесняются будто, в сторону отвернутся.

И н с а ф. Детей у меня немного, один.

М а х м у т. Не густо…

И н с а ф. Мы тогда, после бракосочетания, сразу в Среднюю Азию уехали. Супруга так захотела. Там и сын родился. И сейчас там. Геолог. Золото ищет.

М а х м у т. Выходит, вы в нашем городе только гость?

И н с а ф. Нет, уже год, как мы совсем вернулись.

М а х м у т. Сердце потянуло?

И н с а ф. Что-то толкнуло, что-то потянуло. И супруга моя так захотела.

М а х м у т. Сразу видно, вы свою жену почитаете. Наверное, ей с вами повезло.

И н с а ф. Вроде не жалуется.

М а х м у т (собирает записи). На этом все. На когда примерку назначим?

И н с а ф (надевает пиджак). Как скажете. Я приноровлюсь.

М а х м у т. Тогда через неделю точно в это время пожалуйте.

И н с а ф. Спасибо. Мне можно идти?

М а х м у т. Воля ваша.

И н с а ф. Да-да. Спасибо. До свидания.

М а х м у т. До свидания.

И н с а ф (собирается уходить, но в дверях останавливается). И все же, товарищ Махмут Юлбердин, руки еще раз уточнить бы надо. Как бы, говорю, не ошибиться.

М а х м у т. Уточним. На примерке.

И н с а ф. Спасибо. До свидания. (Уходит. Возвращается.) Если мы на примерку вместе с супругой придем? Вы не против?

М а х м у т. Пожалуйста.

И н с а ф. Спасибо. До свидания. (Уходит.)

М а х м у т. Крепко, должно быть, человека жизнь потрепала. Соломинку переломишь — он вздрагивает. «Я приноровлюсь. Спасибо. Правда ваша».

М а х м у т  медленно уходит в глубь сцены. Впереди зажигается свет. Вбегает  З а м з а г у л ь.

З а м з а г у л ь (манекенам). Поздравьте меня, великие классические образы! Я сегодня сыграла свою первую роль! Театр! Знаете ли вы, что такое театр? Конечно, знаете. Если вы не знаете, кто же тогда будет знать! (Открывает дверь в пошивочную, просовывает голову и шепчет.) Махмут-агай!.. Махмут-агай… (Погромче.) Дядя Пеший Махмут!

М а х м у т (издалека). Кто там?

З а м з а г у л ь. Я! Замзагуль! Радость, у меня радость, Махмут-агай! Я сегодня первую свою роль сыграла. На сцене!

М а х м у т (выходит). Поздравляю, Замзагуль. Значит, сегодня великий день!

З а м з а г у л ь. Ночь. Великая ночь! Осыпавшая меня звездами великая ночь!

М а х м у т. Значит, успех?

З а м з а г у л ь. Такой успех! Триумф! Я должна была просунуть голову из-за кулис и сказать одному недотепе «Я тебя люблю! Я тебя до смерти люблю!» Но я ему не сказала, я подошла к краю сцены, к сидевшему в первом ряду Абдулхаку и крикнула ему прямо в лицо: «Я тебя люблю!» Здорово вышло! Очень хлопали.

М а х м у т. А он что сказал?

З а м з а г у л ь. Кто?

М а х м у т. Абдулхак.

З а м з а г у л ь. Тоже захлопал. Только глазами. И шепчет: «И я… и я… и я…» Бессовестный!

М а х м у т. И впрямь удачно вышло.

З а м з а г у л ь. Еще как удачно. Только режиссер наш, косоглазый Байтура, недоволен, говорит: «Неправильно играла».

М а х м у т. Да что он понимает, косоглазый Байтура! Ты очень правильно сделала. Если любишь, нужно посмотреть прямо в глаза и крикнуть: «Люблю!»

З а м з а г у л ь. Ой, правда! А вы откуда знаете?

М а х м у т. Да так… От людей слышал.

З а м з а г у л ь. А я… а я… по себе знаю! (Вдруг вспомнила.) Ой, Махмут-агай! Я же зачем сюда прибежала? Вину свою вспомнила. Хорошо еще на сцене спохватилась. Уж какая тогда была бы игра!

М а х м у т (со свирепым видом). Если вину свою признаешь и все, от иголки до ниточки, ничего не тая, по стежку расскажешь, тогда, о грешная душа, кару свою на один аршин убавлю. (Показывает, вытянув сантиметр.)

З а м з а г у л ь (падает на колени). Расскажу, о великий владыка, все расскажу. Я, рабыня твоя бестолковая, торопилась в театр и материал, который выбрал Мисбахов, забыла оставить на твоем столе. (Встает, приносит из соседней комнаты отрез, снова опускается на колени.) Вот он. Режьте! Или меня, или его.

М а х м у т (берет со стола большие ножницы). Гневу моему края нет, жестокости — предела. Я его и только его буду резать — и вдоль, и поперек. А ты, безгрешная душа, вставай и порхай по белу свету, в вольном мире, словно бабочка.

З а м з а г у л ь (воздев руки к небу). За милосердие твое благодарю тебя, о владыка.

М а х м у т. Благодарность принимаю.

З а м з а г у л ь (садится за стол). Давай-ка, Махмут-агай, сядем и поговорим с тобой как мужчина с мужчиной. Откровенно. Я секреты хранить умею, тут я — бездна, тут я — могила.

М а х м у т. И я.

З а м з а г у л ь. У меня к вам во-от столько вопросов!

М а х м у т. Ого! Отвечать нужно стоя?

З а м з а г у л ь (серьезно). Меня протокол не интересует. Садитесь.

М а х м у т (садится). Во-первых?..

З а м з а г у л ь. Во-первых, вы кто — чудак или праведник?

М а х м у т. Я сам. Просто сам.

З а м з а г у л ь. Ответ неудовлетворительный.

М а х м у т. Дальше постараюсь отвечать лучше.

З а м з а г у л ь. Вот и постарайтесь. Думаю, думаю о вас — голова пухнет.

М а х м у т. А ты голове отдых давай.

З а м з а г у л ь. Скажете тоже! Такой человек, на такой должности — и тайком, можно сказать, украдкой, по ночам портняжит — а у меня, значит, пусть голова отдыхает? Вот и сейчас иголку в нитку нижет — глаза сушит, до ломоты в пальцах стежки мечет. (Вздыхает.) На-а, нужда заста-авит! Правду, видно, говорят: высоко место, да оклад невысок.

М а х м у т. Правду. Зарплата невысокая.

З а м з а г у л ь. И детей, говорят, целая ватага.

М а х м у т. Семь ложек враз поднимает.

З а м з а г у л ь. А в ватаге дети и на еду не промах.

М а х м у т. Чисто метут. Только, Замзагуль, этот мой ночной промысел не от нужды, от потребности. Душевной потребности.

З а м з а г у л ь. А если не от нужды… На таком ведь месте сидите.

М а х м у т. Да, там «место», здесь — «ремесло». А ремесло, Замзагуль, оно с судьбой вровень ходит. Забыть ремесло — все равно что корни свои, честь свою забыть.

З а м з а г у л ь. Ладно, положим, не забыли. Теперь-то оно вам зачем нужно?

М а х м у т. Очень нужно. Чтобы с судьбой на равных говорить, — нужно. Чтобы правду мою суета всякая, как моль, не изгрызла, — нужно. Еще нужно, чтобы на том, как ты говоришь, «месте» сидеть и не озираться. И наконец, чтобы сюда вернуться было не страшно. Да хоть завтра! Я ведь туда не сам… не просился — выбрали. А могут (пишет пальцем в воздухе петлю)… и обратно. Ну, объяснить сумел ли?

З а м з а г у л ь. Вы-то сумели. Только я понять не сумела…

М а х м у т. Есть еще у меня мечта, Замзагуль, тайная мечта. Тебе одной говорю.

З а м з а г у л ь. Знаю.

М а х м у т. Что знаешь?

З а м з а г у л ь. Мечту вашу.

М а х м у т. Ты даже мою тайную мечту знаешь?

З а м з а г у л ь. Даже этого не знать? Все старики свой промысел…

М а х м у т. Не промысел, а ремесло…

З а м з а г у л ь. …ремесло своим детям или внукам передать мечтают. Наставничество!

М а х м у т. Ты, Замзагуль, ясновидящая. Из тебя артистка получится…

З а м з а г у л ь. Из меня-то артистка получится, а вот из вашей мечты ничего не выйдет. Это точно!

М а х м у т (искренне огорчен). Ты уж так, одним махом, не рви. Мечта, Замзагуль, материал тонкий. С мечтой надо бережно.

З а м з а г у л ь (беспечно). Ладно, извините. Вы лучше скажите, у кого из ваших детей иголку взять или наперсток надеть палец чешется?

М а х м у т. Может, во внуках страсть проснется.

З а м з а г у л ь. И-и, дядя Пеший Махмут, страсть — она только от пламенного искусства вспыхивает. Это я вам из собственного опыта говорю.

М а х м у т. С опытом спорить, конечно, трудно.

З а м з а г у л ь. И спорить не надо. Портной — иглой колодец копает, утюгом землю пашет. Скука, а не ремесло!.. Вот вы мне скажите: за всю историю во всем человечестве был хоть один, ну один-единственный гениальный или хотя бы великий портной? А если был — кто он? Фамилия, имя, отчество? Где родился, когда родился, кто родители, кто по национальности и так далее и тому подобное?..

М а х м у т (горячо). Был! Имени-звания, роду-племени я не знаю. Но он был! Был такой гениальный портной. Однажды взял он звериную шкуру, разрезал ее каменным ножом и сделал что-то вроде передника, прикрыл свою наготу. Это и есть первый великий мастер нашего дела. Маэстро! (Воздев палец.) И существо, которое до того дня было наполовину животным, стало человеком. Следом за ним и другие то же самое сделали. Так человечество от извечного срама и бесстыдства избавилось. И мы, портные, уже сотни тысяч лет дело того гения продолжаем. Фасоны меняются, а суть остается. Если бы не мы-ы!..

З а м з а г у л ь. Какую интересную историю вы вдруг рассказали, Махмут-агай! Если поглубже вдуматься, наверное, так и было.

М а х м у т. А ты поглубже вдумайся.

З а м з а г у л ь. Эх, Махмут-агай, немножко только задумаюсь, и то уже голова кругом идет. Да-а, рассказали вы историю… Может, все правда, может, все так и было. А что, если бы у того старика голова не сработала, люди так и… это… без всего… и ходили бы? (Смущается.)

М а х м у т. Так и ходили бы.

З а м з а г у л ь. Тьфу, бесстыжие!

М а х м у т. Вот к какому древнему ремеслу ты приобщилась, Замзагуль. Знай цену.

З а м з а г у л ь. Цену-то знаю, да душа не лежит. Мое гнездо в другом лесу.

М а х м у т. Отчего же в свой лес не улетишь?

З а м з а г у л ь. Вот их, бедненьких (показывает на манекены), жалею. Я разговариваю, спектакли с ними ставлю. Каждый из них — большой оригинал.

М а х м у т (с иронией). Оригинальней манекена и быть ничего не может — для понимающего, конечно, человека.

З а м з а г у л ь (недовольно). Ну, хотела я сказать, каждого из них кем хочешь можно одеть.

М а х м у т. А вот человека, как говаривал покойник Гофман, только самим собой одевать нужно.

З а м з а г у л ь. Махмут-агай, а почему это покойники только умные, хорошие слова говорили?

М а х м у т (слегка растерялся). Действительно…

З а м з а г у л ь. А живые и наврут, и обругают, и обидного наговорят. Почему?

М а х м у т. Этому я и сам удивляюсь, Замзагуль.

З а м з а г у л ь. Вот над этим надо будет задуматься поглубже.

Замолкают. Распахивается окно. Врываются голоса.

М а х м у т  и  З а м з а г у л ь, погруженные в свои думы, ничего не слышат.

— Горько! Горько! Горь-ко-о!

— Целуйтесь! Целуйтесь! Крепче! Крепче!

— Целоваться! Встать на стол и целоваться!

Кто-то свистит. Знакомый нам голос начинает песню.

Г о л о с.

Богачиху, ай да брат,

В жены взял Султанмурат!

Перед домом, «чок» и «чок»,

Пляшет новый «Москвичок».

Денежки заплачены!..

Г о л о в а. Дурак! Разве «Москвич» может плясать?

Г о л о с. Ухватиться, как надо, — запляшет. «Уж мы-то? Захотим, не то что «Запорожец», и «Жигули», и «Волга», и даже… и даже «КамАЗ» запляшет. У нас-то? У нас в руках и вселенная запляшет, так запляшет — звезды со стуком ссыплются. Капитал заплачен. (Поет.)

Наш брат Султанмурат

Ест от пуза виноград!..

Г о л о в а. Хватит, говорю, луженая глотка! Дай людям спокойно посидеть, мысль какую-нибудь обдумать.

Г о л о с. Мыслю обдумать? Не дам думать! Вот им, кукиш. (Хихикает.)

Г о л о в а. Беспардонный ты. Невежа. Хам. Как ты надоел! Двадцать пять лет одна и та же песня! Четверть века одно и то же орешь!

Г о л о с. Песня та, слова другие. Масштаб другой. Охват побольше. Только «наш брат» все тот же. (Поет.)

Наш брат Султанмурат…

Г о л о в а. Хватит! Остановись! А не то…

Г о л о с. «А не то» что сделаешь?

Г о л о в а. А не то?.. А не то дом твой подожгу… и дачу.

Г о л о с  вдруг замолкает. Г о л о в а  просовывается в окно.

Прошу прощения. Покой ваш нарушили, думать помешали. Разве хамство так просто уймешь? Сквозь любую щель пролезет. Прошу прощения, извиняюсь. Я ему не брат и не сват, а, так сказать, сотрапезник, за одним столом сидим, один хлеб едим. Вернее — мне от него кусок перепадает. Сам я исключительно культурный человек. Воспитанный! Где уж там поджечь дом. Прошу прощения, извиняюсь. Спокойной вам ночи. (Закрывает окно.)

З а м з а г у л ь. Я вас жалею, Махмут-агай.

М а х м у т. Интересно. За что?

З а м з а г у л ь. Хороших людей я всегда жалею. Так и кажется: вот-вот злые люди погубят их.

М а х м у т. Не бойся. Не настолько я хороший.

З а м з а г у л ь. Вы грустный. Я за все вас жалею — и что грустный, и что хромой, и что лысый. Волосы, они так просто не выпадут. От дум и забот лезут они. (Плачет.) А тут еще, словно юродивый какой, украдкой одежду шьете. Чудаком вас называют, смеются над вами. А мне плакать хочется. Нашли ремесло, тоже мне.

М а х м у т. Замзагуль! Знай меру!

З а м з а г у л ь. Сами вы меры не знаете!

М а х м у т. Я, портной, меры не знаю? Да все мое ремесло (показывает сложенный сантиметр) на мерке держится.

З а м з а г у л ь. Не знаете! Нет чтобы чинно-важно в черной машине разъезжать, свысока на всех глядеть, он же, только случай выпадет, сюда ковыляет. Авторитет только свой роняет! Эх вы, сами себя не уважаете, дядя Пеший Махмут!

М а х м у т. Свысока смотреть — и без меня найдутся.

З а м з а г у л ь. Ну и что ж?

М а х м у т. Если бы я, как ты говоришь, чинно-важно разъезжал, свысока глядел, уважала бы ты меня?

З а м з а г у л ь. Я-то?

М а х м у т. Слезы бы лила, меня жалеючи?

З а м з а г у л ь. Я-то?

М а х м у т. Со мной вот так, как мужчина с мужчиной, говорила?

З а м з а г у л ь. Я-то?

М а х м у т. Ты!

З а м з а г у л ь. Я-то говорила бы, да вы не стали говорить.

М а х м у т. А коли так…

З а м з а г у л ь. Фу! Что ни скажу, все невпопад. Нет, не умею я поглубже вдуматься. А ведь если поглубже задуматься…

М а х м у т. Ну-ка, ну-ка…

З а м з а г у л ь. Если поглубже?.. Вот зайдете вы сюда, прихрамывая на левую ногу, и днем — день, ночью — ночь светлей становится. Какой-то грустный свет исходит… И все так говорят. (Показывает и на манекены.) А без вас тоскливо, хоть сядь и поплачь немножко. Вот только счастья у вас нет.

М а х м у т. Как это нет?

З а м з а г у л ь. Вот так и нет. Счастливые люди беспечные бывают, а вы всегда печальный.

М а х м у т. А в чем оно, счастье?

З а м з а г у л ь. Знаю, но не скажу. Еще смеяться будете.

М а х м у т. Не буду.

З а м з а г у л ь. Все равно не скажу.

М а х м у т. Сама говорила: откровенно, по-мужски поговорим.

З а м з а г у л ь. Не скажу, Махмут-агай, спугнуть боюсь.

М а х м у т (понял). Тогда не говори. Спугнешь — уйдет и обратно может не вернуться. Один раз увидишь, а потом всю жизнь будешь тосковать… Не тот печален, кто счастья не видел, а тот, кто видел, да потерял.

З а м з а г у л ь. Это точно!.. Чего нет — того не потеряешь.

Грубо колотят в дверь.

Он, наверное, Абдулхак. Бедняжка!

Не дожидаясь приглашения, боднув дверь, входит здоровый, лет 20—22, п а р е н ь.

П а р е н ь. Папаша! Мамзель! Привет.

М а х м у т (протяжно). Привет… А как вас величать, разрешите узнать?

П а р е н ь. Знать не надо. Много будешь знать, скоро состаришься.

М а х м у т (вспыхнул, но внешне пока спокоен). Как же мы тогда вам почет окажем?

П а р е н ь. Не оказывай. Стакан дай. Один стакан. Один. (Показывает палец.)

З а м з а г у л ь. Стакан воды?

П а р е н ь. Пустой стакан, бестолочь! Извини за грубость, папаша.

З а м з а г у л ь. Хы!

П а р е н ь. Живей, мамзель. (Кивает на дверь.) Парни там что надо. Ждут. Нехорошо. (Резко.) Кому говорят, мамзель! Пойдем, папаша, четвертым будешь.

Растерянная  З а м з а г у л ь  приносит стакан. М а х м у т  подходит к  п а р н ю. Только тот берет стакан, М а х м у т  вышибает его.

(Спокойно.) Нахал… Вот наха-ал!.. Значит, мы, будто дикари какие, из горла пить должны, а? Невежество. Так только мужики пьют. Пройденный этап. Ты чего так уставился?

М а х м у т. Вон, пакостник!

П а р е н ь (сквозь зубы). Если ты, папаша, сейчас же, на моих глазах, все осколки, до последнего, до крупиночки, не соберешь, — удавлю. Вот так. (Вытянув руки, показывает.)

З а м з а г у л ь. Сейчас я сама подберу. Сейчас… (Начинает собирать.)

М а х м у т. Замзагуль! Не смей!

П а р е н ь. А ну, папаша, поживей! Я спешу. Там ждут.

М а х м у т. Согнуться не могу. Спина не пускает.

П а р е н ь. На колени встань.

М а х м у т. Колени не гнутся.

П а р е н ь. Тогда я сам тебя согну. (Тянется к горлу Махмута.)

М а х м у т  сильным ударом валит его с ног.

З а м з а г у л ь. Ох, здорово! Ох, молодец, дядя Пеший Махмут!

П а р е н ь (пытается встать). Товарищ…

М а х м у т. Не вставай. Все осколки по одному, до последней крошки собери.

П а р е н ь. С виду вроде культурный человек. А сам…

М а х м у т. Поживей! Мы спешим.

П а р е н ь  на коленях подбирает осколки.

П а р е н ь. Вот и верь после этого людям. Такой с виду интеллигентный… Не смотрит, что гость, не смотрит, что ночь… Совсем люди очерствели. (Останавливается.) Сколько осколков, когда же я их все соберу? (Чуть не плачет.) А меня там ждут!..

Свет гаснет.

Примерка

Там же. Прошло две недели. Среди манекенов появился новый персонаж — П е р в ы й  П о р т н о й, бородатый, гривастый, спереди прикрыт куском шкуры. З а м з а г у л ь  с увлечением разучивает по бумажке роль. В другой комнате  М а х м у т — должно быть, за работой.

З а м з а г у л ь (стоит перед стариком Ажмагулом). О великий владыка моей души! Навеки пленивший меня бесстрашный воитель! Слышишь? Днем я твоей покорной рабыней, а ночами страстной, пылкой… Как это — «страстной, пылкой»?.. Верно, «страстной, пылкой»… страстной, пылкой твоей возлюбленной буду… Золотая стрела, пущенная тобой, пронзила мне сердце. Я сражена! Фу! Вместо пяти слов: «Я тебя до смерти люблю» — столько каши намешали. Ну, этот косоглазый Байтура! Чего только не откопает! (Переходит к роли.) О солнцем рожденный мой герой! Ночь-заполночь, в самый глухой час спустись с неба и войди в мои объятия!

Открывается дверь. Входят  И н с а ф  и  М а д и н а. Замзагуль и они не замечают друг друга.

Войди же в мои объятия, возлюбленный мой!

И н с а ф (показывает на манекены). Полон дом людей, а никого нет.

М а д и н а. Инсафчик, сегодня твой язык не нужен, только фигура нужна — костюм примерить.

И н с а ф. Правда ваша.

М а д и н а. Словно что-то знакомое здесь, что-то знакомое…

И н с а ф. Наверное, манекены. Каждый из них на какого-нибудь артиста похож.

М а д и н а (сама себе). О господи, что же это, что же?

Из-за манекенов выходит  З а м з а г у л ь.

З а м з а г у л ь. Инсаф Мисбахович? Вы, словно лев, бесшумно ступаете. Я и не слышала. Здравствуйте!

И н с а ф. Супруга моя. Мадина-ханум.

З а м з а г у л ь. Мадина-ханум… (Кивает.) А я приемщица Замзагуль.

М а д и н а. Знаю. Мы уж тут посмеялись, Инсаф Мисбахович рассказал, как ты его в композиторы великие произвела.

И н с а ф. Правда ваша. В композиторы.

З а м з а г у л ь. Если уж над этим посмеялись, вы, наверное, веселые люди.

М а д и н а. Да. Нам бы только повеселиться…

З а м з а г у л ь. Посидите немножко. Мастер сейчас выйдет.

Садятся.

М а д и н а (кивает на манекены). Тут, я гляжу, целый классический театр.

З а м з а г у л ь. Кроме дедушки Ажмагула и Галяуи-Зайца. А остальные все — классики. Дедушка с Зайцем — чтобы национальную одежду примерять. Они у нас в инвентарной книге как национальные души записаны.

М а д и н а (показывает на Первого Портного). А это кто? Робинзон Крузо?

З а м з а г у л ь. Не-ет! Это самый первый в истории человечества гениальный портной, и он же — самый первый, самый привередливый, самый покладистый клиент.

М а д и н а (беспокойно). Словно я уже была здесь. Давным-давно, в незапамятные времена, когда вот этот дикарь еще жил.

З а м з а г у л ь. Бывает такое… Мне тоже порой кажется, что и я много-много лет назад в Мадриде и даже в Токио была. (Показывает на Кармен и Чио-Чио-сан.)

Бьют часы.

М а д и н а. Как тревожно бьют эти часы…

Из соседней комнаты с перекинутым через руку наметанным пиджаком выходит  М а х м у т. М а д и н а  смотрит на его прихрамывающую походку и покуда не узнает.

М а х м у т. Уважаю тех, кто время уважает. Добрый вечер, Инсаф Мисба… хович… ханум…

Услышав голос, М а д и н а  вздрагивает. Встает с места. М а х м у т  тоже узнает ее, поражен. Пиджак соскальзывает с руки, падает на пол.

Здравствуйте…

М а д и н а (рванулась к нему). Махмут! (Застывает на месте.) Чуяло сердце, недаром… Ты ли это?

М а х м у т. И я и не я…

М а д и н а. Мах-мут…

М а х м у т (берет себя в руки). Давай поздороваемся.

М а д и н а (снова рванулась, снова остановилась, медленно протянула руку). Поздороваемся.

М а х м у т. Здравствуй, Мадина.

М а д и н а (подходит ближе). Здравствуй, Махмут. А ты все так же, день ли, ночь ли, иголкой гору насыпаешь?

М а х м у т, нагнувшись, пытается поднять пиджак, но дотянуться не может, распрямляется.

М а х м у т. Что делать, насыпаешь, коли ремесло такое.

М а д и н а (с жалостью). Бедняжка… Кудри на голове не умещались.

М а х м у т (подхватывает). И нога не хромала.

М а д и н а. Теперь хромает…

З а м з а г у л ь (готова заплакать). Чужую голову и чужую ногу здесь обсуждать не место, ханум!

М а х м у т. Замзагуль!

З а м з а г у л ь. Ладно уж…

М а д и н а. Да-а, жизнь… от нее захромаешь.

М а х м у т. Жизнь не виновата. Сам.

М а д и н а. Ты уж такой… Во всем только сам виноват.

М а х м у т. Конечно, сам. Однажды с трамваем наперегонки бежал. Дорогого мне человека увозил трамвай. Упал, покалечился.

И н с а ф. Ладно еще, совсем не оторвало.

М а д и н а. Инсаф Мисбахович…

И н с а ф. Да-да… Это… вроде как знакомые оказались?

М а д и н а. Инсаф Мисбахович, ты бы поднял костюм-то.

И н с а ф  поднимает пиджак, отряхивает.

З а м з а г у л ь (забирает у него пиджак). Дайте сюда.

М а д и н а. А вот глаза все такие же синие, ни пылинки в них не попало.

М а х м у т (смеется). Когда пыль, я глаза покрепче зажмуриваю.

З а м з а г у л ь. Тоже скажете! Это вы-то глаза от пыли жмурите? Как бы не так!

М а д и н а. Вот, значит, где прошла твоя жизнь. Тот человек, который в трамвае уехал, может, и прав был?

М а х м у т. Может, и так.

И н с а ф. Примечаю я, вы вроде как знакомые оказались, а?

М а д и н а. Проницательный ты, Инсаф Мисбахович.

И н с а ф (вглядывается в Махмута, вздрагивает. Про себя). Так вот кто мне счастливый костюм сшил…

М а х м у т (смущенный его взглядом, снимает с шеи сантиметр, поворачивается к Замзагуль). Ну, ладно… Начнем примерку.

И н с а ф  снимает пиджак. З а м з а г у л ь  надевает на него наметанный.

З а м з а г у л ь. Чуть «с богом!» не сказала.

М а х м у т  со всех сторон обходит, осматривает, одергивает, поправляет, перекалывает иголки, метит мелом.

М а х м у т. Вот так… Здесь немножко поднимем. Здесь надо опустить. Все! Ну, ханум, какие будут замечания?

М а д и н а (не смотрит). Нет.

М а х м у т (Инсафу). Кажется, мы длину рук хотели уточнить? (Меряет руки.) Так и есть. Правая длинней.

И н с а ф (рассеянно). Странно. Может, левая короче?

М а х м у т. Правая длинней.

М а д и н а. Руки руками, а рукава сделай одинаковые.

М а х м у т. Рукава-то по рукам отмеряются. (Инсафу.) А в остальном фигура ваша — мечта портного.

М а д и н а (с намеком на кого-то из них двоих). Если другой мечты нет.

М а х м у т (перейдя на шутливый тон). Решили еще раз женихом и невестой себя почувствовать? Хорошее дело. Завидую я тем, кто чувствами живет.

М а д и н а. Обычай такой.

И н с а ф. Без чувства и обычая нет, Мадина-ханум!

М а д и н а (язвительно). Правда ваша.

М а х м у т. К какому сроку нужно, чтобы не опоздать? Ведь у нас, у портных, семь пятниц на неделе.

И н с а ф. Как вам удобней… А мы к вам приладимся.

М а д и н а. Нет уж, подлаживаться не будем. Там подлаживайся, здесь подлаживайся — все терпение вышло. Через десять дней пусть будет готово.

М а х м у т. Договорились. Через десять дней встретимся снова. Если хотите, можно и раньше…

М а д и н а. Раньше не нужно, вовремя нужно, к сроку.

С в е т  г а с н е т.

Действие второе

Последняя примерка

Приемная в кабинет председателя райисполкома. В приемной женщина средних лет — секретарь  Ш а р и ф а. Звонит телефон. Она берет трубку.

Ш а р и ф а (смотрит на часы). Будет через пятнадцать минут… Ветеран войны, совсем старый… тут в нашем районе… тяжело заболел, он и хотел к нему зайти, навестить его. Если очень срочно, могу дать телефон. Хорошо. (Кладет трубку. Снова звонит телефон.) Скоро будет. Оставьте ваш телефон. Сами позвоним. Почему — неудобно? Наоборот, так гораздо удобней. Как хотите.

Снова звонит телефон.

Да, да. Райисполком. Приемная. Если дело срочное — в любое время.

Снова звонок.

Слушаю. (Записывает.) «К четырем в горком». К кому? Поняла.

Так же, как и в ателье, грустно бьют часы.

(Смотрит на часы, потом на дверь.) Девять часов.

Входит  М а х м у т. Он чем-то расстроен. Хорошо одет, вероятно потому выглядит значительно солидней. На груди депутатский значок. Снимает кепку, кладет на шкаф.

М а х м у т. Здравствуй, Шарифа!

Ш а р и ф а. Доброе утро, Махмут-агай.

М а х м у т. Какие новости?

Ш а р и ф а. В два часа ночи в трамвайном парке был пожар.

М а х м у т. Знаю. Заезжал.

Ш а р и ф а. К четырем часам в горком партии.

М а х м у т. Понятно. Еще?

Ш а р и ф а. Пока больше ничего. Как у Мухаммедьярова дела, Махмут-агай?

М а х м у т. Неважные. Как бы совсем от нас…

Ш а р и ф а. Да-а, болезнь никого не щадит.

М а х м у т. Шарифа, ты меня на полчаса освободи. Срочные бумаги есть, надо посмотреть.

Ш а р и ф а. Хорошо.

М а х м у т (идет к себе, на пороге останавливается). Позвони архитекторам, пусть не к пяти приходят, а к шести. Директору школы Бураншину — к семи.

Ш а р и ф а. Скажу.

Махмут через кабинет проходит в дальнюю комнату. В приемной осторожно стучат, в приоткрытой двери появляется  И н с а ф.

И н с а ф. Разрешите?

Ш а р и ф а. Пожалуйста.

И н с а ф. Спасибо. Мы вдвоем.

Ш а р и ф а. Пожалуйте вдвоем.

Входят  И н с а ф  и  М а д и н а. Бьют часы.

М а д и н а. Все тот же бой часов… (Удивленно и немного растерянно смотрит по сторонам.)

И н с а ф. Извините, а мы туда попали?

Ш а р и ф а. Смотря куда путь держали.

И н с а ф. Здравствуйте. Мы к Махмуту Ильясовичу Юлбердину.

Ш а р и ф а. Вы разве табличку на двери не заметили?

И н с а ф. Не посмотрели. Беда голову пригнула.

Ш а р и ф а. Да радостью поделиться редко сюда приходят… Садитесь. Придется подождать.

М а д и н а. Лишь бы не впустую… А так нам только ждать и остается.

Ш а р и ф а. Если дело правое, просьба справедливая — впустую не будет.

М а д и н а. Слышали — чуткий очень, внимательный, вот и пришли.

И н с а ф. Просьба, она просьба и есть. Просить, ханум, всегда несладко.

М а д и н а (сама с собой). Странно. Даже отчество совпадает. (Громко.) Один Махмут Юлбердин всю жизнь нитку в иголку вдевает, другой Махмут Юлбердин судьбы решает. (Шарифе.) У нас один знакомый портной есть, тоже Махмутом Юлбердиным зовут.

Ш а р и ф а (с еле заметной улыбкой). Есть, говорят, такой портной.

И н с а ф. Очень хороший мастер. Двадцать пять лет назад он мне костюм на свадьбу сшил. Рука у него легкой оказалась. Счастливо прожили. Новая одежда или счастье приносит…

М а д и н а (с легким раздражением). …или счастье уносит.

И н с а ф. Правда ваша. И на серебряную нашу свадьбу шить начал.

Ш а р и ф а (настораживается). Где шить начал? (Сама с собой, недоуменно.) Что он, совсем… уже здесь начал шить?

И н с а ф. В ателье «Дятел».

Ш а р и ф а. Почему же тогда в ателье не пошли?

И н с а ф. Ходили. Уже два раза ходили. Скоро будет готово.

М а д и н а. Инсаф Мисбахович! Оставь ты портного в покое, ему свое место.

И н с а ф. Да-да, правда ваша.

Звонит телефон. Ш а р и ф а  берет трубку.

Ш а р и ф а (смотрит на часы). Позвоните, пожалуйста, через пятнадцать минут. Передам. Есть, двое… (Кладет трубку.)

М а д и н а. Давно работает?

Ш а р и ф а. Кто? Портной? Не знаю.

М а д и н а. Юлбердин. (Показывает на дверь с табличкой «Председатель».) Он.

Ш а р и ф а. Председателем пять лет. До этого заместителем был. (Показывает на наружную дверь.) Семь лет в эту дверь ходит. А вы разве не в нашем районе живете?

И н с а ф. Мы в Средней Азии жили. Только год, как вернулись.

М а д и н а. Беда не грянула, так и начальство не нужно было.

Ш а р и ф а (уяснила ситуацию). Заместитель тоже очень внимательный, очень отзывчивый человек. Только сегодня из отдыха вернулся. Завтра с хорошим настроением за работу возьмется.

И н с а ф. После отдыха человек себя отдохнувшим чувствует.

Ш а р и ф а. Может, ваше дело заместитель решит? Завтра с утра вас первыми и примет.

М а д и н а. Спасибо, ханум. Только нам к самому нужно попасть. Вы уж нас от порога назад не заворачивайте.

И н с а ф. Да-да, пожалуйста. Дело у нас — большое, его только большой человек может решить. Да и не с просьбой пришли…

Ш а р и ф а. За советом?

М а д и н а. Э, ханум! Не такие нынче времена, чтобы за пустым советом ходить, людей беспокоить.

Ш а р и ф а. Что-то я не поняла.

М а д и н а. Пустой совет и старичок-пенсионер задарма даст, а нам поддержка нужна. Защита. Несчастье у нас. Сколько лет жили, беды не знали… (Достает платок.)

И н с а ф. Да. Ваша правда.

В кабинете появляется  М а х м у т. Звонит. Ш а р и ф а  уходит.

М а д и н а (показывает на дверь). Туда войдем, ты свое «да-да» и «правда ваша» забудь, почаще «нет» говори.

И н с а ф. Да-да… ладно.

М а д и н а. Что-то не по себе мне.

И н с а ф. Да-да. Сколько дней — ни сна, ни покоя…

Ш а р и ф а  выходит из кабинета.

Ш а р и ф а. Войдите. Он ждет.

Входят. М а х м у т  стоит возле стола.

М а д и н а. Здравствуйте, Махмут Ильяс… Ильясович… Махмут Ильясович!

М а х м у т. Здравствуйте.

М а д и н а  деревянно протягивает руку. Здоровается. Такими же деревянными шагами идет к креслу, садится, сидит прямо, будто аршин проглотила.

(Растерян.) Простите. Я вас никак здесь не ожидал. Извините… Шарифа намекала на что-то, но я не понял. Растерялся даже вот…

И н с а ф. И мы растерялись. Неудобно получилось. Замзагуль тоже на какую-то другую вашу должность намекала. Оказывается… Кто бы мог подумать…

М а д и н а. Комедия… Зачем ты эту комедию играешь, Махмут?

М а х м у т. Я не играю. Я живу.

М а д и н а. Кто же ты, кем ты живешь?

М а х м у т. Самим собой.

М а д и н а. Нет, Махмут, даже у той одежды, которую ты шьешь, одна сторона — лицевая, другая — изнанка. А у тебя? Где лицо и где изнанка?

М а х м у т. Я ведь не одежда, я человек.

И н с а ф. Авторитетный человек.

М а д и н а. Кто ты — районный руководитель или портной?

М а х м у т. Оба я.

М а д и н а. А который же настоящий?

М а х м у т. Я сам настоящий.

М а д и н а. Так не бывает! Не бывает так! Мы тоже немного пожили, что к чему — знаем. Ты или по юродству, или по умыслу все это вытворяешь.

М а х м у т. По какому умыслу?

М а д и н а. По такому! Таких же, как ты сам, пристыдить хочешь, попрекнуть: дескать, вы какие и я какой. Я прост, я доступен, я демократичен.

И н с а ф. Спорить пристало только людям равного положения, Мадина-ханум.

М а д и н а. Кому она нужна, твоя простота? Те, кто знает, отворачиваются, наверное, и прыскают от смеха.

М а х м у т (просто). Смеются. Смеются над Пешим Махмутом — кто просто тешится, а кто и пыжится.

М а д и н а. А может?.. Даже язык не поворачивается спросить…

М а х м у т. Коли подумала, спроси.

М а д и н а. Может, говорю, оттого портняжить не бросишь, что нужда поджимает?

М а х м у т. И не без этого. Семь ложек враз поднимаем. А тут — какое-никакое, а тоже подспорье.

М а д и н а. Коли правда — вот это уже настоящее юродство! Весь район под тобой, а у тебя другого пути нет, чтобы накормить семью? Другого способа?

М а х м у т (резко). Какого пути? Какого способа?

М а д и н а. Разве нет?

М а х м у т. Нет! Хоть и во главе района — имений да угодий у меня нет, крепостных тоже нет. Вернее, не я во главе района, а район (хлопает себя по темени) у меня на голове. Он мне хозяин.

М а д и н а. И такие слова мы тоже давно знаем.

М а х м у т (с болью). Нет! Не знаете! Если бы знали, над моим ремеслом, над моей честной работой, над моей святой верой, может, не насмехались. Отчего же вы, которые давно и все знаете, если начальство наверху сидит и вниз не спустится, шепчетесь язвительно: «от народа оторвался», «зазнался», «занесся», а спустится он, пешком начал ходить, вы уже хихикаете: «ломается», «в демократию играет», хитрость здесь какую-то видите, умысел ищете. Но хуже всего не это. Хуже всего: когда вы тем, что он пешком ходит, с народом близок, начинаете восхищаться, чуть не в праведники его возводите. А что человек может вести себя просто по-человечески, вы и представить не можете. Вы, которые давно все слышали и давно все знаете! Вот ваш суд.

И н с а ф. Правда ваша. Судить легко.

М а х м у т. Кому легко, кому трудно. Суд суду рознь.

При слове «суд» Мадина и Инсаф тревожно переглядываются.

И н с а ф (потерянно). Правда ваша… (Вспомнил.) Нет…

Пауза. Мадина обходит кабинет, проводит рукой по столу, стульям, по макету района, стоящему поодаль.

М а д и н а. Прости, Махмут, наверное, я просто не хочу понять по-другому… Вот такое твое положение, такой кабинет, такой стол, такие вот стулья, диваны, эти все телефоны — и были моей мечтой. А ты всем будто пренебрегаешь, за старое свое ремесло вцепился. Будто волчонок: его в теплую шапку положили, а он все в свой лес смотрит. Обидно мне, словно ты над моей мечтой издеваешься.

И н с а ф. Так и волчонок, наверное, не зря и свей лес смотрит. Тянется душа на волю.

М а х м у т (без иронии). Правда ваша. Нет воли слаще, чем любимая работа.

М а д и н а. И эти слова, красивые слова…

М а х м у т (неожиданно мягко). Действительно, сколько сразу всяких слов наговорили. Давайте уж без обиды.

И н с а ф. Объясниться не грех.

М а х м у т. Что ж, добро пожаловать! На этот раз, кажется, не на примерку пришли?

И н с а ф. Нет-нет.

М а д и н а. Мы ведь, Махмут, не к тебе, мы к председателю райисполкома пришли.

И н с а ф. Чуткий, сказали, товарищ, отзывчивый…

М а д и н а. Знали бы, что ты, может, и не пришли. Постеснялись бы.

М а х м у т. В этом районе другого председателя пока нет. Присядем, пожалуй. На нашем месте древние сначала садились и, богу помолившись, о здоровье, о житье-бытье расспрашивали. А мы?.. Словно через двадцать пять лет и спросить не о чем.

Садятся. Распахивается окно. Врывается шум все той же свадьбы. Крики:

— Горько!

— Горько!

— Целуйтесь!

— Целуйтесь!

Звон бьющейся посуды.

Г о л о с.

«Волгу» с дачей, ай да брат,

В жены взял Абдулмурат.

Эх да, с нынешнего дня

Все начальство нам родня!

Денежки заплачены!..

Г о л о в а. Извините. Тысячу извинений! (Поющему.) Чтоб ты подавился! Чтоб ты лопнул! Хам! Нахал! Невежа! Двадцать пять лет борюсь с ним, одолеть не могу. Пакостник! Я ему не брат и не сват, только, как говорится, сотрапезник. Из одного, так сказать, котла едим. Ушел бы, бросил его, чтоб ему пусто было, но котла бросить не могу! На этот раз ваше окно поплотней закрою. Ни ветер его, ни сам черт не откроет. Приношу свое тысяча первое извинение. Надеюсь, вы оцените мою воспитанность. (Закрывает окно.)

Пауза.

М а д и н а. Нас в этот кабинет беда привела. Извини, внезапная встреча рассудка лишила, весь ум отбила. Сорвалась я. Сама не знала, что говорила.

М а х м у т. Да и я большого гостеприимства не оказал.

М а д и н а. В надежде на защиту и милосердие пришли мы сюда.

И н с а ф. Судьба наша — в ваших руках.

М а х м у т. От несправедливости защитить я готов. Но так легко свою судьбу в мои руки отдавать не спешите.

И н с а ф. Так уж говорится.

М а х м у т. Я вас внимательно слушаю, Мадина Даяновна… Инсаф Мисбахович…

М а д и н а. И отчества моего не забыл.

М а х м у т. И отчества не забыл. (Инсафу.) Слушаю.

И н с а ф. Беда — со мной.

М а х м у т. Тогда вам и слово.

И н с а ф. Начну немного издалека.

М а х м у т. Как удобно, так и начинайте.

И н с а ф. Спасибо. Как мы с Мадиной-ханум из дальних краев вернулись, начал я работать на заводе товарища Ялаева главным бухгалтером.

М а х м у т (настораживается). Завод Ялаева?.. Разве такой заводчик есть?

И н с а ф. Так уж в народе говорят. Наступил конец квартала. Вызвал меня Ялаев и ткнул пальцем в отчет. «Вот сюда… и вот сюда надо две маленькие цифры вписать…»

М а д и н а (вспышка раздражения). Ты, конечно, тут же «правда ваша» сказал!

И н с а ф. Нет, я сказал «нет». Наотрез. Поначалу… «Чего-о?!» — заорал тот, я думал, оба глаза у него выкатятся. «Ты чего, — говорит, — до сих пор костяшками в божьей конторе щелкал? Сколько раз ангелы поцеловались, подсчитывал, на баланс брал, дебет-кредит выводил? — говорит. — Никогда ни одной цифре в конце квартала хвост да гриву не наставлял?» Я возьми да и скажи: «На прежней работе всяко бывало, — говорю, — но как домой вернулся, зарекся, на родной земле клятву дал». Тот вдруг на уговоры перешел: «Я ведь твою клятву и твой зарок рабочим вместо премии раздать не могу, уважаемый Инсаф… как вас там… Мисбахович, — говорит. Неужто вы такой бездушный, я бы даже сказал, безжалостный человек? Вы же тысячу людей премии лишаете, рабочий народ по натруженным рукам бьете, куска его лишаете. Впрочем, — говорит, — что вам, пришлому, честь завода, интересы рабочего класса — есть ли они, нет ли их…» Нехорошо так посмотрел на меня. Я вконец растерялся. Взял карандаш и две цифры, какие он сказал, своей рукой и вписал. А там и полугодие завершилось и уже годовой отчет подошел. Сколько директор скажет, столько и приписывал… Я всегда перед начальством теряюсь. Даже на собраниях: выйду на трибуну, а стоять спиной к начальству стесняюсь. Так боком и держу речь. «В зал говори!» — кричат из зала. А что он, зал? Покричит и затихнет…

М а д и н а. Как ты на трибуне стоишь, нужно ли здесь?

И н с а ф. Правда ваша.

М а х м у т. Опять «правда ваша»?

И н с а ф. Да-да, правда…

М а х м у т (внезапно вспыхнув). «Правда ваша», «правда ваша», «правда ваша!» Откуда это бесконечное «правда ваша»? А ваша-то, ваша правда где? Может, вы, Инсаф Мисбахович, так «правдой вашей» и родились? Или уже потом таким выросли?

И н с а ф. Я-то?

М а х м у т. Вы.

И н с а ф. Каким я родился, я, товарищ Юлбердин, не помню, а вот что рос я мальчиком — смышленым, живым, как говорится, крепкоголовым — помню хорошо. Как вспомню — плакать хочется.

М а д и н а. Только и осталось в воспоминания пуститься…

И н с а ф. Я, Мадина-ханум, на вопрос отвечаю.

М а д и н а. Других вопросов полно, на них тоже придется ответить.

И н с а ф. Пусть. Какой вопрос раньше задан, на тот прежде и отвечать нужно.

М а д и н а. Инсаф Мисбахович, удивляешь ты меня…

И н с а ф. Спасибо, что спросили, товарищ Юлбердин. Говорят, в кои-то веки и незаряженное ружье выстрелит. Расскажу.

М а д и н а. Инсаф!

И н с а ф. Но однажды там, где другой бы согнулся и потом выпрямился, я сломался. С хрустом переломился. Видать, из твердой породы был. Сломался, товарищ Юлбердин! В «правду вашу» превратился.

М а х м у т. Кто сломал? Когда?

И н с а ф. На этот ваш вопрос мой ответ будет долгим.

М а д и н а. Инсаф! (Кивает на Махмута.) Время ведь не только наше.

М а х м у т. Время — ваше. Рассказывайте.

И н с а ф. Давно это было. Я тогда учился в пятом классе. Готовили нас приветствовать передовиков района. Я должен был подойти к краю сцены и крикнуть в зал всего четыре слова: «Мы пойдем дорогой отцов!» «Не пойду и не скажу!» — отказался я наотрез. Тут целая буря поднялась. Вожатая к классной руководительнице побежала, классная руководительница к завучу, завуч к директору. Сняла каждая с меня стружку сколько положено, и наконец, уже всего обструганного, перед директором поставили. И уговаривал, и угрожал директор. Я крепко на своем стоял: «Нет, не пойду! Нет, не скажу!» — твердил я. «Тогда сейчас же вызовем твоего отца!» — сказал директор. У меня дыхание перехватило, голова закружилась. «Пойду, скажу…» — прошептал я. «Вот и хорошо, и всегда таким послушным, таким покладистым будь», — похвалил меня директор и по спине похлопал. Жесткая была рука, увесистая. А на слете я вышел и четко, отрывисто крикнул: «Мы пойдем дорогой отцов!» Крикнул, убежал за кулисы и так там плакал, по полу катался! Как раз тогда моего отца за кражу государственного имущества на четыре года посадили в тюрьму. С тех пор стал я говорить готовыми словами и «правду вашу» прибавлять. Даже на собраниях начинаю с того, что к предыдущему оратору присоединяюсь. Вот какой я человек. Сумел объяснить?

Пауза. Тем временем  М а д и н а  несколько раз открывает и закрывает сумку, что-то ищет.

М а х м у т. Объяснить сумели. Если я вас правильно понял…

И н с а ф. Пожалуйста, поймите…

М а х м у т. Если я правильно понял, вы вину свою признаете?..

И н с а ф. Вину мою и без меня уже признали. Суда ждем.

М а х м у т. Кто признал?

И н с а ф. Комиссия. Специальная комиссия.

М а д и н а. Может, еще не поздно?

М а х м у т. Поздно. Комиссию на завод я послал. Сигналы были.

Растерянность. Пауза.

М а д и н а. Ты, опять ты. Всюду ты! Что за чертов круг! Куда ни ткнемся — ты. Нет, нет! Не чертов круг. Это жизнь так кругами ходит. Сама нас к тебе, к защитнику, к спасителю, привела. Спаси, защити, Махмут! Все в твоих руках. Отпусти грехи, отведи беду!

М а х м у т. Тут не беда, Мадина, тут преступление.

М а д и н а. Все равно спаси! В твоей воле, в твоих руках!

М а х м у т. Не моли так, Мадина. Ты меня знаешь. Я не изменился.

М а д и н а. Пусть! Пусть не изменился, все равно молю!

М а х м у т. Простите, я вам голую правду скажу, без прикрас: взять Мисбахова под защиту — бесчестно и несправедливо. Несправедливо и бесчестно. Его судьба не в моих руках, а в руках закона.

М а д и н а. Честь… справедливость… закон… И чего вы, такие насквозь честные, насквозь справедливые, этой самой честью весь мир пугаете, в страхе держите? Ею, как пенсионер палкой, грозитесь, грозитесь, грозитесь… А мы кто? Людей грабим, чужое отнимаем? Дармоеды мы, захребетники? Мы — общественность. Никому не угрожаем, никого не объедаем, живем, как время велит, как нужда подскажет. Мы — большинство. А вы большинством править хотите… Приписка, видите ли! Золотые горы он себе приписал! Зарок свой забыл, клятву свою преступил, для народа старался. Ради завода! Ради коллектива!

М а х м у т. Весьма пламенно ты выступила, Мадина.

М а д и н а. Пускай! Не только вы, мы тоже лозунги кричать умеем.

И н с а ф. От пустого крика и горло надсадить можно.

М а д и н а. Этим пустым криком кое-кто всю жизнь кормится.

И н с а ф. Политики касаться не будем, Мадина-ханум, не нашего это ума дело.

М а х м у т. Сидел я, слушал тебя, Мадина, самый виноватый здесь, никак, я оказался?

М а д и н а. И ты виноват! Они все под твоей рукой. (Показывает на Инсафа.) И Ялаев под твоей рукой.

М а х м у т. И все же их греха на себя не возьму. Хотя, кажется, от наказания и мне кусок отвалят.

М а д и н а. Как отвалят? Морально? На вид поставят или выговор вынесут? По мне если, пусть хоть сотню вынесут.

М а х м у т. А по мне, и одного много. У меня, Мадина, пятеро детей. Я им в глаза прямо должен смотреть — каждый день, каждый час.

М а д и н а. Детей-то разве пятеро только?

М а х м у т. По нынешним временам и того немало.

М а д и н а. На одного меньше посчитал, Махмут.

М а х м у т. Как это?

М а д и н а. Так вот. На одного меньше.

И н с а ф (вскакивает, пытается остановить ее). Мадина-ханум!

М а д и н а. Молчи, Инсаф! Ты ничего не знаешь. Ты ему тут про свою жизнь…

И н с а ф. Я знаю. Я все знаю. Я его в прошлый раз узнал.

М а д и н а (изумленно смотрит на него, потом резко поворачивается к Махмуту). Так вот, если шестой твой ребенок, глядя тебе в глаза, молить будет? Если он потребует?

М а х м у т. Кто потребует? Чего?

М а д и н а. Если шестой ребенок твой прощения, защиты, спасения попросит?

М а х м у т. О чем ты говоришь, Мадина?!

М а д и н а. Вон там в углу (показывает на Инсафа) один смирный, терпеливый, покладистый человек сидит. Инсаф Мисбахович Мисбахов это. Он, этот человек, твоему сыну, который у меня в чреве был, стал отцом. Даже чей он, не спросил, своим принял. Любил, заботился, растил, человеком сделал.

М а х м у т. Где он?

М а д и н а. Далеко. (Достает из сумочки две фотографии.) Вот, взгляни, на одной — ты в молодости, на другой — твой взрослый сын. Такой же, как ты, кудрявый, с ясными синими глазами. Красивый и даже умный. Ну, который кто — различишь? Порой я сама сразу различить не могу.

М а х м у т (берет обе фотографии, застывает пораженный). Что за наваждение…

М а д и н а. Сумасбродная женщина я, двадцать пять лет твою карточку при себе носила. От Инсафа даже не прятала. Двадцать пять лет эти твои глаза и преследовали, и защищали меня. Покоя лишали, совесть мучили. Изорвать бы и выбросить. Не изорвала, не выбросила. Один бы раз Инсафу закричать: «Забудь!» — один бы раз ногой топнуть. Не закричал и не топнул. Вот и вышло все как в тяжелом сне. В жизни не подумала бы, что когда-нибудь эти карточки покажу тебе. Никогда в жизни…

М а х м у т. Выходит, ты у меня не только себя отняла, но и сына.

М а д и н а. Да, отняла… А ты, почему ты отпустил нас? Почему не уговорил? Почему не приказал? Не отругал? Не избил, наконец? Ты же боксер был… Может, покуда на ноги вставала, и одумалась бы. Что-нибудь другое в голову взбрело. Зачем ты отпустил нас? Зачем не удержал?

М а х м у т. Не умел… не сумел…

М а д и н а. Почему отпустил? Почему рядом с трамваем семенил? Почему вперед не забежал и поперек рельсов не лег?.. А после, почему после не искал меня? Я же тебе нужна была. Ты без меня жить не мог.

М а х м у т. Я тебе не был нужен…

М а д и н а. Разве мы, глупые женщины, знаем, что нам нужно? Только во мне одной десять женщин живут и меж собой грызутся. Поди знай, которой что нужно. Хоть бы один из вас взял этих десять твердой рукой в один ком, в одну плоть, в одну душу сжал и слепил. Хоть бы один из вас, — нет, не смог, не слепил. Бог женщину ниткой сотворил, а мужчина ее в клубок смотать должен. Ушла я от тебя, Махмут, и не каялась. Не каялась, но мучилась. Всего лишь мучилась. Не каялась. Если бы я тогда не ушла, ты потом, может, сам меня бросил. Вижу, оба мы не изменились.

М а х м у т. Я ждал тебя. Долго ждал… (Показывает фотографию.) Как зовут?

М а д и н а. Максут.

М а х м у т. Максут Махмутович…

И н с а ф. Извините, Инсафович… Максут Инсафович.

М а х м у т. Наверное… пожалуй что так.

М а д и н а. Вот ради него, ради сына своего, ради Максута, ты Инсафа Мисбаховича Мисбахова должен от беды спасти.

М а х м у т (не может оторваться от фотографии). А я тебя, Максут, еще даже не видел. Вот сейчас поставим тебя посередине, и начнется торг. Будь ты Максутом Махмутовичем, как бы ты к этому отнесся?

И н с а ф (срывается с места). Нет, товарищ Юлбердин, мой сын Максут никогда Махмутовичем не будет. Нет у меня сына, чтобы с кем-то делиться. (Забирает карточку из рук Махмута.) Максут Инсафович Мисбахов, да, Максут Инсафович Мисбахов себя товаром в купле-продаже выставлять не позволит. И я не позволю! Ребенка не троньте! Да вы что, люди! Чтобы я… это же все равно что срам свой Кораном прикрывать. Думаете, мягкий да покладистый, так, значит, и вовсе честь потерял? Должен ведь когда-нибудь человек с самого себя спросить по всей строгости… совести хотя бы. Вот я и спрашиваю. Сам себя к ответу призываю. На собственный суд и расправу.

М а д и н а (мягко). Подожди, подожди, Инсаф.

И н с а ф. Не подожду. Я себя не за приписки — это дело закона — я себя за трусость, за безволие, за соглашательство, за «правду вашу» на суд тяну. Позорный приговор выношу. (Чуть спокойнее.) Да и приписок в моей жизни было немало. Одна сережка у тебя в ушах, Мадина-ханум, настоящая, а другая — приписка. Одно колечко на пальцах у тебя настоящее, а другое — приписка. У меня на одной ноге ботинок настоящий, на другой — приписка. На одно честное — одно бесчестное. (С усмешкой.) Баш на баш… Товарищ Юлбердин!

М а х м у т (вскидывает голову). А?

И н с а ф. До сих пор я для вас не существовал. Пускай и впредь так же останется. Считайте, что мы к вам не приходили. Весь свой век меж правдой и ложью живу, устал я. Очень устал. Вы счастливый: хоть и два дела у вас, хозяин один — ваша совесть. Зря мы вам про своего сына сказали, только душу вам смутили. Простите, неудобно получилось.

М а х м у т. Да, неожиданно получилось. Если я очень попрошу…

И н с а ф. И без просьбы понимаю. Пожалуйста. (Отдает ему карточку Максута.) Мой единственный сын — кровь ваша, но душа моя. Единственная моя на свете опора…

М а х м у т. Спасибо. (Свою карточку машинально протягивает Мадине.)

М а д и н а. Пусть и эта у тебя остается.

Пауза.

М а х м у т. Ваше дело, Инсаф Мисбахович, я тщательно, со всем вниманием…

И н с а ф. Не беспокойтесь. Был грех, пусть и кара будет.

М а д и н а (долго стоит неподвижно). На этом все. Ни встреч, ни расставаний больше не будет. Ну, простимся, Пеший Махмут! Пеший… конный Махмут… Так ты на аргамака своего и не сел, так и водишь на поводу… (Делает к нему шаг, но резко поворачивается, идет к выходу.)

И н с а ф (подходит к Махмуту, кланяется). Мы с вами, товарищ Юлбердин, выходит, не встречались, только лишь расстались. Будьте здоровы.

С в е т  г а с н е т.

Расчет и чаевые

Ателье «Дятел». Вечер. В кресле сидит  М а х м у т, то ли задремал, то ли задумался; на шее у него, как обычно, висит сантиметр. Нет, не задремал — думает.

М а х м у т. Уходя, Мисбахов прощения попросил: «Наверное, — говорит, — душу вам смутили…» Сколько лет сердце ныло. Беспрерывной тоски вот кто, значит, причиной был. (Достает из нагрудного кармана фотографию.) А теперь этой боли вовсе конца не будет. Но все же есть на белом свете еще один мой человек. Не-ет, я не потерял, я нашел. Он же есть! Дышит, живет… (Вздыхает.) А вот про меня… что я на свете живу, дышу — он не узнает никогда. Они не скажут… Мы не скажем.

Тихо стучат в дверь. М а х м у т  не слышит. Как и давеча, бьют часы. Снова стук в дверь.

Войдите!

Входит  п а р е н ь, который приходил в первом действии.

П а р е н ь. Можно?

М а х м у т. Можно, коли вошли уже.

П а р е н ь. Спасибо.

М а х м у т. С кем имею честь?

П а р е н ь. Если забыли, то и напоминать стыдно.

М а х м у т (приглядывается). Стакан нужен?

П а р е н ь. Не-ет…

М а х м у т. А что нужно?

П а р е н ь. Прощения нужно, отец. И еще благословение…

М а х м у т. Я не святой отец, грехи отпускать и благословение раздавать. Я портной.

П а р е н ь. Это я знаю… да ведь… Обидел я вас тогда. Из себя рисовался — удалой, дескать, лихой парень. «Папаша, мамзель…» Своего ума нет, так и занял не там. За науку спасибо, отец. На пользу пошло.

М а х м у т. А хватило?

П а р е н ь. Хватило. В самый раз.

М а х м у т. Так в чем же дело?

П а р е н ь. Сказать прямо, я, отец, на большую стройку еду. Вчера вечером сюда приходил, в окнах темно было. Через два дня уезжаю.

М а х м у т. Поезжай. Это хорошо.

П а р е н ь. Мне так просто уезжать нельзя. Я ведь не за длинным рублем… я туда человеком стать еду.

М а х м у т. А это — совсем хорошо.

П а р е н ь. Да нет, пока не очень. Ваше прощение нужно. Я всех, кого обидел, одного за другим обошел. Шестеро простили, один прогнал, один в командировке. Теперь вот к вам пришел. С головой, кругом виноватый, в такой дальний путь выходить нельзя. Простите меня, а?

М а х м у т. Ты, брат, всерьез это говоришь или только придуриваешься?

П а р е н ь. Всерьез говорю, отец. Очень даже всерьез. Мне, прежде чем на новую дорогу выйти, хорошенько очиститься нужно. Я и зеленому змию голову свернул. Честное слово!

М а х м у т (улыбается). Ну, человека с такими благими намерениями не благословить нельзя.

П а р е н ь. А вы без смеха благословляйте. По-настоящему, от души…

М а х м у т. Зовут-то как?

П а р е н ь. Робеспьер.

М а х м у т. Робеспьер?

П а р е н ь. Мой отец во Франции воевал, в партизанах. В семьдесят пятом умер. Осколок до сердца дошел…

М а х м у т. А мой отец в Венгрии похоронен. Я туда в шестьдесят первом году ездил, могиле его поклонился… На озере Балатон, на высоком берегу лежит. За могилой смотрят, все время в цветах.

П а р е н ь. Чтят, значит…

М а х м у т. В таком разе, оба мы с тобой солдатские сыны — ты и я!

П а р е н ь. Солдатские сыновья, отец!

М а х м у т. Тогда вот что: нам с прощениями да благословениями возиться не с руки. Надо только свои обещания, данную клятву по-солдатски твердо, как наши отцы, держать. Вот и у самого давеча «честное слово» выскочило.

П а р е н ь. Правильно выскочило.

М а х м у т (протягивает руку). Твердо?

П а р е н ь. Твердо, отец, твердо! Честное слово, твердо!

М а х м у т. Ну, счастливого тебе пути!

П а р е н ь. Спасибо, отец! Твердо!

М а х м у т. Удачи тебе, Робеспьер!

П а р е н ь. Робеспьер Туктамышев. (Выходит.)

М а х м у т. Кого только на этом свете нет… Даже Робеспьер Туктамышев есть. А ведь неплохо звучит — Робеспьер Туктамышев…

М а х м у т  уходит в другую комнату, в глубь сцены. Некоторое время сцена пуста. Вбегает  З а м з а г у л ь.

З а м з а г у л ь. Уф! Со стыда умру! Кто бы мог подумать, что до такого часа доживу! Кто бы мог подумать! С высокой башни искусства — уже все, думала, уже все, уже залезла! — и вдруг прямо вниз полетела. Сломались крылья моего таланта. Оба крыла сразу, под самый корень. (Манекенам.) На вас глядя, мечтала, на вас глядя, с ума сходила. А вы обманули меня… Может, вы совсем не из того божественного рода, не из той небесной породы, притворяетесь только? Может, вам только кажется, что вы из другого, из волшебного мира сюда явились, сами себя обманываете? Только понарошку живете… Бедные вы мои! Есть среди вас хоть одна счастливая душа? Хоть одна? Чио-Чио-сан, может, ты счастлива? Или ты, Кармен? Или ты, Дездемона? О твоем счастье, Дон-Жуан, и говорить не стоит, а не то я бы сказала! А ты, дедушка Ажмагул, ходишь, придуриваешься, — вот и вся твоя радость. А ты, наш дикий предок? Может, хоть ты был счастлив, а?.. Мечты погасли, надежды разбиты. (Сдирает одежду с манекенов, с одного за другим.) Все, кончилась игра! Начинается работа! Работа! Завтра же я вас по-человечески одену. И тебя! И тебя! И тебя! И тебя! (Останавливается перед Первым Портным.) А тебя — не трону. Так и стой, людям в укор. Ты никого не обманывал. Потому что не играл. (Срывает с Дон-Жуана шляпу и плащ.) Не ли-це-дей-ство-вал!

Входит  М а х м у т, смотрит в удивлении.

М а х м у т. Это что еще за ночной стриптиз?

З а м з а г у л ь. А?.. Что, агай?

М а х м у т. Зачем ты их раздела, говорю?

З а м з а г у л ь (кладет голову ему на грудь и плачет). Пропала головушка, Махмут агай! Все пропало! Кончилась игра. Погасли мечты, погасла рампа. Сегодня я с самой высокой, самой святой из башен — с башни искусства вверх тормашками полетела.

М а х м у т. А высоко ли взобралась?

З а м з а г у л ь. Очень высоко.

М а х м у т. Голова закружилась?

З а м з а г у л ь. Нет, не закружилась. Косоглазый Байтура столкнул. Взашей меня выгнал. «Чтоб, — говорит, — духу твоего больше в театре не было! Вместо того, — говорит, — чтобы как у автора, по написанному играть, ты все по-своему выворачиваешь, отсебятину несешь. Если, — говорит, — такая умная, садись и сама пьесу пиши». Еще и крикнул вслед: «Ты лучше свое портняжье дело знай!»

М а х м у т. Ты, Замзагуль, будешь артисткой. Настоящей артисткой.

З а м з а г у л ь. Да-а… Это вы, чтобы утешить, говорите…

М а х м у т. Я знаю, что говорю.

З а м з а г у л ь. Откуда знаете?

М а х м у т. Бес в тебе сидит. Бесенок лицедейства. Наплевать нам на этого косоглазого Байтуру.

З а м з а г у л ь. На него наплевать нельзя, он — ре-жис-сер!

М а х м у т. Тогда мы ни на кого плевать не будем, а возьму я тебя за руку и в институт искусств, прямо к Загиру Исмагилову отведу.

З а м з а г у л ь. Ой, Махмут-агай! Ведь крылья моего таланта с треском сломались, под самый корень! Я решила — с завтрашнего дня швейному делу начну учиться…

М а х м у т. Сломанное — заживет.

З а м з а г у л ь. Правда, Махмут-агай?

М а х м у т. Заживет. А толковой портнихи из тебя все равно не получится. Портной — это тебе не просто артист, это художник!

З а м з а г у л ь. Голова кругом! Режиссер гонит: в портнихи иди; портной говорит: артисткой будешь. Куда мне теперь податься? Ведь мне уже восемнадцать лет. Восемнадцать! Даже немножко девятнадцатый…

М а х м у т. А моему старшему сыну — двадцать четыре. Скоро двадцать пять будет. Геолог. Он далеко. Золото ищет.

З а м з а г у л ь. Находит?

М а х м у т. Уж коли ищет, конечно, находит. Вот карточка.

З а м з а г у л ь (берет фотографию). Ой, какой красивый! Почти как Абдулхак!

М а х м у т. На меня похож. Такой же кудрявый.

З а м з а г у л ь (прыскает со смеха). Тоже скажете! Такой тут один кудрявый!..

М а х м у т (сухо). В молодости, имеется в виду.

З а м з а г у л ь. А-а, в молодости. Тот дядя… Мисбахов, тоже от меня кудрявого портного требовал, вынь да положь. Оказалось, он вас молодого искал.

М а х м у т (вспомнил). Мисбахов… (смотрит на часы.) Видно, сегодня уже не придет… И костюм его я куда-то повесил, никак найти не могу.

З а м з а г у л ь. Он больше не придет.

М а х м у т. Как? А костюм?

З а м з а г у л ь. Еще вчера днем забрали.

М а х м у т. Недошитый костюм?

З а м з а г у л ь. Как есть, недошитый. Оказывается, им вдруг уезжать нужно, далеко куда-то.

М а х м у т. Кто приходил?

З а м з а г у л ь. Жена его. Чем-то очень расстроена была.

М а х м у т. Ничего не сказала?

З а м з а г у л ь. Сказала. (Из ящика стола достает конверт.) Вот, шестьдесят рублей денег оставила. И сказала: «Сорок пять рублей за работу, а пятнадцать — портному». С нажимом так сказала: портному.

М а х м у т  застывает на месте.

Возьмите, Махмут-агай!.. Вот!..

М а х м у т. Ты пока их, Замзагуль, сунь обратно в конверт и положи в ящик стола. В какой-нибудь праздник мы на эти деньги, без остатка, шампанского накупим, такой пир на всех закатим, все ателье «Дятел» ходуном ходить будет…

З а м з а г у л ь. «Праздник, — говорит, — пир закатим». А у самого оба глаза тоской полны… Не-ет, до праздников еще далеко.

М а х м у т. А мы, если затоскуем, Замзагуль, если заноет сердце, невтерпеж станет, сами себе праздник придумаем. Без праздников жить нельзя. Нельзя без праздников, Замзагуль!

З а м з а г у л ь. А нельзя — так и не будем. Веселиться будем!

М а х м у т. Веселиться будем!

З а м з а г у л ь. И петь будем?

М а х м у т. И петь будем.

З а м з а г у л ь. И плясать будем?

М а х м у т. И плясать будем!.. Ноги от радости сами понесут. Вот так!

Играет музыка. Они сначала медленно, а потом пляшут все быстрее и быстрее.

З а м з а г у л ь. Вот так! Вот так!

М а х м у т. И вот так! И вот так!

З а м з а г у л ь. И вот так! И вот так! И вот так!

Вместе с ними пускаются в пляс полуголые манекены. В окне появляется и застывает в изумлении  г о л о в а. М а х м у т  и  З а м з а г у л ь  сквозь слезы смотрят друг на друга, смеются.

С в е т  г а с н е т.

Виктор Астафьев

ПРОСТИ МЕНЯ

Драма в двух действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

М и ш а  Е р о ф е е в, 19 лет.

Л и д а, медсестра, 18 лет.

С м е р т ь.

М а т ь  Л и д ы.

А г н и я  В л а с ь е в н а, главврач госпиталя.

П а н а, медсестра.

Н я н я.

Д в а  с л е п ы х  м а л ь ч и к а.

А ф о н я  С и д о р о в.

М а т р е н а, жена Афони Сидорова.

К а т я }

А ф о н я-м л а д ш и й }

В а н я } дети Сидоровых.

С т а р ш и н а  Ш е с т о п а л о в.

Р ю р и к.

В о с т о ч н ы й  ч е л о в е к.

П о п и й в о д а.

С т а р и ч о к-ф и л о с о ф.

П о л к о в н и к.

Д в а  с о л д а т а-р а з г и л ь д я я, несколько  р а н е н ы х  б о л ь н ы х  и  с а н и т а р о к.

И г р о к.

Б о л е л ь щ и к.

Действие первое

Картина первая

Полное затемнение. Тишина. Постепенный нарастающий раскат грома, и вместе с грядущим громом во всю мощь, как обвал: «Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой…» Отдаляется, глохнет песня. На нее наплывает хаос звуков: крики, морзянка, взрывы, свист пуль, вопль мин, удар по железу. Но над всем этим преобладает один какой-то пронзающий все тело, сердце, звук, похожий на звон дисковой пилы, режущей металл. Отчетливей, внятней слышны крики: «Огонь! Огонь! Бей его, падлу! Бей! Огонь и дым! Зависла!.. Мина зависла! Вот зараза! Вот зараза!»

Разгорается свет, выявляя койки, палату, посреди которой стоит стол. За столом, возле керосиновой лампы, прикрытой газетным абажуром, сидит  д е в у ш к а  в белом халате. Читает. Темнеет квадрат окна. В этом квадрате неровными жилами переплелись ветви дерева. В палате продолжается война: «Огонь! Огонь! Пр-рицел четыре! Трубка шесть…» Вдруг громко и отчетливо: — Хочешь жить — копай землю! — В углу на койке подскакивает огромная фигура в белье.

Д е в у ш к а (читавшая газету). Вы что, Шестопалов?

Ш е с т о п а л о в. Ничего, Лида, ничего. Война снится. Все война… Как Афоня?

Л и д а. Спит пока. Снотворное действует, Но вообще-то…

Ш е с т о п а л о в. Ах ты… Не уберег мужика! Не уберег… И все отделение угробил… Ах ты… Нельзя на войне промахиваться никому, разведчику и подавно. А-а-ах…

Л и д а. На войне кто не воюет, тот, наверное, и не ошибается.

Ш е с т о п а л о в (смотрит на нее удивленно). Так оно… Да вот тут-то, тут-то согласья нет. Я мог, мог… Внимательней, собранней надо быть. А-ах ты… Как там молодежь-то?

Л и д а. Тоже спят. Вертятся только без конца.

Ш е с т о п а л о в. Воюют. Тоже воюют. Мишка, сибирячок-то, после операции как?

Л и д а. Все прекрасные слова высказал. Отошел. Спит. (Встрепенулась, что-то заметив.) Одну минуточку, товарищ старшина, одну минуточку. (Вытягивает шею, всматривается.) Ну так и есть! Только отвлекись, забудься, она уж тут как тут!

В противоположном углу палаты высвечивается койка. Возле койки  М и ш и  Е р о ф е е в а, облокотившись на спинку, стоит  С м е р т ь, и меланхолическая улыбка трогает ее смазливое лицо с накрашенными губами. Смерть одета в черное диковинное платье, подол которого, разделенный на широкие ленты, антрацитно сверкает, по нему искрят ночные звезды.

М и ш а. Ты кто?

С м е р т ь. Смерть.

М и ш а. Чья?

С м е р т ь. Пока не разобралась спросонья.

Подбегает  Л и д а, загораживает собой больного.

Л и д а. Пошла отсюда! Пошла вон!

С м е р т ь. Чего-о-о?! Ты, пташка…

М и ш а. Сказано тебе — катись! Сталыть, катись колбаской!

С м е р т ь. Грубиянишка! (Треплет Мишу за щеку.) При девушке, при милосердной сестре такие выраженья! Эх-хе-хе! Охамеешь с этой солдатней! Ну ладно, покедова! Я, кажется, койкою ошиблась. (Поет.) Что-то с памятью моей стало… (Вздыхает.) Считаю с вечера, считаю — и ошибусь голов на тыщу. Работы гибель! (Целует пальчики.) Гуд-бай, как говорится на одном острову… (Передвигается от койки к койке, напевая.) А умирать нам рановато, пусть помрет лучше дома ж-жена!

М и ш а. Вот распустилась, зараза, за войну! Во обнаглела!

Л и д а. Уж распустилась так распустилась! Властвует!

С м е р т ь (склоняется над Афоней Сидоровым). Как ты тут, болезный? Не сподобился еще?

А ф о н я (слабо борется со смертью). Уйди! Уйди! Креститься начну… Матюгом покрою…

С м е р т ь. Напугал! Я этих матюгов перетерпела-а-а! И в таких-то условиях женщина работай!..

А ф о н я. Какая ты женщина! Ты — зло!

С м е р т ь. А зло на чем замешено, мужик?

А ф о н я. Н-ну, на добре.

С м е р т ь. Вот то-то и оно-то! А я — как избавленье от всего.

А ф о н я. Поди ты! Покрою! Правда, покрою!..

С м е р т ь. Не посмеешь! В последние часы мои клиенты суеверны. Давай-ка поторапливайся! Дюжишь, дюжишь… Другой бы околел. Обход мой продолжается. Косьба идет. Большая косьба…

За сценой слышны крики: «Смерть! Смерть!»

Иду, иду! Чего вы орете? Вас много, я одна… (Исчезает во тьме.)

Л и д а (считает пульс у Миши, опускает его здоровую руку на одеяло). Ну, как вы?

М и ш а. Да я-то ничего. Как вы?

Л и д а. Я тоже ничего.

М и ш а. Ничего на ничего — и получается ниче.

Л и д а. Герой! Шутник! Обалделый от наркоза. Лежи и не дрыгайся. А то она, эта дама, тут поблизости.

М и ш а. Ниче, значит, нельзя?

Л и д а. Ниче.

М и ш а. Ты какую книжку читаешь?

Л и д а. Интересную. (Хочет уйти, но задерживается.) Стихи. Сборник стихов. Тут Пушкин, Блок, Есенин, Тютчев, Ахматова. Читал?

М и ш а. Не-е, я стихи не люблю. Я больше про разбойников да про пиратов люблю.

Л и д а. Тоже занятная литература. (Мнет конец косынки.) Неужели и это вот не нравится? «Вокруг белым-бело, так чисто, пусто так. Зима? Нет, не зима. Светло, а снега нет. Ах, этот белый цвет, ах, эта чистота… Зачем палаты красят в белый цвет? Припомнилось опять: от крови красный наст, и пламя ран, и горя чернота. О, госпитальный цвет! Разительный контраст жестоким фронтовым двум траурным цветам! Других на свете нет. Поклясться был готов! Победы красный цвет, вей знаменем, гори. Мальчишкой верил я, что в спектре семь цветов. А было на войне три цвета. Только три!»

М и ш а. Здорово!

Л и д а. Вот! А то: про пиратов люблю…

М и ш а. Да стих-то у тебя как-то душевно произносится. Слушал бы и слушал.

На койке заворочался Попийвода, приподнял голову Рюрик. Лида это заметила.

Почитай еще? Поговори!

Л и д а. Нельзя. Сосед, Попийвода, заворчит.

М и ш а. Сосед? Да, сосед у меня… А тебя как зовут?

Л и д а. С этого и начинал бы, как все добрые люди. Лида. А тебя?

М и ш а. Мишкой. Ерофеев Мишка.

Л и д а. Вот мы и познакомились. Спи. На рассвете так хорошо спится…

М и ш а. Ага, познакомились.

Опять в палате появляется  С м е р т ь.

А ф о н я. Сестра! Сестра! Сестренница!

Л и д а. Я все-таки пошла. Зовут. (Погладила мимоходом по щеке Мишу.) Ну, как от нее избавиться? Как отмолиться?

А ф о н я. Сестренница! Тут Смерть! Так и шастает, так и шастает… Отгони ее от койки! Отгони…

Л и д а. Сейчас! Сейчас! (Хватает полотенце, машет им.) Уйди! Уйди! Проклятая! Уйди!

С м е р т ь, ухмыляясь, пятится, отступает в темноту. Афоня успокоенно расслабляется. Лида дает ему попить из мензурки, озирается вокруг, вглядывается в темноту, подходит к столу, склоняется над книгой. За спиной ее светлеет квадрат окна. Жилы дерева становятся темными. Голова Лиды клонится к книге. В палате продолжается война — редким выкриком, далекой пулеметной очередью, вспышкой ракеты за окном…

Медленно светает.

В палате на одной, на другой койке шевеление. Кряхтя и стеная, усаживается Попийвода, украдкой крестится, Рюрик, еще не поднявшись с койки, лезет под подушку за кисетом. Со стоном просыпается и начинает кашлять  М и ш а. Разом выбрасывает себя из-под одеяла Восточный человек и обращается к Рюрику.

В о с т о ч н ы й  ч е л о в е к. Оставь, сорок, пожалста!

Продолжает спать и храпеть на всю палату Шестопалов.

Во дает товарищ старшина!

А ф о н я. Эту физкультуру он, оборони бог, как любит. Рассвет! Слава богу, рассвет!

Р ю р и к. А я разлюбил рассветы. Как рассвет, так снова война, бой. То ли дело сумерки. В сумерках все помыслы чисты, в сумерках все женщины прекрасны…

В о с т о ч н ы й  ч е л о в е к. Не согласен! Женщина — всегда прекрасный. Асобинна ночью, в саду ли, в агароде…

Ш е с т о п а л о в (с завыванием зевнул). Ы-ых, люблю я поработать, особенно поспать, люблю повеселиться, особенно пожрать. (Восточному человеку.) Откуда ты знаешь про женщин?

В о с т о ч н ы й  ч е л о в е к. Мы, восточные люди, многие тыщи лет живем и кое-что про женщин знаем! Пануша, грозный медсестра с клизмом на нас, как с автоматом! Мне клизма, Мишке клизма, Рюрику клизма. Попийвода уклоняется, все равно клизма. Шестопалов — клизма нет! Пачиму?

П о п и й в о д а. Бо усюду блат! (Полощет во рту, выплевывает в плевательницу.) Вон який я тяжелый — процедур нема, одна клизма, лекарствив таж не богато, с госпиталю не выпускают, вахтеров понаставили! У-у, попки!

Р ю р и к. Да, ты тяжелый! Кил сто!

П о п и й в о д а. Сто двадцать.

М и ш а. С фунтом! А что я, братцы, во сне видел?!

Р ю р и к. Войну? Любовь? Детдом родимый? На! (Подает Мише докурить.) Зобни!

М и ш а (затянулся). Ой-ой-ой, пошло-поехало! (Изображает, как кружится голова.)

Р ю р и к (отбирает у него окурок). Это не от наркоза. От любви!

М и ш а. От какой любви? Ты че треплешься?

Р ю р и к. От обыкновенной. (Грудью на Мишу.) Кого хочешь провести? (Бьет себя в грудь.) Саратовского мужика? Да у нас в Саратове токо народился, сразу тебе вместо соски в одну руку гармонь, в другую — бутылек и…

В о с т о ч н ы й  ч е л о в е к. Возми миня Саратов, пожалста!

М и ш а (с обожанием глядя на Рюрика). Трепло!

Р ю р и к. Между прочим, варежку широко не разевай! За ней, за сестрицей, один младший лейтенант приударяет!..

М и ш а. Да лан ты, и откуда ты?!

Р ю р и к. Сквозь землю на три метра…

Н я н я (входит). Доброе утро, больные!

Б о л ь н ы е (вразнобой). Доброе, доброе, чтоб ему…

Н я н я  дает умыться из таза больным, поливая на руки из банки. Афоню она протирает мокрым полотенцем.

Н я н я. Во-от, во-от! Все полегче!

А ф о н я. И то, и то! Мне б счас в баньку, парку бы поддать, веничком бы тело высветлить…

Н я н я. Какая тебе баня? Какой веничек?

А ф о н я. Да уж токо в мечтах.

Н я н я. А кто не загадывает на будущее, тот и не жилец. Ты надейся, мечтай, на за-гад спросу нет. (Оглядывает палату.) О, милостивцы! Бедность-то, бедность!.. Но все равно, больные, прибирайтесь! Сегодня главврач обход будет делать.

Ш е с т о п а л о в. О-о, это серьезно, братцы! Подтяни-ись!

В палату стремительно вошла  А г н и я  В л а с ь е в н а — с седым хохолком, в золотых очках, ростиком и видом напоминающая полководца Суворова. За нею — сестра  П а н а, которая, только войдя в палату, нашла глазами Шестопалова и тут же сурово насупилась. В свите еще  Л и д а  и еще одна  н я н я.

А г н и я  В л а с ь е в н а (полуоткрыв одеяло на Восточном человеке). Как у нас тут дела? (Звонко завозит ему ладонью по спине.) Молодец! Скоро в строй!

В о с т о ч н ы й  ч е л о в е к. Вот что такое восточные люди!.. В Левоне говорили: па-амрешь, памрешь… В Виннице: кранты! В санпоезде: каша ему не давай, каша даром пропадет! Как так?.. Сколько вина не выпито! Сколько девушек не целовано! Несогласный! Вай, чуть не забыл! Дайте я вас поцилую!

А г н и я  В л а с ь е в н а. Потом, потом! После обхода. В процедурной. Мы изготовимся. (Направляется к койке Афони. Куда делись ее напор и веселость. Она слушает, выстукивает Афоню.)

Вся палата настороженно притихла.

А ф о н я. Ну, как оно, доктор? Навроде бы лучше?

А г н и я  В л а с ь е в н а. Да, да. Только вас, голубчик, переведут в другую палату.

А ф о н я. В изолятор?

А г н и я  В л а с ь е в н а. Н-нет, в другую… Там будет покойнее, теплее.

А ф о н я. Мне и здесь тепло. И ребята мне глянутся. Товарищ старшина-однополчанин. Спас меня, можно сказать. Молодежь…

Агния Власьевна, пряча глаза, уходит от койки Афони. Он было протянул просительную руку, но, всхлипнув, закинул сам себя одеялом с головой. Агния Власьевна, выдвинув ногой табуретку, садится между коек Попийводы и Миши, протирает очки, надевает, сидит, тяжело уронив руки.

А г н и я  В л а с ь е в н а. Что, Попийвода, все пэчэ?

П о п и й в о д а. Пэчэ, доктор, пэчэ. И шо воно?

А г н и я  В л а с ь е в н а. А если я вас в палату выздоравливающих? В школьный спортзал? Прохладиться?

П о п и й в о д а. Да як же ж так? Не долечивсь, не укрепивсь? Я ж буду жаловаться, писать в наркомат обороны…

А г н и я  В л а с ь е в н а. Я велю дать вам бумагу и чернила. (Мише.) А где этот негодяй, поносивший советскую медицину матерными словами? Где этот архаровец? Дайте мне его!

Миша тянет одеяло на себя. Агния Власьевна не дает.

Не-ет, вы поглядите на него, поглядите! Покажи-ка язык! Язык как язык. Обметан. Покурил?

М и ш а. Разок и зобнул всего…

А г н и я  В л а с ь е в н а. Зо-обнул! Зачем курил? От наркоза не обалдел? Могу добавить.

М и ш а. Ну его.

А г н и я  В л а с ь е в н а. Лидочка! Я срочно в девятую палату. Запишите назначения, раздайте лекарства. (Шестопалову.) Жена заморила или на фронте отощал? Пить надо меньше. (Стремительно уносится из седьмой палаты.)

П а н а  на ходу сдергивает с койки Афони фанерку с температурной таблицей, грозит Мише пальцем.

П а н а. Докуришься! Допрыгаешься! Туда же попадешь!.. (Уходит.)

Лида берет с подноса поставленные няней мензурки, заглядывая в журнал назначений, расставляет их по тумбочкам.

Л и д а. Пейте на здоровье, крепите оборону… Вам стрептоцидик. Та-ак. Вам — салицилка, аспирийчик… (Подходя к койке Миши.) А этому архаровцу плетку хорошую, чтоб берег себя.

М и ш а. Тебя что, не сменили?

Л и д а. Не сменили. Старшей сестре похоронная с фронта. Слегла…

М и ш а. Вон оно что! И у вас тут горе.

Л и д а. Не-ет, у нас только радости… (Кладет порошки на тумбочку. Няне.) Все. В восьмой палате Пана выполнит назначения.

Н я н я  уходит. Лида присаживается на табурет. Трясет градусник. Сует его Мише под рубаху.

М и ш а. Так я че, под наркозом в самом деле крыл?..

Л и д а. Крыл? Громил! Ниспровергал!.. Вон ваш товарищ не даст соврать.

Р ю р и к. Х-хо-э-э! Только теперь я окончательно убедился: против сибиряка по мату никто не устоит! Уж на что саратовские молодцы!..

М и ш а. А че! Мелкота! Вот у меня дед был, как даст — вороны с неба сыплются! Хотите верьте, хотите нет, в тридцать три колена загибал!..

Р ю р и к (подождав, чтоб Лида отошла). Дурында! В тридцать три! Она вон возле тебя и так и эдак, родненьким называла, а ты пластаешь…

Л и д а. Саратовский боец тут одного костылем…

Р ю р и к. Заглядывают в палату, хохочут. Цирк им! Сестрица ка-ак топнет ногой: «Человек в невменяемом состоянии, и смеяться над ним могут только идиоты». Я и отоварил одному костылем по кумполу! Покеда!

Рюрик подмигивает Мише, пристраиваясь на костылях.

М и ш а. Че подмаргиваешь? Окривеешь!

Р ю р и к  удаляется из палаты, прихватив за рукав Попийводу и коленкой вытолкав любопытно вытягивающего шею Восточного человека. Афоня все так же плоско лежит под одеялом. Шестопалов отвернулся лицом к стене.

(Возвращая Лиде градусник.) Ребята подначивали меня. Теперь вот условия создают.

Л и д а. Не переживай. Обычная картина. Ой, температура подпрыгнула.

М и ш а (неожиданно для себя погладил руку Лиды). Как подпрыгнула, так и спрыгнет. А наркоз ты мне давала?

Л и д а. Я. Говорю же — старшая сестра не вышла. Она прекрасный анестезиолог. Я первый раз. Изнервничалась вся. А ты мучился, бился, рвался, рубашку испластал.

М и ш а. Сколько раз сосчитал?

Л и д а. Сто двадцать. (Шарит в кармане, перебирает порошки.)

М и ш а. А первый раз, когда ранили, всего семь раз. Раз — вдох, два — выдох… И готов! (Пауза. С тоской.) И вздымет со стола, и понесет, будто звездочку в темную ночь… Летишь и видишь, как гаснешь… Вот так, поди, и умирают люди? А тебе самой-то не приходилось бывать под наркозом?

Л и д а. Нет, не приходилось. (Нашла порошок, развернула.)

М и ш а. И не надо, и не надо. Ну его!

Л и д а. Но я представляю. (Высыпает Мише в готовно подставленный рот порошок, дает запить.) Я маленькая в станице у бабушки в гостях играла с ребятами, они бросили в меня ворох соломы, навалились… Я задыхаюсь, боюсь, они не отпускают…

М и ш а. Во, во! Точно! Хочется рвануться, выкрикнуть удушье…

Л и д а (сама себе, тихо). Ты и рванулся. Чуть-чуть пошевелил пальцем. И крикнул. Шепотом, едва слышно.

М и ш а. Третье ранение… сказывается.

Л и д а. Потом, после войны, долго не сможешь заходить в аптеки и больницы — дурно будет делаться от запаха лекарств.

М и ш а. Дожить еще надо до этого «потом». Ох и порошок! Тьфу! Голимая отрава.

Л и д а. Ничего, ничего. Может, температуру снимет? (Щупает лоб Миши.) А мне тебя жалко было…

М и ш а. Жалко? С чего бы?

Л и д а. Лежишь распятый на операционном столе. Рубашка рваная, пульс слабый, жизнь едва в тебе теплится… только пот на лбу… мелкий-мелкий выступает… Я его вытру тампоном — выступит, вытру — выступит… И радуюсь — живой человек, только беспомощный… И вот — ты не смейся, ладно? И вот у меня такое ощущение, что ты мой младенец, ну, мой, совсем мой, мною рожденный… Не смейся, пожалуйста.

М и ш а. Че уж я, совсем истукан? Только вот… младенец — и сразу матом.

Л и д а. Это ж в беспамятстве, когда просыпаться начал. Бывает… Мало хорошего слушать такое, да куда денешься? Работа.

М и ш а. Лан. Ты, это самое… прости меня.

Л и д а. Так и быть… Прощаю. Какой спрос с дитя? С условием: не будешь больше лаяться?

М и ш а. Вот гад буду!

Л и д а. Ну уж… если гад, тогда, конечно… Ой, идти ведь мне надо!

М и ш а. Посиди еще маленько.

Л и д а. Две минуты.

М и ш а. Пять.

Л и д а. Хорошо, пять. (Пауза.) Ой, до чего я устала! Вот легла бы здесь, на пол на голый, и заснула.

М и ш а. Ты будешь еще приходить?

Л и д а. А как же? Я работаю здесь. Учусь в мединституте и работаю, чтобы карточку усиленную получать…

М и ш а. Не-ет, ко мне, сюда…

Л и д а. К тебе? А тебе хочется, чтоб я приходила?

М и ш а. Да!

Л и д а. Постараюсь! (Потрепав его по отросшему чубу.) А ты постарайся уснуть, ладно? (Уходит.)

Шестопалов грузно поворачивается, из недр постели достает красную грелку, отвинчивает пробку, брезгливо выплеснув из мензурки лекарство, наливает в нее из грелки. Выпив три мензурки подряд, Шестопалов утирается, теребит за одеяло соседа.

Ш е с т о п а л о в. Афонь! Афонь! Может, подживишь душу?

Не отзывается Афоня. В палату вкатывается тележка. Н я н я  и  П а н а  берут Афоню вместе с одеялом, перекладывают на тележку, везут. Возвращаются  П о п и й в о д а, В о с т о ч н ы й  ч е л о в е к, Р ю р и к.

П о п и й в о д а (сторонясь тележки). О то ж сотворилась жизнь! Две у ии дороги: у наркомзем и у наркомздрав, и всего один перекресток…

Шестопалов протягивает Попийводе мензурку.

(Опрятно выпив, утер усы, грузно поник.) Хай живэ той русский мужик Ахвоня.

Р ю р и к. Щеб не пекло! (Принимает мензурку от Шестопалова, несет Мише, встревоженно.) Э! Э! Кореш! Ты че? Ты че? Весь горишь?

М и ш а. Ти-ха! Ша! А то загремлю вслед за Афоней…

Ш е с т о п а л о в (Попийводе). Я Афоню-то на себе… Заползает на меня… Волоку… Сам виноват… недоразведал. Боевому охранению доверился… Там салаги двадцать пятого года, шары на затылке!.. На нейтралке попали в минное заграждение… Хай подняли. Обнаружилось! Фрицы нам и дали! Зачем тащил? Зачем мужика мучил? Зачем все это? (Трясет, давит грелку.) Ребята, нету ли у кого? (Рюрику.) Чего у вас там?

Р ю р и к. Да вот, Мишка…

М и ш а. Ничего, ничего… Я битый, я сдюжу. Только никому ничего…

Н я н я (вбегая в палату). Все по местам! Шефы!

В палату входят  д в а  п о д р о с т к а в пионерских галстуках. У одного мальчика через плечо подвешен аккордеон. Они натыкаются на стол… Ощупав спинки коек, стол, табуретки, гости отодвигают в сторону стол, становятся посреди палаты.

П е р в ы й  м а л ь ч и к. Учащиеся отдельной образцовой школы слепых детей приветствуют героев битв с фашизмом и предлагают им прослушать маленький концерт.

В т о р о й  м а л ь ч и к (маршируя вместе с ним). Мы советские ребята, очень счастливо живем, а как вырастем большие, всех фашистов перебьем!

П е р в ы й  м а л ь ч и к. Будем крепко мы учиться, как границу охранять, а в свободные минуты будем петь, плясать, играть!

Второй мальчик пошел в пляс, но наткнулся на койку Рюрика, чуть не упал.

Р ю р и к (поймал его). Лучше пойте, ребятишки. (Присаживается на койку Миши, подтыкает под него одеяло.)

В т о р о й  м а л ь ч и к (отряхиваясь). Есть петь! (Берет переборы на аккордеоне.) Л-любимая песня фронтовых бойцов «Медсестра дорогая Анюта!»

О б а (поют).

Дул холодный порывистый ветер,

И во фляге застыла вода,

Нашу встречу в тот зимний вечер

Не забыть ни за что, никогда!

Был я ранен, и капля по капле

Кровь горячая стыла в снегу,

Наши близко, но силы иссякли,

И не страшен я больше врагу.

Не сдавайся ты смертушке лютой,

Докажи, что ты парень-герой,

Медсестра, дорогая Анюта,

Подползла, прошептала: «Живой!»

Попийвода плачет, Восточный человек плачет, Рюрик, задрав голову, смотрит в окно. Миша, бессильно роняет руку, сваренно распускается.

Ш е с т о п а л о в (шорнув рукавом по лицу). Парень! Эй, парень! Поди, брат, сюда! (Лезет рукой под матрас, вынимает массивные часы с цепочкой, сует их подошедшему мальчику.)

М а л ь ч и к (было взял подарок, но тут же начал отталкивать руку старшины). Он, я думал сахар!

Ш е с т о п а л о в. Бери! Фрицевские. Золотые. Может, тебя за их вылечат. Может, ты вторым Лемешевым станешь. Я их все одно пропью-у-у-у…

Р ю р и к (трясет Мишу). Кореш! Кореш! Ребята! Мишке худо! Врача! Сестру! Э-эк скребутся… (Схватил костыли, метнулся из палаты.)

Картина вторая

Изолятор. Глухая белая комната. Две койки, крашенные белым. На одной койке мечется, рвет на себе бинты  М и ш а. На второй койке лежит неподвижно, уставившись в потолок, А ф о н я. Среди сцены на стуле сидит  Л и д а, просматривает книгу процедур, что-то записывает в нее, что-то зачеркивает.

Входит  С м е р т ь, напевая: «Во лузях, во лузях, во лузях ходила…» Окинув цепким взглядом палату, всплескивает руками.

С м е р т ь. Ох, живучи людишки! (Пританцовывая вокруг кроватей, трогает ладонью то одного, то другого.) Во лузях, во лузях головы косила…

Л и д а. Зачем ты сюда пришла?

С м е р т ь. Ты будто и не знаешь?

Л и д а. Наглая! Сумасбродная! От крови пьяная…

С м е р т ь. Мое время! Всех передавлю! И до тебя, Милосердье, доберусь!.. Ишь, субчики, в изоляторе укрылись! Борются! Со мной? Ха-ха-ха! Пустое дело, ребята! Я королей, бунтарей, инквизиторов, которые страшнее смерти хотели казаться, успокоила. (Гладит Афоню.) Ух ты, мой роднуля!

А ф о н я. Уйди! Уйди!

С м е р т ь. Как это «уйди»? (Делает из пальцев козу.) Идет козара по большому базару, кого найдет, того забодает, забодает.

Л и д а. Отстань от человека!

С м е р т ь. На тебя его спокинуть? На муки? На страданья? Это ведь жестоко, Милосердье. Эй, товарищ Сидоров! Ты что, со своей Марфой никак расстаться не можешь?

А ф о н я. Матрена у меня.

С м е р т ь. Матрена, Марфа — не все ли равно? Все на одно лицо.

А ф о н я. Это для тебя все на одно лицо. Моя Матрена как ягодка!

С м е р т ь. Эй, Матрена-ягодка! Явись, иначе мужа отобью!

Голос из-за сцены: «Я те отобью! Я т-те…» Вбегает  М а т р е н а.

М а т р е н а. Ой, кто это? Зачем ты, Афонюшка, ее привечаешь? Зачем? Она же пустоглазая! Отринь! Отринь! Родимый…

А ф о н я. Не могу, Матреша. Нет больше сил… Проститься… Милости. Детишек.

М а т р е н а вводит за руки  д в у х  м а л ь ч и к о в  в рубашках, подпоясанных поясками, обутых в яловые сапоги. Следом за матерью тащится  д е в о ч к а, сосет палец. В руках у детей зеленые березовые ветки.

Ваня! Афоня-младший! И Катя-Катенька! Подойдите, подойдите! Я счас! Счас! Сахарку!.. (Шарит в постели.) Ах ты! Вещмешок-то в той палате остался. Ах ты! И Мишутку не пошлешь. Горит парень… Допрыгался после операции… Ах ты!

М а т р е н а. Не напрягайся, кормилец. Они сахару-то и на скус не знают. И неча их сладостями нежить…

А ф о н я (пригребая к себе ребят). Молодцы мои! Мужики! Катю-то, Катеньку берегите! (Робко гладит девочку. Она дичится.) Не знают своего тятю. (Отдыхивается, замечает по березовой ветке в руках у ребят.) Дак это че, неужто троица?

М а т р е н а. Нет, кормилец. Весна. Ранняя. Ребята веток наломали, в крынку их с водой — почки-то и проклюнулись.

А ф о н я. Парни мои, парни! Любите мать-то. И меня не забывайте. (Переламывает слезы, глядит на сапоги сынов. Встрепенувшись.) Ты, может, забыла? Грешен, грешен. Матерьялы-то от властей утаил… Как в колхоз вступали, я старую седелку сдал, верхову спрятал. Сгодилась… Такие безысносные обутки получились! Сам тачал.

М а т р е н а. Я все помню, кормилец, все.

А ф о н я (зажмуривается). Мечталось мне на фронте, шибко мечталось, чтоб было у нас десятеро ребят…

М а т р е н а. У-у, бесстыжий!

А ф о н я. Чтоб парней и девок много. Чтоб в дому шумно, чтоб по всей земле оне жили, в гости приезжали со всех сторон…

С м е р т ь. До чего жадны эти мужики!

А ф о н я. Пуля, что в меня угодила, окосила и тех, что ты не родила. Сыновей, дочерей, внучат, правнуков, шеренги целые Сидоровых… Летит та пуля, летит!

С м е р т ь. Хватит, хватит. Сейчас ты проклинать меня начнешь. А я костенею от проклятий… Коль хочешь мне услужить…

А ф о н я. Не-ет, пахарь в услуженье смерти не ходок. Он для жизни рожден. (Показывает на сыновей.) Вон оне, мои пахари! Стоят! Неодолимо! И пока под нами дышит земля, нам нет конца! (Пробует подняться, схватить Смерть за горло.)

С м е р т ь (сильным толчком отбрасывает Афоню на койку). Ох, уж эти мужики! Зевни только! (Матрене.) Все, разлюбезные, все! Через неделю похоронка. Поплачете, поголосите — и в поле, на работу.

М а т р е н а (Смерти). Воздастся тебе, проклятая, за муки, за сиротство, за вдовьи слезы…

С м е р т ь. Иди, иди! Меня поэты проклинали, цари, мыслители, полководцы! Что мне твои бабьи причитания? Иди! Детишек не забывай, а то ведь приберу…

М а т р е н а (обхватив ребятишек, пятится). Прощай, Афоня! Прощай, мой ненаглядный!..

А ф о н я. И ты прощай, законная жена! И прости за брань, за пьяный кураж. Ладно хоть не бил. Шибко маются на смертном одре мужики, которые жен бивали.

С м е р т ь. Довольно! Довольно! Еще разжалобите меня! (Выталкивает Матрену с детьми.) Уж я ли всякую тварь в сем земном раю не постигла?! Я — край всему! За мною нет ни лжи, ни правды — пустота, блаженство.

Л и д а. Что смыслишь ты в жизни, холодная, костлявая, без сердца? В жизни сеятеля тем более…

С м е р т ь. Во Милосердье голос подает! Лишь только появилась жизнь из тьмы, из недров, и тут как тут и ну ее давить, корежить, мять, косить! А тут и ты — Милосердье — на голос мрущих. Дитя дитем, не быстро возмужала. На обмане. Все бегом, бегом, все раем, раем утешала сирых… Притвора! Лизоблюдка!..

Л и д а. Чего ты разоралась? Чего стучишь костылем? Дай покоя!

С м е р т ь. Покоя? Покой нам только снится!.. Ха-ха-ха! Эй, мужичок! Хочешь ли покоя?

А ф о н я (со стоном). Хочу, чтобы ты отстала или прибрала меня скорее с богом…

Л и д а (рушась на колени). Пощади ты его, пощади! Без хлебороба нет жизни!.. Он, что я говорю? Кому?!

С м е р т ь. Ага! Дошло! Дошло-доехало и до тебя, пустое Милосердье! А я давно свою задачу знаю.

А ф о н я. Смерть! Смерть!

С м е р т ь. Глупая, послушай! Когда невмоготу — меня зовут, тебя — в надежде. Иду, иду, соколик мой! Иду, касатик! (Направляется к койке Афона, нервно, вызывающе напевает.) Афоньку встретила на клубной вечеринке… Л-ля-ля, л-ля, л-ля-ля, ля-ля, ля-ля… Да ты еще живой?! Шутки шутишь? Такое культурное обслуживание: жена, дети, троица… Ловчишь опять! Усмыгнуть метишь! Не выйдет! Я — баба опытная. У меня разводов не бывает… Давай-ка поторапливайся! Кончай волынить! Что бы ты еще хотел увидеть? Да быстро, быстро, не чешись!

А ф о н я. Родину!

С м е р т ь. Это что?

А ф о н я. Деревня на Алтае… Чистый Исток называется.

С м е р т ь. Чистый! Все-то у вас чистое, светлое… Однако ж быть по-твоему!

Возникает видение родины: голубое небо, зеленая даль, залитая солнцем, лучатся волшебно солнечные блики…

А ф о н я. Горы! Тайга! Пашня! Деревушка на пригорке. Тропинки детские, стежки гулевые… Родина моя! Как же спокинуть-то тебя? На кого?

С м е р т ь. Еще один блажной! Родина ему нужна! Нужен ли ты родине? С перебитым-то хребтом?

А ф о н я. Я ей всякий нужен.

С м е р т ь. Святое заблуждение! Рассвет подступает… Успевай, дивуйся. Что там родина, мужик! В слезах, в крови, в бескрайнем горе…

А ф о н я. Вся в солнце! Небо над нею чистое-чистое! В небе жаворонок трепещется, за деревней кедрачи малахитовые шепчутся…

С м е р т ь. Да ты поэт! Постой-постой! Ты вроде оживаешь?

А ф о н я. Память моя при мне. Сил бы маленько да в поле, на пашню, на луга — я бы тебя уделал…

Л и д а. Возьми мое сердце, возьми мою силу, пахарь!

А ф о н я (с сожалением). Милосердью без сердца нельзя. Силенки твои, хоть невеликие, тоже людям нужны. Не дай бог им еще и тебя лишиться…

С м е р т ь. Довольно болтать! На выход! Без вещей! От барахла у нас свободно…

А ф о н я. Куда и как мне собираться — знаю! За мной осталось последнее право: умереть достойно. Не базарь, баба! Дай утихнуть.

С м е р т ь. Все, все, Афоня из Чистого Истока! Закрой глаза, сделай выдох. Вдох не надо… Не надо… не надо… Во-вот. Достойно и прилично.

Л и д а. Теперь уйди. Сделала свою черную работу и удались…

С м е р т ь. Ах, Милосердье, Милосердье! Я же не артельная, я ж единоличница, и за меня никто не доделает мою работу. Ни сна мне, ни отдыха… тыщу лет… без выходного. (Треплет волосы Миши.) Эй-эй, вьюнош, чего болит-то?

М и ш а. Лопата. Кто положил горячую лопату на грудь? Кто?

С м е р т ь. Счас охладишься. (Прикладывает руку к голове Миши, и он сразу перестает метаться.) Во-от! Во-от, нет ни боли, ни огня. Блаженство…

М и ш а (дернулся). Взглянуть! Хоть раз взглянуть!..

С м е р т ь (Мише). Тебе хочется побыть с невестой в последнюю минуту?

М и ш а. Кому не хочется?

С м е р т ь. Ничего нет проще. (Стягивает с себя платье.) Во, цивилизация меня приодела! Из кустарей нагих в царь-девицу оборотила! (Тело Смерти фосфорически светится.) Ух ты мой хорошенький, мой желанненький…

М и ш а. Какая ты холодная…

С м е р т ь. И-и, милай, ты из такого пекла!..

Лида сорвалась с места, хватанула Смерть, бросила с койки так, что Смерть загремела, будто пустое ведро.

Л и д а. Н-не отдам! Не отдам! Души обоих! Он молод. Он еще ничего в жизни не видел. Люди-и! Агния Власьевна! Рюрик! Да где же вы? Миша! Миша! Да очнись же, опомнись! (Волоком тащит из изолятора Мишу.) Миленький! Родненький! Очнись, не поддавайся!..

С м е р т ь. Вот тебе и хлипкое созданье! Одурела, сикуха! (Напялила платье, поглядела вслед Лиде, озадаченно поцарапала затылок.) Неужто любовь в самом деле сильнее смерти? (Уходит, устало, расхлябанно волоча ноги, и оттуда, куда она ушла, из тьмы, из пространства дальних, земных, снова возникает видение родины и раздается торжественный, эхом повторяемый голос Матрены.)

Ты прости-прощай навеки,

Муж мой верный, дорогой.

Промеж нас леса и реки,

Неприветный край другой.

Может, так оно и лучше,

Я привычна — за двоих.

Пусть тебя ничто не мучит,

Не тревожит снов твоих.

Знай одно, что счастье было,

Била молодость ключом.

Я тебя не позабыла

Спи. Не думай ни о чем.

Картина третья

Седьмая палата. П о п и й в о д а  подстригает усы перед зеркалом. М и ш а  лежит на койке, читает книжку. Р ю р и к  с оттяжкой лупит картами по носу  В о с т о ч н о г о  ч е л о в е к а.

Р ю р и к. Двенадцать! Тринадцать!

В о с т о ч н ы й  ч е л о в е к. Вай! Вай! Дай передышка! Пардон!

Р ю р и к. Никакого пардону.

В о с т о ч н ы й  ч е л о в е к. Немцы, фашисты делают передышку на обед, так?

Р ю р и к. А не мухлюй! Не мухлюй, азият лукавый!

В о с т о ч н ы й  ч е л о в е к. Мы, восточные люди, в любви и азартных играх не можим не мухлевать.

Р ю р и к. А плуту — первый кнут! Слыхал?

В о с т о ч н ы й  ч е л о в е к. Луч-че бы пацилуйчик!

Р ю р и к (целясь колодой карт). Счас, счас получишь поцелуйчик.

П о п и й в о д а. О то же шпана. Вона и в аду шпаной остается. (Уходит.)

В шинели, надетой на белье, в окно грузно вваливается  Ш е с т о п а л о в. Держась за живот, садится на койку Рюрика, трогает «руль» Восточного человека, вынимает грелку из-за пояса.

Ш е с т о п а л о в. Теперь понял, что такое русский дурак?!

В о с т о ч н ы й  ч е л о в е к. В дурака трудно играть. Может, умного пробуем?

Ш е с т о п а л о в. Сей миг! (Цедит из грелки в мензурку.)

Восточный человек втягивает воздух носом.

(Выпивает одну, другую мензурку.) Идет, идет, милая! И воскресе душа, и возрадухося…

В о с т о ч н ы й  ч е л о в е к (трясет за рукав Шестопалова). Эй, товарищ старшина! Рядовых не забывайте, пожалста!

Рюрик выпил и осипел сразу.

Р ю р и к. Мишке не давай! Он еще слабый. Да и целоваться ему. Отравит.

В о с т о ч н ы й  ч е л о в е к (выпил, лупит глазами, наконец, выдохнул). От эта вина! Штрафникам пить, смерти не бояться, так?

Ш е с т о п а л о в. Я, может, и есть штрафник.

В о с т о ч н ы й  ч е л о в е к. Суравна хороший человек! Приезжай Азербайджан, так? На станцию Акстафа, так? Наливаю тебе вина, пьешь, без когтей на столб лезишь! Плюешь сверху на людей! Хорошо?

Ш е с т о п а л о в. Куда уж лучше?

В о с т о ч н ы й  ч е л о в е к. Што ты сидишь? Вина есть. Так? Гость есть. Так? Мы, восточные люди…

Рюрик наклоняется, тянет из-под койки за ремень аккордеон, пробегает по нему пальцами.

М и ш а (затягивает тихонько).

Не надейся, рыбак, на погоду…

Подтягивает Рюрик, гудит  Ш е с т о п а л о в.

А надейся на парус тугой,

Не надейся на тихую воду —

Острый камень лежит под водой,

Злая буря шаланду качает,

Мать выходит и смотрит в окно,

И любовь, и слезу посылает

На защиту сынка своего!

Поет  Ш е с т о п а л о в, забрав в горсть лицо.

Мать родная тебе не изменит,

А изменит туман голубой.

В палату вплывает  П а н а. Ребята скоропалительно прячут мензурки. Шестопалов — грелку.

П а н а (принюхивается). Боже мой! Чем это прет? Прекратите сейчас же безобразничать!

В о с т о ч н ы й  ч е л о в е к. Вот спасибо, Пануля! Спасла! Н-ни-никакой пощады! Бьет и бьет младшего брата саратовский мужик. (Тасует карты.) Может, мы с тобой сыграем, Пануля, в дурака? Я никого не могу обыграть.

Все это время, пока ребята валяют дурака и идет перепалка, в забывчивости тянет песню Миша и, не отнимая руки от глаз, басит негромко Шестопалов.

П а н а. Я вот сыграю! Я вам так сыграю! Пили! Курили!

В о с т о ч н ы й  ч е л о в е к. Ну и нюх у тебя, Пануля! Тебе бы шпиенов ловить!

П а н а. Шпионов?! Я вот вас поймаю, да к главному врачу! А ты, Миша, такой приличный мальчик — и связался с этими разложившимися типами! Как не стыдно?

Ш е с т о п а л о в (отнимая руки от лица). Тебе, Пана, нельзя сердиться! Тебе надо только улыбаться — тогда от тебя свет, а так ты сразу как все бабы.

П а н а. Я, между прочим, женщина и есть.

Ш е с т о п а л о в. Знаю. И между прочим, попрошу в укромном месте не попадаться! Могу из-за тебя снова загреметь в штрафную.

П а н а. И-интересно! Каким это образом?

Ш е с т о п а л о в. Обыкновенным.

П а н а. Все-то вы шутите, товарищ Шестопалов! А у нас ведь работа, служба. Мы на ваши нарушения снисходительно смотрим, потому что трагическая ваша судьба. А вы на молодежь разлагающе действуете. Вот колечко на руке было. Золотое. Может, обручальное. А вы его…

Ш е с т о п а л о в. Кольцо души-девицы… А ну, советская молодежь, вэк! Вэк-вэк из палаты!.. Я в самогонке утопил и за это преступленье в немилость Пане угодил…

Р ю р и к  набрасывает на Мишу халат и, приобняв его, уводит из палаты. В о с т о ч н ы й  ч е л о в е к, ухмыляясь, оглядываясь назад, вываливается из палаты.

П а н а. Ой, товарищ Шестопалов, я вас боюсь.

Ш е с т о п а л о в. Это тебя все боятся. Такая грозная медсестра!

П а н а. Вы мятежный человек, товарищ Шестопалов!

Ш е с т о п а л о в. Не зови меня, Пана, товарищем, ладно? Что я тебе, комиссар, что ли? Выпью с твоего разрешения.

П а н а. Уж что с вами сделаешь! Только мальчикам — не давайте.

Ш е с т о п а л о в. А ты меня и в самом деле боишься? Мятежный! А-ах, Пана, Пана! Мятежный — он ищет бури! А я мужик, псковский скобарь. И не бурь, тишины себе и всем хочу. И еще хочу быть чуркой, на которой ты дрова колешь, ковриком, на который утром ступаешь своими теплыми ножками…

П а н а. Ой, как нехорошо шутите!.. Мрачно как. Да, я слышала, у вас своя семья.

Ш е с т о п а л о в. Где был дом, семья, растет картошка да репей… А зовут меня Эрнестом. Красиво, правда? Отец, бывший балтийский моряк, в честь Тельмана нарек. Ба-альшой патриот был! И помер от язвы желудка.

П а н а. Вот видишь… Такое имя… А горе ни у одних у вас. Что сделаешь? Война.

Ш е с т о п а л о в. Война, Пана, большая война… (Как бы стирая ладонями что-то с лица.) А что, Пана, возьму и не погибну. После войны к вам постучуся?

П а н а. Да что вы? Как можно! Мы вдвоем с мамой на семи метрах. Вы у нас все кастрюли опрокинете…

Ш е с т о п а л о в. Скажи, Пана, тебе хочется, чтобы я выжил?

П а н а. Да я хоть и комсомолка, пусть с просроченным стажем, всем ранбольным вслед молюсь, чтоб жили…

Ш е с т о п а л о в. У каждого свой бог. У меня вот его не стало. Помолись хоть своему богу за меня. За кастрюли не бойся. Кастрюли — дело наживное. Которую уроню — поднимем, которую разобью — починим. Да не зайду я в дом, не посмею. Я на скамеечке сяду. Буду сидеть, пока ты не позовешь…

П а н а. Зачем же сидеть? Дайте телеграмму, я вас встречу, честь честью. Что я, совсем ненормальная, что ли? Нет, лучше вот. (Достает из кармана ключ, привязанный на бантике.) Вот вам ключ. Чего вы испугались? Берите-берите. У нас дома два: у мамы и у меня. Пусть он вам будет талисманом.

Ш е с т о п а л о в. Ну, спасибо!

П а н а. За что спасибо-то?

Ш е с т о п а л о в. Да за доверие, что ли. Только вот, Пана, мы, фронтовики, суеверны, дорогу переступать… Если у тебя кто там, на фронте…

П а н а. Глупый! Ненаблюдательный! Да я еще девица! Видел возле меня кого-нибудь? Не видел! Теперь и подавно не увидишь! Со школы это. Я все выступала, все чего-то возглавляла, организовывала: собранья, диспуты, суды, советы. В медтехникуме комсорг, здесь профорг. Ко мне никто не пристает, даже блатные. Не урод, не мегера, а вот не пристает…

Ш е с т о п а л о в. Пусть кто попробует!

П а н а. Слава богу, теперь я под защитой! Ой, как мы надолго уединились!..

Возвращаются  п а р н и  в палату. Р ю р и к  и  В о с т о ч н ы й  ч е л о в е к несут новое обмундирование и ботинки.

Р ю р и к. Все! Я — по домам! Фартовый игрок в карты (кивает на Восточного человека) и ловко увертывающийся от клизматона разведчик — довоевывать! Дуй, старшина, расписывайся за манатки!

Ш е с т о п а л о в  и  П а н а  уходят.

(Перебирая обмундирование, грустно поглядывает на Мишу.) Ну что, сибирячок-снеговичок? Как тут один с бабами бороться будешь?

М и ш а. Лан те! Кончай трепаться!

Р ю р и к. Выпишут по чистой или после победы — чеши ко мне! Все же отец, мать, халупа своя…

М и ш а. Там видно будет…

В о с т о ч н ы й  ч е л о в е к. Солнце, тепла, вина, дружбы хочешь, так? Приезжай на станцию Акстафа, братом назову!

Р ю р и к. Он, скорее всего, здесь задержится…

М и ш а. Да лан те.

Р ю р и к. Завяз он тут! Присох. (Чего-то ищет под койкой и, дурачась, что-то бурчит.)

В о с т о ч н ы й  ч е л о в е к. Зачем так шутишь, Рюрик? Нехорошо шутишь! Лучше давай соображать, так? (Показывает на обмундирование.)

Р ю р и к (Мише). Хватит дуться-то! Ну, ляпнул как в лужу… Ты хоть знаешь, где она живет-то?

М и ш а. На улице Пушкина. Дом с флюгером на крыше…

Р ю р и к (подвигая Мише обмундирование). Коли с флюгером — найдешь.

Ш е с т о п а л о в (появляется, зашвыривает в угол обмундирование). Снова здорово! Запасной полк. Пересыльный пункт. (Трясет, болтает грелку.) Все выжрали! Спикировать на базар еще разок, что ли?

Тем временем Миша нацепляет орден, одевается.

В о с т о ч н ы й  ч е л о в е к. Я готов, как юный пионер, так?

Ш е с т о п а л о в. Старшина должен заботиться о рядовых, так? Я из тебя знаешь какого бойца сделаю? (Немеет.)

Перед ним стоит  М и ш а  в новом обмундировании, при орденах, с заглаженными набок волосами.

О-о, Миша! Ты ли это?

М и ш а. Ну как, братцы, ничего?

Р ю р и к. Да что там ничего! Герой! Красавец! Гренадер!

М и ш а. Нет, правда, братцы?

В о с т о ч н ы й  ч е л о в е к. К артистке тебе надо!

Ш е с т о п а л о в. Что ему артистка! Он при таком параде любую буфетчицу свалит.

М и ш а. Да ну вас!

Р ю р и к. Ни пуха ни пера!

В о с т о ч н ы й  ч е л о в е к. Про природу долго не разговаривай. Небо видишь, так? Землю видишь? Все!

Ш е с т о п а л о в (вытирая Восточному человеку ладонью губы). Че ты в природе понимаешь, рыло! Ты, Мишка, жми на слабую струну: мол, сирота, пожалеть некому…

М и ш а. Во обормоты! (Поспешно уходит.)

Ш е с т о п а л о в. А я двинул другим ходом! (Набрасывает шинель, лезет в окно.) Нарушать!

Р ю р и к. О, Шестопалов! О, мятежный сокол!

Действие второе

Картина четвертая

Комната об одно окно. В одной половине комнаты таз на табуретке под умывальником, полочка со стаканом для щеток и мыльницей. Далее видна темная дверца печки, деревянная настенная вешалка, диван, этажерка, на которой разрозненно стоят книги, альбомы. Во второй половине комнаты, за полураздернутой занавеской, кровать. На ней спит  Л и д а. М а т ь  Л и д ы  надевает пальто, берет сумку, собирается уходить.

М и ш а (втискивается, нерешительно). Здравствуйте!

М а т ь. Здравствуйте, здравствуйте! Проходите, хвастайте!.. (Что-то ищет.)

М и ш а  стягивает шапку, прокашливается. М а т ь  нашла кошелек, заглянула в него, направляясь к двери, почти наткнулась на Мишу.

О, господи! И долго вы еще намерены стоять у порога?

М и ш а. Не знаю.

М а т ь. Интересно!

М и ш а. Вот постою еще, и там видно будет.

М а т ь. Постой, постой! Да это уж не тот ли гренадер, что вскружил голову моей единственной дочке?

Миша засмущался, запереступал, наладился повернуть обратно, но мать перехватила его.

Нет-нет! Раз уж пришли, раздевайтесь. А я в магазин. Я мигом. Лидия спит после дежурства. Но ей пора вставать. (Уходит.)

Миша озирается по сторонам. Не знает, что делать. На цыпочках крадется к кровати Лиды, отодвигает занавеску. Стоит. Затем осторожно протягивает руку, дотрагивается до волос Лиды.

Л и д а. Ой! Кто это?

М и ш а. Домовой.

Л и д а (натягивает на себя одеяло до подбородка). Ой, Мишка! (Хватает его за чуб, бренчит медалями, перебирает пальцами по орденам.) И правда, Мишка! Да при всех регалиях! Такой представительный!

М и ш а. Скажешь!

Л и д а. И голос Мишкин! Значит, не снится! Мишка сам пришел! Нашел! Один! Мишка! Мишка! Слезы, кровь, горе кругом… И вдруг… Мне кажется, я все еще сплю, и просыпаться не хочется… (Спохватывается.) Ой, раскосматилась! Мне ведь одеться надо… Отвернись, Миша. (Но не может оторвать от него взгляда.) Отвернись, родненький. Отвернись, лапушка!

Миша стискивает руку Лиды.

Отвернись… Мама!

Миша отпрянул на диванчик, поправил гимнастерку. Лида задернула занавеску, шевелится за нею, одевается.

М и ш а. Ушла твоя мама в магазин. Зря орала…

Л и д а. Магазин рядом. Я горластая. Как завизжу, так…

М и ш а. Во-во! Визжать — это вы все горазды!

Л и д а (появляясь из-за занавески). Ты откуда про всех-то знаешь?

М и ш а. Оттуда!

Л и д а (чистит зубы). Грубиян! А ты в самоволке? Или отпросился?

М и ш а. Жди! Отпустит ваша любимая Агния!..

Л и д а (проходя мимо Миши за занавеску). Молодчик!

М и ш а. Кто молодчик-то? Я или Агния Власьевна?

Л и д а. Ты, конечно! (Появляется в платьице с кокеткой. Оно ей чуть коротковато. Садится рядом с Мишей. Ждет. Потом прикладывает ладонь к его лбу, щупает пульс.) Ты ничего? Не устал? Голова не кружится? Во рту не сохнет?

М и ш а. Хорошо быть медиком: нет разговору — щупай человека.

Л и д а. Щ-щупай!.. Вон в изоляторе перепугал нас. Н-ну, что будем делать?

М и ш а. Я почем знаю?

Л и д а. «Почем, почем»? Бука. (Тычет Мишу в бок.)

Он, закатившись, валится на диван.

Мишка, да ты ревнивый.

М и ш а. Да лан тебе щекотаться-то! (Берет альбом с этажерки.)

Л и д а. Давай рассказывай чего-нибудь.

М и ш а. Че рассказывать-то?

Л и д а. Хоть про медведей. Как их в Сибири ловят?

М и ш а. А за лапу! У меня дед, бывало, придет в лес, найдет берлогу, возьмет медведя за лапу и говорит: «А ну, пойдем, миленький, пойдем в милицию!» Медведь орет, как пьяный мужик, но следует.

Л и д а. Ой! Это правда?

М и ш а. Х-хм. Врать стану! Лид, неужто вот этот голый жизнерадостный ребенок на карточке — ты?!

Л и д а (вырывает альбом у Миши из рук и бьет им его по башке). Бессовестный!

М и ш а. Но, но, гвардейцев бить!

Миша и Лида понарошку начинают бороться. Лида повалила Мишу на диван, колотит его кулачком.

Л и д а. Вот тебе, вот тебе, вральман!

М и ш а. Карау-у-ул! Наших бьют! (Одним маневром переворачивает Лиду и прижимает к спинке дивана.) Смерти или живота?

Их лица сближаются, они тянутся один к другому губами, но, заслышав предупреждающее покашливание, отпрянули к спинке дивана.

Входит  м а т ь.

Л и д а. Мама! А Мишка обманывает меня и балуется!

М а т ь (выкладывает хлеб из сумки). Это ж основная обязанность мужчин, доченька. (Вешает пальто. Трещит пальцами.) Н-ну, чем мы будем потчевать гостя?

Л и д а. Придумаем чего-нибудь.

М и ш а. Ничем меня и потчевать не надо. Я сыт. Нас хорошо кормят. На убой. Вон Лида знает…

М а т ь. Мало ли как вас там кормят, и мало ли что Лида знает! А ну (она подает Лиде бидончик), лётом на рынок за молоком! Мы сварим мамалыгу.

Л и д а. Есть, товарищ начальник. (Убегает.)

М а т ь. Вы ели когда-нибудь мамалыгу?

М и ш а. Н-нет. Не доводилось.

М а т ь. Даже не знаете, что такое мамалыга? А ранены уже два раза?

М и ш а. Третий раз.

М а т ь. Третий? А лет вам сколько?

М и ш а. Девятнадцать. Двадцатый. Летом двадцать первый пойдет.

М а т ь. Да-а, нечего сказать, насыщенная молодость! Окопы, госпиталь, окопы…

М и ш а. Что же делать? Время нам выпало такое… Может, за нами людям будет легче?

М а т ь. Может быть, может быть… (Пробует растопить печку — не получается.) Дрова сырые, погода гнусная, время ужасное…

Миша берет секач, колет какие-то жалкие дощечки на лучинки, подбирает бумажку с пола, рвет на клочки, поджигает. В печке занимается огонь. Мать и Миша смотрят на огонь.

Девятнадцать лет! В таком возрасте по вечеркам, по клубам, танцевать, веселиться.

М и ш а. У нас танцевать не умеют. У нас пляшут. Вы что-то хотите сказать, так говорите.

М а т ь (треща пальцами). Не сказать, а спросить. Как бы это поделикатнее?

М и ш а. А вот ловчить и вилять у нас не любят. Валят напропалую.

М а т ь. Напрямую. Это хорошо. Я как-то разучилась со своим бывшим мужем напрямую… Миша… Лидка стала какая-то ненормальная: спит плохо, на меня покрикивает, то хохочет, то молчит… Миша, у вас ничего такого?

М и ш а. Нет!

М а т ь. Не сердитесь на меня. Лидка — все, что у меня осталось. Постарайтесь понять. И поберегите ее. Душонка у нее как распашонка… Всяк может отпечатки пальцев оставить…

М и ш а. Я понимаю.

М а т ь. Надо было по-другому это сказать, но раз уж прямо велели…

М и ш а. И правильно. И добро… У вас муж, случаем, не милиционер?

М а т ь. А как вы догадались?

М и ш а. Да вы насчет отпечатков пальцев как-то к месту ввернули…

М а т ь. Господи! О чем мы говорим! Миша, не сердитесь на меня, не сердитесь… И у матери ум с сердцем не всегда в согласии… Издергалась, извелась за войну. Поглупела, видать… Муж-то нас бросил. Мы все прожили… О чем это я опять?.. Эх, Миша, Миша! Любовь, мечты, романтика — все это славно, все это прекрасно, да не время… не вовремя… Ну, еще неделя, месяц… Потом что? Разлука, слезы, горе… Положим, любви без этих прелестей не бывает. Положим, вас ранят еще раз и вы вернетесь. Какое у вас образование?

М и ш а. Семь групп.

М а т ь. А специальность?

М и ш а. Солдат.

М а т ь. Вот видите, вот видите! И Лида еще институт не кончила… Так будьте благоразумны…

М и ш а. Есть быть благоразумным. (Направляется к вешалке, пробует надеть бушлат.) Я и в самом деле до сего дня не думал, как и что у нас… Это как свет после ночи… сам собою пришел — и наступил день… Оказывается, за все надо нести ответственность, расплачиваться муками даже за то, чему еще и названия нету…

М а т ь (уткнувшись в плечо Миши лицом). Дети вы мои, дети! Простите меня, Миша! Простите, если можете… И Лидке о нашем разговоре не говорите. И не уходите, пожалуйста, не уходите… Лидка звереныш чуткий… А вот и она!

В комнату влетела  Л и д а, ставит бидон, раздевается, падает на диван.

Л и д а. Ф-фу, мчалась! Автомобиль чей-то своротила! (Смотрит на Мишу, на мать.) Что случилось? Вы повздорили?

М а т ь. Ничего не повздорили. Разговаривали тихо-мирно.

М и ш а. В основном про мамалыгу. Выяснилось: она все равно как картофельная драчена, только мамалыга варится из кукурузы…

М а т ь. Представляешь, человек никогда не ел мамалыгу!

Л и д а. Да! Он медвежатиной всю жизнь питался.

Картина пятая

Старый длинный штакетник, за ним тенями проступают силуэты домов. Л и д а  и  М и ш а  неторопливо шествуют по улице. Миша курит.

Л и д а (палкой трещит по штакетнику, напевая). Вредный, вредный сибирячок-снеговичок! Крепкий, крепкий у сибирячка табачок. Саморуб. Складно?

М и ш а. Поэт!

Л и д а. Запоминай! Город наш запоминай, меня, песню мою… А то уедешь и забудешь.

М и ш а. Не забуду.

Л и д а. Как знать?

М и ш а. Сказал — не забуду, сталыть, не забуду!

Л и д а. Бу-бу-бу-бу! Какой ты все-таки, Мишка, сердитый, вредный!

М и ш а. У нас вся родова такая. Медвежатники мы.

Л и д а. Ты так и не скажешь мне, медвежатник, о чем вы с мамой говорили?

М и ш а. Так и не скажу.

Л и д а. Боец! Умеешь хранить тайны! Настоящий боец! А раз настоящий, развлекай меня, как положено на свиданиях.

М и ш а. Как это «развлекай»? Я те клоун, что ли?

Л и д а. А мне какое дело? Положено развлекать? Положено. Устав знаешь? Выполняй!

М и ш а. Не умею. Сказал, не умею!

Л и д а. Ты все умеешь, только прикидываешься недотепой.

М и ш а. Лан те трепаться!..

Л и д а. Какое рандеву! Какое обхождение!

М и ш а. Че ты выдумываешь-то? «Развлекай, развлекай»… И развлеку… Хочешь, про Милку расскажу?

Л и д а. Про какую еще Милку? У тебя и Милка была?

М и ш а. Во, львица! Во, псих! В детдоме корову так звали.

Л и д а. А-а, корову! Про корову валяй!

М и ш а. Ты ручкой-то не махай, не махай! Милка, может, умнее другого человека была, добрее — уж точно!

Л и д а. Ты чего сердишься-то?

М и ш а. А ниче! Такая же вот дурында свела Милку со свету…

Л и д а. Сразу и финал!..

М и ш а. «Финал, финал»… Говорю тебе, мировая корова была! Доиться, правда, не доилась, зато дрова в поленницу складывала.

Л и д а. Как это?

М и ш а. Мы научили. Подденет полено на рога, положит в поленницу, отойдет, полюбуется, если поленница не поглянется — разбежится и р-раз ее рогами! Своротит! Потеха! Один раз мы ее в валенки обули, в комнату завели. Милка — понятливая стерва, крадется, ничего не роняет, не мычит. На кровать положили, платочком повязали, одеялом закрыли…

Л и д а. Люди добрые! Да как же с вами воспитатели-то?

М и ш а. Выдержали! Куда им деваться? Вот, слушай. Уложили, значит, Милку и говорим: «Милка! Как заведующая войдет, ты мычи, вскакивай и поднимай шухер!» У Милки с заведующей тоже не контачило. Выдра эта все грозилась ее на котлеты пустить. Мы б самуе заведующую скорее в дурдом свели, да под Милкой кровать обрушилась. Милка подумала: шухер начался, давай по дому бегать в платочке, в катанках, все своротила, перебила… Че бы-ы-ло-о! Че бы-ы-ло-о!..

Л и д а. Миша, а Миш? Она по карманам не лазила?

М и ш а. Не успели выучить… На котлеты ее всежки пустила выдра!.. Весь детдом ревел, котлеты никто есть не мог… Да и как не реветь? Мороз, дождь, слякость — Милка всегда с нами. В школу идет — все сумки прет на хребтине, на рогах. Потом по городу ошивается, где хлеба кус сопрет, где веник изжует… К большой перемене обратно. Тут ее все ученики угощают, кто конфеткой, кто пряником — кто чем богат, тот тем и рад. За отстающих Милка шибко переживала. После уроков останется, мычит под окнами: зачем, дескать, мучаете бедных детей? Один раз мычала, мычала да как разбежится, да ка-ак даст — всю раму вынесла! Во какая Милка-то была! А ты про че подумала? Э-э, одно у вас, у девок, на уме!..

Л и д а. Та-ак! Первый номер программы исчерпан. Дуй дальше.

М и ш а. Че дальше?

Л и д а. Развлекай.

М и ш а. Ну-ну, мадам, я уж и не знаю, про что еще врать?

Л и д а. Врать не надо. Расскажи, о чем с мамой?

М и ш а. А хочешь анекдот?

Л и д а. Давай анекдот.

М и ш а. На фронте, значит, фрицы кричат: «Еван! Еван! Переходи к нам! У нас шестьсот грамм дают». А наши ему в ответ: «Пошел ты!..» Ну, ты знаешь, куда пошел…

Л и д а. Смутно догадываюсь.

М и ш а. Пошел ты, значит, куда-то! У нас кило дают, и то не хватает. Ха-ха-ха! Не смешно, да? У-ух, какая ты! Это не я вредный, это ты вредная! Что же делать-то?

Л и д а. Читай стихи.

М и ш а. Стишки? Да я один всего и помню. «Однажды в студеную зимнюю пору…»

Л и д а. Можешь дальше не трудиться. В школе, лет восемь назад, за чтение этого стиха я отхватила отлично. Говори, несчастный, о чем вы с мамой?

М и ш а. О-ох! Не зря мы лупили отличников! Все-то они знают, все-то постигли. Хоть постой, врубило! Помню. Жалобный стих помню. Нашему радисту баба в тылу изменила, и он, этот стих все декламировал. Сидит у рации, не ест, не пьет, не воюет, все декламирует, декламирует…

Л и д а. А хитрый же ты, Миш-ка-а!

М и ш а. У нас вся родова…

Л и д а. Довольно про родову… Стих давай! Но только не про войну. Войной я во как сыта!

М и ш а (прокашливается). Я не любил, как вы, ничтожно и бесстрастно, на время краткое, без траты чувств и сил, я пламенно любил, глубоко и несчастно, безумно я любил… Та-та-та, та-та, безумно я любил…

Л и д а. Мишка, не придуривайся!

М и ш а. Ну отбило. Забыл. Та-та-та… Снова врубило! Та-та-та!.. И вся моя душа стремилась к ней любя. Я обожал ее, она ж, смеясь, твердила: «Я не люблю тебя!» Как? Ниче?

Л и д а. Потрясающе.

М и ш а. То-то же! Дальше еще переживательней. Я звал забвение, покорный воле рока, бродил с мятущейся и смутною душой, но всюду и везде, преследуя жестоко, она была со мной! Длинный стих-то, где все упомнишь? Конец буду.

Л и д а. Валяй конец.

М и ш а. И в редкие часы, когда, людей прощая, я снова их люблю, им отдав себя, она является и шепчет, повторяя: «Я не люблю тебя!..»

Лида и Миша стоят притихшие.

Л и д а (ложится на грудь Миши щекой). И в редкие часы, когда, людей прощая, я снова их люблю… Ты бы хоть поцеловал меня, медвежатник.

Миша торопливо ткнулся в воротник Лидиного пальто.

Медвежатник ты, медвежатник! Тебе бы со зверьем только якшаться. Ты и целоваться-то не умеешь!

М и ш а. А ты? Ты все умеешь?

Л и д а. Нет, Миша, я ничего не умею. Давай учиться сообща.

Они поцеловались и стоят, глядя в ночь. В полутьме, с кайлом и лопатой, в рабочем комбинезоне, в шапке, ковыряется  С м е р т ь, что-то ищет, вынюхивает.

(Заметив Смерть.) Опять она тут! (Пытается утянуть Мишу подальше.)

Но Миша оставил Лиду, подошел, взял Смерть за воротник, повернул к себе.

М и ш а. Чего тут ищешь? А пододелась-то! Пододелась… Рядишься! Маскируешься?!

С м е р т ь (со вздохом). Что же делать? Солдатик? Всяк со своей задачей, культурно говоря — миссией… Дал бы закурить?

Миша протягивает кисет. Смерть уверенно и быстро излаживает цигарку. Миша дает ей прикурить.

(Закашлялась.) Ну и самодрал! Так о чем я? А-а! Научились, понимаешь, людишки обманывать меня, отмаливаться, прятаться. Вот я и крадусь, оборотнем прикидываюсь… Стра-а-тегия, обратно.

Л и д а. Слов-то, слов каких набралась!

С м е р т ь. Все у людей, голуба, у людей. Они кого хошь и чему хошь научат.

М и ш а. Курить-то где выучилась?

С м е р т ь. В местах не столь отдаленных.

Л и д а. Устаешь везде-то поспевать?

С м е р т ь. Устаю не устаю, жаловаться некому. Службу несу исправно. Тут вот, невдалеке, в развалинах, после бомбежки людишки заваленные жили. Уж так ли сильны, так ли терпеливы!.. Почти месяц, считай… без воздуха… без пищи… капля по капле воду собирали из оторванного водопровода, всю живность подвальную приели. Дюжат. Ждут. Я уж смотрела, смотрела и… пожалела бедняг…

Л и д а. Пожалела?! Слушать тебя…

С м е р т ь. И послушай! Умнее станешь.

М и ш а. Шла бы ты…

С м е р т ь. Напрасно вы со мной, вьюноши, отношение портите, напрасно… Я ведь могу и намучить, прежде чем пожалеть…

М и ш а. Иди, иди!

Смерть заглядывает озабоченно за забор, досасывает окурок, уходит.

Л и д а. Ушла! Слава богу, ушла! (Показывая на небо.) Вызвездило. Может, там и наша звездочка есть? Хоть самая-самая маленькая…

М и ш а. Есть, да не про нашу честь!

Л и д а. Все испортила, костлявая!

М и ш а. Мне пора уходить. В розыск попаду…

Л и д а. Да, пора. (Ежится.) Давай все-таки загадаем во-он ту звездочку, рядом с ковшиком. Она такая маленькая, голубенькая… звезда, звездочка, звездушка.

М и ш а. Давай. Ты чего плачешь-то?

Л и д а. Не знаю, Миша. Ничего не знаю.

М и ш а. Забудь об этой заразе. Шляется тут. Нервишки у тебя барахлят.

Л и д а. Нервишки, Миша, нервишки.

М и ш а (прижимает Лиду к себе, гладит по голове). Хорошая ты моя!..

Л и д а. И ты, Миша, хороший мой.

Картина шестая

Коридор госпиталя. К белой стене придвинут деревянный диван-скамейка. Д в о е  р а н б о л ь н ы х  сражаются на диване в «Чапая» — игра в пешки, когда щелчком бьют по пешке и она выбивает строй «противника». Возле сражающихся  н е с к о л ь к о  б о л е л ь щ и к о в. Среди болельщиков толкается  С м е р т ь. По коридору прогуливаются перед сном ранбольные, рядовые в халатах, в одеяльных юбках, офицеры в пижамах.

Б о л е л ь щ и к (возле дивана). Сила есть, ума не надо! Ты как бьешь-то?

И г р о к. Не лезь! Не твое дело! Так-так-так!

Появляются  д в о е  в пижамах. Один старенький, суетливый, другой солидный, с мохнатыми насупленными бровями.

С т а р и ч о к (попрыгивая вокруг бровастого). И не говорите, и не возражайте, полковник! Нравственность — понятие разностороннее и традиционное. Да, она лежит в сфере сознания, и потому какой уровень сознания, таков уровень нравственных отношений среди людей. Вот, к примеру, есть в Африке племя карибов, в котором мужчины и женщины разговаривают на разных языках.

П о л к о в н и к. На разных?!

С т а р и ч о к. Да, да, на разных! И знаете, полный порядок и гармония царят в сем благословенном племени.

П о л к о в н и к. Это, положим, к понятию нравственности никакого отношения не имеет. Это, скорее, из области причуд.

С м е р т ь (Игроку). Ы-ых, мазила! Не брался бы! Вот что ты лупишь? Куда, зачем? Тут стратегия нужна, стра-те-гия!..

И г р о к. Отвали, баба, не мешай!

С т а р и ч о к (полковнику). А что, по-вашему, есть нравственность?

П о л к о в н и к (разводит руками). Боюсь, не объять необъятное… Но что понятие это разностороннее, совершенно с вами согласен. Вот хотя бы они. (Кивает на играющих в шашки солдат.) Ранены, биты, еда — чай да каша пища наша, перевязаны стираными бинтами, на палату один халат, пара тапочек, а они такой урок чистоты преподали бы…

С т а р и ч о к. Вот эти стриженые?

П о л к о в н и к. Да-с, милостивый государь, эти-с!

Удаляются.

Являются  д в а  с о л д а т а-ра з г и л ь д я я, один в белье, другой в шинели. Первый тянет за грудки второго, прислоняет его к стене.

П е р в ы й. Из рота́ рвешь, гад? Я те пайку отдал? Отдал! Чтоб ты мне шмару зафаловал! А ты?

В т о р о й. А я находчивость проявил. Пайку сховал и сам по шмаре.

П е р в ы й (плюет на второго). Кусочник! Арестантская харя! Попадись ты мне на передовой! (Снова хватает за грудки второго, но в это время появляется старичок с полковником.)

Полковник вклинивается между разгильдяями.

П о л к о в н и к. Прекратить! Я кому сказал — прекратить?

П е р в ы й. А че он, гадюка!.. (Рвется ко второму.) Я те все одно глаз выбью!

В т о р о й. У, глазу хозяин есть! (Загоготавши, ринулся к дивану.) Я на очереди! Играю на высадку! За пайку!

Б о л е л ь щ и к. За пайку играй в родной тюряге!

П е р в ы й (заметив Смерть). Х-хо, баба! (С ходу лапает ее за зад.) Это че такое? О дне кости!

С м е р т ь. Ущипни еще раз, мордоворот! Ущипни! Я так тя ущипну!

И г р о к. Ребята, да откуда эта баба? Че она тут базлает, на самом-то деле?

Б о л е л ь щ и к. Черт ее знает! Все время меж нас отирается. И наглеет, и наглеет… Ты откуль, в самом деле, взялась?

С м е р т ь. Откуль? Откуль? Не видишь, что ли? (Топает ногами.) Лучше не доводите меня до психу! Всех перешшелкаю! (Морщится.) А накурили-то, накурили! Совсем женщину уважать разучились, оглоеды! (Увидев полковника и старичка, Смерть приветствует их.) А-а, старые знакомые! Обманули, обманули вы меня! Нехорошо, нехорошо-о!

П о л к о в н и к (глядя вслед Смерти). Я где-то видел эту препротивную особу. Во сне? В бреду ли?

С т а р и ч о к. И я, знаете ли… И я… Ну, господь с нею! Так вот, дорогой мой полковник, два эти разгильдяя были вескими контраргументами, и я бы ими воспользовался, ниспровергая вас, если б не знал очаровательную сестричку и молоденького солдатика…

П о л к о в н и к. Прошу вас, оставим их в покое.

С т а р и ч о к. Охотно, охотно! Лучше я вас заморской экзотикой буду удивлять.

О б а  удаляются.

Появляется  Л и д а. Она что-то или кого-то ищет. Подходит к дивану.

Л и д а. Больные, вы не видели Мишу?

Б о л е л ь щ и к. Какого еще Мишу?

И г р о к. Да Мишку Ерофеева. К психам он ушел, к психам, в девятую палату.

В т о р о й  и г р о к. Не мешай играть, сестрица! (Становится на колено, засучивает рукав.)

Появляется  П а н а.

П а н а. Кыш, больные! Кыш по палатам! Хватит, хватит, хватит! Спатиньки, спатиньки! (Пытается отобрать доску с шашками.)

Б о л ь н ы е (не дают). Н-ну, сестрица! Ну-ну, еще одну, последнюю.

П а н а. Так и быть, последнюю. (Как бы только заметив Лиду.) Лидочка? Ты кого ищешь, Мишу? А он на праздник ушел, на Международный женский день, к шефам на швейную фабрику. Пусть развлечется мальчик, ему днями отправка. Все, все, мальчики! Все! (Берет под мышку доску и величественно удаляется.)

Б о л ь н ы е (тащатся следом). Сестра! Пана! Панюшенька! Еще одну!..

Л и д а  присаживается на диван, закрыв лицо руками. Является С т а р и ч о к-ф и л о с о ф. Замерев в охотничьей стойке, он смотрит на сестру. Почувствовав его взгляд, Лида отнимает руки от лица.

С т а р и ч о к. Какое время, миледи?

Л и д а. Военное!

С т а р и ч о к. Да что вы говорите?! А я, знаете ли…

Л и д а. Отбой был?

С т а р и ч о к. Был, был. Но знаете ли…

Л и д а. Так какого черта шляетесь? Марш в палату! Расшлялись тут по коридору, по швейным фабрикам! Я вам всем покажу! (Топает ногой, да так сердито, что Старичок отринул.)

Пока Лида разорялась, появляется  М и ш а — в бушлате, в сапогах. Ухмыляясь, понаблюдал всю сцену и вдруг пошел, пьяно пошатываясь, и грянул: «Ха-ха! Там, за поворотом, гоп-стоп, не вертухайся! Схватили два мазурика и-ий-йо-о-о!» Шествует мимо Лиды.

(Цап его за шкирку.) Стоп, мазурик!

М и ш а. И ктой-то?

Л и д а. Ты где шляешься, несчастный?

М и ш а. А-а, это вы, миледи!

Л и д а. Я те покажу миледи! (Втягивает носом воздух.) Да от тебя пахнет духами! Дешевыми, пошлыми! Ты провожал модистку? Признавайся, несчастный!

М и ш а. Провожал.

Л и д а. И ты целовался с ней?

М и ш а. Целовался.

Л и д а. Сколько?

М и ш а. Чего сколько?

Л и д а. Целовался?

М и ш а. А кто ее знает? Может, час, может, два? Часов-то у меня нету.

Л и д а. А потом?

М и ш а. Чего потом?

Л и д а. Чего было потом? И не лги, не выкручивайся!

М и ш а. А-а? Потом я вспомнил, что ужин пропадает, и домой рванул.

Л и д а. Дурак! (Опускается на диван.) Я тут ищу его, а он… Все надо мной смеются, кто — к психам ушел, кто куда, а эта ваша Пана-сестрица… Уу-х! Я бы вас всех!.. (Пластает какую-то бумажку.)

М и ш а. Во даешь! Не позавидуешь мужичонке, который тебе достанется!

Л и д а. Мужик у меня будет один! Ты!

М и ш а. Н-не, я не согласен!

Л и д а. Не отвертишься!

М и ш а (чешет левой рукой затылок, правой зад). А если сразу развод?

Л и д а. Разводящий не пришел! Прекрати чесаться, несчастный! Ты пил там?

М и ш а. А ты дура!

Л и д а. Конечно, дура! Была бы умная, разве б пристала к такому? (Приваливается к Мише.) Ты, правда, не целовался?

М и ш а. Ну, чесслово. Послали нас играть женихов на фабрику. Че может быть нелепей? Ребята по стенкам жмутся, кто с палкой, кто одноглазый, кто без руки… Одеты в бэу — все с чуждого тела… Напились поскорее и мужики, и девки, чтоб не стесняться. Я маленько выпил и ушел… Думал, тебя дома застану…

Л и д а. А я подменила дежурную сестру. Тебя ведь днями выпишут. Я и хотела еще побыть с тобой…

М и ш а. Во как? Ну, все равно, рано или поздно.

Л и д а (обнимает Мишу). А невест, Миша, играть тоже нелегко.

М и ш а. Ты, что ли, играешь?

Л и д а. Не обо мне речь… Сдавай старшей сестре амуницию. Праздник кончился, Миша.

Лида и Миша стоят, обнявшись. Из-за кулис выступила  С м е р т ь, в старом халате, в белой перепачканной косынке. Словно споткнулась, остановилась, прислушалась и, приложив палец к губам, на цыпочках, неслышно ушла назад.

Картина седьмая

Седьмая палата. В ней поставлена печка вместо стола, горит электросвет. На койках  р а н е н ы е-н о в и ч к и. Они тоже воюют во сне. Из старых остался только  П о п и й в о д а. Л и д а  и  М и ш а  сидят неподвижно возле горячей печки. У Лиды на коленях папка с историями болезней. На папке мертво покоятся ее руки, Миша молча курит. Докурил цигарку, сунул в подтопок, подшевелил в печке клюкою, смотрит на огонь, не вставая с колена.

М и ш а. Тепло-о! Зимой колели, к весне печку поставили. Пор-р-ря-дочки…

Л и д а. Легче с углем и дровами стало, вот и поставили, электростанцию восстановили.

Снова умолкли Лида и Миша.

М и ш а (подвигаясь к Лиде с табуреткой). Эй, гражданин начальник! Ты спишь?

Л и д а. Сплю.

М и ш а. Нельзя ли поспать рядом?

Л и д а. Нельзя!

М и ш а. В одном романе я вычитал: «Если женщина говорит «нельзя», стало быть, можно, даже нужно».

Л и д а. В каком это романе? Я бы тоже почитала.

М и ш а. Кажись, во французском.

Л и д а (не открывая глаз). О чем мы говорим в последнюю ночь! Тебя же завтра отправят на пересылку, затем в нестроевую.

М и ш а. Нет уж, дудки! Рельсы таскать и мыло варить пусть дураков ищут. Я к себе в часть!

Л и д а. Снова на передовую? В четвертый раз?

М и ш а. Привычно! Это кто в тылу окопался, тому в дичь, а мне окромя волос и терять нечего…

Л и д а (все не открывая глаз, нащупывает руку Миши, гладит ее). Оторвало бы…

М и ш а. Че?

Л и д а (встряхнулась, открывает глаза). Да ничего! Резали, резали, пилили, пилили, чистили, чистили — и рука осталась, и грудь зажила. Ничего не болит? Не беспокоит?

М и ш а. Вашими молитвами.

Л и д а. Молитвы наши ни при чем. Силы в тебе много.

М и ш а. А мне ее много и нужно. Некому меня, детдомовщика, кормить, если калекой стану. (Встряхнулся.) Но я, знаешь, когда захочу, так и баню сворочу!..

Л и д а. Стоп, военный! На шутки у нас нет времени. Давай поговорим о чем-нибудь серьезном.

М и ш а. О чем же?

Л и д а. Разве не о чем? Разве ты ничего мне не хочешь сказать на прощанье? Вдруг тебя убьют?.. Нет!.. Нет!.. (Лида бьет себя кулаком по рту.) Нет, Миша! Нет! Сорвалось!..

М и ш а. Не дамся!

Л и д а. Опять ты с шутками. А если тебя и в самом деле не станет, что будет со мной?

М и ш а. Да и откуда мне знать? Меня еще ни разу до смерти не убивало… В изоляторе помер бы, дак ты…

Л и д а. Больно-то как! Тут больно! (Берет его руку, прикладывает к груди.)

М и ш а. Лан те! Заревем оба, че хорошего!

Л и д а. И зареветь нельзя, больных поразбудим… Раньше бы хоть помолились. Но мы ж атеисты…

Опять смолкли.

Миш, а Миш! Ты хоть башку-то удалую под всякую пулю не подставляй.

М и ш а. Лан, не буду. Я их, чуть чего, ротом заглочу! Хам — и нету! Как Рюрик.

Л и д а. Рюрик! Рюрик! «В футбол буду играть. В футбол…» Легкое все в дырах от осколков, а он — в футбол!..

М и ш а. Рюрика послушаешь — у них в Саратове сплошь футболисты да гармонисты.

Л и д а. Оба вы обормоты несчастные!

Миша понарошку проводит пальцем под носом Лиды и вытирает палец о конец косынки.

У-у, противный! (Бьет Мишу по руке и вдруг в ухо выпаливает.) Их либе дих!

М и ш а. Чево-о!

Л и д а (выпрямившись). Их либе дих, балбес ты этакий! (Закрывается руками.)

М и ш а (топчется перед нею). Я тоже… либе… Тоже их либе… Да ну его, этот немецкий! Я и в школе-то по шпаргалкам… Я еще тогда, когда ты возле меня…

Л и д а. Так что же ты молчал?!

М и ш а. Страшно. Слово-то какое! Его только раз в жизни произносить можно. Только… раз…

Л и д а. У-у, противный! (Бьет Мишу кулаком по голове, тут же обнимает и утыкается лицом в него.) Противный! Противный! Противный! И откуда ты свалился на мою голову?

М и ш а. С верхней полки.

Л и д а. Кажется, светает! Неужели все? Вот только сказали друг другу — и все? Мишка! Мишка! Что же ты молчишь? Что ты все молчишь?

Миша, боясь заплакать, отворачивается.

Миша, я попрошу тебя. Ты сделаешь для меня…

М и ш а. Что хочешь?

Л и д а. Я поставлю тебе температуру…

М и ш а (пятится от нее, открещивается руками). Ты с ума сошла! Ты че буровишь-то?

Л и д а. Ну, поднялась… ну, неожиданно… ну… бывает…

М и ш а (трясет Лиду). Лидка! Лидка! Опомнись!

Л и д а. Пусть меня с работы попрут, из института… Но я так хочу побыть с тобой, так хочу!

М и ш а. Не блажи, Лидка, не блажи! И за что нам такая мука?

Л и д а. Что будет со мной? С нами? Я хочу, чтобы ты вечно был!..

М и ш а. Да я же еще здесь, живой еще…

Л и д а. Тут! Тут! Тут! (Тычет себя пальцем в грудь.)

М и ш а. Да-а, если тут…

Л и д а. Нет, нет, это не предчувствие, нет! Просто болит, тут болит.

М и ш а. Боль проходит. Я много боли перенес в жизни и вон какой жизнерадостный…

Л и д а. Ты еще можешь шутить!

М и ш а. У нас вся родова веселая. Вот у меня дед…

Л и д а. Это который медведя за лапу ловил?

М и ш а. Че медведей! Он однажды девку за поскотиной поймал, и стала та девка сразу моей бабкой.

Л и д а. Вот это дед! Рубака! Не то что некоторые… (Гладит Мишу ладошкой по лицу.) Мишка, да у тебя борода?! Мишка-Михей, бородатый дед!

М и ш а. Тихо ты! Поразбудишь всех! И правда, че-то просеклось!

С койки поднимается  П о п и й в о д а, почесываясь, шествует мимо примолкших Лиды и Миши.

П о п и й в о д а. Сидымо? А утро? Вот у меня дочка тэж заневестилась! Тэж, мабуть, до утра с парубком милуется… (Ушел, на ходу разбирая ширинку.)

Л и д а. Утро! И в самом деле утро! Как же я завтра на дежурство приду, а тебя нет?

М и ш а. Ты прости меня, Лидия!

Л и д а. За что же, Миша?

М и ш а. Я не знаю, за что, но чувствую себя виноватым…

Возвращается  П о п и й в о д а, зевая, укладывается в постель. И тут же возникает  С м е р т ь, в старой солдатской шинели, в пилотке, в обмотках. Шарится руками по койкам, заглядывает в лица спящих. Увидела оцепеневших в объятиях Лиду и Мишу.

С м е р т ь. Эти еще здесь?! Все не могут разлучиться! Ах, страсти, страсти роковые! Помилуйтесь, помилуйтесь минуту-другую, я у печки кости погрею. (Присаживается за печкой.) Какая благодать! Вот так бы сидеть вечно в тепле. Так нет, все работа, все сроки поджимают. Выходит срок и этого солдатика… А тихо-то как! Эх, кабы не вражда людская, быть может, и я бы отдохнула… Устала я, совсем устала!..

Миша замечает Смерть и заслоняет от нее Лиду.

(Приветливо делает Мише ручкой.) Пора, солдатик, пора!

М и ш а (шепотом). Дай встретиться еще хоть раз!..

С м е р т ь. А эта встреча неизбежна.

М и ш а. Нет, не на том, на этом свете!

С м е р т ь. Ах, хитрованы! Вымогатели! Все чего-нибудь да выпрашивают. Не пожалей, солдат! Я вам устрою встречу не из легких…

М и ш а. Пусть пожалею, пусть! Пусть мука, пусть страданье.

С м е р т ь. Что ж, коли добро не понимаешь. (Машет рукой, и сзади высвечиваются ворота, тускло видны буквы: «Запасный полк».)

Картина восьмая

Возле ворот с винтовкой поплясывает  П о п и й в о д а. Появляется  Л и д а.

Л и д а. Попийвода! Товарищ боец! Сторожите, значит?

П о п и й в о д а. Пристроився. Так разбегутся ж. Такой народ. Ось бачьте: воинская часть — забор, ворота, часовой, а воины тикают!

Л и д а (просительно). Мне бы Мишу!

П о п и й в о д а. Якого ще Мишу?

Л и д а. Ерофеева. Вы же знаете, в палате рядом лежали.

П о п и й в о д а. У палати, у палати!.. Щоб вона сгинула, та палата. Недужного человека в часть! Це як?!

Л и д а. Я все, что могу, делала и делаю для раненых.

П о п и й в о д а. Тебя благодарю, бо доброе дитятко. Но той Агние-змие!.. Шоб ей шшастя не було! (Кричит в ворота.) Рахвеев! Эй, Рахвеев! Пришли тут до тебе!

Появляется  М и ш а.

М и ш а (смотрит на нее в упор и вроде бы не узнает). Пришла?! (Медленно, трудно.) Ты зачем сюда пришла? Зачем? Чтобы увидеть доходягу? В расшлепанных ботинках, драного, стриженого. Н-на, смотри! Любуйся! Пока не переобмундировали…

Л и д а. Миша! Да что ты! Что ты, миленький! Что ты! Я уйду… уйду… если нужно, уйду. Вот только письмо… Счас-счас. Я уйду… уйду… (Шарится в рукаве пальто.) Счас-счас…

М и ш а. Какое письмо? Откуда?

Л и д а. От Рюрика. Оно третьего дня пришло. Я подумала: зачем его обратно отсылать? И… и… и вот… принесла…

М и ш а. Спасибо!

Л и д а. Мне уходить?

М и ш а. Да, да, уходи! (Замечает, как Смерть оттерла Попийводу от ворот, встала вместо него на посту.) Матери привет передай! Прозорливая, умная она у тебя женщина! И, пожалуйста, не оглядывайся!

Л и д а. Я боюсь, Миша! Тебя одного боюсь оставить! У тебя в глазах что-то…

М и ш а (зажимая лицо руками и становясь так, чтобы Лида не видела Смерти у ворот). Я прошу тебя, прошу! Ну, что ты хочешь? Чтобы я сказал, что мне плохо без тебя, что на ране открылся свищ, что мне одиноко, голодно, холодно, что предчувствия мучают меня, что сны один кошмарнее другого…

Л и д а. Я хочу видеть тебя. Хочу с тобой быть! Взять от тебя боли, убавить твои муки, страдать вместе… Миша! Ми-и-ша! Я же люблю тебя, такого люблю еще больше!

М и ш а. Какого такого?

Л и д а. Такого вот… неистового и беспомощного. Это я, я отбила тебя у Смерти, воскресила для нас, для жизни совместной, для любви…

Г о л о с  П о п и й в о д ы (за воротами). Рахвеев, на построение…

М и ш а. Мне пора. Через час отправка. Прощай! Пожалуйста, не оглядывайся! Пожалуйста!.. Примета такая… Прошу тебя…

Миша допятился до ворот. Смерть интимно взяла его под руку и увела. Лида осталась одна. Послушно выполняя наказ Миши, не оборачиваясь, она твердит.

Л и д а. Не уходи! Не уходи! Побудь еще минуту! Не уходи! Не уходи!

Сужается край света вокруг Лиды. Слышно войну, выкрики команд: «Вперед! Вперед! Перебежками! Р-руби! Залпом пли!» Треск очередей, разрывы, вой мин и тот страшный, все пронзающий звон.

Я хочу побыть с тобой еще хоть день, хоть час, хоть минуту…

Пятно света сужается.

Пусть остановится война на день, на час, на минуту!.. Пусть остановится!..

Нарастает грохот войны. Лиду теснит темнотою. Отступая от нее, Лида рушится на колени возле оркестровой ямы… будто у обрыва, и, воздев руки к небесам, с отчаянием и мольбой взывает.

Пусть остановится война!..

К о н е ц

Георгий Хугаев

БАБУЦА, ГАГУЦА, ДАНЕЛ И ДАРДАНЕЛ

(КВАРТЕТ ДЛЯ ДУШИ)

Комедия в двух частях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Б а б у ц а, вдова.

Г а г у ц а }

Д а н е л }

Д а р д а н е л } женихи.

И н а л, не жених.

Действие происходит в наши дни в Осетии.

Действие первое

Картина первая

В луче света на авансцене  т р и  п о ю щ и х  с т а р и к а. Постепенно высвечивается двор старого сельского дома. В стороне  И н а л  внимательно слушает песню, иногда подпевает и дирижирует.

Мой дед жил в горах, был богат,

Оставил в наследство отцу

Осла без подков и седла,

Веревку, топор и косу.

Что косарь косил

И топор рубил,

На осла грузил

И домой возил.

Отец мой был тоже богат,

Достались и мне от него

Веревка, топор и коса,

Нужда и осел под седлом.

Что косарь косил

И топор рубил,

Ослик все любил

И домой возил.

— Мой сын, ты уже возмужал.

Тебе что оставить, скажи?

— Коль нет в нашем доме осла,

Купи мне, отец, «Жигули». —

Что косарь косил

И топор рубил,

Все отец продал —

«Жигули» купил.

И н а л. Чудно, братцы, здорово! Но если откровенно, то не совсем. Песню надо дотянуть. И если она получится, мы ее споем сначала у нас в клубе, а потом запишем на пленку в городе, и пусть звучит по радио!

Г а г у ц а. Конечно, дотянуть ее надо. Мы сами чувствуем. Голоса пока еще не дружат, не сливаются. Дарданел опять вылезает. (Дарданелу.) Не надо так громко!

Д а р д а н е л. А мы что, запрещенную песню поем?

Г а г у ц а. Нет, песня не запрещенная, но…

Д а р д а н е л. Тогда почему я ее должен в рукав петь, шепотом?

Г а г у ц а. До тебя опять не доходит! Запевает Данел, а ты подпеваешь и подтанцовываешь.

Д а р д а н е л. Вот интересно! Данел по радио будет запевать, а я по радио буду шепотом на носках подтанцовывать!

И н а л. Ну, братцы, опять за старое! Некогда спорить!

Д а р д а н е л. Почему это некогда? Чем же нам заниматься, если не спорить? Лично у меня есть время. Растолкуй мне, Инал, как будет выглядеть по радио мой шепотный танец на носках?

И н а л. Этого по радио мы, конечно, не увидим…

Д а р д а н е л. Так ты объясни это Гагуце, и пусть он сам шепотом танцует по радио, а я лучше буду громко петь!

И н а л. Ладно, танец снимаем. Но хлопки нужны, чтобы ритм держать. И на этом закончим наш спор. (Дарданелу.) Зрители пришли, неудобно.

С т а р и к и  одновременно посмотрели в зал.

Д а р д а н е л. О-о, сколько у нас гостей! Добро пожаловать!

Д а н е л. По-моему, гости из села.

Г а г у ц а. Почему тогда с пустыми руками? Где их сельхозпродукты?

Д а р д а н е л. Темнота! Теперь за сельхозпродуктами они сами в город ездят.

И н а л. Кончайте, братцы, надо представиться. (Зрителям.) Знакомьтесь! Вот вам трое молодцов: Гагуца, Данел, Дарданел. Трое джигитов, трое женихов, трое певцов и танцоров! Мудрые, как Соломон, стройные, как стрела! Три Соломона! Три стрелы!

Д а р д а н е л. Точнее (показывает на себя), одна стрела и две дуги от лука.

И н а л. Несмотря на свои седины, молоды душой, ловкие и сильные. На ходу коня оседлают и соскочат обратно! Не верите? А ну, джигиты, покажите свою ловкость!

Старики прыгают на свои палки и соскакивают обратно.

Пожалуйста, прямо как в цирке! Они очень добрые, помогают всем, особенно школьникам, когда у них затруднение с задачами. Хотите убедиться? Пожалуйста. Дарданел, отвечай, только быстро! К двенадцати прибавить девять, сколько получится?

Д а р д а н е л (быстро). К двенадцати прибавить девять получится четыре.

И н а л. Ты не ошибся?

Д а р д а н е л. Никак нет! Весной на ферме одна свиноматка принесла двенадцать поросят, другая девять, а показали только четырех. Спрашиваю заведующего: сколько будет двенадцать плюс девять? На пальцах показывает — четыре. Я стал возмущаться, он меня выдворил, ты, говорит, считать не умеешь.

И н а л. Данел, а ты как думаешь, сколько будет двенадцать плюс девять?

Д а н е л. Спелыми или в гнилом виде?

И н а л. Не понимаю.

Д а н е л. Наша овощеводческая бригада собрала девять тонн помидоров, и шефы из города собрали двенадцать — вовремя не вывезли, теперь сколько в гнилом виде получилось, поди сосчитай!

И н а л. Да, слабоват ты в арифметике! Гагуца, теперь ты ответь.

Г а г у ц а. Я заранее сдаюсь. Совсем слаб я в этом деле.

И н а л. Ну, что вам еще сказать об этих красавцах?

Д а р д а н е л (тихо, Иналу). Еще раз напомни им, что мы женихи. В зале дам много, может, кому-нибудь и покажемся!

И н а л. Ты почему об этом по секрету говоришь? Вы действительно женихи что надо!

Старики смущены, прихорашиваются, подтягиваются.

Каждый ищет себе достойную невесту! Разве это не так?

Д а р д а н е л. Так-то так, да все не найдем никак!

И н а л. А вы не спешите!

Д а н е л. Ты прав, в нашем возрасте спешить некуда!

И н а л. Они прекрасно поют. С молодых лет вместе поют. И решили мы создать ансамбль. Пока это только трио. Надеялись увлечь Бабуцу, она тоже когда-то с ними пела, но…

Г а г у ц а. Вы ее не застали.

Д а р д а н е л. Уехала в соседнее село.

Д а н е л. К дочери.

Г а г у ц а. Вот ее дом.

Д а р д а н е л. Бросила.

Д а н е л. Муж Соломон с войны не вернулся.

Д а р д а н е л. И два сына там головы сложили!

Г а г у ц а. Осталась с маленькой дочерью.

Д а н е л. Вырастила ее, замуж выдала.

Д а р д а н е л. Теперь дочь забрала ее к себе.

Г а г у ц а. Не могла же оставить ее одну в этом старом доме.

Д а н е л. А дом продала. Вот Иналу.

Д а р д а н е л. Дешево продала, очень дешево!

И н а л. Так вы же нас сосватали! Какую цену запросили, такую я и отдал!

Д а р д а н е л. Теперь мы должны разобрать (показывает на дом) этого старика, чтобы Инал построил здесь новый дом.

И н а л. Целую неделю обещаете разобрать — и до сих пор ни одной черепицы не сняли. Ждете, когда зима нагрянет? Я хотел до первого снега крышу накрыть! Обещали, так будьте хозяевами своего слова.

Г а г у ц а. Жалко его. (Показывает на дом.)

Д а р д а н е л. Рука не поднимается.

Д а н е л. Как-никак, это дом нашего друга Соломона.

И н а л. Сказали бы раньше, я б попросил кого-нибудь другого.

Д а н е л. Ты извини, Инал, мы соглашались не ради тебя, а ради Бабуцы. Она просила нас разобрать как можно скорее, пока не успела передумать.

И н а л. Тем лучше! Чего еще ждете? Вон топор, молоток, лом. Вас дожидаются!

Г а г у ц а. Видим, не слепые.

Д а н е л. Сами приготовили.

Д а р д а н е л. Это же дом нашего друга, ты понимаешь?

И н а л. Так ведь друг с того света не вернется! И сыновья его тоже! Бабуца к дочери уехала! Давайте, ребята, не тяните, беритесь за дело! А я побежал на работу. (Уходит.)

Старики берут топор, лом, молоток и ходят вокруг дома.

Г а г у ц а. Ребята, может, не надо? Может, вернется Бабуца? Как без Бабуцы жить будем?

Д а н е л. Не знаю, как вы… А вот уехала, и на душе стало пусто и в доме пусто… Мы виноваты, что она уехала. Невнимательны были к ней.

Г а г у ц а. Ты прав. Она о нас больше заботилась, чем мы о ней!

Д а р д а н е л. Ишь ты, опомнились. Чем вы прежде думали? Кто же вам мешал быть внимательными?

Г а г у ц а. Это, между прочим, и тебя касается! Ты-то куда смотрел?

Д а р д а н е л. Я смотрел на старших! Что старшие велят, то младшие и делают!

Д а н е л. Ладно. Поздно спохватились! Начнем! Дарданел, ты лезь на крышу.

Д а р д а н е л. На крышу, так на крышу. Прости, Соломон, но я полез на крышу. (Лезет.)

Г а г у ц а. Осторожно! Смотри не сорвись!

Д а р д а н е л. Не бойся, на твою голову не упаду!

Д а н е л. Господи, прости нам наши деяния.

Музыка. Стук топора, звон разбитого стекла, скрип дерева.

Б а б у ц а (входит с узлами через плечо, с чемоданами в руках, смотрит, как разрушают дом. Кричит). Что вы делаете, ироды?! Как вы посмели разрушать мой дом, чтоб вы сами бездомными остались! (Бросает вещи, отнимает у Данела топор.) Как у вас рука поднялась, вы здесь столько хлеба-соли съели, чтоб вам все боком вышло! Меня не пожалели, имейте совесть перед памятью человека, который его сложил! С какими глазами предстанете вы перед Соломоном на том свете, чтоб скорее вам туда попасть, олухи! Ну, что застыли? Бейте, крушите, ломайте! Небось сколько лет ждали этого радостного дня?! И дождались, да?! Но знайте, я вам прощу, муж мой не простит! Спросит, ну, что, други мои, как вы берегли мой дом? Чем помогли моей вдове? А если и он простит, то сыновьям моим придется ответить! Возьмут вас за седые бороды и спросят! Ну, что молчите? Хотя, что хотели сказать, вы уже сказали! Вот, своими глазами вижу! Спасибо!

Г а г у ц а (после паузы). Прости, Бабуца, всю неделю мы рядили-судили — разбирать, не разбирать… Ты же сама нас просила!

Б а б у ц а. А если бы я сама попросила утопить меня в Тереке, вы утопили бы? Может, я хотела проверить, как вы ко мне относитесь, как помните своего друга? Нет, нет оправдания вам никакого! Понимаю, за столько лет я вам так опостылела, что вы не знали, как избавиться! Поэтому-то меня и спровадили в соседнее село.

Д а н е л. Почему спровадили? Проводили.

Б а б у ц а. Вот-вот, проводили.

Г а г у ц а. К дочери родной.

Д а р д а н е л. Твоя плоть-кровь.

Б а б у ц а. Да-да, плоть-кровь. Как же иначе оправдаться? А то, что село чужое, люди чужие? Что они обо мне подумают? У этой старой женщины родных не осталось, так и соседей нет? Как могли так легко отпустить?! Эх, муж мой, чтоб тебе икнулось на том свете, не мог в свое время друзей себе поприличнее найти! Был бы он на вашем месте, разве позволил бы такое?

Д а н е л. Ну, виноваты мы, виноваты!

Г а г у ц а. Мы сами себе места не находим.

Д а р д а н е л. Да не терзай нас.

Б а б у ц а. Ах, вот как! Я вас еще и терзаю! Извините, что посмела слово сказать. Может, мне платок снять, расстелить и на колени перед вами опуститься?!

Д а р д а н е л (с крыши). Вот этого не надо делать! И хватит! Ошибки свои мы осознали…

Б а б у ц а. Осознали?! Ишь ты! Залез на крышу старый общипанный петух, да еще оттуда кукарекает! Слезай, пока (ищет обломок черепицы) твою дурную голову не пробила! Я кому сказала!

Д а р д а н е л  быстро спускается с крыши.

Ишь ты, старая калоша! Сколько черепицы сбросил с моей крыши, столько же со своей снимешь и поставишь на место! Понятно?

Дарданел кивает головой и становится рядом с Гагуцей и Данелом.

Полюбуйтесь на них, выстроились в ряд, как гуси на параде! Вот они, почтенные старики нашего села! Гляньте друг на друга — на кого вы похожи!

Старики оглядывают друг друга.

Кто вас днем увидит, разве заснет ночью спокойно?

Д а р д а н е л. Бабуца, может, присядешь с дороги, устала ведь. (Переворачивает ведро.)

Б а б у ц а. Ишь, какой заботливый! Лучше б штаны подтянул, вечно они у тебя падают! Все ждешь, пока окончательно не опозоришься?

Д а р д а н е л. Сейчас так носят, модно. Но если тебя не устраивает, могу и подтянуть. (Подтягивает брюки до подмышек.) Только ты, Бабуца, топором не размахивай! Лучше положи! А то сгоряча… чем черт не шутит!

Б а б у ц а. Боишься за свою петушиную голову?

Д а н е л. Дарданел у нас заяц храбрый! Даже на крышу рискнул залезть! (Садится на перевернутое ведро.)

Б а б у ц а. А ты, Данел, прежде чем смеяться над кем-то, проверяй свои ворота!.. Опять они у тебя нараспашку!

Данел вскакивает, поворачивается спиной.

Г а г у ц а (смеясь). Забывчивый стал! Склеротик! Потому и замуж за него никто не идет!

Б а б у ц а. И ты хорош! Книжки читаешь, песни распеваешь! А на себя посмотри! На одной ноге калоша, на другой — чувяк!

Д а н е л. Это у него от жадности! На всем экономит! Утром стакан воды ему дашь — половину выпьет, другую на ужин оставляет! И с калошами так же: сначала одну износит, потом за другую возьмется!

Г а г у ц а. Тоже мне, юмористы! По радио сегодня передали, ожидается дождь, местами! Вот я и надел калошу для мокрых мест, а чувяк — для сухих!

Старики смеются.

Б а б у ц а. Закончили?

Д а н е л. Что?

Б а б у ц а. Смеяться закончили?

Д а р д а н е л. Закончили.

Б а б у ц а. Так вот: сколько черепицы сняли, сколько гвоздей согнули, сколько стекол разбили, чтобы к вечеру восстановили! Ясно?

Д а н е л. Ясно!

Б а б у ц а. А теперь с глаз моих долой, быстро!

С т а р и к и  собираются уходить.

Стойте! Вы мне так голову заморочили, я даже забыла спросить, как вы тут! Больше двух недель не виделись! Небось обрадовались, что избавились от меня? Если лучше было, я рада! Но по виду вашему я что-то этого не замечаю! Скажите честно, как себя вели? Не дрались? Не ругались? Не дразнили друг друга?

Г а г у ц а (мнется). Как сказать… Вроде бы ничего, но вот этот (показывает на Дарданела) сморчок все время доводил нас!

Б а б у ц а. Дарданел? Я так и знала. Сам весь извертелся и другим покоя не дает!

Д а р д а н е л. Опять я! Предложил им, давайте завтракать каждый у себя дома, а обедать вместе…

Г а г у ц а. Ну кто же в обед кашу ест? Каждый день — рисовая!

Д а р д а н е л. Чем плохо? Царская еда!

Б а б у ц а. Рисовую! В вашем возрасте? Кому хорошо, а кому и плохо!

Д а р д а н е л. Мне лично — хорошо! Я бы пять раз на день ел!

Д а н е л. Эх-хе-хе!

Б а б у ц а. Что ты вздыхаешь? Что беспокоит?

Д а н е л. Беспокоит! Дарданел беспокоит!

Д а р д а н е л. Я?

Д а н е л. Да-да! А кто же?

Д а р д а н е л. Бабуца, ну где же справедливость?

Б а б у ц а. Помолчи! Ну, рассказывай, Данел. Чем он тебе насолил?

Д а н е л. Нет, клянусь, этот прохвост своей смертью не умрет! Собрался я в парикмахерскую. Так этот пристал: давай я тебя постригу, зачем деньги даром платить будешь? Я сдуру согласился.

Д а р д а н е л. А чем плохо постриг? Сними-ка шапку! Бабуца, посмотри. Сделал ему самую модную французскую прическу.

Д а н е л. Изуродовал голову. Даже козу так не стригут!

Д а р д а н е л (сорвал с него шапку). А как еще можно постричь эту дурную голову? Какая голова, такая и стрижка!

Д а н е л. Отдай шапку. (Закрывает голову руками.) Отдай, тебе говорят.

Б а б у ц а. Кому говорят, отдай! (Выхватила шапку у Дарданела. Подходит к Данелу, гладит его по голове.) Сам виноват, разве можно доверять такую голову такому человеку!

Д а н е л. Бабуца, очень он меня изуродовал?

Б а б у ц а. Бывает хуже! (Дарданелу.) Чтоб у тебя руки отсохли! Козел он тебе, что ли? (Приглаживает волосы Данелу.) Ты не волнуйся, за недельку отрастут, тогда я тебя сама постригу.

Д а р д а н е л. А я б его наголо побрил!

Г а г у ц а (возмущенно). Дай ему волю — ни перед чем не остановится! Ну, посмотри, что ты наделал, а? Ты видишь, что ты наделал?

Д а р д а н е л. А что я сделал? Что? Что сделал? Что? Что?

Д а н е л. Вот наглец. Он еще спрашивает!

Спор разгорается.

Б а б у ц а. Тихо! Ишь, разорались, петухи! Еще одно слово — и вы дождетесь от меня! А теперь — быстро за калитку и тащите мои вещи. Как сбросила их с машины, так они и лежат! Ну, что стоите? Или не поняли?

Г а г у ц а (в недоумении). Ты вернулась с вещами!

Б а б у ц а. Да, с вещами.

Д а н е л. Значит, насовсем?

Б а б у ц а. Выходит, так.

Д а р д а н е л. И дочь тебя отпустила?

Б а б у ц а. Я у нее не спрашивала!

Д а н е л, Д а р д а н е л, Г а г у ц а (вместе). Бабуца!!!

Б а б у ц а. Только без крика! Несите вещи.

Старики рванулись на улицу.

(Осматривается, прошлась по двору.) Как ты могла бросить свой дом, двор этот? Ах, Бабуца, Бабуца! Разве это мыслимо? Как ты могла? Дом, где обрела счастье, стала матерью? Дом, сложенный руками твоего мужа, любовью его, кровью и потом? Милые мои мальчики — Темур и Хаджи, я раньше вас называю имя вашего отца… Не обижайтесь. Он и был раньше вас. До сих пор вижу следы ваших босых ножек на этом дворе! Потом вы бегали в тапочках, сшитых моими руками! Тогда вы были моими! Моя плоть, мое дыхание, биение моего сердца! А надели солдатские сапоги, перестали быть моими. Да-да. Уходили на войну, я не плакала. Мужа провожала, тоже слезинки не проронила. Смотрела, как ваши тонкие, стройные тела перетянули широкие солдатские ремни… как мягкие горские шапочки, сделанные мною из самой нежной шерсти, шерсти ягненка, заменили грубые железные каски. И почувствовала я, что война отбирает вас у меня… Вы уходили, заклинала небо, землю, воду, чтобы сохранили вас! День и ночь обращалась к богу, но мои молитвы не дошли до него. Дым пожарищ преградил им путь. Не услышал он меня, и остались вы трое на поле боя! До сих пор понять не могу, милые мои: я же без вас часу, минуты прожить не могла… и вот уже сколько лет вас нет, а я жива. Давно бы ушла за вами. Ни дня не задержалась бы, если б была уверена, что встречусь там с вами… Хотите знать, дорогие мои, для чего я живу? Чтобы вы жили в моей памяти, чтобы не гас огонь в вашем очаге… Буду хранить его сердцем своим, дыханием своим, до самой смерти!

Д а р д а н е л (вносит котел). Извини меня, Бабуца, зачем ты таскаешь туда-сюда этот огромный котел?

Б а б у ц а. Как — зачем? А в чем на поминках плов варить?

Д а р д а н е л. На чьих поминках?

Б а б у ц а. Чьи бог пошлет!

Г а г у ц а (вносит подушки). Первый кандидат — Дарданел.

Д а р д а н е л. Это как сказать! Бывает, мягкие подушки несут, споткнутся и больше не встанут! (Уносит котел.)

Гагуца застывает на месте, осматривается вокруг.

Д а н е л  вносит чемодан.

Д а н е л. Ты что, застрял на дороге?

Г а г у ц а. Посмотри, у меня под ногами камней нет?

Д а н е л. Камней хватает. Тебе подать?

Г а г у ц а. Нет, лучше возьми у меня подушки и отнеси в дом.

Б а б у ц а. Давай мне. Сама отнесу. (Забирает подушки, уносит в дом.)

Из дома выходит  Д а р д а н е л.

Д а р д а н е л (Гагуце). На тебя столбняк напал?

Г а г у ц а. Откуда эти камни появились?

Д а р д а н е л. Боишься? Давай ручку. Перешагни. Вот так!

Д а н е л. Пошли, еще стулья принесем.

Г а г у ц а (Дарданелу). Кто тебя за язык тянул — споткнешься, споткнешься!

С т а р и к и  уходят.

Б а б у ц а (выходя из дома). Дай бог вам здоровья: урожай собрали, огород обработали. Осталось только колышки для фасоли сложить.

Г а г у ц а (вбегает). Бабуца!

Б а б у ц а. Что случилось?

Г а г у ц а. Бабуца, беда… Твоя дочь на машине приехала… Вещи обратно грузит…

Д а н е л (вбегает). Бабуца… Как это так? Даже слова не дает сказать! Пусть и не надеется! Бабуца, почему молчишь?

Д а р д а н е л (вбегает). Бабуца, пойди скажи своей дочери, чтоб она не вмешивалась! Явилась, скажите пожалуйста! Нас ни во что не ставит! Да как мы тебя в чужое село отпустим?!

Г а г у ц а. Что о нас подумают? Скажут, у этой женщины родни нет, неужели и соседи перевелись?

Д а н е л. Разве мы ненадежные соседи?

Г а г у ц а. В конце концов, это для нас оскорбительно! Сколько лет живем душа в душу! А теперь на вот — отпусти!

Д а н е л. С какой совестью мы предстанем перед нашим другом?

Д а р д а н е л. И я спрашиваю, с какой совестью вот они (показывает на Данела и Гагуцу) предстанут перед ним?

Б а б у ц а. Хорошо, хорошо. Загалдели! Что за пожар? И что тут такого? Она мне дочь. Вот и явилась. У нее же тоже могут спросить: где бросила свою несчастную мать? И каково мне без единственной дочери? Что вы на нее обрушились?

Г а г у ц а. Ты только что обратное говорила.

Д а н е л. Ты нас упрекала!

Д а р д а н е л. Отчитывала. Как тебя понять?

Б а б у ц а. Вот так и понимайте! Да-да! Я могу сегодня сказать одно, завтра — другое, послезавтра — обратное. (Направилась к калитке. Остановилась.) Не ходите за мной! Я хочу без вас, без свидетелей поговорить! (Уходит.)

Г а г у ц а. Данел, как ты думаешь, она заберет ее?

Д а н е л. Как тебе сказать? Не знаю.

Г а г у ц а (Дарданелу). А ты как думаешь? Заберет?

Д а р д а н е л (тихо запевает).

Осенние листья,

Привычный покинув ночлег,

Осенние листья,

Куда устремили свой бег?

Гагуца и Данел подхватывают.

Безумные ветры,

Скажите,

Несут вас куда?

Куда вы прибьетесь

И ждет вас какая судьба?

Осенние листья,

Кому же былого не жаль,

Но пусть вас не тронет

Щемящая душу печаль!

Вы долг свой природе

Отдали сполна и ушли,

Чтоб в новой весне

Свою радость другие нашли[1].

З а н а в е с.

Картина вторая

Там же. Летний жаркий день. Т р о е  с т а р и к о в, раздетые по пояс, ремонтируют дом. К нему подставлена лестница. Они передают друг другу черепицу и поют:

Мой дед жил в горах, был богат,

Оставил в наследство отцу

Осла без подков и седла,

Веревку, топор и косу…

Входит  И н а л.

И н а л. Вот это да! Видите, что такое песня! Как легко работается!

Д а н е л. Нравится?

И н а л. Еще бы!

Д а н е л. Тогда поднимайся и пой вместе с нами!

И н а л. С удовольствием! Дарданел, пропусти меня! (Влезает на лестницу.)

Д а р д а н е л (уступая место Иналу). Пожалуйста, пожалуйста!

Г а г у ц а (Дарданелу). А ты куда уходишь?

Д а р д а н е л. В тень. Что-то не поется сегодня.

Д а н е л. А кто тебя заставляет? Работай без песни.

Д а р д а н е л. Без песни дело не идет.

И н а л. Старики, вы что меня не спрашиваете, зачем пришел?

Д а р д а н е л (командует). Перекур!

Д а н е л. Здесь осталось-то… Закончили бы до ее прихода.

Г а г у ц а (Иналу). Ты на нас не обижайся, что не разобрали дом.

И н а л. Почему же я должен обижаться?

Г а г у ц а. И на Бабуцу не обижайся. Ее, видишь, в разные стороны бросает. Сама не знает, на чем остановиться.

И н а л. Я все понимаю! Но дом-то не сегодня завтра обвалится, вдруг на нее? Кстати, где она?

Г а г у ц а. В районе. В военкомат вызвали. Пенсию пересматривают. Так зачем пожаловал?

И н а л. Я все по тому же вопросу. Бабуца вернулась, дом не продает, надо нам подумать о квартете. Для кого свои таланты бережете? Жалко людям удовольствие доставить?

Г а г у ц а. Я то же самое им толкую, а они никак.

Д а н е л. Интересно, на старости лет таланты обнаружились! Тебе хочется, чтобы мы курам на смех в артисты подались?

Г а г у ц а (Иналу). Объясни ты им, песня жизнь красит. Петь надо каждый день, и с друзьями и без них, и вслух и про себя.

Д а р д а н е л. И во сне и наяву.

Д а н е л. Песней сыт не будешь. Руки надо приложить…

Д а р д а н е л. Вот ты, Гагуца, всю жизнь рот не закрываешь. Даже школьников своими песнями мучил…

Г а г у ц а. Не мучил, а учил. Народным песням учил! Чтобы от отца к сыну эта красота переходила! Инал, разве я плохо вас учил?

И н а л. Прекрасно!

Г а г у ц а (Дарданелу). А ты, непутевый, всю жизнь жевал фасоль, да тыкву! Вот твое увлечение! И какой результат?

Д а р д а н е л. Два сына! А у тебя, с твоими песнями, даже жены не было! Так и состарился, старой девой!

Г а г у ц а (в гневе). Инал, держи меня, я сейчас его в лепешку превращу!

И н а л. Не надо! Он же шутит!

Г а г у ц а (в ярости). Не успокаивай меня! (Дарданелу.) Послушай, ты, балаболка, что состарился я — факт! Но то, что не дева, — тоже факт! И глубокой давности! Глядите на него! Сыновьями расхвастался! Ну, один сын у тебя действительно — сын. Тот, что на войне погиб! А другой? Ты даже не знаешь, в каком городе он живет?

Д а р д а н е л. Почему не знаю? В Тунде он у меня живет, в Тунде!

Г а г у ц а (смеется). Может, в Тынде, хочешь сказать?

Д а р д а н е л. Нет, назло тебе, в Тунде!

Г а г у ц а. Что же он тебе столько лет из этой Тунды даже рубля не прислал? Там же заработки ого-го!

Д а н е л. Ну вот, опять начали!

Г а г у ц а. А что он привязался?! Девой обзывает! Да у меня столько красавиц было! У тебя на голове столько волос нет!

Д а р д а н е л. Вот тут я с тобой согласен! (Обнажает свою бритую голову.)

И н а л. Да перестаньте! Не хотите петь, я других поищу!

Д а р д а н е л. Ко мне не приставай! Мое дело подпевать и пританцовывать! А Шаляпин у нас — Гагуца!

Д а н е л. Ну вот! Теперь этот завелся!

Д а р д а н е л. А что он меня оскорбляет? Сын, говорит, деньги не шлет! Ишь ты, красавицами своими хвастает! Врет он все! Не было у него никаких красавиц!

Г а г у ц а. Были! Я тебе говорю — были! От одного моего взгляда в обморок падали!

Д а р д а н е л. На такую рожу посмотришь — упадешь!

Г а г у ц а. Да что ты смыслишь в этих вопросах?

Д а р д а н е л. Я?! Да у меня во время войны одних Катюш…

Г а г у ц а. А я на той войне не был?

Д а р д а н е л. Был. Пока отступали. Вперед пошли — списали. Видеть перестал! Отступали — видел дорогу! Вперед пошли — ослеп!

Г а г у ц а. Дурень ты! Контузило меня!

Д а р д а н е л. Да ты родился контуженым! Оттого и поешь! А я всю Европу прошагал! И с европейскими красавицами познакомился! Жаль, до француженок не дошел… Говорят, самые, самые…

Г а г у ц а. Чего же притормозил? Дошел бы!

Д а р д а н е л. Почему-то к своим потянуло.

Д а н е л. Может, хватит языки чесать? К вам младший по делу пришел, а вы срамитесь!

И н а л. Ну что, братцы, поговорим с Бабуцей? Может, запоет вместе с нами?

Г а г у ц а. Да не останется она здесь!

И н а л. Как — не останется? Деньги вернула? Вы ей дом ремонтируете?

Д а н е л. Хотим крышу поправить. Полы перестелить.

Д а р д а н е л. Этим ее не удержите!

Г а г у ц а. Может, ты знаешь, как ее удержать?

Д а р д а н е л. Конечно, знаю.

Д а н е л. Так говори!

Д а р д а н е л. А вы попросите меня.

Д а н е л. Просим. Научи, как ее удержать.

Д а р д а н е л. Вам это не под силу. Я сам.

Г а г у ц а. Каким образом?

Д а р д а н е л. Очень просто. Женюсь на ней. Надоело холостяком ходить. Может, она мне еще сына родит, назло Гагуце. Будет у меня два парня. Один в Тунде, а вот другого тогда в Тынду отправлю.

Д а н е л. Хватит тебе языком трепать!

Д а р д а н е л. Почему трепать? (Вспылил.) Что, не верите? За человека не считаете? Думаете, только от вас красавицы в обморок падают? Нет, Данел, очень скоро придется взять тебе в руки бокал, обнажить свою модно остриженную голову и произнести тост за наше счастье с Бабуцей!

Г а г у ц а. Ты это всерьез?

Д а р д а н е л. Конечно!

Д а н е л. А Бабуца об этом знает?

Д а р д а н е л. Конечно.

Г а г у ц а. И она согласна?

Д а р д а н е л. Конечно! Ну, будут еще вопросы? Вопросов нет.

Д а н е л (после паузы). Инал, ты младший, извини, что при тебе он болтает лишнее, не осуждай его.

И н а л. А за что судить, если это действительно всерьез? Дай бог им счастья! Возраста своего стесняться нечего… Как сказал Пушкин: «Любви все возрасты покорны…»

Д а р д а н е л. Вот видите, красавцы, даже Пушкин на моей стороне! А ведь я с ним хлеб-соль не делил, как с вами, почетный бокал ему не подносил! Он прав, тысячу раз прав, любви покорны все возрасты, и я покорился!

Д а н е л (после паузы, растерянно). А как же мы?

Г а г у ц а. Действительно, а как мы?

Д а р д а н е л. Что — вы?

Г а г у ц а. Куда нам с Данелом деваться? Ты устроишь свое счастье, а мы останемся как сироты неприкаянные?

Д а н е л. Об этом подумал? Что с нами будет без Бабуцы?

Д а р д а н е л. Зачем мне еще думать? У вас свои головы есть! Тоже пошевелите мозгами! Не стесняйтесь своего возраста! Вдов хватает, выбор большой!

Г а г у ц а (горько, Данелу). И столько лет мы с ним дружили!

Д а н е л (серьезно). Постой! Если Бабуцу нельзя удержать здесь, иначе и обязательно кто-то должен на ней жениться, то почему именно он? За какие такие заслуги?

Г а г у ц а. Вот именно, за какие?

Д а н е л. Мы с Гагуцей тоже считаем себя мужчинами…

Г а г у ц а. Да еще какими!

Д а н е л. Бабуцу мы не меньше тебя уважаем и любим…

Г а г у ц а. Сравнил! Куда больше!

Д а н е л. Ты не больше нас помогал ей в трудные минуты.

Г а г у ц а. Какой разговор! Наоборот! Помнишь, как он у нее без спроса четверть араки утащил?

Д а н е л. И с покойным мужем ее, другом нашим Соломоном, не больше нашего друг жил.

Г а г у ц а. Вопрос: дружил ли вообще? Однажды из-за какого-то бревна скандал ему устроил, не помнишь?

Д а н е л. Вот, исходя из всего этого, выходит, на Бабуцу мы все имеем одинаковые права.

Д а р д а н е л. Так что же тогда? Выходит, втроем нам на ней жениться?

Д а н е л. Почему втроем?

Д а р д а н е л. Из твоих слов так выходит.

Д а н е л. Нет, я этого не говорил. Давайте подходить честно, не обижая друг друга! По-мужски!

Д а р д а н е л. Давай-давай! Как по-мужски?

Д а н е л. Очень просто. Бросим жребий.

Д а р д а н е л. Жребий? Вот это сказал! Извини, друг, я тебя хотел оплакать после твоей смерти, но ты такое произнес, что я сейчас готов рыдать над тобой!

Д а н е л. Не торопись! Гагуца, друг мой, что ты скажешь?

Г а г у ц а. В отношении рыданий?

Д а н е л. Нет, жребия?

Г а г у ц а. Я об этом, откровенно говоря, не думал… Но если даже так, все равно бесполезно. Он, собака, везучий, вытащит!

Д а н е л. Тогда как быть?

Г а г у ц а. Пусть Инал нас рассудит!

Д а н е л. Инал, говорят, за советом и к ребенку не грех обратиться, рассуди нас!

Г а г у ц а. Пожалуйста.

И н а л. Я рад помочь вам, если смогу. Знаю, сердечно относитесь вы к Бабуце, любите ее. Но жребий — это несерьезно, даже обидно.

Д а р д а н е л. Спасибо, Инал. Не суди их строго. Они не виноваты. Если человек не вынес ум из утробы матери, то на сенокосе его не накосит, на огороде не взрастит, на базаре не купит!

Д а н е л. Каюсь, не прав я. Это от обиды! Почему все ему?

Д а р д а н е л. А кому же?

Д а н е л. Почему не Гагуце? Он же старше тебя.

Г а г у ц а (растерянно). Ну, зачем ты обо мне? Не надо. (Шарит в карманах.) Ни у кого нет?..

И н а л. Сигарет?

Г а г у ц а. Да нет, валидола.

И н а л. Пока не держу.

Г а г у ц а. Давай сигарету.

И н а л  достал сигарету. Гагуца берет, закуривает.

Д а н е л. Даже имена их подходят друг другу, прямо как близнецы — Бабуца и Гагуца!

Д а р д а н е л. Ишь ты, близнецы! Бабуца и Гагуца!

Д а н е л. А ты сравни — Бабуца и Дарданел? Совершенно не звучит!

Д а р д а н е л. Зазвучит! Еще как зазвучит!

Д а н е л. И вообще непонятно, как это имя прилипло к осетинам? Второго такого имени у нас не найдешь!

Д а р д а н е л. Потому что второй такой, как я, у осетин еще не родился! Я единственный и неповторимый! Потому и Пушкин о моем возрасте так сказал! Кстати, Инал, дорогой, я забыл, как его фамилия?

И н а л. Кого?

Д а р д а н е л. Пушкина. Фамилия Коста — Хетагуров, а его?

И н а л. Фамилия его Пушкин. А звали Александром.

Д а р д а н е л. Ах да, Александр! Тоже красивое имя!

И вдруг Данел, закрыв глаза, запевает песню, ее подхватывает Гагуца, потом Инал и Дарданел.

Старость, постой! Зачем ты мчишься

Навстречу мне? Ну отдохни в пути.

Ну подожди, дай насладиться

Мне жизнью той, что ненавидишь ты!

Старость, постой! Зачем ты мчишься?

Ты в мыле вся, как загнанный скакун!

Ну задержись, дай снова мне влюбиться

И поваляться с песней на лугу!

Старость, постой! Не будь жестокой!

Ведь не пожар, чтоб убыстрять свой путь.

Тебя не ждут, не ждут же раньше срока,

А сроки ты могла б и растянуть!

Б а б у ц а (входит, слышит конец песни). Ну, что, поете, орлы?

Д а р д а н е л (живо). Поем, Бабуца, поем! И старые и молодые! Ты где так долго задержалась? Устала, наверное, в такую жару? Присядь, пожалуйста. Сюда, сюда, в тень. (Заботливо ставит табуретку, вытирает ее.)

Бабуца садится.

И сумку такую тяжелую тащила. Знал бы, встретил! Какой я недогадливый! Почему я тебя одну отпустил!

Гагуца и Данел молча наблюдают за ними.

Д а р д а н е л (Берет у Инала газету и обмахивает Бабуцу). Бедняжка, в такую жару и в такую даль!

Б а б у ц а. Не пешком шла — автобусом.

Д а р д а н е л. Все равно бедняжка. Принести тебе холодной воды?

Б а б у ц а. Спасибо. Рубашки сняли, видно, хорошо поработали?

Д а р д а н е л. Кто работал, а кто от безделья жребий бросал. Видишь шифер на крыше? Это я поменял. С той стороны новая рама, тоже я вставил. Говорю им, давайте до прихода Бабуцы поработаем, нет, сидят в тени и поют. Но ты не волнуйся, Бабуца, было бы здоровье, а дом я тебе сам отремонтирую.

Б а б у ц а. Что Данел и Гагуца такие грустные? Небось они работали, а ты их разговорами занимал?

Д а р д а н е л. Ну, насчет поговорить мне за ними не угнаться! Работать тоже старались, но, бедняги… быстро выдохлись. Бывшие орлы сидят как курицы мокрые! Хотя сомневаюсь, были ли они когда-нибудь орлами.

Б а б у ц а. Что с вами, Данел, Гагуца?

Д а р д а н е л. Не тревожь их, разбудишь. Видишь, с открытыми глазами спят.

Данел и Гагуца посмотрели друг на друга и вздохнули.

И н а л. Зачем вас в военкомат вызывали, Бабуца?

Б а б у ц а. По поводу пенсии моей. Прибавили.

Д а р д а н е л. И правильно сделали. Положено тебе.

Б а б у ц а. На курорт посылают. За их заслуги, дорогих моих.

Д а р д а н е л. И на курорт надо съездить.

Б а б у ц а. Да, так и съездила! У дочери недели прожить не могу. Душа сюда рвется. Инал, ты тоже им помогал?

И н а л. Нет, я недавно пришел.

Д а р д а н е л. Он все хор стариков собирает. Вот двух нашел. Данела и Гагуцу, а меня не берет, по возрасту, говорит, не подходишь.

Б а б у ц а. Данел споет. Ох, как пел когда-то! А Гагуца вообще соловей! Своими песнями девчонок с ума сводил.

Г а г у ц а (вдруг громко). Слышишь, Дарданел, с ума сводил! В обморок падали.

Д а р д а н е л. Почему же, в таком случае, бобылем остался?

Г а г у ц а. А это уж мое дело. Моя тайна, которую унесу с собой на тот свет.

Д а р д а н е л. Унес бы скорее! И ты бы успокоился, и нам легче стало бы.

Б а б у ц а. Типун тебе на язык.

Д а р д а н е л. А что он все хвастает своими песнями! Если на то пошло, я лучше их пою. Из скромности себя не выпячиваю.

И н а л. Эх, я-то знаю, кто лучше всех спел бы!

Б а б у ц а. Лучше их? Нет, здесь не найдешь!

И н а л. Вы, Бабуца! Вы лучше их споете. Согласитесь, а они подпоют вам. Я тоже. Хотя бы одну-единственную, народную.

Б а б у ц а (подумав). Кому это в голову пришло? Дарданел, ты ему подсказал?

И н а л. Нет, я сам помню. Маленьким был, а песни ваши запомнил. Согласитесь, спойте с нами.

Д а р д а н е л. Да что ты волнуешься? Споет! Она человек добрый! Конечно, споет!

Б а б у ц а. Нет. Никогда. Оборвалась моя песня на полуслове… А недопетое там — вместе с ними, с моими… (Уходит в дом.)

Д а р д а н е л. Ну что ж, ребята. Все ясно. Пора и расходиться.

И н а л. Да, жаль, что не согласилась. До свидания. (Уходит.)

Д а р д а н е л. До свидания. (Старикам.) А вы что?

Д а н е л. Что — мы?

Д а р д а н е л. Пора, говорю, по домам.

Д а н е л. А тебе что? Не в твоем дворе застряли. Тебе какое дело?

Д а р д а н е л. Видимо, есть мне дело, Данел, дорогой, потому и напоминаю: пора, братцы!

Г а г у ц а. А может, нам еще посидеть хочется.

Д а р д а н е л. Сидеть хочется — иди домой и сиди себе на здоровье.

Д а н е л. А сам почему не идешь?

Д а р д а н е л. Велела подождать.

Г а г у ц а. От Бабуцы мы этого не слышали.

Д а р д а н е л. Это она не вам говорила, а мне.

Г а г у ц а. Пошли, Данел, пока нас не выгнали.

С т а р и к и  собираются уходить.

Д а р д а н е л. Чуть живее, пожалуйста. Ну, что остановились? Что на меня уставились? Давно не видели? И не вздыхайте, пожалуйста, да еще так глубоко! Сказано — идите, так идите.

Д а н е л  и  Г а г у ц а  уходят.

Д а р д а н е л. Вот так. Ишь какие, со мной тягаться захотели. Подождите, вы у меня еще попоете.

Б а б у ц а (входит). Ушли ребята?

Д а р д а н е л. Да ну их! Упрашивал их подождать, нет, ушли!

Б а б у ц а. А ты зачем остался?

Д а р д а н е л. Хотел прибрать немножко.

Б а б у ц а. Я сама. Данел и Гагуца не в духе. Отчего бы?

Д а р д а н е л. На солнце разморились… Ко сну потянуло. Дело у меня к тебе, Бабуца. Даже секретное.

Б а б у ц а. А секрет от кого?

Д а р д а н е л. От Гагуцы и Данела. Разговор у нас тут вышел. Шутили. А осадок на душе неприятный. Если у тебя есть рублей сто взаймы, одолжи. Долго не задержу.

Б а б у ц а. Это весь секрет?

Д а р д а н е л. Да, весь.

Б а б у ц а. Зачем тебе деньги?

Д а р д а н е л. Тоже секрет.

Б а б у ц а. Даже от меня?

Д а р д а н е л. Да, даже от тебя.

Б а б у ц а. Дело твое. Пошли в дом. Бери.

Д а р д а н е л. Только чтобы эти не знали.

Б а б у ц а. Пошли, пошли.

Уходят. Из-за калитки высунулись  Д а н е л  и  Г а г у ц а.

Д а н е л. Вот тебе гром среди ясного неба! А ты не верил.

Г а г у ц а. Я и сейчас не верю.

Д а н е л. Ты открой глаза. Она сама его в дом пригласила. Да, мне здесь больше делать нечего!

Г а г у ц а. Мне тоже.

Д а н е л. Пусть будут счастливы!

Г а г у ц а. Пусть!

Д а н е л. Чтобы вместе состарились.

Г а г у ц а. Дай бог!

Д а н е л. И все же обидно, Гагуца.

Г а г у ц а. Конечно, обидно.

Д а н е л. Такая женщина!

Г а г у ц а. Чудная!

Д а н е л. А досталась прохвосту!

Г а г у ц а. Да еще какому!

Д а н е л. И случается же такое, Гагуца!

Г а г у ц а. Случилось, Данел.

С т а р и к и (поют).

Старость — не радость, воистину!

Но не смиряется кровь.

Что ж, говорят, в этом возрасте

Нас не волнует любовь.

Руку свою без стеснения

Ты мне на грудь положи,

Коль не любовь это нежная,

Что там бушует, скажи?

Стар я, ворчливый, с характером,

Здесь болит, колет внутри.

Пусть, не подслушивай этого!

Ты мне в глаза посмотри.

Ты в них увидишь свидетелей,

Что я ночами не сплю,

В муках ворочаюсь, охаю,

Знаю, что стар, но люблю!

З а н а в е с.

Действие второе

Картина третья

Декорация та же. Д а р д а н е л  возится во дворе. В калитку входит  И н а л.

И н а л. Дарданел, а я тебя дома ищу.

Д а р д а н е л. Хочешь меня пригласить?

И н а л. Угадал. Мы с тобой сегодня должны посидеть в ресторане.

Д а р д а н е л. Что за праздник у тебя? С женой развелся?

И н а л. Почему развелся? Празднуют не развод, а свадьбу!

Д а р д а н е л. Не говори! Так было прежде, теперь все больше отмечают день развода! Посмотри, какие свадьбы пошли! Двое свидетелей, две бутылки водки, ни танцев, ни песен — словом, раз-два — и готово! Потому и совместная жизнь их бывает такая же короткая, как свадьба. Недавно одного спросил, что так быстро, говорю, развелся? Подождал бы девять месяцев, вдруг она тебе сына подарит? Ничего, отвечает, если что будет, через народный суд известят. Вот тебе плоды короткой свадьбы! А когда разводятся — и столы накрывают, и песни поют, и танцуют! Потому тебя и спрашиваю, что ты отмечаешь?

И н а л. По-моему, свадьба у меня была не из коротких. Если мне память не изменяет, ты три дня не вставал из-за стола.

Д а р д а н е л. Было, было! Так от песен охрип — месяц на пальцах изъяснялся. Помнишь, как я тебе по бычьей лопатке четырех сыновей предсказал? Сколько их у тебя?

И н а л. Пока трое.

Д а р д а н е л. Близок к финишу. Хорошо иметь сыновей!

И н а л. Конечно, хорошо. Вот тебе твой деньги прислал.

Д а р д а н е л. Какие деньги?

И н а л. Почтальон извещение просил передать. Целых сто рублей!

Д а р д а н е л. Вот собачий сын, не мог чуть больше, не обеднел бы! Ты говоришь, сто?

И н а л. Да, целая сотня.

Д а р д а н е л. Тебе такое хорошее дело поручили, что же ты их тайком принес? Ни одного свидетеля рядом!

И н а л. А зачем свидетели? Не на суде же.

Д а р д а н е л. Как — зачем? Перед соседями неудобно! Вдруг кому-нибудь деньги взаймы нужны. На мыло, на платье, на подарки. Откуда знать им, у кого занимать.

И н а л. Ну, если так, получи деньги и покажи соседям.

Д а р д а н е л. Тогда получится, что я хвастун. Нет, милый, ты их лучше принеси, когда рядом будут всякие там Гагуца, Данел и прочие. Вот тогда и вручи! А теперь иди и не ставь меня в дурацкое положение перед моими дорогими соседями!

И н а л. Дело, конечно, хозяйское, но где вас теперь вместе поймаешь?

Д а р д а н е л. Постарайся, поймаешь. Чтобы эти олухи глазами своими увидели, сколько денег присылает мой сын из Тунды!

И н а л  ушел.

Ишь, Гагуца, как он меня задел! Ни копейки, говорит, не шлет! Теперь будет присылать ежемесячно! (Уходит.)

Б а б у ц а (выходит из сада с полным ведром слив). Какой урожай нынче! И куда девать? У дочери своих слив полно! Пойду еще ведро наберу и завтра на базар. (Берет пустое ведро.)

Появляется  Г а г у ц а. Смотрит издали, кашляет. Б а б у ц а  замечает его, но ничего не говорит.

Г а г у ц а. Добрый день, Бабуца. Урожай собираешь? Дай, думаю, помогу. Женщине трудно по деревьям лазить. Чего не бывает? Не дай бог, еще свалишься.

Б а б у ц а. С пустым ведром застал…

Г а г у ц а. Я не суеверный.

Б а б у ц а. Хорошо, еще дорогу нашел в этот дом. Сколько дней не заходишь.

Г а г у ц а. Прихворнул…

Б а б у ц а. Когда болеешь, ко мне бежишь. Данел тоже хворает? Вчера мимо проходила, слышала, как вы с Данелом песни распевали. С чего бы это, от какой хвори? Чувствую, обиду какую-то против меня затаили. Может, от того, что обратно вернулась?

Г а г у ц а. Да что ты! Наоборот! Хорошо, что не увезла тебя дочь. Мы так к тебе привыкли. Чего скрывать, нам худо без тебя.

Б а б у ц а. Я чувствую. Потому столько дней близко не подходите!

Г а г у ц а. Это не наша вина. Дарданел нам такое сказал…

Б а б у ц а. Обо мне?

Г а г у ц а. Да, о тебе. До сих пор в себя прийти не можем!

Б а б у ц а. Дарданел обо мне сказал дурное?

Г а г у ц а. Вот именно. Такое дурное! Хотя нет, наоборот! Хорошее. Даже чересчур хорошее.

Б а б у ц а. Значит, когда обо мне говорят хорошее, вас это обижает?

Г а г у ц а. Вот именно! Потому что ничего хорошего он не сказал! Сперва нам показалось, что он разыгрывает, а потом мы сами убедились!

Б а б у ц а. Так что же он сказал?

Г а г у ц а. То, что тебе самой известно, а от нас скрываешь.

Б а б у ц а. Я скрываю от вас? Вот уж чего быть не может! Соседки мои на меня обижаются, что я только с вами, с тремя мужиками, делюсь и дружу! Сито просить и то, говорят, к ним бежишь! И они правы, с вами мне легче.

Г а г у ц а. И нам с тобой хорошо!

Б а б у ц а. Не знаю, как бы пережила свое горе без вас? И если сейчас хожу по земле, то только благодаря вам.

Г а г у ц а. Нет. Это нас земля держит благодаря тебе. Неделю у дочери побудешь, а нам кажется, год тебя нет! (Кладет под язык валидол.)

Б а б у ц а. Ты опять за валидол?

Г а г у ц а. Нет, это я так, по привычке! Бабуца, давно мы друг друга знаем. Целую вечность. И хочется оставшиеся дни… Боже мой, как быстро жизнь прошла… Как одно мгновение…

Б а б у ц а. Ты прав. Ох, как ты прав! Совсем недавно, я помню, в куклы играла. Потом гармошку из рук не выпускала, пела, танцевала. Замуж выскочила. И что с ним прожила? Всего девятнадцать лет, как девятнадцать дней… Ах, эти девятнадцать лет!..

Г а г у ц а. Ты хоть познала радость семьи, а у меня и этого не было.

Б а б у ц а. Сам виноват. Как мог бобылем остаться? Или мало девчонок по тебе сохло?

Г а г у ц а. Что я мог поделать? Сердцу не прикажешь.

Б а б у ц а (улыбаясь). А красоваться любил! Все велосипедами увлекались, а ты один на коне! Да на каком! Вороной, с белым пятном на лбу! Так и танцевал под тобой, когда ты песни свои пел!

Г а г у ц а. Да, с белым пятном… И танцевал… Красавец был конь!

Б а б у ц а. И всадник не хуже! И такой парень остался холостяком!

Г а г у ц а. Да, остался.

Б а б у ц а. Я до сих пор не верю, что тебе никто не нравился.

Г а г у ц а. Не то слово, Бабуца, любил я, да еще как! Это как болезнь! Как чума! Как бред! Бабуца, милая, мне кажется, что на этой земле никто так не любил! Как не лопнуло мое сердце?!

Б а б у ц а. Кто же та, счастливая? Почему не вышла за тебя?

Г а г у ц а. Не вышла, потому что не знала о моем чувстве к ней!

Б а б у ц а. Значит, слепая была, несчастная!

Г а г у ц а. Слепая, потому что на другого глядела…

Б а б у ц а. К себе повернуть надо было! А ты другому уступил! Все можно уступить в жизни, только не любовь!

Г а г у ц а (опять вынул валидол). Ладно. Не надо старое ворошить!

Б а б у ц а. И все же, кто она, эта несчастная, прошедшая мимо такой любви? Неужели я не знаю? А может, ее не было? Ты ее выдумал?

Г а г у ц а (горячо). Была, Бабуца, была! Я каждый день смотрел ей в глаза! Молился на нее! Мысль о ней прогоняла мой сон! И коня держал ради нее! И песни свои пел для нее!

Б а б у ц а. Недостойна она была твоей любви, если не замечала ее! Глухое было у нее сердце! Судьба не могла дать ей счастья за это!

Г а г у ц а. Нет, она была счастлива замужем.

Б а б у ц а. Я еще имени ее не знаю, но уже ненавижу. Скажи мне, кто она?

Г а г у ц а. Ты не знала ее. Не осуждай. Она не заслуживает этого.

Б а б у ц а. Она жива еще?

Г а г у ц а. Да, жива.

Б а б у ц а. Ты ее видишь?

Г а г у ц а. Да, вижу.

Б а б у ц а. И разговариваешь с ней?

Г а г у ц а. Почти каждый день.

Б а б у ц а. И ты не возненавидел ее?

Г а г у ц а. Нет. Даже наоборот. Хотя знаю, что сейчас теряю ее опять! Второй раз!

Б а б у ц а. Как? Она свободна?

Г а г у ц а. Да, свободна.

Б а б у ц а. Так куда ты смотришь? Нет, я, кажется, тебя возненавижу, а не ее! Почему ты уступаешь? Где твое мужество? Где твоя гордость? Почему ты не скажешь ей об этом, не встанешь перед ней горой? Сам не в состоянии, скажи мне! Я ей раскрою глаза! Я не уговорю, позовем Данела, Дарданела! Да нельзя же дальше ждать! Ну-ка, беги за своими друзьями! Пусть идут, да скорее!

Г а г у ц а  направляется к калитке.

Постой! Пожалуй, не стоит их звать…

Г а г у ц а. Почему?

Б а б у ц а. А как же тогда они? Данел и Дарданел?

Г а г у ц а. Будут жить с нами!

Б а б у ц а. Это ты так думаешь, а захочет ли она? Да, тут спешить нельзя… И ты, Гагуца, без них не сможешь… А мне каково будет?

Г а г у ц а. Тебе будет хорошо.

Б а б у ц а. Как знать.

И н а л (входит). Простите. Гагуца, ты мне нужен на два слова.

Б а б у ц а. К тебе обращаются! Нужен ты. Ладно, поговорите, я пойду. (Уходит.)

И н а л. Идем к ним, вы мне все трое нужны. Дело серьезное. Что ты на меня уставился? Ты не заболел?

Г а г у ц а. Инал, какой сегодня день недели?

И н а л. Пятница, а что?

Г а г у ц а. Так вот, запомни этот день! И по пятницам ты мне больше никогда на глаза не показывайся!

И н а л. Понял. Не буду. Извини. (Уходит.)

Г а г у ц а. Боже… В такой ответственный момент… И кто его звал? А Бабуца куда ушла? (Идет в дом, быстро возвращается.) Удивительно, лежит и плачет! Чем я ее обидел?

Д а н е л (входит). Ты уже здесь, Гагуца?

Г а г у ц а. А где же мне быть?

Д а н е л. Дом твой на тебя не обидится, если и там немного посидишь!

Г а г у ц а. По-моему, ты тоже больше здесь околачиваешься, чем дома. Понимаешь, с Бабуцей у нас разговор вышел… Очень серьезный разговор…

Д а н е л. Ну, и чем кончился?

Г а г у ц а. Кончился тем, что она там… Плачет.

Д а н е л. Довел, значит?

Г а г у ц а. Понимаешь, я ей об одном, а она про другое… Я ей о ней, а она обо мне.

Д а н е л. Почему же тогда плачет?

Г а г у ц а. Не могу понять!

Д а н е л. А про Дарданела не спрашивал?

Г а г у ц а. Не до него было. Очень прошу, побудь здесь. Успокой ее. Я за валидолом сбегаю!

Д а н е л. О чем же я с ней говорить должен?

Г а г у ц а. Не знаю, подожди, пока выйдет, а там видно будет. (Уходит.)

Д а н е л (ходит взад-вперед). Тьфу ты, какое дурацкое положение. Ну, о ком я с ней буду говорить? О Гагуце? Дарданеле? Или о себе? Нет, пожалуй, я уйду. Пусть без меня разбираются.

Б а б у ц а (входит). Данел, уходишь? Почему в дом не зашел?

Д а н е л. Думаю, помешаю тебе. Может, нездоровится?

Б а б у ц а. К больному и заходят…

Д а н е л. А что с тобой?

Б а б у ц а. Напрасно я работу оставила. Столько лет в детском саду проработала. С детьми одиночество свое забывала. Пропаду без дела.

Д а н е л. Да, без работы трудно. Я на пенсию ушел, как неприкаянный ходил. Даже ночью шум трактора чудился.

Б а б у ц а. Дочь меня сбила. Не оставлю, говорит, одну. Не позорь меня.

Д а н е л. И она права.

Б а б у ц а. Да, права. Но там я не дома. Вроде все свое, а ночью, как на чужом месте, глаз сомкнуть не могу.

Д а н е л. Прости мне мою откровенность, Бабуца, часто сердцем осуждаю тебя. Зачем обрекла себя на вдовство? Почему не устроила свою жизнь? Что ты выиграла от этого? Если б сын у тебя живым остался, был бы смысл сохранять этот очаг. А дочка выросла и к чужому очагу упорхнула.

Б а б у ц а. Значит, осуждаешь меня?

Д а н е л. Да, Бабуца.

Б а б у ц а. О новом очаге советуешь подумать? Где же ты раньше был с таким советом? Пока глаза мои горели? Силы были? А теперь какому дураку захочется тащить в дом старую рухлядь?

Д а н е л. Это ты напрасно. Вот я смотрю на тебя — и ты все такая же. Встряхнись душой. Надень нарядное платье, накинь цветастый платок, всякий залюбуется!

Б а б у ц а. Ты на меня смотришь прежними глазами!

Д а н е л. Нет, я вижу тебя сейчас. Вот этими глазами. Хоть они у меня и старые, но красоту различают и даже любуются ею!

Б а б у ц а. Эх, Данел, Данел, спасибо тебе за совет! Но если ты такой мудрый, почему сам в одиночестве век коротаешь?

Д а н е л. А ты думаешь, я доволен собой? Бывало, не спится, ох, думаю, доживу до утра — обязательно приведу в дом бабенку! А утро наступает — вместе с темнотой исчезают и мечты мои одинокие!

Б а б у ц а. Не только твои мечты исчезают на рассвете! (Задумалась.) Данел, может, я вам мешаю? Гагуца тоже о своем одиночестве говорил. Может, из жалости ко мне не устраиваете вы свои судьбы? Напрасно это. Женщина легче переносит одиночество, вам труднее! Не думайте обо мне. Я все равно к дочери уеду. Почему я должна сиротой жить, когда есть родная дочь?! В конце концов, вы не обязаны из-за меня калечить свою жизнь! Я и так вам многим обязана! До гроба вас помнить буду, мои дорогие! (Быстро уходит.)

Д а н е л. Нет, не умею я с женщиной говорить! Хотел как лучше, а вышло вот…

Г а г у ц а (вбегает). Представляешь, я за ним домой побежал, а он в кармане оказался!

Д а н е л. Кто оказался в кармане?

Г а г у ц а. Да валидол. А ты чем расстроен? Не выходила Бабуца?

Д а н е л. Выходила. Поговорил.

Г а г у ц а. Ну и как? Что сказала?

Д а н е л. Сказала, что мы с тобой оба болваны! Причем неисправимые.

Г а г у ц а. Она намекнула на это или прямо сказала?

Д а н е л. Без намеков. Сплеча.

Г а г у ц а. И ты не возразил?

Д а н е л. Зачем? Она права.

Г а г у ц а (после паузы). Зачем тогда мы здесь стоим? Знаешь, мысль хорошая пришла!

Д а н е л. Какая?

Г а г у ц а. Пойдем, выпьем?

Д а н е л. Что? Валерьянку?

Г а г у ц а. Нет-нет. Что-нибудь покрепче.

Д а н е л. Пошли, друг мой, только чтобы этот прохвост Дарданел не видел нас!

Г а г у ц а. Чтоб ему провалиться! Это все его штучки! Женюсь, говорит, на ней, конокрад несчастный! Смотри! Идет! О собаке вспомнил, бери палку в руки!

Д а р д а н е л (входит). О каких собаках речь?

Г а г у ц а. Да ходят здесь разные.

Д а р д а н е л. Мимо меня шли, почему с собой не взяли? Трудно было в окно постучать?

Г а г у ц а. Может, мы тайком от тебя решили.

Д а р д а н е л. Тайком лучше ночью!

Г а г у ц а. От тебя и ночью не спрячешься. У тебя глаза, как у совы, и темной ночью все заметишь!

Д а р д а н е л. Правильно! Не то что ты! И днем с огнем ничего не видишь!

Д а н е л (Гагуце). Не дразни ты его!

Д а р д а н е л. Пусть дразнит, не укушу! (Садится на табурет.)

Д а н е л. Дарданел, по-моему, тебя зовут.

Д а р д а н е л. Кто? (Встал, смотрит.)

Д а н е л (садится на его место). Дед Пихто!

Д а р д а н е л. А-а! Дай бог ему здоровья, и тебе тоже!

Д а н е л. Что стоишь? Садись.

Д а р д а н е л. Спасибо. Постою. Я еще не стар, ноги меня держат.

Д а н е л. Тогда расскажи, какие новости? Ты всегда все знаешь. И отец у тебя много видел, много знал. Ведь, кроме него, и знать никто не знал, что есть такая страна — Дарданел! Я бы на твоем месте поехал туда и сказал — я законный президент!

Г а г у ц а. Это пролив, Данел! Одна вода!

Д а н е л. Еще лучше! Пусть его утопят там! (Смеется.)

Г а г у ц а. Как твой отец в те места попал?

Д а н е л. Отец мужчиной был, не то что сын. Возвращались они с войны японской. Там остановка была. Понравилось ему название. Когда родился этот непутевый, он назвал его Дарданелом!

Г а г у ц а (смеется). Нет, отец тоже чудаком был. Второго сына Босфором окрестил, но тот удачный был, не то что этот.

Д а н е л. Да, тот был! Разве Босфора сравнишь с Дарданелом, царство ему небесное! И на войне отличился! Один вид что стоил!

Д а р д а н е л. Точите языки, точите. С удовольствием послушаю. Отца моего вспомнили! По мне проехались! Спасибо, брата не забыли! Про сестру мою Цусиму ничего не сказали!

Г а г у ц а. Хорошо, твой отец на троих остановился. А то бегали бы здесь разные Стамбулы, Трапезунды…

Д а р д а н е л. Правильно, отец мой, слава богу, поездил, повидал. Не то что вы. На соседнюю улицу выйдете, обратно дорогу не найдете.

Д а н е л. Ты тоже не дальше нашего ездил!

Д а р д а н е л. Да, конечно! Во время войны всю Европу исколесил. Одно то, что в Берлине был и ночью на стены рейхстага помочился, всей твоей биографии стоит!

Д а н е л. Мы-то думали, что воевал. А ты, как пес дворовый, по всей Европе стенки портил.

Г а г у ц а. Да врет он! Так и пустили его к рейхстагу. Пожалуйста, Дарданел, опорожняйся!

Д а р д а н е л. Эх вы, зубоскалы! Вот тут я не вру! Кто свои подписи оставил на рейхстаге, кто сапоги о его ступени чистил, кто плевал… Вот и я по-своему утолил жажду мести! От души утолил!

И н а л (входит). Привет, молодые люди!

Г а г у ц а. А разве мы сегодня не виделись?

И н а л. Лишний раз поздороваться не грех!

Д а н е л. Что сияешь, хорошие вести принес?

И н а л. Да, принес. (Показывает извещение.) Пожалуйста, может, кому спички надо купить, сигареты, мыло, можно и сапоги хромовые!

Г а г у ц а. Что это?

И н а л. Как — что? Денежное извещение, пожалуйста, — на целых сто рублей! Вот, Дарданелу сын прислал.

Данел и Гагуца смотрят на Дарданела.

Д а р д а н е л (Иналу). Парень, если деньги мне присланы, зачем ты им раздаешь? Отдай сюда! И нечего всех оповещать. Принес бы в дом. А то кричишь на все село.

И н а л. А чего скрывать? Пусть все знают, что сын о тебе заботится, помогает.

Д а р д а н е л. Завистливы люди! Посмотри на Гагуцу и Данела, уже рожи вытянулись! (Вертит извещение, рассматривает его со всех сторон.) Сукин сын! Нет чтоб себе отложить, все отцу и отцу! Как будто у меня своих нет. Да я на свои деньги еще Данела и Гагуцу прокормлю. Что на меня уставились? Не прав я?

Г а г у ц а. Нет, ничего! Ты же жаловался, что не помогает. Ни копейки не шлет. Даже писем не было от него. Розыск на него посылал.

Д а р д а н е л. Не важно, что я посылал. Важно, что он прислал! (Дразнит друзей извещением.)

Г а г у ц а. Видно, отбыл он срок наказания. Сколько ему последний раз дали — четыре или пять?

Д а р д а н е л. Пять, соседи мои, пять. Целых пять, если вас в данный момент это интересует. Настоящий мужчина все должен испытать, не такие умы в тюрьмах сидели. Еще будут вопросы? Нет. Тогда пошли, я угощаю. Мы с Иналом кахетинское выпьем. А вам куплю соответствующее, за рубль тринадцать.

И н а л. Я пас. Перерыв мой кончился, бегу на работу. (Уходит.)

Д а р д а н е л. А вы? Готовы? Тогда за мной!

Б а б у ц а (выходит из дома). Хорошо, что вы все здесь. Очень прошу, пошли вместе в сельсовет. Поговорите с председателем, пусть восстановит. Без зарплаты буду работать. Детей люблю. Иначе погибну от тоски. Чувствую, надоела вам. Терпите меня из уважения к мужу. Но есть же предел… О вас самих надо заботиться… Из-за меня вам столько хлопот… Помогите мне вернуться на работу и женитесь… А там, в детском саду, я вас не подведу… я умею с ними… Я и сказку расскажу… И песню с ними разучу.

Д а н е л. Ты успокойся, Бабуца. Мы за тебя не только к председателю пойдем…

Г а г у ц а. Мы и в район сходим… Обязательно поможем…

Д а р д а н е л. Бабуца, Бабуца, по детскому саду соскучилась! А чем мы не детский сад? Мы тебе и песенку споем. И сказку расскажем. И танец зверей покажем. Чем Данел не медведь? Чем Гагуца не лиса? Чем Дарданел не заяц? Звери, потанцуем!

Д а н е л (изображая медведя). Потанцуем.

Г а г у ц а (изображая лису). Потанцуем, конечно.

Бабуца берет их за руки, и пошли старики в хоровод как в детском саду.

Б а б у ц а.

Встань, малыш, еще разок,

Сделай маленький шажок.

С т а р и к и. Топ-топ.

Б а б у ц а.

Ходит мальчик наш с трудом,

В первый раз обходит дом.

С т а р и к и. Топ-топ.

Б а б у ц а.

Он догонит козлика,

Он обгонит ослика.

С т а р и к и. Скок-скок.

Б а б у ц а.

Вот окошко, вот порог,

Путь пока что недалек.

С т а р и к и. Топ-топ.

Б а б у ц а  и  с т а р и к и (вместе).

Будет время, и, малыш,

Далеко ты побежишь.

Прыг-прыг.

З а н а в е с.

Картина четвертая

Декорация та же. Д а н е л, Д а р д а н е л  и  Г а г у ц а  за работой — чешут на чесалках шерсть и прядут. Что-то напевают.

Б а б у ц а (входит). Ай да ребята! Ай да работнички! Вы сегодня заслужили пироги!

Д а н е л. И только?

Б а б у ц а. Квас тоже есть.

Д а н е л. Квасом угощай Дарданела. А нам что-нибудь покрепче.

Б а б у ц а (Данелу). За что такие привилегии? За то, что нитку неровную прядешь? Смотри, какая толщина! Какие носки из нее получатся!

Д а н е л. Чем толще, тем теплее. Стариковские, в самый раз.

Б а б у ц а. Ты посмотри, как Гагуца прядет! Мастерски. Все ровно, аккуратно.

Г а г у ц а. Это потому, что я работаю, а он план выполняет.

Д а р д а н е л  сидит в стороне, старательно чешет шерсть, что-то напевает. Б а б у ц а  подошла к нему.

Д а р д а н е л. Ну, что, плохо? Наверное, плохо.

Б а б у ц а. Лучше некуда. Прямо на выставку. Давайте закругляйтесь. Я пироги на стол несу.

Д а н е л. А носки тоже сами будем вязать?

Б а б у ц а. Конечно.

Д а н е л. А кто не умеет?

Б а б у ц а. Пусть учится.

Г а г у ц а. Соседки не засмеют?

Д а н е л. Вот до чего мы докатились! Спиртное не употребляем, табак не курим…

Г а г у ц а. Женщинам не подмигиваем…

Д а р д а н е л. Пора нас списать…

Б а б у ц а. Напрасно не подмигиваете женщинам. У вас еще получится.

Д а н е л (смеется). Нет, Бабуца, у нас уже ничего не получится. Наше дело теперь — вязать.

Д а р д а н е л. Когда пороха нет, чего солью стрелять!

Б а б у ц а. Не сдавайтесь. Стреляйте, хоть солью, но стреляйте.

Д а р д а н е л. Говорят, за границей в нашем возрасте мужиков в женскую баню пускают. Бесплатно пускают.

Б а б у ц а. Вот и покупай себе туристскую путевку. А я побежала за пирогами. (Уходит.)

Д а н е л. Что-то Бабуца наша сегодня подозрительно веселая. С чего бы это?

И н а л (входит). Работаем?

Д а н е л. Трудимся, Инал. Хочешь помочь — присаживайся.

И н а л. Нет, я опять к Дарданелу.

Д а н е л. Опять деньги?

И н а л. Нет, письмо.

Г а г у ц а. Значит, исправили парня.

Д а р д а н е л. А тебя, Гагуца, только могила исправит.

Г а г у ц а. Ты что, обиделся?

Д а р д а н е л (Иналу). Ты тоже хорош — деньги сюда, письмо — сюда! (Берет конверт, рассматривает.)

Д а н е л. Не крути конверт, а лучше прочитай, что тебе сын пишет.

Д а р д а н е л. Не вам же пишет. Извините, я домой пойду. Проверю несушку, вдруг цыплят вывела. (Уходит.)

Д а н е л (ему вслед). Посмотри, посмотри. (Иналу.) Письмо действительно от сына?

И н а л. Кажется.

Б а б у ц а (выходя из дома). Инал, ты здесь?

И н а л. Мимо шел, заглянул.

Б а б у ц а. А Дарданел куда девался?

Д а н е л. Ушел несушку проверить. Цыплят выводит.

Б а б у ц а. Ишь, какой быстрый. Несушка всего три дня сидит, уже цыплят ждет. Стол сюда выносить или в комнате посидим?

Г а г у ц а. А по поводу чего стол? Если просто перекусить — мы не голодны.

Д а н е л. Может, у тебя день рождения?

Б а б у ц а. Вот сядем за стол, и скажу. По-моему, лучше здесь, на свежем воздухе. Инал, будь добр, позови Дарданела.

И н а л. Бегу. (Убегает.)

Б а б у ц а. Ох, какие пироги у меня получились. Тост произнесем, выпьем, вкусно покушаем. Аж самой не терпится попробовать! (Уходит в дом.)

Д а н е л. Интересно, поминать будем или за здоровье пить?

Г а г у ц а. Может, она замуж собралась? Просит нашего благословения?

Д а н е л. Ты брось эти шутки! Никуда мы ее не пустим. Соображаешь? Пропадем мы без нее! Пропадем!

Г а г у ц а. Тебе-то что! У тебя хоть внучка есть. (Шарит в карманах.) Проклятые карманы, сплошные дырки.

Д а н е л. Зашивать надо. Опять валидол ищешь? Привык к нему, как теленок к соске.

Б а б у ц а (появляясь на пороге). Не пришел он еще?

Г а г у ц а. Кто, Инал?

Б а б у ц а. Дарданел.

Д а н е л. Он письмо получил.

Б а б у ц а. Письмо?

Д а н е л. Кажется, письмо. Цветешь ты сегодня, как невеста на выданье.

Б а б у ц а. Ну и что ж? Вдруг решусь. Хватит слезы проливать. Давайте, стулья выносите вот сюда. А стол здесь поставим. Идите, идите.

С т а р и к и  выносят стол. На нем пироги и всякая всячина.

Г а г у ц а (Данелу, по секрету). Ей-богу, замуж собралась!

Д а н е л. Ну что ж! Если собралась, выдадим!

Г а г у ц а. А как же мы?

Б а б у ц а. Что вы стол держите? Ставьте его, ставьте. Да не здесь. Вот сюда давайте. Вот так. Данел, занимай место тамады.

Д а н е л. Может, сама сядешь?

Б а б у ц а. Что ты? В присутствии таких мужчин!

Д а н е л. (садится во главе стола). Гагуца, займи свое место.

Г а г у ц а. А этого не будем ждать?

Д а н е л. Кого?

Г а г у ц а. Который за цыплятами пошел.

Д а н е л. Вон он. А где Инал?

Д а р д а н е л (входя). Ушел.

Д а н е л. Надо было привести.

Д а р д а н е л. Он без уздечки, не за что было потянуть.

Д а н е л. Ну, Бабуца, открой нам секрет, чему посвящен твой стол?

Б а б у ц а (наливает бокал). Сегодня суббота. Сколько лет веду счет этому дню! Сорок лет назад, в такую же субботу, я переступила порог этого дома. Была наша свадьба с Соломоном. Сорок лет… Из них девятнадцать я прожила с мужем, а двадцать один — вдовой. Ты спрашивал, Данел, почему я такая веселая? Сегодня день моей свадьбы… И день был такой же, солнечный, красивый. Ты не помнишь, Данел? Шафером ведь был! Когда во двор меня вводил, платье мое вон там зацепилось у калитки. А ты, вместо того чтобы отцепить, рванул… Медведь, такое платье порвал! (Отдает бокал Данелу.)

Д а н е л (встал, берет бокал). Ты счастлива была в тот день. И это счастье сопутствовало тебе все девятнадцать лет с нашим другом. Милая, хорошая Бабуца! Ты и сейчас счастлива. Несчастна та женщина, муж и дети которой погибают, совершая недоброе… Та, которая должна стыдиться их деяний. С позором и содроганием вспоминать их имена. Твои мужчины выполнили святой долг, совершили подвиг. А разве твоя жизнь не подвиг? Найду ли слова, равные твоей материнской любви, верности, твоей щедрости и доброте? Спасибо тебе! И прости, что порвал твое прекрасное свадебное платье! Дай бог тебе еще столько лет жизни, сколько капель выпью из этого бокала! (Выпил до дна.)

Г а г у ц а (поднимая бокал). Жаль, я не знал, что у тебя сегодня такой день. Какой подарок сделать тебе? (Шарит по карманам, вынимает валидол.) Если бы не эти насмешники, я бы встал перед тобой на колени! Нет-нет, я должен тебе что-то подарить! (Смотрит вокруг.) Бабуца, дарю тебе чистое небо! Посмотри, какое оно сегодня! (Пьет.)

Д а н е л. Дарданел, ты ничего не хочешь сказать Бабуце?

Д а р д а н е л. Готов быть твоим сторожевым псом. Надень на меня цепь, лягу у твоего порога и буду охранять тебя от всех бед и зол, даже от этих старых болтунов! (Пьет.)

Д а н е л. Бабуца, соглашайся, пока не передумал. Его давно пора на цепь посадить.

Г а г у ц а (радуясь). А намордник ему мы наденем!

Б а б у ц а. Спасибо, мои дорогие. (Пьет.) Данел, ты мне не нравишься сегодня. Не вешай нос! Вспомни, каким был в этот вечер сорок лет назад. Как ты пел! Как плясал! Нет, ты не помнишь. Ничего не помнишь. Постарел ты больше меня. А в тот день был молодцом! Помнишь, сколько раз ты мне под ноги стрелял, когда танец невесты плясала? Проверял, пугливая или нет! Сумасшедший ты был! Отчаянный!

Д а н е л. Не был бы сумасшедшим, разве уступил бы тебя Соломону. Ведь почти моя была. Я ведь тебя похитил.

Б а б у ц а. Не забыл еще?

Г а г у ц а. Постойте, кто кого похитил?

Д а р д а н е л. Гагуца, Гагуца, ты и тогда близоруким был! Не знаешь, что до свадьбы с Соломоном Бабуцу Данел похитил?

Г а г у ц а. Первый раз слышу. Данел, неужели ты?.. Ты же вор, абрек! А я с тобой дружу!

Б а б у ц а. Расскажи-ка, Данел, как это было. Я тебе разрешаю. Иначе сама расскажу. (Смеется). Нет-нет, ты должен рассказать.

Д а н е л. Зачем, Бабуца, быльем поросло! Кому это нужно?

Б а б у ц а. Мне это нужно, мне. Эх, была не была, сама расскажу! Дело было так. Этот молодец был человеком гордым. Не знаю, чем он гордился… кудрями своими или бедностью своей… Раз на празднике пригласил он меня на танец. Станцевали. Смотрю, опять приглашает. А рядом со мной стоит Агунда и дрожит. Все ждет, когда он ее пригласит.

Д а р д а н е л. Данела ждет!

Б а б у ц а. Ну да. У них дело уже к помолвке шло. А тут между ними кошка пробежала. Он назло ей меня приглашает. А я тоже упрямая. Гармошка играет, молодежь хлопает, Данел делает круг за кругом, а я не выхожу.

Г а г у ц а. Представляю, наверное, огнем горел!

Б а б у ц а. Я тогда его здорово допекла. Шла домой, он нагнал и говорит: «Пусть у меня под носом заячьи усы вырастут, если я тебе не отомщу». И сдержал свое слово! Через три дня он меня похитил. И знаете, кто ему помогал? Соломон! Да-да, мой Соломон!

Г а г у ц а. Не может быть!

Д а н е л. Правду она говорит.

Б а б у ц а. Дальше сам рассказывай.

Д а н е л. Что еще рассказывать? Похитили. В ущелье нас нагнали. Открыли огонь. Конь под нами рухнул. Я Бабуцу — к Соломону в седло. А Соломон, не будь дурак, подхлестнул коня и увез ее неизвестно куда!

Г а г у ц а. Для себя?

Д а р д а н е л. Не для тебя же! Ай да Соломон! Ай да молодец! Отчаянный был парень! Ну, прямо моя копия. (Берет бокал.) За Соломона! Пусть там, где покоишься, золотые побеги прорастут! (Пьет.)

Г а г у ц а. Где же я был в это время?

Д а р д а н е л. Спал, наверное. Ну, ну, Бабуца, что было дальше?

Б а б у ц а. Увез он меня в горы, к своей тетке, неделю там гостили.

Г а г у ц а. Почему не кричала, почему не звала на помощь?

Б а б у ц а. Что я, дурой была? Судьба мне послала такой подарок, а я еще кричать стану? У нас с Соломоном до этого о любви и речи не было. А когда встречались, у меня земля из-под ног уходила. Язык немел. Как потом выяснилось, он тоже меня любил, но сказать не смел.

Д а р д а н е л. Мне интересно, кто же сразил коня Данела? Вот на кого должна молиться, Бабуца! Если бы не та пуля, осталась бы ты навсегда с этим медведем!

Г а г у ц а. Где же я был в это время?

Д а р д а н е л. Ну, ты всегда плохо видел, а вот выстрел почему не слышал?

Г а г у ц а. А дальше, Бабуца? Что было дальше?

Д а р д а н е л. Какие ты наивные вопросы задаешь. Что бывает, когда похищают?

Б а б у ц а. Вы извините мою откровенность, дорогие мои. Неделю там были, у его тетки. Все ночи ждала, что придет. Ни разу не пришел. Только днем появлялся. Боже мой, я сгорала как свеча! А он пальцем меня не коснулся! Если судьбой, говорит, суждено нам быть вместе, хочу, чтобы все было красиво. Послал сватов к моим, а через неделю была свадьба.

Д а р д а н е л (Гагуце). А ты где был в это время?

Г а г у ц а. В день свадьбы я помню, где был.

Д а р д а н е л. Вот это любовь! Как в сказке! Не то что теперь — любовь с первого взгляда. (Изображает.) «Привет, красотка, ты мне глянулась. Можно мне мои шлепанцы поставить под твою кровать?» Нет, такой любви уже нет. Вся перевелась!

Б а б у ц а. Не прав ты! Любовь была, есть и будет! Она не перевелась!

Г а г у ц а. Верно говоришь! Любовь не умирает, она вечная! Когда говорят, одну разлюбил, другую полюбил… Этому я не верю. Любовь одна, единственная… А все остальное только подобие любви.

Б а б у ц а. Да. Двум Соломонам не быть в моем сердце. Скажи он мне, надо море переплыть, бросилась бы, хотя плавать не умею. Войди в огонь, вошла бы. Помните, здесь, во дворе, огромное дерево было? Соломон на этой груше настил из досок сделал. Набросал туда шкур. С весны до поздней осени он там ночевал. Даже в проливной дождь. Бурки его спасали. После свадьбы, когда народ разошелся, привели его ко мне в комнату. Он потушил лампу и говорит: «Бабуца, за мной». Я даже не спросила куда. Вылезли в окно. И первую брачную ночь провели на груше.

Д а р д а н е л (вскочил, поднял бокал). Ай да Соломон! Вот это мужчина! Чтоб золотые побеги выросли там, где покоишься! (Выпил.) Эх, Бабуца, Бабуца, почему ты не мне досталась в молодости? Я бы тебя не только на дерево, на телеграфный столб поднял бы!

Д а н е л. Ты бы поднял на столб, если б он на боку лежал?

Д а р д а н е л (со слезой). Какой ты счастливый, Соломон! Как я тебе завидую! И почему такая несправедливость на земле, одним — полной горстью отсыпается, другим — совсем ничего! Взять меня, к примеру! Зачем я живу? Кому я нужен? Соломон на том свете и то счастливее меня. Сказали бы, поменяйся местами, — я бы согласился. Ты, Бабуца, даже памяти мужа верна. А моя при живом муже конца войны не стала ждать! Умру я — и вспомнить некому будет!

Д а н е л (сурово). Ну-ну-ну! Будь мужчиной! Плакать хочется, плачь дома. Ночью, в темноте. Сколько хочешь плачь. Но чтобы никто не видел. Не положено нам, мужчинам. Особенно такому солдату, как ты. Сырость ты мог на стенах рейхстага разводить, но не здесь, за этим столом. Ишь ты, одиночество свое вспомнил! Разве ты единственный?! У меня в войну всю семью немцы уничтожили. Что же нам, всю жизнь слезы лить?

Г а г у ц а. У человека одно утешение в жизни — это любовь. Кого-то надо любить — жену, мужа, друзей, детей. Жены нет, люби соседа. Но люби, обязательно! О ком-то надо заботиться. Кому-то нужно помогать. А если нет его, надо найти. Непременно найти. Иначе жизнь бессмысленна. Не зря же чужих детей усыновляют!

Д а р д а н е л (вскакивает). Кого ты хочешь, чтобы я любил? Мерзавца сына! Да лучше б я извещение о его смерти получил!

Б а б у ц а. Опять им недоволен? Исправился же он.

Д а р д а н е л. Да! Исправился! Вот. (Вынимает конверт.) Пишут мне: семь лет ему снова дали!

Б а б у ц а. Опять? О господи!

Г а г у ц а. Как же? Недавно сто рублей прислал!

Д а р д а н е л (в слезах). «Прислал!» Я сам себе их отправил. Занял у Бабуцы. Поехал в город. И отправил, чтобы перед людьми стыдно не было. Пусть думают, что у меня сын есть. Где-то трудится. И отца не забывает… Был у меня сын, которого война забрала… Ну, где же справедливость, отец вернулся, а сын… Даже не знаю, где его могила. За что бог меня покарал?! Почему второй — убийца, пьяница, вор?! Зачем мне такая жизнь?! Солнце греет и пса, и камень, и навозную кучу, и меня.

Б а б у ц а (почти кричит). Перестань, сейчас же! Такова наша доля! Не было у тебя двух сыновей. Один был, тот, который не вернулся с войны. Живи его именем, его памятью! У тебя есть чем гордиться! А другого, считай, не было! И жены не было! Я тоже памятью живу! И очаг этот сохраняю во имя памяти! Налейте бокалы!

Д а р д а н е л (смеется, сквозь слезы). Бабуца, а здорово я Данела обкорнал! Посмотри, как его постриг! Как козла!

Г а г у ц а. Почему так? Человек поднял против человека камень. Потом палку… Со временем нож, кинжал, отлил пулю… Научился стрелять… Боже мой, что только не придумал человек для убийства! Почему, отчего так?

Д а н е л. От ума это, жестокого, беспощадного ума.

Д а р д а н е л. Нет, от жадности! Все ему мало! Все хочет себе, себе! (Поднял бокал.) Господи, лиши умного жестокости, богатого корысти!

Б а б у ц а. Знала бы мать, кого рожает… Жаждущего войны лишила бы жизни в колыбели!

Д а н е л. Рождаемся все чистыми, портимся мы потом. В жизни. Воюем, толкаемся, завидуем, сваливаем, топчем! Раним не только ножом, самым страшным оружием — словом!

Г а г у ц а. Жесток человек! По-звериному жесток!

Б а б у ц а. Прекратите! Не хочу в этот день слышать такие слова! Доброта и красота тоже от человека! Хочу тост сказать! За всех матерей на земле, чьи дети не вернулись с войны! За всех, кто сложил головы! За их память! За их славу! Гагуца, ты подарил мне небо чистое. Я дарю его всем матерям земли. Выпьем до дна. (Пьет.) Эх, где Инал? Хотел он нашу песню послушать!.. Подпевайте мне. (Запевает.)

Тает вечный снег, бывает,

Тает вечный снег, бывает,

Речкой с гор бежит.

Боль в груди моей не тает,

Боль в душе моей не тает,

А душа горит, а душа горит!

Мужа кровь на поле чести,

Кровь сынов на поле чести

Мать-земля вберет.

Мать-земля со мною вместе,

Мать-земля со мною вместе

Боль мою возьмет, боль мою возьмет!

Встань, Данел, войди в круг, пригласи меня на танец, как тогда… Потом ты, Гагуца, смени его. Вспомни свою молодость! Дарданел, хватит тебе пить! Сломать дом Соломона я вам не позволила, а вот танцевать в его доме — приказываю!

Зазвучала музыка, и танцуют плавным танец старики и Бабуца, во время танца она останавливается, обращаясь к Соломону, к детям, потом опять включается в танец.

(Остановилась.) Прости мне, единственный, что нарушила свою клятву — танцую сегодня и пью. Ноги идут мои в танце, а душа моя плачет. Господи, чтобы с такой душой всегда танцевали те, кто отнял вас у меня, а меня у вас! (Снова включается в танец.) Дети мои, мать ваша в пляс пошла! Столько лет плачу сухими глазами! Иссякли слезы! (Опять танцует.) Не судите меня! Судите тех, кто принес горе в наш дом, кто одел меня в траур! Чтобы им самим не снять траур вовеки! (Танцует. Потом медленно опускается на стул. Замерла.)

Старики подходят к ней.

Д а н е л. Не придется разбирать нам этот дом, он сам рухнул.

С т а р и к и (громко запевают).

Тает вечный снег, бывает,

Тает вечный снег, бывает,

Речкой с гор бежит.

Боль в груди моей не тает,

Боль в душе моей не тает,

А душа горит, а душа горит!

Трудно понять, песня это или плач.

З а н а в е с.

К о н е ц

Примечания

1

Стихи П. Базаева.

Content

Пьесы

Афанасий Салынский МОЛВА Пьеса в двух частях

Часть первая

Часть вторая

Мустай Карим ПЕШИЙ МАХМУТ Притча в двух действиях

Действие первое

Действие второе

Виктор Астафьев ПРОСТИ МЕНЯ Драма в двух действиях

Действие первое

Действие второе

Георгий Хугаев БАБУЦА, ГАГУЦА, ДАНЕЛ И ДАРДАНЕЛ (КВАРТЕТ ДЛЯ ДУШИ) Комедия в двух частях

Действие первое

Действие второе

Примечания