Записки нечаянного богача

Глава 1

Выигрыш. Все началось, когда не ждали. Знакомство

Всё началось с эсэмэски. В последнее время стало более привычным пользоваться различными мессенджерами, поэтому на эсэмэски я практически не обращаю внимания. Чаще всего они приносят какую-то ерунду: ненужный спам, рекламные акции, предупреждения МЧС об очередном надвигающемся армагеддоне и всё в этом духе. Но не в этот раз, как выяснилось…

Потом я много думал, что бы изменилось, прочитай я эту эсэмэску раньше на полчаса, а то и на целый час? Решил, что ничего.

Сухой текст автоматической рассылки сообщал, что я выиграл в одной из популярных лотерей. Не стану скрывать, раз в одну-две недели я позволял себе потратить двести-триста рублей на электронные билеты. Соответственно, раз в две-три недели приходили подобные эсэмэски, которые сообщали мне что я стал счастливым обладателем шестидесяти семи или семидесяти восьми рублей. Бывало, срывал банк и в семь или одиннадцать. Не знаю даже почему, но на протяжении пары лет я не переставал надеяться и добросовестно засылал мошенникам кровно заработанные. На этот раз СМСка снова вежливо пригласила меня перейти по ссылке в личный кабинет. Не спеша, с привычным скепсисом и некоторой ленцой, я зашёл туда — и началось.

Уже приготовившись увидеть двузначное число, я с недоумением уставился на длинную строчку. Строчку я перечитал четырежды.

Мозг упорно отказывался воспринимать число целиком. Оно воспринималось как три группы по три цифры, но точно не как что-то целое. Потребовалось около пяти минут на то, чтобы понять, что это все же одно число. И около часа ушло на то, чтобы понять какое именно. 989 000 000 рублей.

Проще, конечно, было бы сказать, что началось всё именно с этих нечаянных миллионов, но честнее и технически правильнее все же считать, что началось всё с эсэмэски.

Как я не влетел в ползущую впереди машину — ума не приложу. Чисто механически продолжая жать на педали и удерживать машину в своей полосе, я впал в какой-то панический ступор, если такие вообще бывают. Внешне я ничем не отличался от вынужденных соседей по 72-му километру Московской кольцевой, внутри же творилось настоящее безобразие. Мысли даже не крутились — они выстреливали и взрывались. Я как будто вовсе не принимал участия в этом фейерверке, а наблюдал за ним со стороны, разинув рот, как турист с очень дальней периферии во время салюта на Красной площади.

Каких только картинок, образов и обрывков мыслей не демонстрировал мне этот фейерверк. Особо запомнились, почему-то, особняк в Серебряном бору и «пинжак с кармана́ми» из детского мультфильма про Скоропеино кольцо. Словом, разброс в мечтах был налицо.

Понимая, что с таким бардаком внутри я точно никуда, кроме как в корму скрипящей впереди Газели, не приеду, я включил здравый смысл. Иногда это получается, и происходит именно так, как написано: словно тумблер какой-то щелкает в голове, и все начинает выстраиваться в так любимые мной цепочки. Ничего не может быть лучше ощущения, когда ты точно знаешь, что будет дальше, когда конкретно и почему именно так, а не иначе. Мне для этого привычнее пользоваться образом цепочки, хотя иногда это больше похоже на паутину, но дело не в том.

Не можешь на что-то повлиять — не трать на это что-то ни сил, ни времени. Эта не новая мысль частенько помогала сберечь остатки разума, изрядно побитые стрессами, экологией, комплексами, фобиями, гештальтами, фрустрациями и всем прочим, на что принято жаловаться в современном мире. Помогла и на этот раз. Для верности я ещё подкинул скепсиса с сарказмом, этого добра у меня всю жизнь — хоть торгуй. Могли и ошибиться в нулях. Во всех шести даже, мало ли случаев. Могла и эсэмэска не по адресу прийти — тоже случалось. И вообще, для того чтобы принимать решения у меня слишком мало данных. Этот несложный самообман здорово помог успокоиться. Закурив и прибавив громкости музыке, я значительно спокойнее продолжил ползти в пробке в сторону дома.

Стояние в пробках на МКАДе редко радует живописными картинами или чем-то приятным. Хуже всего, если в это самое время ты должен быть совсем в другом месте — на важном совещании, в баре с друзьями или в роддоме с женой. А вместо этого — сухой кислый воздух с выхлопами, дрожащее марево над горячим асфальтом, критическая масса незнакомых людей вокруг, и все это движется о-о-очень медленно.

Помнится, как-то при приеме на работу в одну серьезную компанию, проходил я полиграф. Ну, то есть это так только говорят: «проходил полиграф», на самом-то деле пришел да уселся, ходьбы там никакой нет. В начале, до всяких каверзных вопросов, задают простые, для калибровки: «Вас зовут так-то?», «Вы родились такого-то числа?», «Вы живете в России?». На них заранее известен ответ, и оператор смотрит, чтобы оборудование принимало реакцию на них как эталон, как правильную. Так вот в ходе этих «пристрелочных» вопросов меня спросили:

— Вы сильно нервничаете в автомобильных пробках?

Я, не моргнув, ответил:

— Нет.

Полиграфист посмотрел на показания в мониторе, вскинул изумленно брови и спросил:

— Не для записи, просто самому интересно — а почему?

— От того, что я буду нервничать, пробка быстрее не поедет.

Да, давно это было. И тогда у меня не зудело между ушами девятизначное число. Теперь же это плавное движение в потоке бесило неимоверно.

Спасла ситуацию, как неоднократно в моей жизни бывало, мировая литература. Когда вспоминаешь какие-то ёмкие постулаты от ярких персонажей и имеешь возможность применить их к себе — это воодушевляет и часто по-настоящему помогает. В этот раз спас то ли Ремарк, то ли Хемингуэй со словами: «Главное — не падать духом на людях» и «никогда не стоит принимать на веру скоропалительных решений». Удалось оба пункта соблюсти.

Поняв, что влупив передний бампер в «Газель», зависшую перед моим капотом, никак мир к лучшему не изменю, я решил добраться до парковки возле дома и думать продолжить уже там. На данном этапе моей биографии я уже прошел тот шаг, когда ты ездишь на работу в столицу из спального близлежащего (если повезло) Подмосковья, и теперь работал «против шерсти». Утром ехал по пустой почти дороге по направлению «в область», а обратно вечером — в Москву. Только вот на МКАД никакие правила не распространялись. Московская кольцевая адова дорога, казалось, стояла всегда, даже ночью.

Три сигареты и радио «Шоколад» позволили как-то добраться до дома без потерь. Заглушив двигатель, понял, чего это стоило — руки все-таки чуть потряхивало. Но, раз уж сам с собой договорился — отступать некуда. Быстро нашел в сети контакты лотерейщиков и набрал на горячую линию, стараясь заранее приготовиться к неожиданностям. Мой подход не всем нравится, но меня вполне устраивает. Лучше заранее готовиться к худшему. Если оно случится — ты уже готов. А если произойдет что-то нейтральное или хорошее, то будет дополнительный повод порадоваться. По-моему, неплохая стратегия.

Прорвавшись через назойливого голосового помощника, который раз пять предлагал свои услуги, я услышал живую, но, судя по всему, изрядно подуставшую Анну. Анна без всякой радости поздравила меня с выигрышем и спросила номер билета. Сумму я говорить сразу не стал. Потом в трубке что-то икнуло. Потом сквозь зажатый динамик кто-то кого-то звал и сбивчиво тараторил: «да, на линии, прямо сейчас! Что надо сказать-то?». Потом в трубке снова проявилась запыхавшаяся Анна:

— Подскажите, пожалуйста, на кого оформлен личный кабинет лотереи?

— Волков Дмитрий Михайлович.

— Билет приобретали через мобильное приложение?

— Да, все верно.

— Ваш выигрыш Вы можете получить лично в нашем лотерейном центре по адресу: Волгоградский проспект сорок три корпус тринадцать!

— Наличные или перевод?

В трубке снова что-то икнуло и, зажав динамик, принялось шуршать и тараторить.

— Мы оформим все необходимые документы и выигрыш будет зачислен на Ваш расчетный счет в любом из российских банков.

— Вы завтра с которого часу работаете?

— Лотерейный центр работает с девяти до двадцати одного, ежедневно, без выходных.

— Соболезную, кошмарный график, жуткая нагрузка. Завтра к десяти смогу подъехать, кого и где нужно будет найти?

— Вам нужно будет показать паспорт на стойке в холле, на Ваше имя будет заказан пропуск. Пройдете через турникеты в лифтовой холл, поднимитесь на пятый этаж, Вам нужен будет кабинет 515. Вас встретят и помогут.

— Спасибо большое, Анна, Вы очень помогли.

— Не за что, и… Еще раз поздравляю с выигрышем!

Так, закурим следующую. Как там было в анекдоте — с парашютами не обманули, не кинут ли с водкой? Самый мой случай. На всякий случай набрал директору и отпросился на завтра по семейным обстоятельствам.

Жена дома крутилась на кухне, болтала по телефону и приглядывала, чтобы дочка не рисовала в неположенных местах. Неуемная энергия пятилетнего живописца напрочь отказывалась укладываться в скучный формат А4 — картина явно была для холста большего масштаба. Старший сын предсказуемо сидел в своей комнате — он появлялся в остальных помещениях только по значительным поводам: поесть или наоборот. Десятый класс — дело такое, ни хвост, ни рукав пришить, по себе помню.

— Привет, девчонки!

— Папа, папа пришел! А что ты мне принес?

Сегодня был Чебурашка с апельсинами. Сшитый заботливыми желтыми трудягами, он гнусно голосил при нажатии на пузо три фразы из мультика и пел один куплет. Радостная дочь схватила игрушку и побежала хвастаться на кухню.

Переоделся, вымыл руки, пришел туда же и обнял жену.

— Как на работе?

— Нормально пока.

Я сто раз ей рассказывал и даже пару раз давал послушать эту песню Визбора, но она всегда забывала, и часто жаловалась на односложный и неразвернутый по ее мнению ответ. Ну, когда надо было на что-то пожаловаться. А такое случалось.

У нас обычная семья: папа, мама, сын и дочь. С мамой мы встретились лет семь назад, сын тогда ходил в третий класс. Мы быстро с ним подружились на почве общей увлечённости боксом и баскетболом. Моя способность сделать игрушку из чего угодно и совместные походы в окрестные леса и парки тоже здорово помогли. Классу к седьмому-восьмому эти навыки котироваться перестали вовсе, к сожалению, но там уже дочка подрастала. Ей походы и игрушки, вырезанные из веток, пока нравились.

Жена работала из дома, занимаясь подбором персонала. Я в шутку называл ее «Себастьян Перрейро, торговец черным деревом». Те, кто уверен, что работорговля отменена вместе с крепостным правом в 1861 году — вам это кажется, я вас уверяю.

Сам я работал в сфере рекламы. Раньше была картинка расхожая: «Папа трудится в рекламе, чтобы кушать мне и маме». Вот, это мой вариант. Два последних года я руководил коммерческой службой медиа-холдинга. Ну, это если представляться претенциозно. Если называть вещи своими именами — был начальником рекламного отдела в районном информагентстве, которое на деньги правительства области выпускало две газеты. Моя задача состояла в том, чтобы у сотрудников были премии, а в редакциях — все необходимое, кроме минимально согласованного райдера. Это если очень вкратце. Если развернуто — то я следил, чтобы три менеджера по рекламе не забывали вовремя забирать денежку у местных рекламодателей, в меру сил увеличивая их поголовье. В смысле — менеджеры увеличивают поголовье активных рекламодателей, а я — активных менеджеров. Возможно, не самая классная работа, но мне нравилась. И народ в области, как ни крути, а более приятный и простой, чем в столице. Там я тоже поработал — вообще не то. И метро мне не нравится.

Про выигрыш я никому говорить ничего не стал. Во-первых, пока не о чем говорить — денег же нет. Во-вторых, я все-таки не до конца уверен в том, что он появится, этот выигрыш. А в третьих — пока не понял, как дальше жить, и это пугало сильнее всего.

На следующий день я стал настоящим нечаянным богачом. Прощайте, микрозаймы и «дружище, выручи на пару недель десяткой, а?». Прощайте, кредитные карты двух банков, потребительский кредит и проклятая ипотека, отдельно, прощай навсегда!

Процесс становления богачом был прост, но крайне нуден и затратен, как выяснилось. Сперва мне поведали про налог на доходы физического лица, в данном случае — моего. «860 430 000 рублей». Именно эта сумма должна была остаться после отдачи Родине положенных процентов. Жаба взвыла так, что не передать.

После выяснилось, что по каким-то очередным условиям, написанным мелкими буквами где-то на торце листа электронного договора, мне нужно несколько раз выступить по телевизору и в сети с рассказом о том, как мне несказанно повезло и как я в этой связи благодарен организаторам лотереи. Ну, и что я всем срочно советую покупать билеты государственного займа, или как оно там было в старом кино? Часа полтора собачились с юристами, когда выяснилось, что за определенную комиссию можно этот пункт убрать. Ну, кто бы сомневался? Мы живем в современном обществе, тут денежка решает. Я торговался, как шарлатан на мосту — самозабвенно. Еще почти час. В результате их желаемые два процента превратились в полпроцента. Когда я понял, что за полтора часа сэкономил пятнадцать миллионов — сам себе не поверил. Но решил взять за правило теперь относиться к этим нечаянным оставшимся миллионам с вниманием и заботой. Можно сказать, что именно в ходе этих торгов я проникся ответственностью к деньгам, причем еще не вполне представляя их количество — просто сравнить не с чем было. И это было очень удачно для четвертого десятка прожитых лет, многие до самого конца так и не осваивают этих хитростей. До этого отношение к деньгам было как у Настасьи Филипповны из фильма «Даун Хаус»: «И деньги мне Ваши не нужны. Я ими и пользоваться-то не умею».

Когда третий час общения походил к концу, как и третья чашка дрянного ароматизированного чая, концепция как-то прояснилась. Я подписываю бумаги о том, что лотерейщики по моей просьбе клянутся хранить в тайне и строжайшей конфиденциальности все, что связано с моей личностью и той запредельной суммой, что от них перешла мне. Денежку за это они вычитают из выигрыша, остаток пуляют мне на счет. И мы расстаёмся как в море поезда, как любил шутить один мой знакомый.

На выходе из бизнес-центра на меня напали… одновременно изжога и паника.

С изжогой вопросов не было — этот гадкий чай с разными ароматами мне сразу не понравился.

С паникой было сложнее. У меня на счету появился почти ярд. К таким поворотам судьбы готовности не было никакой.

Что надо делать, когда вообще непонятно, что делать? Я явственно ощущал на себе всю пакость синдрома Даннинга-Крюгера. Это, если по-научному, когнитивное искажение, при котором люди, имеющие низкий уровень квалификации, делают ошибочные выводы, принимают неудачные решения и при этом неспособны осознавать свои ошибки в силу низкого уровня своей квалификации. По-человечески — гораздо проще: дятел не может понять, что он дятел, потому что он дятел. Лаконично, но грустновато.

Вторая попытка была более результативна. Не знаешь сам — найди того, кто знает, и спроси у него.

Сидя в закрытой от греха машине на парковке в двух кварталах от бизнес-центра (она бесплатная потому что), я задумчиво листал контакты в телефоне. Ощущение себя дятлом не проходило, а лишь усиливалось пониманием того, что я прожил больше тридцати лет, а у кого спросить, куда и как выгодно пристроить прорву бабла — не знаю. Надо было отвлечься на что-то простое и механическое, чтоб разгрузить зависший от циклической нагрузки мозг. Так бывает, когда вариант не находится долго, и ум закольцовывается, пытаясь раз за разом решить одну и ту же задачу одними и теми же способами. Я прикурил и открыл налоговое приложение, чтобы порадовать Родину своими нечаянными миллионами.

Прогресс, гад такой, шагал семимильно — не угнаться. Но со временем даже у государственных приложений стали появляться некоторые признаки юзабилити и клиентоориентированности. Повозив пальцем по дисплею я сообщил органам, что неожиданно получил незапланированный доход. Программа запросила подтверждение, на что я отправил ей скан справочки, которой меня снабдили заботливые лотерейщики. После чего мне автоматом выписали налог на доход.

Жаба, которая до этого монотонно выла, начала визжать и заговорила человеческим, правда, матерным, голосом.

После «отдать долг Родине» у меня оставалось восемьсот двадцать миллионов. Вот так вот изящно, не докурив даже сигарету, можно, оказывается, дистанционно потратить больше, чем за всю жизнь заработал. Вот тебе и юзабилити.

Но тут цифровая коса нашла на электронный камень. Приложение банка прислало мне уведомление, что активность на моем счету признана явно подозрительной, и обслуживание подозрительного меня банк приостанавливает до выяснений. Главное, при зачислении денег у них никаких сомнений не возникло, а чуть реши списать, да не кому попало, а родной налоговой инспекции по месту прописки, так сразу за ручник хватаются. Вспомнились случаи, когда я был не очень доволен этим банком. И те случаи, когда пару раз за всю мою биографию банк был не очень доволен мной, и мне звонили с разных номеров всякие официальные вымогатели. План нарисовался сам собой. Надо двигаться по направлению к банку. Я вырулил на проспект и поехал прямо в противоположную сторону. Да, я бываю непредсказуемым иногда.

Всем хорош Тверской район Москвы. Наверное. Красиво, чисто, антуражно, дорого и богато. Но парковаться там — тоска зеленая и сплошное разорение. Я оставил машину во дворах возле школы на Люблинской улице и пошел к метро. От Текстильщиков до Кузнецкого Моста полчаса всего, но мне хватило гораздо меньше времени, чтобы понять весь абсурд ситуации. Я нечаянный богач, миллиардер практически, решил сэкономить на парковке! С одной стороны — так и надо, вроде, потому что копейка рубль бережет. А с другой стороны — кто там из классиков советовал по капле выдавливать из себя раба? Видимо, пришло время начинать.

Глава 2

Первые проблемы нечаянного богача. Посланец с Туманного Альбиона

Центр Москвы встретил ожидаемым размахом и пафосом. Какой-то очередной летний городской фестиваль позволил управе района еще сильнее позаботиться о благе москвичей и гостей столицы, проведя, наверное, несколько вкусных тендеров по благоустройству. Радостные и благодарные победители этих тендеров разукрасили и благоустроили улицы так, что китайцы и европейцы ходили по Пушечной и Рождественке с улыбками счастливых идиотов, тыкали пальцами во все стороны и фотографировались, как в последний раз. Красиво, не спорю. Наверное, это когнитивный диссонанс так сыграл во мне, что сарказм снова оскалился.

И метро я не люблю. Жуткая душегубка, где прямо всей душой чувствуешь одиночество человека в большом городе на фоне сверхсветовой скорости прогресса. Все в наушниках и телефонах, заняты исключительно собой. Ну ладно, некоторые хоть книжки читают или смотрят что-то познавательное. Но подавляющее большинство или играет в игрушки, или смотрят видосы, пагубно влияющие на IQ. Интереснее всего наблюдать за теми, кто с совершенно независимым и равнодушным видом то и дело косится влево и вправо, пытаясь рассмотреть, что же там в экранах чужих телефонов. Зачем? В тревоге пропустить жизненно важный тренд? Новый мем? Или объявление: «Граждане, воздушная тревога»?

Короче, подземный паноптикум в грохочущих вагонах меня не радовал никогда. Особенно когда народу набьется плотно, и пассажиры начинают выяснять между собой, кто лучше воспитан. Обязательно найдется неравнодушная женщина в возрасте, которой жизненно важно либо сесть самой, либо чтобы кто-то кому-то место уступил. Такие не терпят покоя и отсутствия динамики. Им нужен драйв и экшен, всегда. Из таких был заяц в старом советском мультике, который учил гусениц шагать в ногу, а рыб — плавать. Причем, что интересно — эта тяга к динамике чаще всего долгоиграющая. Попросила гражданка уступить место старушке. Молодой человек место уступил. Старушка оказалась несильно старше гражданки, о чем ей тут же и сообщила. И завертелся индуцированный психоз, где парень виноват, что поздно встал, бабка — неблагодарная тварь, а сама гражданка — дура, которая лезет не в свое дело. С последним согласен весь вагон, кроме гражданки, но это ровным счетом ничего не значит, гвалт стоит до небес, взаимные оскорбления и привлечение в свои лагеря других пассажиров. Жуть, короче. Не люблю метро.

Итак, вот вам картина маслом: красивейшая пешеходная улица в двух шагах от Детского Мира и Лубянской площади. Вокруг открытые веранды ресторанов и кафе. Лампочки-фонарики по случаю светлого времени суток не горят, но ленты, флажки и прочие вымпелы развеваются и веселят взор. Вот и банк, добрался наконец-то.

При входе на железной ноге стоит вделанный в керамогранит электронный помогатель, гроза и ужас пожилых людей. Им гораздо проще говорить с живыми, они из тех времен, когда еще можно и нужно было разговаривать друг с другом. Но в целях высокой эффективности и повышения качества обслуживания не только все разговоры записываются. Простые функции плотно взял в свои вымышленные руки искусственный интеллект. Потыкав пальцем в экран, я подзавис. У меня вопрос по счету? Ну да. По вкладу? Тоже да. И по ипотеке? И по ней тоже. И какой талон мне брать? Мимо как раз пробегала барышня в форме: белый верх, черный низ, шейный платок и бейдж на груди — в фирменных цветах банка.

— Девушка, здравствуйте! Как бы мне увидеть руководителя филиала?

— А Вы по какому вопросу?

И прям сразу стало ясно, что плевать ей вприсядку и на меня, и на мои вопросы. А тех, кто не умеет пользоваться цифровым помогалой, плюющимся талончиками, она вообще за людей не считает. Этот устало-раздраженный взгляд и тяжкий вздох, в котором легко читается непечатное мнение о клиентах банка ни с чем не перепутать. Клиентоориентированность куда-то ушла, а сотрудник остался. Так бывает.

В такие моменты во мне почему-то часто просыпается Егор Прокудин по кличке «Горе» из «Калины красной». Когда он возмущался: «чего это сразу гражданин? Я вам, может, друг, товарищ и даже брат! Чего сразу на арапа брать⁈».

— По вопросу неотложному и животрепещущему. У меня документы из центрального офиса, и я Вас уверяю (наклонился к бейджику) Светлана Николаевна Топоркова, нам всем троим будет гораздо лучше от скорейшей встречи — и мне, и Вам, и руководителю филиала.

Такие несложные, как их называли в моем детстве, «двоечки» помогают часто. Фантазия для того и дана, чтобы жизнь облегчать и местами скрашивать. Главное — не увлекаться, а то глазом не моргнешь, и ты сперва все глубже погружаешься в страну грез, а потом горько сетуешь на несчастную судьбу в неуютной комнатке, обитой матрасами, где на дверях и окнах нет ручек. Ваня Бездомный не даст соврать.

Мы со Светланой Николаевной добрались до служебного лифта, пройдя сквозь две служебные же двери, и воспарили на третий аж этаж. И чего все так боятся этого центрального офиса? Как будто всадников Апокалипсиса было пять, и он как раз пятый. Прошли по недлинному коридору до приемной, но такой, современной, где нет трех тамбуров для ходоков. Просто отворотка с центрального прохода влево, там легкий белый столик, полки и стеллажи с оргтехникой и бумагами, а в центре всего этого сидит ароматный цветок прерий с надписью «Помощник», лежащей поверх как минимум четвертого размера груди. «Ароматный» — потому что от помощника попутным кондиционером донесло такой плотный шлейф чего-то сказочно-восточного, что перехватывало дыхание. «Прерий» — потому что ни на скандинавов, ни на африканцев помощник не походила вовсе. Вот гордый округлый анфас и бронзовый оттенок скул и напомнили мне читанные в детстве книги про индейцев.

— Света, в чем дело?

— Господин из центрального офиса к Сергею Павловичу, Бадма Норсоновна!

Эва как, куда там Чингачгукам. Тыва? Бурятия? Нос только длинноват для тех краев. Видать, не обошлось без какого-нибудь заезжего Буратины…

— Вынуждена просить несколько минут подождать, срочное совещание. Чай, кофе?

— Чай черный без сахара, пожалуйста.

Я решил — хоть чаю приличного попью, раз такое дело. Кофе никогда не любил, разбираться в отличиях латте от американо меня даже МакДональдс не научил, прочие рафы на лавандовом отваре тоже как-то прошли мимо. Чай в этом плане привычнее. Как говорится, и в пир, и в мир, и в добрые люди. И в не очень добрые тоже, кстати.

— Света, свободна!

— Да, Бадма Норсоновна!

В закутке нас осталось трое — я, цветок прерий и какая-то бесовская машина, которая, стоило Бадме ее погладить по крупу, тут же принялась фыркать и плеваться кипятком. Наплевала полный чайничек, который мне и установили вместе с чашкой на блюдце прямо на край низкого столика, что нашелся чуть правее, в окружении пары кресел.

— Конфеты, мороженое, закуски, чуть-чуть коньяку?

Все это вылетело из Бадмы Норсоновны на одном дыхании, привычно, как протяжная песнь степей. Я чуть чайник не выронил от неожиданности коньяка. Вот уж кого-кого, а его-то я тут точно не планировал встречать.

— Благодарю, только чай.

В этом плане прав был бессмертный Владимир Семенович, таким только дай волю. Так что «нет, ребята-демократы, только чай».

Бадма Норсоновна, которая навскидку была даже младше той Светланы с первого этажа, а Светлане хорошо если двадцать пять исполнилось, утратила ко мне интерес и чем-то важным занялась в компьютере. Через минуту — в смартфоне, причем не меняя выражения лица совершенно. Медный всадник. Нет, Золотая баба. Тоже нет. Ну, кто-то из их родни явно.

Внезапно открылась дверь в кабинет, оттуда вышли двое похожих молодых людей. Синий низ, светло-голубой верх, двухцветные галстуки, обувь, ремни и часы гармонируют. Недешевые граждане, словом.

— Ну все, Сер, давай, вечером ждем! Никаких отказов, сам понимаешь.

За ними вышел третий, чуть постарше, но в похожем обмундировании, только рубашка была какая-то с отливом в фиолетовый-лавандовый. И галстук с узором Пэйсли. По-нашему — галстук в огурцах. С восточным колоритом.

— Буду обязательно, парни! Никаких разговоров!

Видимо, светский раут для богатых намечался, а приглашения на веленевой бумаге как на грех закончились. Ну, или это была группа усиления, чтоб приглашенный точно не соскочил.

Похлопывая по плечам и спинам, воодушевленно мыча и похрюкивая, «Сер» проводил стильных и нарядных до гипотетического выхода из такой же условной приемной.

— Бадди, меня нет до вечера, все на понедельник переноси.

Причем, его «Бадди» прозвучало на настоящем, чистом, «дорогом» английском, который еще зовут «пош инглиш». На таком кто попало не разговаривает, в фильмах Гая Риччи, например, так звучат только самые родовитые представители знати тамошних островитян. Мне повезло, меня хорошо учили люди, которых учили еще лучше, и эти нюансы нам вдолбили досконально.

— Йеп, босс! — мгновенно отреагировал цветок прерий, и мы с лордом в огуречном галстуке синхронно чуть поморщились: ее английский был сильно американский, если не австралийский вообще, это тоже чувствуется.

— К Вам гость из центрального офиса, ждет уже четыре с половиной минуты.

Но зато ответственная и пунктуальная.

— Прошу! — лорд распахнул дверь, пропуская меня в кабинет.

Я нечасто бывал в логовах финансовых воротил какого бы то ни было уровня, поэтому во мне тут же поднял голову пролетарский исследователь-естествоиспытатель. Очень стало интересно, как живет и работает буржуйская контра? А устроилась, надо сказать, контра вполне себе сносно: массивный стол, во главе — кресло какого-то аж винного оттенка, слева от двери, напротив стола, у стены — темно-коричневый кожаный диван. Над ним какие-то дипломы и грамоты, в основном на английском. По центру — диплом об окончании Оксфорда, с синим щитом, книжкой и тремя коронами. Однако! С лордом становилось все одновременно понятнее и непонятнее. На стене справа три картины, в них я слабо разбираюсь. Что-то абстрактное, но, видимо, тоже недешёвое. В общем, от моего представления о современном кабинете руководителя этот отличался очень, но в нем было как-то уютно, хотя и непривычно дорого. Ну, так и я не в скатерть сюда сморкаться пришел. Тут и не было скатертей, кстати.

— Добрый день! Располагайтесь, пожалуйста. Как добрались?

В голове тут же включился диалог Даши и Данилы: «А им чо, всем интересно, как у меня дела?» «Неа.». «А чо тогда спрашивают?» «Просто так. Здесь вообще все просто так, кроме денег». Ладно, будем пробовать говорить по-богатому, надо же когда-то привыкать, вопреки пословице?

— Благодарю, благополучно. Меня зовут Дмитрий, и я был вынужден неверно информировать Ваших коллег, я не из центрального офиса.

Бровь Сергея Павловича приподнялась, правая рука начала плавное движение по столу в сторону телефона.

— Что же Вас вынудило так поступить, Дмитрий?

— Видите ли, Сергей, сложилась поистине анекдотическая ситуация. Я в драную лотерею выиграл жеванную кучу денег, приехал в ваш копанный банк…

— … а эта звезда не смогла Вам помочь? — продолжил лорд не самый известный анекдот. Ну, раз он с юмором — может, еще не все пропало?

— Именно так. Поэтому пришлось пользоваться самой примитивной мотивацией, чтобы добраться до понимающего человека.

Говорить на богатом долго с непривычки было трудновато. Пришлось нахлобучить богему моветоном. А анекдотов я знаю — будьте любезны, мне даже специально в газете эту рубрику вести поручили. Сергей убрал руку от телефона, откинулся на спинку кресла, которое при этом как-то особенно сыто скрипнуло.

— Поздравляю с выигрышем, Дмитрий! Буду рад помочь Вам. Что конкретно Вас интересует?

— Признаться, я пока далек от конкретики. Говоря интеллигентно, я deeply concerned.

— У Вас хорошее произношение. Что заканчивали?

— С Оксфордом не сравнится.

— Вы еще и крайне наблюдательны. Очень интересно… — в это время лорд отвёл глаза к монитору, шевельнул мышкой, кликнул куда-то два раза и, посмотрев снова на меня, поднял уже обе брови:

— Позвольте осведомиться, Дмитрий, Вы случайно не Дмитрий Михайлович Волков?

— Я, Сергей, принципиально Дмитрий Михайлович Волков, так исторически сложилось и продолжается вот уже как тридцать пятый год.

— По внутренней рассылке нас уведомили, что в банке стало на одного премиального клиента больше. Рад, что Вы выбрали именно наше отделение. Хотя коллеги ждали Вас скорее по месту прописки или фактического проживания.

— Ваш банк всегда славился оперативной работой, Сергей. Видите ли, с того момента, как я нечаянно стал премиальным, прошло не так много времени, и я очень многого не знаю. Меня одолевают Даннинг с Крюгером и я разрываюсь от желания одновременно спрятаться в лесу и купить что-то вызывающе дорогое. Вы внушаете доверие, поэтому я так, сразу, ничего?

— Все в порядке. Я, так сказать, по долгу службы сталкивался с подобными случаями. Должен сказать, что Вы отлично держитесь.

— Мне повезло с психотипом, я малоэмоциональный интроверт.

— Тогда внутри Вас должно просто разрывать на части.

— Приятно иметь дело с понимающим человеком, повторюсь. Удачно получилось, рад нашему знакомству.

— Это взаимно.

— Развейте мои опасения, Дмитрий, расскажите, а с какой целью Вы решили дважды уплатить налог? — перевёл он заинтересованный взгляд с монитора на меня.

— Дважды? — мои чувства были далеки от удивления. Тут было всё: изумление, ужас и стыд.

— Да. Налог удержали организаторы лотереи, это обязанность налогового агента. А через некоторое время Вы, судя по выписке, решили перевести налоговой инспекции ещё один транш, на довольно крупную сумму. У Вас были недоимки, штрафы или пени?

У меня было только гуманитарное образование и связанное с ним довольно лёгкое отношение к деньгам. Это частенько выходило мне боком, но никогда ранее — на сумму с семью нулями.

— Сергей, а есть ли возможность отменить последнюю операцию? Я, конечно, ехал сюда, чтобы подтвердить её, но наше с Вами общение вернуло меня в реальность. Зато теперь Вы точно знаете, что про Даннинга с Крюгером я не соврал.

— Разумеется, Дмитрий. Редкий случай в моей практике, чтобы система остановила перевод такому получателю. Но нам это только на руку.

Его пальцы пробежалась по клавиатуре, и после финального аккорда мне пришло оповещение на телефон, что транзакция отменена, а доступ к счёту разблокирован. Я искренне и, пожалуй, излишне горячо поблагодарил спасителя моих денег.

Сергей отлип от винного кресла, которое в этот раз не скрипело, а как-то обиженно причмокнуло. Подойдя ко мне, протянул руку, которую я в ответ и пожал. Мы пересели на диван, что под дипломами, и только уселись, как в дверь вошел поднос, на нем чайный сервиз на две персоны, за ним — грудь цветка прерий, а уж потом и она сама. Сервировала столик мгновенно и вышла без единого звука, как и не было никого, остался только шлейф восточной сказки, который еще с приемной запомнился. Хозяин кабинета разлил чай по чашкам, не доливая пальца на полтора.

— Мне без молока, пожалуйста.

— Привычка, — кажется, даже как-то чуть смутившись отозвался он. — Сперва эти ритуалы очень раздражают, а потом без них уже не можешь обходиться. Я, когда впервые в Англию попал — никак не мог привыкнуть. Теперь вот, видимо, уже не отвыкну. Я же из Петербурга, в старших классах по обмену съездил в Великобританию, проникся и решил поступить в университет там. Мечта была такая. Получил грант на образование, стипендию платили. В Англии без ритуалов и церемоний — ни шагу. Был уверен, что с таким дипломом карьера пойдет в гору. Ну и контактами обзавелся, пока учился, друзья-приятели… А потом пара спорных кадровых и жизненных решений — и меня попросили из офиса на Грешем-стрит.

Элегантно, поднимая блюдце вместе с чашкой, он лакомился чаем с молоком и вкратце, в двух словах буквально, рассказывал историю своей жизни. Получалась приключенческая драма с современным уклоном. Начиналось все как у Драйзера в «Финансисте», а потом наложилось (какое подходящее слово) на европейские реалии. Один из лучших в своем выпуске, он получил несколько офферов и выбрал финансовую структуру с мировым именем. Этим именем, правда, еще жаргонно называют мужской репродуктивный орган, но история у фирмы древняя и, как водится у островитян, мутная. Как бы то ни было, студент приступил к работе в лондонском Сити. Для петербургского интеллигента это было таким взлётом — куда там Гагарину с Терешковой. Но при попытке перейти на очередную ступень выше начальство ясно донесло: следующий шаг приведет в задницу. Буквально. С определенного уровня посты занимают либо наследники династий с вековыми заслугами перед Короной, либо лояльные. А лояльность в Европах с каких-то пор стала измеряться открытостью и доступностью, но почему-то именно черного хода, так сказать. Сергей был не чужд демократических ценностей, но всему есть предел. За несколько дней он собрал вещички, которыми успел обрасти, освободил так любимую им квартирку на Картер-лейн, попрощался с приятелями и улетел на Родину.

— И вот я здесь. Утром была встреча с клиентом, он… южанин, торговлей занимается… плодово-овощной, но масштабно. Вот. — он с извиняющимся выражением показал на рубашку и галстук. — Приходится соответствовать.

— Понимаю, положение обязывает. — сочувственно кивнул я.

— Вот-вот. После этой встречи коллеги зашли, на встречу клуба пригласили. А я тут в огурцах — он длинно вздохнул.

— Клуба? Это типа «Клуб 600», один килограмм тротила — и в стране встала промышленность, финансы и инвестиции? — уточнил я.

— Похоже, но не совсем — у нас другой уровень и другие люди. Про «600» тоже не вполне верно: там сколько не взрывай — особенно на картину не повлияет. В нашем клубе фигуры значительнее. И взрыв на такой встрече — да, страшно представить. Но там и охрана соответствует. Сегодня как раз меня должны были из кандидатов в действительные члены переводить, раз в год проводят подобные мероприятия. В прошлом году поставили испытание — увеличить в пять раз инвестиционный портфель под личным управлением. Почти получилось.

У меня в голове как будто замигала зеленая стрелочка. Так иногда бывает, когда чувствуешь, что прямо вот здесь и сейчас надо сделать что-то важное, что поможет в достижении цели. С другой стороны — было неприлично похоже на разводняк.

— И много не хватает?

— Прилично. В прошлом году было два миллиарда почти, условие в том, чтобы стало десять. Плодово-овощной инвестор вложился всем, чем мог, но оказалось и этого недостаточно. Около четырехсот миллионов я за сегодня точно не смогу найти. Останусь кандидатом еще на год. Коллеги приходили почву прозондировать — им проще, у одного папа — он покосился на потолок, — у другого семья перевела фонды к нему под управление, да еще, оказалось, один из моих ключевых клиентов — их старинный приятель. Я три года с ним работал, но буквально пару недель назад он вывел активы в другой банк, в Сашин как раз. Они с испытанием справились, молодцы, ребята.

Но искренней радостью за коллег и ребят-молодцов там и не пахло. Рассказ был трогательный, конечно. И в его правдивость можно было верить, можно было сомневаться. Я решил поверить.

— Сергей, а давай на «ты»?

— Давай, конечно. Мы ровесники, наверное.

— Смотри, я по-простому изложу сейчас, а ты мне что-нибудь посоветуешь, ладно?

— Да, разумеется.

— У меня на счету, как я уже говорил, нечаянно нарисовалось слишком много денег. Я даже близко не представляю, что с ними делать, а главное — как это делать правильно. Дальше мысли «раздать долги и закрыть ипотеку» я за два дня не продвинулся. Хотя нет, вру, были мысли купить пять квартир и их сдавать. И еще про пиджак с кармана́ми, но это лирика. Но, сдаётся мне, хуже поступить невозможно, только если потерять или пропить. Пропить столько я не смогу точно. Потерять — значительно проще. И мне нужен ответственный человек, который посоветует, что делать дальше, чтобы деньги работали нормально, а не так, как я про квартиры думал.

— С квартирами мысль довольно в лоб, конечно. Прямое такое решение: как потратить много денег? Конечно, купить недвижимость в Москве. Но тут надо думать чуть дальше. Кто будет заниматься сдачей в аренду, ремонтами, обслуживанием, налогами. Ну и с точки зрения выгоды это решение не самое удачное. Я бы рекомендовал подумать над несколько другими направлениями: два-три депозита в разных банках с нарастающими процентами и инвестиции. Есть хорошие проверенные фонды, я могу порекомендовать. Через полгода денег станет пусть не вдвое, но процентов на 28–30 больше, гарантированно.

— Вот, я знал, у кого спрашивать. Про разные банки я тоже думал, нельзя класть все яйца в одну штанину, это точно.

— Как ты сказал? В одну штанину? Надо будет запомнить, очень правильная мысль!

— А вот с инвестициями сложнее. Я, признаюсь, даже учебник по финансовой грамотности прочитал как-то пару лет назад. Нарочно. Целиком, весь. И понял только одно: сложные проценты для меня реально слишком сложные. У меня же высшее гуманитарское образование, мне циферки эти трудно даются. А формулы — те вообще как серпом…

— По штанине?

— Ага, по ней самой. Смотри: если ты мне поможешь сделать так, чтобы деньги работали правильно и хорошо — я те самые необходимые четыреста кладу в твой портфель, ты с ним гордо идешь в клуб и хлопаешь им по фасаду Сашу и второго, семейного, который клиентов переманивает. Идет?

— Так не бывает.

— Как?

— Ну вот так, как сейчас. Я планировал закрыться в кабинете, надраться чистым виски и прогулять заседание. И тут открывается дверь и приходишь ты. С деньгами! Так не бывает. Это чудо какое-то.

— Это жизнь, Сергей. Тут и не такое бывает. Снимай к чёрту этот галстук, давай говори, что делать будем?

Позже я не раз задумывался, с какого же перепугу я отдал практически первому встречному сумасшедшую кучу денег? И решил сперва, что это просто день такой был: я до конца не верил во все эти нечаянные миллионы, даже примерно не представлял ни их количество, ни что с ними дальше делать, ни тем более — как? А потом, поразмыслив, остановился на мысли, что это Боги так управили. Сам бы я тогда так точно не смог.

Глава 3

Проблемы начинают решаться. Улаживаем вопрос с будущим

Жизнь — штука интересная. Не всегда веселая, но интересная — почти всегда. Если интересоваться, конечно. Если ныть, обижаться, сетовать, негодовать или как-то еще выражать несогласие с генеральной линией бытия — линия не поменяется. Поменяется все, кроме нее. Уйдет покой, за ним — здоровье, где-то между ними уйдут жена или муж. И останется уныло жаловаться на судьбу ей же самой. Этим занятием, противоречащим логике и здравому смыслу, сейчас многие занимаются. Особо ушлые граждане им ещё самоучители, марафоны и мастер-классы продают, как лучше жаловаться, чтобы мир тебя услышал и повернулся нужной стороной. Забавный подход. Мне всегда представляется обратная сторона слона, нависшая над муравьём, который истово наполняет Вселенную мольбами о том, чтобы слон повернулся к нему хоботом. Зачем, правда, не ясно. Но всегда заканчивается все одинаково. Вместо того, чтобы строить муравейник или вдумчиво тащить куда-нибудь гусеницу, чтоб там её потом съесть с семьёй и друзьями, муравей занят исправлением законов бытия силой разума. Итог предсказуем, конечно.

Мудрость — вещь сложная. К кому-то приходит под старость, в окружении денег и кучи болячек, которые почти полностью нивелируют удовольствие от материальных благ. К кому-то не приходит вовсе. Такие спасаются либо хитростью и удачей, либо наглостью, которая, как известно, второе счастье, а для некоторых — даже первое. Не хитрые, не наглые и не мудрые чаще всего повторяют карьеру муравья, описанную выше.

Обиднее всего понимать, что на месте муравья находишься ты сам. Со мной так тоже бывало. Сидишь без работы, набрав кредитов, и злобно поглядываешь на небо, эдак с претензией — когда, мол? Где все эти счастье, радость и веселье, которыми должна по идее быть наполнена человеческая жизнь? Но вместо небесной манны тут тебе звонят из банка и интересуются, когда ты деньги вернёшь? Ты соглашаешься на любую работу, любую зарплату и вообще готов уже практически на все. Начинается беготня по кругу, чтобы отдать чужим людям чужие деньги, которые всего несколько минут побыли твоими. От этого чувствуешь себя как-то обидно лишним, особенно если где-то рядом наблюдается чужой праздник жизни, для контраста. Для уверенности в своих силах, семейного благополучия и здоровья это всё губительно, конечно. И характер от таких испытаний у многих портится. Стоишь, бывало, в кругу коллег, а они обсуждают поездку в отпуск. А ты такие названия только в школе на географии слышал, да по телевизору. Океаны, джунгли, шедевры мировой архитектуры и кулинарии крутятся вокруг каруселью, ярко и с огоньком. И тут как на грех спрашивают тебя, как близстоящего участника обсуждения: «а куда ты хочешь съездить?». А ты в данный конкретный момент кроме как «да в табло тебе, куда еще?» и предложить ничего не можешь. Понимая при этом, что люди-то ни в чем не виноваты, особенно в том, что у них есть деньги и хорошее настроение, а у тебя — нет.

Лорд Сергей развил кипучую деятельность мгновенно. Две отрывистых команде Бадме — и пред его и моими очами предстали два банковских работника. Одна — невысокая дама лет сорока́, с коротким каре и в стандартной форме банка, которая была ей заметно маловата в животе и в, деликатно говоря, бедрах. И второй, тоже в форме, но ему она была наоборот великовата: тощая шея крайне свободно чувствовала себя в воротнике рубашки, и даже галстук в фирменных цветах ничуть ситуацию не исправлял. Я где-то читал, что по-хорошему брючина спереди должна ложиться на ботинок и образовывать один залом. У этого она образовывала целую гармонь.

Дама, как выяснилось, руководила той секцией ада, то есть банка, конечно же, которая отвечала за грешных ипотечников. Ей была дана команда подготовить документы на погашение и снятие обременения. Паспорт я вручил Бадме, пока Сергей Павлович командовал, она через минуту вернула документ обратно, а работникам выдала копии. Дама покинула кабинет со скоростью, вызывающей недоверие к законам физики.

Сотрудник, глядя на которого толпились и пытались вырваться один перед другим эпитеты «унылый», «сутулый» и «мешковатый», оказался юристом какой-то хитрой инвестиционной направленности. Сергей надиктовал ему задач гораздо больше, причем из всего прослушанного я понимал более-менее уверенно только предлоги, союзы и некоторые цифры. В остальном — как техническая литература на немецком языке: какие-то аббревиатуры, проценты, доли и прочие специальные термины. Внимательно все записав, работник отправился на выход. Сзади он выглядел еще печальнее — собранный в гармошку пояс брюк, зажатый ремнем, обернутым вокруг талии в два оборота, за который была заправлена рубашка, смятая в комок. Душераздирающее зрелище.

— Так все плохо в банке с одеждой? — поинтересовался я.

— Не поверишь: сам такое купил, нарочно. — хмуро отозвался Сергей. — и второй год так ходит. Уверяет, что серьезно занимается пауэрлифтингом и вот-вот придет в идеальную форму.

— Шара?

— Что — «шара»?

— Ну, говорят, у математиков идеальная форма — шар. Ему бы пошло. А то на нем складок больше, чем на гофрированном шланге…

— Но специалист он отличный — не отнять. Час максимум даю, и все готово будет.

— Ты мне как-то в щадящем режиме можешь пояснить, что за шифровки ты ему надиктовал?

— Если без деталей — то он принесет пакет документов, по которым ты поручаешь мне беречь и растить твои деньги, ту часть, о которой мы условились. Когда их станет больше — из разницы меня премируешь. Если их станет меньше — я компенсирую ущерб.

— Да хорош! Такого не бывает же! Чтоб банк мне что-то платил?

— Ну, во-первых не банк, а я лично. А во-вторых привыкай — богатые в банк ходят с легкостью и удовольствием, потому что он им платит больше, чем они ему.

— Поди привыкни к такому… Я думал, придется чахнуть, как Кощей, Плюшкин или та алчная утка в цилиндре, что купалась в золоте, как ее, Скрудж что ли?

— Скрудж, да. Я тоже смотрел в детстве. Отчасти поэтому и в финансы пошел — очень хотелось богатым стать. Слушай, может пообедаем? Часа полтора есть в запасе. А тут рядом ирландский паб, почти похож на настоящий.

На выходе из кабинета Сергей что-то еще скомандовал цветку прерий на их цифровом языке, Бадма ответила привычным «Yep, boss!», и мы отправились в паб.

Там лорд за руку поздоровался с барменом, а тот кивнул на стоящие за спиной стройные ряды блестящих бутылок с виски, проведя ладонью по шее, дескать, раз без ошейника в обед — так не внедрить ли ячменного настоя? Я глянул на ассортимент — дай Бог если четверть названий знаю. Как тяжело быть богатым. Сергей от виски решительно отказался, и мы заняли один из столиков с зелёными диванами в глубине бара. Банкир без галстука, с закатанными рукавами и в кабаке был настолько похож на нормального человека, что я даже удивился такой дивной метаморфозе. Сидит, трескает фиш энд чипс как докер какой-нибудь. А что ботинки у него, поди, четверть миллиона стоят, а то и подороже — так их под столом не видно. Вообще, в антураже паба он был здорово похож на МакКонахи из «Джентльменов». Светлые курчавые волосы, льдисто-серо-голубые глаза, тонкий прямой нос с глубокой переносицей. Вон и яйца маринованные заказал.

— Слушай, а какие у тебя планы на вечер? — он оторвался от еды.

— Да я как-то опасаюсь загадывать. С утра день не задался: то денег привалило, что лопатой не отгрести, то вон с банкиром обедаю. Особых планов нет, короче говоря. — ответил я под его смех.

— Может, поедем в клуб вместе? Я могу пригласить одного гостя в год. А тебе, думаю, будет интересно. Посмотришь на богатых и знаменитых в среде обитания, так сказать. Познакомишься с кем-то, поболтаешь.

— Ты же помнишь, я интроверт на той границе, за которой только мизантропы. Я на тусовках болтаю только трубочкой в коктейле, и то через силу.

— Да ладно? А как ты любишь отдыхать?

— Лежа. Идеальный вариант — в тишине и под одеялом. Ну, или в лесу люблю гулять, только получается редко. В походы ходить люблю, только ещё реже получается.

— Походники там будут точно. Много народу любит вырваться куда-нибудь в тишину, где нет ни встреч, ни совещаний, ни суеты этой постоянной. Ты был на Алтае?

— Я был на крайнем севере… Московской области. Родом я оттуда. В Египте был и в Турции. В Испании один раз даже. А по России — Тула, Ярославль, Рязань, Мурманск, Ростов-на-Дону и Сочи.

— Искренне тебе завидую! Каждое новое путешествие — это как новая маленькая жизнь: новые люди, новые города, все новое. Это же так классно, когда нигде не был — столько всего впереди!

— Это да, это не спорю. А на Алтай я собирался даже как-то. Аркаим там.

— На Урале он, Аркаим. На пару тысяч километров ты промахнулся. А чего тебе Аркаим? Древней веры придерживаешься?

— Ага, издревле препрославленной. В солнышко и в еду. И в деньги вот теперь. Потому что без солнышка, еды и денег жизнь значительно хуже, чем с ними.

— Авторитетно, как международный эксперт тебе заявляю, Дима, ты полностью и безоговорочно прав!

— Это звучит, как тост. А я ведь за рулем.

— А где машину оставил? Чего раньше не сказал — у нас же для клиентов парковка своя!

— А я, когда к вам собирался, ещё ненастоящий богач был, поэтому машину из экономии у метро оставил, на Текстилях.

— Где-где?

— Ну, здравствуй, Питер! Ты ж, говоришь, давно в Москве, а все как не местный. Метро «Текстильщики» это.

— А сколько туда такси стоит?

— О, ну это надо в посольстве Текстильщиков уточнять… Какое такси, тут до метро два шага, и там до парковки ещё три.

— Ну да, действительно. Я просто живу не так далеко, на работу и с работы пешком хожу.

— Я знаю людей, которые за эту фразу тебя бы люто возненавидели, несмотря на весь твой лоск и джентльменский вид.

— Надо менять точки зрения и отходить от стереотипов, Дима. Не все буржуи — гады и негодяи. И, откровенно говоря, очень мало шансов, что кто-то из них персонально виноват в том, что именно ты живешь плохо и бедно.

— Тут соглашусь. Жил я относительно неплохо, а сейчас вообще налаживаться все стало, тьфу-тьфу-тьфу. Куплю велосипед и выйду на пенсию — и сразу характер наладится, как у Печкина. И от стереотипов отойду. Нет, вру! Отъеду, на велосипеде!

— Вот и правильно! У англичан есть пословица, что можно и нужно сомневаться в родне жены, своей родне и себе самом, но своему нотариусу, врачу и банкиру надо верить безоговорочно.

— Врачам, кстати, я верю, это с детства у меня, половина родственников — врачи. А с остальным — как-то недобор в жизни у меня постоянно был нотариусов и банкиров, за ненадобностью. Я до сегодняшнего дня одного только банкира знал, Смолин его фамилия.

— Александр? Который ведьмак? Классная серия, одна из любимейших! А про кладоискателя читал?

Душевно пообедали, в общем. Как будто сто лет знакомы с этим Серёгой. Очень редко бывало в жизни такое, что с новым человеком через пару часов общаешься как с закадычным приятелем. Хотя, я и не общался с незнакомыми особо, кроме как по работе. Так получилось, что с ранней юности работа была связана с рекламой и продажами, а душа лежала, видимо, в какую-то другую сторону. Поэтому лет через пять-семь я с тревогой заметил, что почти перестал запоминать имена и лица: люди начинали сливаться в какой-то общий поток без деталей. И для того, чтобы выловить в нем кого-то конкретного, с каждым годом приходилось уделять все больше усилий. Поэтому от прямых продаж, классических, по схеме: «топ-топ-топ — ля-ля-ля», я перебрался на административные, а потом и руководящие должности, там было как-то попроще. Не нужно было запоминать многих людей в лицо. Сложно было только при переходе с одного места работы на другое, но это случалось не так часто.

В банке нас ждали. Мы прошли сразу в кабинет Сергея, уселись друг напротив друга за столом, приставленным к директорскому, и начали принимать посетителей. Сперва приняли Бадму с очередным подносом, чай был снова хорош и к месту. Её визит по степени понятности для меня оказался лучшим из оставшихся. Второй пришла широкая дама с каре, разложила передо мной три стопки документов, каждый листик в которых предварительно просмотрел главный банкир. Дама такому подходу заметно удивилась, но вопросов задавать не стала — дрессированная. После утвердительного кивка Сергея я махом подписал все три стопки, и ипотечный демон нас покинул.

Вслед за ним пришел мятый и унылый, бумаг у него было значительно больше, и возиться с ними лорду пришлось около получаса. Они пару раз уточнили что-то друг у друга, и я снова понял только интонацию. На некоторые вопросы начальства унылый поднимал брови так, что складок на нем становилось еще больше. Видимо, Серёга требовал что-то сверх предусмотренного высокими стандартами клиентского обслуживания, как и обещал. Я снова дождался его отмашки и подписал все, что дали, особо не вчитываясь. Не то, чтобы вера в людей и добро победила, скорее, я просто утомился от попыток объять необъятное и понять непонятное. Поэтому когда на смену мятому, что выносил стопку подписанных документов, зашёл пожилой импозантный мужчина в сопровождении двух дам непонятного возраста, похожий чем-то на артиста Валентина Гафта, которого мне представили нотариусом, не стал даже удивляться — принял, как должное. Предъявил запрошенный оригинал паспорта, ответил на вопросы, прослушал информацию по сделкам, рассказанную бархатным баритоном знатока права. Расписался в гербовых бумагах, заботливо поданным его помощницами. Они прощались со мной, как с родным, желая успехов, здоровья, всех благ и хорошего дня — я жал руки и отгружал ответные любезности.

Нотариус вышел, и снова зашла Бадма с подносом, но уже без чая. На подносе лежало три конверта.

— Так, судя по всему, теперь я остаюсь руководить этим банком? — удивился я.

— Нет, это другие три конверта — рассмеялся Сергей. — Смотри, вот тут — две карты, на каждую из них два раза в месяц будет поступать часть процентного дохода. По сто пятьдесят тысяч, раз в две недели, на каждую. Даты можно будет поменять, пока стандартные, «пятое и двадцатое». Я подумал, что вам с женой на первое время так будет попроще.

Я вытаращился на банкира.

— Три сотни в месяц — и это только часть процентного дохода? И большая, интересно, часть?

— Треть примерно, чуть больше трети, если точнее. Но начисления пойдут со следующего месяца. Я рассчитываю через год сделать из наших четырехсот чуть больше семи сотен, возможно, удастся дойти до единички, но загадывать пока не будем.

— Да уж куда тут загадывать, действительно… А «единичка» — это миллиард по-богатому?

— От ситуации и круга общения зависит. Обычно миллион, но бывает и миллиард.

— Постараюсь запомнить. До этого в моей жизни единичками был либо Кент в тонкой дамской версии, либо маршрут автобуса в детстве: от начальной школы до улицы Мичурина.

— А в Лондоне первый маршрут ходил от остановки «Канада Уотер» до «Хэмпстед Хит».

— «Не знаю, как там, в Стамбуле, я не была!..» — передразнил я управдома из великолепного фильма, и мы с лордом вместе захохотали. Вот что значит «культурный код» — никакой заграницей не выжечь из памяти нашего человека старые добрые киноцитаты.

— Так, а в третьем конверте тогда что? — отсмеявшись, спросил я.

— Тут премиальная карта, на которой остаток суммы. Снимать, переводить и тратить можно без ограничений, но я бы посоветовал перед крупными покупками подумать хотя бы сутки, ну или мне звони.

— Давай диктуй номер тогда. Я, кстати, так и не знаю твою фамилию.

— Ланевский моя фамилия.

— Ого… А на гербе вашем нет ли волка и трех полосок, как у Адидаса?

— Откуда такие познания в наш суетливый век, Дима? Или ты историк по образованию? Так и из них мало кто знает такие детали — изумился Сергей.

— Хобби такое — признался я. — Как-то в школе еще задали нам генеалогическое древо изобразить и принести. Я неделю окучивал бабушку и деда, настойчивый был. Бабушка даже сказала, что в тридцать седьмом и то не так дотошно приставали с вопросами. Очень неохотно отвечала, но мне пары-тройки деталей хватило. Все ветки и корни я на школьном рисунке изображать не стал на всякий случай — уж больно рассказы про тридцать седьмой запомнились. А потом добрался до архивов, узнал, что такое «Собрание белорусской шляхты». Выяснил, что Волковыми мы стали относительно недавно, а до того были просто Волки.

— Слушай, у меня та же история, один в один! Только я потом даже исследование специальное заказал, теперь историографы и архивариусы, оказывается, тоже умеют деньги зарабатывать. Мне и герб нашли, и предков, и родню какую-то далекую, но главное — история. Я читал — не во всякой фантастике такое найдешь. Например, что один из предков — тот самый легендарный Кудеяр-атаман, про которого Шаляпин пел. — перебил воодушевившийся лорд.

— Ага, а еще один — тот самый князь-оборотень, которому в Полоцке памятник поставили, и про которого Нестор в «Слове о полку Игореве» писал. — подхватил я.

— Это что же выходит, мы на старости лет, как в индийском кино, братьев нашли? — пытаясь за шуткой скрыть смущение и удивление спросил Серега.

— Ты знаешь, я как с утра перестал удивляться чему бы то ни было — так и не хочу начинать. Слишком много событий за день. Но то, что знакомству нашему я рад — это совершенно точно. Когда еще выяснишь, что ты не просто первому встречному банкиру денег отвалил на ровном месте, а нечаянно обретённому дальнему родственнику?

Неожиданно случилось, но, как я и говорил, удивляться смысла не было — деньги, юристы, выпускники Оксфорда, чего бы и на ценителя древней истории не напороться? Который еще и книжки со мной одинаковые читал. Видимо, Вселенная решила улыбнуться мне сразу во всю пасть. Ну, я возражать не стал — не в моих правилах отказываться от хорошего. Дают — бери, бьют — беги, как раньше говорили.

— Так что все-таки насчет клуба? Поедешь, или слишком много эмоций для одного дня? — спросил новый дальний родственник.

— Знаешь, мне как-то в детстве подарили народную мудрость. Ну, кому что дарят: дома, машины, яхты, а мне — вот так. Я, как гуманитарий, назвал ее правилом трех наречий.

— Озвучь!

— Много хорошо плохо.

— Ёмкая мысль, глубокая. И как, помогло в жизни?

— До сегодняшнего дня были сомнения, знаешь. А тут как-то все так стало ладненько складываться, что грех жаловаться. Так вот я думаю, что пора от старых правил отходить потихоньку.

— Очень разумно. Новые условия побуждают к новым решениям. Говорят, от новых решений в мозгу прорастают новые нейронные цепочки — похвалил и блеснул познаниями Сергей.

— Ага. Еще лучше прежних. Длинные и шелковистые. Самое то для меня сейчас. Мне без новых цепочек — никуда. Давай так: я сейчас заберу машину, доеду до дома, а оттуда тебе отзвонюсь. Во сколько и где этот ваш ша́баш будет?

— Эпитет хороший. Только там смотри не оговорись — а то обидятся некоторые, мало ли. Сейчас опять всякие медиумы и экстрасенсы активизировались с чего-то, многие в эзотерику ударились. А люди там с очень разными увлечениями. И возможностями, сам понимаешь.

— Понимаю, да. Так что по времени и месту? Можно без конкретики.

— По Новой Риге, от Покровского недалеко. Сбор после к восьми, обычно до утра только энтузиасты задерживаются, основная масса часов в десять-одиннадцать по домам разъезжается. Тебя, если надумаешь, откуда забирать?

— Новая Рига? Там, вроде, Маленький Баку построили, как Маленькая Гавана, только дорого-богато. А ты туда на машине, что ли? Там ЗОЖ-формат у мероприятия, сплошь непьющие?

— Про Маленький Баку не знал, интересная параллель. Там нормальные. Всякие. А у меня машина с водителем.

— Тьфу ты, я всё время забываю про новые возможности и условия. А цепочки эти нейронные как быстро нарабатываются? А то мне срочно надо.

— Это надо лекции Черниговской в ютубе посмотреть, она специалист, точно знает. Но, думаю, к вечеру не отрастут. Придется как-то на том, что есть, выезжать.

— Выезжать — это наше всё. Будем посмотреть, как говорится.

Попрощались с Ланевским, который вышел провожать меня на крыльцо, окончательно шокировав тем самым персонал. Ну, или укрепив их в вере, что я — посланец центрального офиса. По крайней мере давешняя Светлана, что провожала меня наверх, улыбалась мне, что называется, «на всю сумму».

Глава 4

Вскрываем карты. Новые реалии

День неожиданных ощущений продолжался. Нервная система, устав, видимо, изумляться, продолжала фиксировать происходящее в каком-то дежурном режиме Скарлетт О’Хары: «Я подумаю об этом завтра». Сидишь на синем сидении бело-голубого вагона. Вагон едет на глубине от 40 до 8 метров под уровнем асфальта со средней скоростью 41,5 км/ч. Ты нечаянно разбогател на до сих пор сложнопредставимую сумму, которая с сегодняшнего дня будет расти при помощи внезапно обнаружившегося представителя древнего дворянского рода, выпускника Оксфорда. Вечером я зван на бал Сатаны, или светский раут. Как там это мероприятие будет выглядеть — ума не приложу. Если по каждому поводу задумываться и близко к сердцу все принимать — никакого здоровья не хватит. Вот поэтому подумаю завтра.

Машина нагрелась на солнце, хотя ставил в теньке. Солнце закономерно двигалось с востока на запад, тень от тополя в соответствии с законами физики переместилась и подставила крышу и борт под прямые лучи. Я прогрел двигатель при открытой водительской двери, потому включил кондиционер и хлопнул дверью, отойдя в тень с сигареткой.

Наступал столичный вечер. Ветер ослаб и спустился с деревьев на тротуары и дороги, шевеля и перемешивая пыль и облака выхлопных газов. Скоро народ потянется с работ по домам, на дорогах станет не пробиться. Навигатор уже показывал, что через центр я буду ехать дольше, чем по МКАДу. Ладно, по кольцу — так по кольцу. Не знаю как других участников дорожного движения, а меня езда как-то успокаивала. Если никуда не торопиться и, соответственно, не опаздывать, если датчик топлива не моргает тревожно желтым, если музыка и в идеале — свежий ветерок в окно. Москва далека от идеала в этом плане, конечно. На кольцевой я занял свой любимый второй слева ряд. Тут и сильно спешащих пропускать не нужно постоянно, и в фуру не упрешься перед каким-нибудь съездом. Радио порадовало очередным кавером на Элли Голдвинг. Многим не нравятся переделанные песни — вроде как сам сочинить не смог и перепел чужую, что в этом хорошего? Мне — нормально. В исполнении новых артистов старые песни звучат по-другому, причем иногда даже выигрышнее, чем в оригинале. Нечасто, но попадаются удачные варианты. Этот был вполне удачным, на мой взгляд. Ироничный Ричард Чизи исполнил человеконенавистническую композицию ансамбля Слипкнот. Для неспешного движения по замкнутому кругу среди прочих, не всегда ловких, автолюбителей — вполне себе подходящий аудиоряд.

Чем ближе к дому, тем сильнее ум пытался спихнуть шаблон О’Хары и впасть в панику: а что мы скажем? А что нам ответят? А как мы отреагируем? Словом, вся эта вечная невротическая карусель жителя большого города, не стопроцентно уверенного в завтрашнем дне. Да и в себе самом, что уж греха таить. Но я решил следовать совету Сереги и развивать новые реакции. По крайней мере — пытаться.

Зашел домой, обнялся и еле отлепил от себя дочь. Пробегавшая мимо жена подставила щеку для поцелуя и почти успела проскочить, но я придержал ее за руку.

— Страшную весть принес я в твой дом, Надежда. Зови детей.

— Глупости опять говоришь — какая еще страшная весть? Пусти, у меня картошка сгорит.

— За ужином все расскажу. Антон дома?

— Гуляет с друзьями, в центр поехал. К ужину обещал быть. Да что случилось-то в конце концов?

— В конце концов — пока не знаю. Но есть что обсудить на семейном совете. Стол принесу, в комнате поужинаем.

— Пугаешь меня. Все в порядке? — насторожилась Надя.

— Думаю, да. Скорее да, чем нет, так скажем.

Возле дома был с незапамятных времен продуктовый магазин на первом этаже. Все промтоварные, книжные и прочие парикмахерские давно подсидели пункты выдачи онлайн-магазинов, а этот продовольственный пока держался. Помимо потрясающего ассортимента из разряда «кожа, мед, бревно и гвозди» мне он был по душе совершенно изумительной продавщицей. Женщина, как сейчас принято говорить, предпенсионного возраста, покорившая меня лаконичностью. Я, признаться, в местах скопления не особо разговорчивый, а тут нашёл достойного собеседника:

— Здрасьте. Вон та картошка как?

— Берите. Бомба!

А в дни, когда говорить нет охоты вовсе, я тычу пальцем в сторону овоща, а она в ответ либо согласно кивает и поднимает большой палец, либо качает головой отрицательно, после чего указательным пальцем предлагает свой вариант. В полной тишине. Маркетинг на энерго-информационном уровне.

Вот в этом рае для социопата я разжился свежими овощами для салата и потрясающей ароматной скумбрией холодного копчения. Все сложилось как нельзя более кстати, натурально одно к одному. Жареная картошка с грибами, салат из огурцов с помидорами и аккуратно лежащая на селедочнице скумбрия уже заняли место на столе, когда грохнула входная дверь и из коридора раздался звук падающих кроссовок, вслед за которым юношеским баском донеслось:

— Ма-а-ать, есть что пожра-а-ать?

— Мой руки — и за стол — скомандовал я.

— А чо за праздник сегодня? Чего стол в комнате? Гостей ждем? А кто придет? — озадачился Антон.

— Слишком много вопросов. Гостей не ждем, остальное за едой. Немытых не принимают. — да, я так себе мастер интриги, знаю.

Все расселись. Дочь смотрит, как будто праздника ждет. Она знает, что если папа чего-то долго не рассказывает, то потом обычно бывает интересно. Во взгляде жены нарастает тревога. У женщин бывает такое: вовремя что-то не расскажешь — всё, уже не надо, она сама все придумала, и, видят Боги, лучше бы ты не тянул с объяснениями, хотя все равно уже поздно. С сыном проще — на лице голод и вечная подростковая индифферентность: «опять вы с какой-то ерундой пристаете».

— Ну что, семья Волковых, — начал я. Тут Антон показательно закатил глаза. У него фамилия отца, так что технически Волковы тут только мы с Надей и Аней. — Следим за руками, сейчас начнутся фокусы.

Дочь замерла со скумбриевым хвостом у самого рта. Надя отложила вилку. Хладнокровию Антона позавидовали бы самураи — он продолжал рубать, как ни в чем не бывало.

— Вот это — документы на квартиру. Ипотека закрыта, оформлена квартира на Аню, налоги внесены авансом на пятнадцать лет вперед, так, оказывается, теперь можно делать.

Антонова вилка резко застопорилась на маршруте от тележки к топке, как сказали бы кочегары. На ней повис кусок шляпки белого гриба. Чем он там держался — не берусь ответить. Чудом, скорее всего.

— Тут, — я достал конверт с карточкой, — карта. На ней десять миллионов.

Надя ахнула и потянулась за бокалом. Аня захлопала в ладоши, не выпуская многострадальный рыбий хвост. Брови Антона уперлись в линию роста волос, глаза раскрылись опасно широко. Гриб наконец-то упал вместе с вилкой, глухо звякнув о тарелку.

— Карта, Надь, твоя — вон видишь, имя с фамилией? Пять на ремонт, пять Антохе на поступление и учебу. Возможны варианты, все обсуждаемо. И еще: два раза в месяц на нее будет приходить зарплата, по полтораста пятого и двадцатого. Кстати, твои кредиты я тоже все закрыл, так что остальные карты, думаю, надо отнести обратно в банки, что их выдавали, пусть задавятся.

— Ты шутишь, да? — у Нади прорезался голос, но не до конца. Тревога в глазах стала пропадать, появились сомнение и недоверие. Что-то из разряда «да-да, конечно, но санитаров я лучше позову». Хотя я не знаю, как сам бы отреагировал в подобном случае.

— Какие тут шутки. Вон свидетельство на квартиру с гербами и золотым тиснением, ленточка трехцветная. Такие в «Союзпечати» не купишь, да чтоб еще с Аниными данными. И на карту глянь — настоящая. Я на ней пин-код от твоей старой поставил, чтоб не путаться.

— А откуда это все? — тревога во взоре жены почти пропала, недоверие ослабевало с каждой секундой, появился редкий гость: ожидание чуда.

— Я выиграл в лотерею. Так что долгов у нас теперь нет. Не знаю, как вы — а я от одного этого счастлив так, что словами не передать. Правда, не уверен, что до конца понял, но мне уже нравится.

— А сколько выиграл? — отмер Антон. До этого я сомневался, не в обмороке ли он.

— Мне хватило. Нам всем хватило.

— Нормально ответить сложно что ли? — ох уж эта юношеская экспрессия. Каждый так и норовит оскорбить любым словом, жестом или мыслью, и притом именно тебя. Как я пережил этот возраст — ума не приложу. Но как-то пережил же? Значит, и у него есть все шансы. Время сейчас доброе, дружелюбное. Старшим можно хамить, и за это не лишают даже карманных денег, не говоря уже о еде. И не бьют. Хотя, видят Боги, временами кажется, что очень зря.

— Мне мой банкир сказал, что этот вопрос бестактный и отвечать на него не нужно. Он мужик толковый, я ему верю.

— Фига, и давно у тебя свой банкир завелся? — старший не унимался. Мальчики в этом возрасте бескомпромиссны, как фура без тормозов.

— С обеда где-то. У нас дела еще на вечер, так что я буду поздно. А завтра предлагаю еще раз все обсудить, потому что утро вечера мудренее. Как насчет какого-нибудь хорошего ресторана в центре? Или можно в зоопарк.

— Дима, какой к чертовой матери зоопарк⁈ Ты чего говоришь⁈ — коротнуло жену, — ремонт, поступление — столько дел!

— Надь, ремонт никуда не денется, я тебя уверяю. Его чем позже начинать — тем лучше. А лучше вообще не начинать, но это не наш случай — в бетоне неудобно вообще. А до поступления еще год. Так что потратить один день на вкусно поесть и погулять мы можем себе позволить, я тебе точно говорю. Да, Анют?

— Да, папа! А мы к жирафу пойдем? Он будет на улице или в домике? — господи, как же хорошо с детьми. В глазах чистое счастье, и ни одного дурацкого вопроса!

— Посмотрим, Ань, если погода будет хорошая — то он выйдет на улицу. А если плохая — можно зайти к нему в гости. Хотя, если погода плохая — зачем ехать в зоопарк? И вообще, мы можем себе свой зоопарк купить. — тут, видимо, неожиданно коротнуло уже меня. Наверное, у режима Скарлетт О’Хары есть лимит или бесплатный тестовый период, и он подошел к концу. Так, надо собраться.

— Правда, пап? Свой зоопарк? Прямо во дворе, да? — у дочери хватка питбуля, своего не упустит никогда. Повезет с ней кому-то.

— Давай посмотрим: купить клетки, посадить кусты и деревья, купить и привезти животных. Это долго и дорого, да? — вовремя включать оценочные реакции бывает очень полезно.

— Ну да-а-а — разочарованно протянула Аня.

— А еще зверюшек надо кормить, помногу и каждый день, так?

— Так. А рыба у тюленей воняет! — подхватила дочь.

— Вот. А еще за ними надо убирать какашки каждый день. Помнишь, мы видели, как к бегемотам привезли тачку и стали чистить вольер?

— Фу-у-у-у! — забавно сморщилась Анютка. Вот и все, прощай, зоопарк.

— Поэтому мы покупать ничего не будем, мы завтра проснемся утром и подумаем, хорошо?

— Хорошо!

Если бы все вопросы решались так — жить было бы не в пример проще. Но — увы.

— А какие дела у тебя вечером? — Надя разглядывала карту, крутя ее перед глазами. Ох, знаю я эти вопросы из разряда «тонкий лед за 500». Как ни ответь — все равно не правильно.

— Я положил деньги на вклад, под проценты. Есть возможность как-то инвестировать часть, чтобы было еще выгоднее. Только как — я не знаю. Банкир мне все обещал рассказать и объяснить, а еще познакомить с людьми, которые в этом специализируются.

— Да блин, надо было золота купить, а половину в ПИФы загнать! — Антон и терпение встречались редко и крайне друг другу не нравились.

— Вы в каком-то заведении встречаетесь? В клубе, наверное? — Надя продолжала задавать вопросы, на которые «ответить правду» и «ответить правильно» означает дать два принципиально разных ответа.

— Сразу двоим отвечу: банкир окончил Оксфорд, поэтому его советам я верю больше, чем твоим, Антош. Как он попал в тот Оксфорд, и можно ли это провернуть сейчас — узнаю. Он заедет за мной, встреча где-то в ресторане на Новой Риге. Обратно тоже привезет.

— Непьющий что ли? — правильный ответ про лондонский университет отвлек Надю в нужную сторону.

— Нет, машина у него с водителем. Он руководитель филиала банка, им полагается. — теперь уже предельно честно ответил я.

Все-таки прав был классик. Правду говорить легко и приятно.

Глава 5

Посещение светского раута

Созвонился с Серегой, которого в телефон записал лаконично: «Лорд». Условились, где встретимся, заодно и про форму одежды уточнил — а то вдруг там все во фраках, да в лаковых штиблетах. Кто их знает, богатеев этих, мироедов. Хотя надо привыкать, я теперь тоже не бедный. Но я нечаянно, если что.

У выезда со двора меня ожидал черный мерседес S-класса. Из него вышел плечистый мужчина в возрасте и открыл мне заднюю пассажирскую дверь. Когнитивный диссонанс завопил дурным голосом — последний раз мне дверь открывали в скорой помощи. Но невероятным усилием воли я сохранил спокойствие на лице, кивнул соседу, проходящему мимо с четырьмя полторашками пива, по две в каждой руке. Хоть снег, хоть зной — в нашем районе островок стабильности и предсказуемости: в пятницу во дворе всегда собирается проверенный спитой коллектив. Соседу силы воли не хватило — он сопроводил мою посадку в транспорт премиум-класса таким обалдевшим выражением лица, что мне даже как-то неудобно стало. Но ненадолго. Потому что на заднем сидении новой Эсочки сразу стало вполне себе удобно, комфортно и полностью благополучно.

— Ну что, как прошло? — спросил Сергей.

— Нормально. Сразу удалось к последней стадии проскочить, отрицание, гнев, торг и депрессию обошли. Приступили к принятию. Надеюсь, переварят к утру. И я тоже. — ответил я, глядя, как за окном беззвучно пролетают знакомые дома, магазины, остановки, автобусы и трамваи. Я плыл мимо них на жемчужине немецкого автопрома, как краб Себастиан из старого мультика «Русалочка» — с придурковатой полуулыбкой на лице.

— Ну, как-то наверняка будет. Никогда так не было, чтобы никак не было — задумчиво ответил лорд. Наверняка из книжки какой-то, но откуда именно — я навскидку не вспомнил.

— Давай инструктируй дальше, что там и как у вас, что можно, что нельзя? — я вернулся к основной теме вечера. — А то я во всяких «Альфа-Бета-Гамма» не состоял, не осрамиться бы.

— Альфа, бета и гамма — это виды излучения или корпуса гостиницы в Измайлово, — блеснул познаниями Сергей, — тайных обществ с такой кодировкой я не знаю. Что до сегодняшнего, как ты сказал, шабаша — все просто. Тусовка, где можно познакомиться и, если повезет, пообщаться с нужными людьми. Про «подружиться» не говорю. Особенных правил нет, кроме одного негласного, его еще Тайлер Дерден придумал.

— Я надеюсь, первое или второе? А то к правилу «кто впервые пришел в клуб — принимает бой» я как-то не готов. — кто в нашем возрасте не смотрел «Бойцовский клуб» и не знает правил?

— Второе, — с довольной улыбкой уточнил Ланевский. — «Не упоминать нигде о клубе». Приятно иметь дело с образованным человеком.

— Да уж, толку-то с того образования, — пробормотал я, — культурный код, маркеры поколения, бла-бла-бла. Жил себе, мальчишечка тридцатипятилетний, с хлеба на квас перебивался и горя не знал, а тут нА тебе: клубы, тайны, денег — куда деть ума не приложу.

— Начина-а-ается, — лорд в притворном раздражении закрыл лицо ладонью, изобразив классический фэйспалм, — ну давай остановимся, выйдем из машины и все твои деньги переведем обратно, скажем: «ошибка вкралась, прости, Вселенная, я был не готов!». И плати дальше свою ипотеку. Сколько там оставалось, лет пятнадцать?

— Ох и сложно с вами, буржуями! Ни поныть, ни пожаловаться. И чувство юмора какое-то дурацкое. Ничего мы никуда переводить не будем. Я пошутил, — я выставил перед собой руки, — и как вас таких только берут в финансовые ассистенты, сухарь ты бесчувственный?

— Только таких и берут, — ответил Сергей, — иначе с вами, воротилами-капиталистами, вообще никак: то много ему, то мало. Ветреные вы, неуемные в желаниях. Должен быть рядом с деньгами кто-то адекватный, им это на пользу идет. Вам, кстати, тоже.

— Лады. Надо — так надо. Давай дальше про клуб — второе правило я запомнил и обязуюсь чтить.

— Похвально. В общем, приедем, пройдем регистрацию, получишь кольцо или браслет, не знаю, что сегодня придумают, и гуляй себе свободно. Я на полчасика на заседание уйду, доложу об успешном прохождении испытания, — он показал черный кожаный кейс, который лежал между нами на сидении, — и вернусь.

— Заседание закрытое? Не посмотрю я на выражение лиц твоих коллег, значит. Ну, расскажешь тогда. А что, — я ткнул пальцем в кейс, — джентльмены на слово друг другу не верят?

— Расхожее заблуждение, — хмыкнул лорд, — джентльмены на слово не верят даже себе. Там бюрократия — как в ЗАГСе или паспортном столе, все проверят, прозвонят, уточнят, взвесят, измерят…

— Понятно. Не романтично, короче. В книжках и кино попроще как-то, — притворно вздохнул я.

— Несомненно. Жизнь отличается от книжек, — задумчиво проговорил он.

— … как мысль о смерти от нее самой, — продолжил я его мысль.

— Хорошо сказано. Верно. Походишь там, осмотришься, разговоришься с кем-нибудь, а там уже и я подойду. В лобби наверняка все разобьются на кружки по интересам, ты тоже не стой в углу. Если разговаривать тебе так уж претит — хотя бы перемещайся по территории, на виду будь. Тех, кто по углам в одиночестве стоит, нигде не любят — они или конфликтные, или шпионы-неудачники.

— И много там этих интересов? — смирившись с неизбежным спросил я.

— Достаточно. И притом очень разнообразных. Держи покер фэйс и думай о чем-нибудь отвлеченном, если станет совсем тяжело, — продолжал напутствовать Сергей.

— Ла-а-адно. Постараюсь не нахлобучить богему моветоном — вздохнул я уже совершенно искренне.

— Слушай, я за один день от тебя столько интересных фраз узнал! Ты просто кладезь устного народного творчества, — хмыкнул лорд.

— Кушайте на здоровье. Я еще гробница киноцитат, реплик из книг и вообще театр у микрофона. Толку то?

— То, что ты не видишь своих преимуществ, проблема не преимуществ, а исключительно твоя, персональная, — мгновенно отреагировал он.

— Да ну тебя, Экклезиаст проклятый!

Перешучиваясь, мы незаметно добрались до места. Хитрая машина этот Мерседес — вообще за временем следить невозможно. А место было роскошным. Миновав слишком искусственно посаженный и стерильно чистый лесок, остановились у шлагбаума. Тот открылся через полминуты буквально, пропустив нас на внутреннюю территорию. Я аж между передними сиденьями высунулся — так было интересно. Да и красиво, что уж там. Идеальные газоны до горизонта, пруды, беседки, тщательно подстриженные деревья и ряды кустов. Белоснежные шатры, открытые и крытые площадки, несколько гольф-каров, ехали в разные стороны. В отдалении виднелся настоящий дворец. Не из русских сказок, где терем рубленный, сени новые-кленовые, а скорее века из 17–18. Высокая центральная часть, просторные крылья в обе стороны, крытая колоннада при въезде.

— Помни про покер фэйс, — лорд потянул меня за плечо, как маленького.

— Ладно, ладно, — я нехотя откинулся обратно на спинку, надевая лицо слегка скучающего человека, который совершенно никуда не спешит и вообще ничему не удивляется.

— Отлично! Слушай, а ты в театральном не учился? — восхитился Серега.

— Нет. Я менеджером по продажам работал, — ответил я таким же скучным голосом, под стать надетому лицу.

— С таким лицом только в бухгалтерии дома престарелых сидеть, — подколол он меня в ответ.

Машина остановилась у входа на колоннаду, нам одновременно открыли обе двери крепкие парни в одинаковых черных костюмах при таких же черных галстуках. Лица и стрижки у них тоже были одинаковыми, и, судя по всему, слева подмышкой в кобурах у обоих хранилось одинаковое табельное оружие. Проверять не хотелось ни разу — я видел ребят с такими лицами. Они отличаются от обычных быковатых охранников, как гюрза от гусеницы. Когда надо — очень быстрые. И глаза у обоих вдумчивые. Нормально тут сторожат и за порядком наблюдают, серьезно.

Поднявшись по ступенькам, прошли во внутренний атриум или как это правильно должно называться? В общем, огромный просторный холл за стеклянными раздвижными дверями и окнами от пола до потолка. Потолок был высоко. А толщина дверей указывала на то, что они тут не только для красоты, как и давешние ребята в черном.

В шагах десяти от входа располагалась стойка, на которую прежний я залип бы на полчаса минимум. С первого взгляда кажется, что белый мрамор с серебром. За ней две барышни, одна темнокожая, высокая, стройная и с почти полностью европейскими чертами лица. Вторая — такого же роста, но ярко скандинавского типа: молочно-белая кожа, светлые прямые волосы. Подходя ближе отметил, что стойка была хитрая: не понял, как это было сделано, но оттенки белого и серебристого менялись и двигались. Серебро сливалось в какие-то символы, иногда знакомые, вроде астрологических знаков. Через мгновение знаки размывались, чтобы после сложиться в какие-то новые. Показалось, что даже какая-то фраза на латыни образовалась. Мраморная белизна сменялась иссиня-черной темнотой, без какого бы то ни было порядка или закономерности. Серебро то проступало поверх, то пропадало внутри. Я еле вспомнил про то, что ничему не удивляюсь и слегка скучаю — так завораживало это бесконечное движение.

— Ланевский плюс один, — сообщил Сергей девушкам.

Белая с легким поклоном протянула ему на светлой бархатной подушке что-то, напоминающее орденскую цепь: крупные звенья, посередине каждого звена эмалевый круг, ровно разделенный надвое: половина черная, половина белая. Лорд надел, хотя скорее даже возложил на себя эту цепь. На груди оказался такой же круг, но побольше, размером с половину ладони примерно. Он внезапно стал полностью черным, словно погас, потом вспыхнул белым — и вот по нему тоже, как на чудо-стойке, поползли узоры света, тьмы и серебра.

Я подошел к темной, которая уже смотрела на меня с ожиданием. Она на раскрытой ладони передала мне черную бархатную коробочку. Я раскрыл ее. Там в белом ложементе лежало кольцо: сердце в короне, которое держат две ладони. Сердце пополам было поделено на предсказуемые здесь черную и белую половины. Откуда-то из глубины памяти всплыло название: кольцо Кладда. Кто увлекается древней историей — того и история оружия, украшений и наград не минует. Итак, в Подмосковье, на азербайджанской земле негритянка вручает мне ирландское кольцо, символ дружбы, верности и любви. Удерживать независимое и скучающее выражение лица становилось сложнее с каждой минутой, но пока я держался. Извлек кольцо, вернул коробочку на стойку. Судя по весу — это ни разу не белое золото, а самая что ни на есть платина. Хотя, я не ювелир и могу ошибаться. Но ведь могу же и не ошибаться, ну хоть иногда, для разнообразия? Архивариус в голове напомнил, что платину в Европе научились прилично обрабатывать только в 18 веке, а колечки такие ирландцы начали делать века на два раньше. Значит, новодел. И снова оценочная реакция отвлекла от полного офигевания на глазах вышколенной общественности за стойкой и охраны по периметру. Серега искоса поглядывал на меня, как на любимого сына, получившего диплом с отличием. Значит, пока я если и выбился из образа, то хотя бы не очень далеко.

Светлая жестом показала лорду, что ему идти от стойки влево, где дверь в арке, окруженной лепниной. Темная так же молча указала мне направо, где были распахнуты две створки, а за ними темный коридор с чередой светильников. Мы кивнули друг другу с Сергеем и разошлись в разные стороны.

В коридоре за двустворчатой дверью было темно, как не принято говорить в приличном обществе. Круглые светильнички внизу, на уровне колена примерно, только указывали направление, но ни стен, ни потолка видно не было. И время как-то подозрительно медленно текло — кажется, я уже полчаса тут шагаю. Наконец, линии светильников чуть изменили наклон и уперлись в очередную двустворчатую дверь. Еще пара шагов — и она бесшумно распахнулась передо мной.

За этими воротами, а по моим прикидкам в раскрытые створки мог свободно проехать легковой автомобиль, оказалось поле. На нем — белые шатры, похожие на те, что мы видели при въезде на территорию. Шатры такие, как обычно ставят на корпоративных выездных мероприятиях: ткань на крыше и глухие полотна по периметру, лицевой «стены» нет — заходи кто хочешь. Их было с десяток, наверное, и в каждом могло поместиться человек по 20–30. Ого у них тут съезд. Я прогулочным шагом вышел из ворот и не спеша огляделся с той самой ленцой, которую предполагало выражение лица. Не привыкнуть бы, а то так и останусь со снобской скучающей физиономией — брей ее потом по утрам.

Справа обнаружился бассейн с шезлонгами и надувными матрасами. Чуть дальше — пляжный бар из тростника. За стойкой чернокожий бармен как раз наливал мужчине что-то в квадратный стакан со льдом.

Слева оказалась мангальная зона или что-то в этом духе: стояло четыре стационарных мангала, которым обзавидовались бы все шашлычники мира. Дикий камень, чугун, хром — какой-то стим-панк самолет, а не мангал, короче. Оттуда доносились ароматы, напомнившие, что картошка со скумбрией, конечно, очень хорошо, но было так давно, что почти неправда. Фаталист внутри меня решительно выдал: «Ну, хоть пожру!».

Продолжая прогулочно шагать, я миновал первый шатер. Там играли в русский бильярд. Сам я последний раз играл лет пятнадцать назад, поэтому прошел дальше. Люди поглядывали на меня с разной степенью интереса, но с разговорами никто не лез. Я заметил, что у одного из столов стояли и обсуждали игру известный политик и известный нефтяник. Играли за столом не менее известные режиссер и актер кино с одним из главных финансистов страны. Масштабно. За такую массовку для фильма тот режиссер, полагаю, отдал бы все свои деньги. Но вряд ли хватило бы.

В следующем шатре было многолюдно. За двумя длинными столами сидели мужчины и женщины средних лет, молодежи я не увидел. Вооружившись палочками, они с аппетитом поедали суши и сашими. Сервировано все это было на двух совершенно голых девушках, традиционно для сегодняшнего вечера светлокожей блондинке и негритянке, еще темнее, чем та, что была за стойкой. Места за столами еще оставались, но я продефилировал мимо, не снижая скорости. Внутреннему фаталисту ответил внутренний скептик: «Святой отец, мы здесь не за этим!».

В третьем шатре был стилизован английский паб, похожий на тот, где мы с лордом сегодня обедали. За столиками сидели мужчины в возрасте, тянуло вкусным табачком, явно трубочным, и сигарным дымом. С сигарами у меня отношения совершенно ровные, трубки с собой я не брал, так что и сюда заходить смысла не было.

Под следующим пологом стояли компьютерные столы и кресла, а вдоль стен — большие экраны с подключенными игровыми приставками. Тут было человек десять, и все зарубались кто во что горазд. На экранах промелькнули знакомые танки, какие-то стрелялки и заезды на гоночных трассах. С игрушками у меня отношения еще ровнее, чем с сигарами. Проходим дальше.

За игровым стоял павильон, в котором играли в дартс. Потом — какое-то подобие дорогого ресторана, где за изящными столиками сидело несколько пар, и дорогого вида официанты расставляли перед ними блюда с какой-то явно высокой кухней: на квадратном дециметре фарфора полторы чайных ложки еды сложной формы. Следом за рестораном была, видимо, энотека: группа граждан с большими бокалами наслаждалась игрой лучей заходящего солнца и богатым послевкусием, судя по их одухотворенным лицам. Следующий шатер стоял дальше всех от ворот, и от остальных был тоже на удалении. Подходя к нему, по звукам мне показалось, что там кого-то агрессивно употребляют. Оказалось, что не казалось. Едва сдержался, чтобы не прибавить шагу и сохранить спокойствие на лице. Ну и порядочки у них тут. Осталось два шатра, а желания идти дальше было до опасного мало. В предпоследнем павильоне играли в покер. Мне с моим почти занемевшим лицом тут бы обрадовались как родному, наверное. Но азартные игры — тоже не мой профиль. Я и в игровые автоматы, в которые в конце девяностых играли вообще все, сыграл раза три всего. Предвкушая заход на второй круг и заочно пытаясь выбрать между бильярдной и пабом, я походя заглянул в последний шатер. И зашел в него без раздумий. Там стояли книжные полки в несколько рядов, а на свободных местах — удобные кресла с низкими столиками рядом. Возле одной стены — небольшой бар. Все, Дима, ты дома.

В книжном шатре было три человека кроме меня, и один из них — бармен-библиотекарь. Профессия мечты, черт побери. Двое посетителей расположились в креслах друг напротив друга, но не общались. У одного был какой-то сложный коктейль в высоком стакане, перед вторым стоял стакан с водой, видимо. Хотя в этом месте ни в чем нельзя быть полностью уверенным. Я прошел мимо стеллажей, глядя на корешки книг. Флажков с первыми буквами фамилий, табличек или какого-нибудь другого указания на разделения по авторам и жанрам на стеллажах я не нашел. Но интуитивно все было понятно: тут классика зарубежного детектива. Тут — современная фантастика. Вот историческая литература: Соловьева и Ключевского я с удовольствием читал, помню. Ого, да тут прижизненное издание Карамзина! Редкая вещь, и в каком потрясающем сохране! Чуть задержался, но прошел мимо. При всем уважении к Николаю Михайловичу, мне сейчас ну вот вообще не до «Истории государства Российского», притом в дореформенной орфографии, с ятями, фитами и ижицами. Так, тут у нас погода и природа, рыбалка и охота. Сабанеев, Пришвин, Паустовский, Зворыкин, Бианки, Зверев. Шикарная подборка, со знанием и любовью сделано, мое почтение. Но тоже пропустил. Такими книгами надо наслаждаться в покое, а не тогда, когда из последних сил держишь покер фейс в незнакомом месте, где в сотне метров позади кто-то кого-то с энтузиазмом… Нет уж. Тут надо что-то проверенное, посильнее, чем «Фауст» Гете, как говорится. И дойдя до русской классики нашел черный пятитомник Булгакова с золотыми, будто рукописными цифрами на корешках. В пятом томе был тот самый роман, который подходил к происходящему как нельзя более кстати. Книгу я положил на кресло, что стояло вполоборота ко входу — так сразу Серегу увижу, когда тот появится. Подошел к стойке, осмотрелся. Посомневался, но решил, что виски «Слеза писателя» будет не ко времени, да и не очень я люблю Джона — ячменное зерно. Коньяки были более чем приличные, что вполне логично. Вот только коньяку тоже не хотелось вовсе. Подумав, заказал библиотекарю сухого джина со льдом. И со всей этой роскошью уселся в удобное кресло, к которому умница-бармен принес подставку под стакан (которую я забыл на стойке, каюсь) и пепельницу. Раз уж там все молчали, то и я лишь улыбнулся и кивнул в ответ. Итак, джин пошел. Открываем страницу наугад и пробуем попросить совета у Михаила Афанасьевича.

'Пилат свернул пергамент и резким движением подал его Левию.

— Возьми, — сказал он и, помолчав, прибавил: — Ты, как я вижу, книжный человек, и незачем тебе, одинокому, ходить в нищей одежде без пристанища. У меня в Кесарии есть большая библиотека, я очень богат и хочу взять тебя на службу. Ты будешь разбирать и хранить папирусы, будешь сыт и одет'.

Булгаков как всегда не подвел. Я аж вздрогнул. Цитата снова подходила и ко времени, и к месту. Только додумать ее и покопаться в вероятных смыслах и значениях мне не дали.

— Я Вам не помешаю? — раздался низкий голос, казалось, прямо над ухом.

Глава 6

Мощный старик

Я чуть не вздрогнул второй раз подряд. Чудом сдержался. Заложил книгу специальной закладкой плотного картона с рисунком — тисненым кругом, разделенным пополам, и повернулся к внезапному собеседнику. Это был высокий пожилой мужчина в темно-коричневых мокасинах на босу ногу, темных брюках чинос и светлой льняной рубашке навыпуск с коротким рукавом. Темные волосы с густой проседью зачесаны назад. Высокий лоб с глубокими поперечными морщинами. Один глаз серо-зеленый, цветом как у меня, другой — зелено-карий, причем как-то странно, никогда такого не видел: как будто по диагонали поделен, снизу больше карего, сверху — зеленого. Носогубные морщины длинные, рубленые, глубокие. Подбородок крепкий, что называется волевой. В контексте книги, которую я держал в руках — можно было начинать беспокоиться. Или уже заканчивать — потому что «а смысл?».

— Не помешаете, располагайтесь, прошу Вас, — я гостеприимно подвинул стакан в сторону и положил пятый том Булгакова рядом, по привычке «лицом вниз», освободив для гостя больше половины журнального столика.

Мужчина поставил на стол бокал с, судя по цвету, коньяком. Хотя с равным успехом это мог быть и виски, и ром, и даже чай. Он уверенно уселся в кресло, которого, я точно помнил, тут не было еще пару секунд назад. И лишь отходящий назад библиотекарь-бармен позволял робко надеяться, что кресло не соткалось тут само собой из воздуха.

— О, тезка! Неожиданная встреча, — проговорил высокий, указав рукой на мою книгу, — меня зовут Михаил Иванович. Вы, я вижу, здесь впервые?

— Рад знакомству, Михаил Иванович. Меня зовут Дмитрий, и Вы совершенно правы, я здесь первый раз. Это так заметно? — изо всех сил вежливо ответил я. Мастер и Маргарита как будто стояли за моей спиной, причем у королевы Марго стали опасно развеваться волосы, хотя ветра не было и в помине, а Мастер спокойным голосом рассказывал, что в переводе с древнеиудейского имя нового знакомого означает «равный Богу», а Иоанн на том же языке — «помилованный Богом». Так что передо мной сидел сын помилованного, равный по силам тому, кто пощадил его отца. И рад ли я знакомству — можно было бы так опрометчиво сразу не сообщать.

— У Вас кладдахское кольцо на руке, их принято дарить гостям при первом визите. В знак добрых намерений и памяти, — пояснил собеседник.

— Доброй? — уточнил я.

— Что — доброй? — переспросил старик.

— Памяти. В знак добрых намерений и доброй памяти?

— Да. Преимущественно — да, — медленно ответил он, разглядывая меня пристально без всякого стеснения, — а как Вас по отчеству, Дмитрий?

— Михайлович. Дмитрий Михайлович Волков — к Вашим услугам, — судя по всему, терять мне уже было нечего, так что оставалось действовать сообразно ситуации. Вот только ни единого подходящего ситуации образа как на грех не шло на ум.

— Землепашец, потомок равного Господу, — как бы про себя проговорил гость, повторив недавний этюд Мастера, отчего я все-таки вздрогнул, — интересное сочетание. Давайте выпьем за знакомство?

Он отсалютовал мне стаканом, я повторил его жест и мы некоторое время молчали, прислушиваясь к расплывающемуся внутри теплу. Ну, я, по крайней мере, прислушивался. Что там внутри у собеседника, и что именно он пил — оставалось загадкой. Я изо всех сил старался убедить себя, что ничего сверхъестественного не происходит, и я просто выпиваю в закрытой библиотеке со случайно подошедшим человеком, и это все абсолютно нормально, а все мои тревоги и сомнения из-за того, что уж больно насыщенный событиями выдался день. Получалось, прямо скажем, слабо.

— Чем занимаетесь, Дмитрий Михайлович? — светским тоном поинтересовался он.

— Мой банкир советовал отвечать, что я частный инвестор. Начинающий. Хотя об этом упоминать он не рекомендовал, — как на духу выдал я.

— Ну, мы здесь все в какой-то степени частные инвесторы, и все так или иначе начинающие. Это процесс цикличный. Я тоже вкладываю деньги. Но вот забавное наблюдение: тут больше двух сотен человек, из них в этот уголок фиксированных знаний добралось лишь четверо. И лишь один из них взялся за эту книгу. На моей памяти она впервые сошла с полки за пять лет. Вы так любите литературу, Дмитрий Михайлович?

— Люблю. Я знаю этот роман почти наизусть. Сегодня был довольно насыщенный день, и я, признаться, хотел, как бы это сказать, «заземлиться» что ли. Окружить себя знакомыми образами. Попросить совета у Мастера, — да, разведчик из меня никакой. Вывалить вот так первому встречному все подряд. Хотя, с банкиром ведь прокатило?

— Вы искренний человек, Дмитрий Михайлович. Сегодня это непопулярно, поэтому большая редкость, — он снова задумался. Казалось, он смотрит куда-то мимо меня, но в то же время была непонятная уверенность в том, что собеседник видит, слышит и анализирует все происходящее в радиусе километра. И это как минимум.

— Классика учит нас, что правду говорить легко и приятно, Михаил Иванович. Тяжеловато с непривычки, конечно. Но зато так можно отличить того, кто честен, от того, кто, скажем так, склонен приукрашивать. И могу я попросить Вас обращаться ко мне просто по имени? Это не нарушит каких-нибудь правил, о которых я пока ничего не знаю? — я внимательно смотрел за его реакцией.

— Думаю, мы легко можем себе позволить нарушать некоторые условности, Дима. Хорошо, по имени, так по имени. Что касается правил — для Вас, как гостя, правило одно: Вы просто не говорите об увиденном и услышанном здесь. Собрания проводятся нечасто, где-то раз в полгода. Участники иногда встречаются вне собраний, скажем так, усеченным составом. Того, кто хотя бы единожды побывал у нас, могут приглашать на подобные мероприятия. Ходить или игнорировать приглашения — личный выбор приглашенного. Но обсуждать и эти мероприятия не стоит, — он выдержал паузу, немного рассеянно оглядел территорию и продолжил: — Сегодня отведены места для наиболее массовых увлечений членов нашего клуба. Все хобби вместить эта территория не позволяет.

— Настолько масштабные хобби? — заинтересованно уточнил я.

— Очень, очень разные. К примеру, пилотирование воздушных судов. Согласитесь, было бы некомфортно, если бы над головами постоянно гудели самолеты и вертолеты. Многие предпочитают летать на реактивных, а это крайне шумно.

— Соглашусь, последнее, о чем я бы мечтал сейчас, так это чтобы над нами преодолевали звуковой барьер, — я кивнул.

— Вот-вот. Поэтому стрельбу, стендовую, тактическую и разные виды охоты тоже не включили в сегодняшнюю программу. И для рыбалки тут тоже место не самое подходящее. Наши рыболовы-любители предпочитают настоящую рыбную ловлю, а не шоу, когда в бассейне водолазы цепляют им на крючки скатов, мурен и марлинов. Пробовали — не интересно, — продолжал рассказывать Михаил Иванович. Я старательно работал над тем, чтобы удержать брови на месте — так их тянуло вверх. Не интересно им скатов ловить в пруду. Ну да, что в этом такого? Скука смертная, конечно. — А Вам, Дима, что ближе? Как Вы проводите свободное время? — переключился он.

— Тут все очевидно, — я повел стаканом вокруг, — я люблю читать. Люблю рыбалку и гулять по лесу, но редко получается выбираться. В походы ходить очень нравится, но получается еще реже, к сожалению.

— Походы — отличное хобби, — согласился этот странный дед, — у нас много любителей, и я в их числе. Помню, в прошлом году мы с Лосём целую неделю шатались по Приполярному Уралу, пока его не выдернули в Москву прямо со склона, — в глазах его показались веселые, я бы даже сказал озорные искорки.

— А Вы тоже оканчивали МГИМО? — влез я с вопросом прямо в чужие воспоминания.

— С чего Вы взяли? — и искорки мгновенно стали ледяными.

— Просто предположил, — я развел руками, предусмотрительно поставив стакан на стол, — если я ничего не путаю, то Лось закончил именно этот институт. Или это другой Лось?

— Да нет, Лось-то тот самый. Но я никак не предполагал, что Вы, Дима, знаете это студенческое прозвище. Это не самая распространенная информация, хотя и не закрытая, — лед во взгляде уступил место некоторой задумчивой заинтересованности. И мне почему-то очень захотелось не налажать перед этим странным дедом, который в такие походы ходит. Вот прямо чувствовалось, что не стоит. Краем глаза я заметил, как перед ним пустой стакан поменялся на полный. Библиотекарь снова появился и исчез как ниндзя — вообще без звука.

— Я слышал в какой-то передаче, вот и запомнил. Меня контраст тогда изумил, поэтому и отложилось в памяти: спортсмен, поэт, отличник, как говорится, «боевой и политической», и вдруг Лось, — пояснил я.

— Старая история. Но — нет, я заканчивал другой институт, МИСиС, знаете такой?

— Да кто ж не знает? — удивился я, — Это ведь не просто кузница, а целый мартен: сколько по-настоящему стальных людей там варилось.

— Вы крайне занятный собеседник, Дима, — улыбнулся дед, — неожиданно честный и речь у Вас необычная: образная, хотя и отчасти старомодная.

— Речь должна соответствовать беседе и собеседнику, я полагаю, — проговорил я, — а за образность следует благодарить мировую литературу, я лишь пользуюсь ее дарами.

— К слову о дарах — у нас в клубе много увлеченных коллекционеров. Кто-то собирает древние монеты, иконы, оружие и даже швейные машинки. Я, признаться, люблю одаренных людей. С ними интересно, знаете ли. Рискну предположить, что Ваш, Дима, дар — находить и рассказывать.

— А Ваш, Михаил Иванович? Если это не бестактный вопрос, — уточнил я.

— Мой? Мой, пожалуй, похож на Ваш. Да, думаю, похож. Находить. И не рассказывать, — ответил он. При этом улыбнувшись, как старый чекист: когда губы, скулы, брови, лоб, даже уши — все расплывается в милейшей улыбке. Вот только глаза в ней не участвуют совершенно.

— Как справедливо отметил Ваш тезка — причудливо тасуется колода, — задумчиво произнес я, — скажи мне кто вчера, что я буду вести в таком месте такие беседы — ни за что бы не поверил. Но случилось как случилось.

— Случай, Дима, выпадает не всем и далеко не всегда, как и приснопамятный кирпич на Бронной, — не менее сосредоточенно ответил старик, — и то, что именно с Вами произошло что-то необычное, наверняка подлежит объяснению, простому и скучному. Но это ведь не интересно, не так ли? — продолжил он с какой-то странной интонацией. Я почувствовал какую-то интригу. Внутренний скептик — замануху. Фаталист отреагировал как всегда бескомпромиссно: «А, сгорел сарай — гори и хата!».

— Вы совершенно правы, Михаил Иванович, простое и скучное очень редко бывает интересным, — согласился я, — но иногда наступают моменты, когда готов даже приплатить, чтобы глобус крутился помедленнее. Слаб человек, то ему не так, это не эдак. То скучно, то наоборот — ключ не тот.

— Ключ? — поднял левую бровь он.

— Ага, разводной. Которым жизнь бьет. Причем обычно делает это крайне не вовремя и по самым незащищенным местам, — невозмутимо продолжил я.

— Оригинальная трактовка, — расхохотался старик, совершенно искренне, как мне показалось, — Вы меня удивили, Дима, а это, к моему огромному сожалению происходит крайне редко. Я, если позволите, дам Вам совет. Примете ли?

— Почту за честь, Михаил Иванович, — и я правда именно так и думал.

— Я бы на Вашем месте действительно отправился бы в поход. На несколько недель. В совершенно незнакомые края. Вдруг где-то на карте найдется место, где Вам давно бы хотелось побывать? Бросьте все — и туда. Я более чем уверен, что это именно то, что сейчас Вам необходимо. Кроме того, есть все основания полагать, и мой личный опыт в том порукой, что путешествие непременно пойдет Вам на пользу. Если голова отказывается давать ответы на вопросы, которых становится слишком много — стоит перестать мучить голову. Лучше дать ей отдохнуть. И Вы наверняка можете себе это позволить.

Он был убедителен, как воспитатель в садике или старый врач. И мысли не возникло начать сомневаться в его знаниях и авторитете. Внутренний скептик стал искать вокруг яблони и голых баб — ну, раз змей-искуситель налицо, то должны же быть и остальные атрибуты?

Как всегда бывает, когда смотришь на ситуацию разными глазами, видится она тоже по-разному. Эрик Берн не даст соврать, а он только троих рассматривал: Ребенка, Взрослого и Родителя. Но и этого хватило. Я глубоко вздохнул, потянулся к пачке за сигаретой и отметил, что мой стакан снова оказался полным. Не библиотекарь, а иллюзионист какой-то. Хотя, иллюзией тут и не пахло. Пахло можжевельником — значит, тот самый джин.

— Я и сам думал об этом. Даже место присмотрел, как Вы и говорите. Далеко, но это и к лучшему. Наверное, для того, чтобы привыкнуть к новым условиям, и вправду стоит просто в них пожить. И для этого на время отойти от условий имеющихся, — медленно проговорил, словно подумал вслух я.

— Чудесно. У моих друзей есть фирма, они специализируются по индивидуальным турам. Покажете этот Ваш новый перстенёк — получите лучший сервис и условия. Он много где так работает, кстати, — продолжал Михаил Иванович, — У меня непременно должна быть их карточка, — и он достал их кармана брюк визитницу. Вот ведь старая школа! Ни тебе «скину контакт в мессенджере», ни «запиши номер, я продиктую». Визитница была похожа на старинное портмоне, только поменьше размером. Я даже почувствовал запах старой хорошо выделанной кожи. В одном из отделений он, поработав пальцами, словно в каталоге библиотеки или больничной регистратуры, обнаружил визитку, перечитал, удовлетворенно кивнул и передал мне.

На тёмно-коричневом с сероватыми разводами, под старое дерево, фоне золотыми буквами, стилизованными под готику или, скорее, скандинавские руны, было написано: «Незабываемое путешествие. Уникальные: маршруты, экипировка, команда. Артём Головин», адрес на Таганке и номер телефона. Память снова влезла с подсказкой и я поинтересовался у старика:

— А Кортес, Яна и Инга по-прежнему работают в этой сфере?

— Я так и знал, — он довольно хлопнул себя по бедрам, лучась широкой улыбкой, уже настоящей, — что Вы непременно заметите и оцените эту параллель. Хотя Вадим и говорил мне, что у него есть более интересные серии, но я, пожалуй, тоже прочитаю эту, про Город. Кто такой Сантьяга, кстати? Все обычно спрашивают именно про него.

— Пижон и интриган, — ответил я, и с удовлетворением заметил, как левая бровь собеседника снова устремилась наверх, — в первом приближении. А на самом деле — потрясающий управленец, прирождённый лидер, персонаж с уникальными уровнем информированности и скоростью реакции. Говоря метафорически: тот, кто держит воронку за хобот, — закончил я мысль, наблюдая за лицом собеседника. Пока я говорил, сперва улеглась беспокойная бровь, потом чуть собрались морщины на лбу, а к концу фразы даже слегка приоткрылся рот. А под финальную метафору он расхохотался громко и как-то гулко, так, что один из посетителей библиотеки подхватился и ушел из шатра, оставив книгу на столике. Тот, что сидел со стаканом воды. Если я ничего не напутал — это был один из топ-3 политологов и специалистов по мировой экономике и международным отношениям.

— За хобот — это великолепно, честное слово!, — продолжал радоваться старик, — очень образно. И тактически верно! Я был прав, рассказывать у Вас определенно получается. Но мы, пожалуй, засиделись, — добавил он, отсмеявшись, — собрание наверняка закончилось, и скоро Ваш кавент будет искать Вас, если уже не ищет. Не стоит его лишний раз беспокоить, у него и так был сложный день.

Михаил Иванович поднялся, убрал в карман визитницу и поправил брючину.

— Благодарю за беседу, Дима. Надеюсь, я Вас не утомил?

— Вам спасибо, Михаил Иванович, и за науку, и за уделенное время. Разговор с мудрым человеком утомить не может, — я снова ответил честно.

— Как сказать, Дима, как сказать, — протянул он.

— Если мудрость утомляет — значит, реципиент пока не готов, — уверенно сказал я.

— Еще одна интересная и, определенно, здравая мысль. Что ж, я Вас оставляю, Сергей наверняка скоро подойдет. Развлекайтесь, Дима. И передавайте Артёму привет от меня.

Мы пожали руки. Ладонь у деда была теплая и сухая, но жесткая, как полено. Левой ладонью он похлопал меня по плечу, и она тоже была твердая, как доска. «А ты еще бодрый старик, Розенбом!» — опять не ко времени вылезла фраза из глубин памяти.

Я отнес пятый том Булгакова на полку, поставил на то место, откуда взял, а вернувшись увидел, что мой собеседник исчез. Зато от пляжного бара ко мне быстрым шагом спешил Серега с крайне озабоченным лицом. Я было даже подрастерялся — вроде, ничего лишнего не делал, безобразий не нарушал, сидел себе, книжку читал. Про клуб тоже никому ничего не говорил. Покер фейс только не всегда хранить получалось — но я честно старался.

Глава 7

Что это было? Новые вводные

— О чем вы так долго беседовали со Второвым? — с разбегу выдохнул лорд. А я только сейчас понял, что фамилии Михаила Ивановича не знал.

— Да как-то ни о чем особо — о книгах, о походах, — недоуменно ответил я, слегка опешив от такого напора банкира, обычно спокойного, как Биг Бен.

— О каких походах, Дима⁈ Ты в своем уме? — успокаиваться Серега явно не собирался.

— А кто этот мощный старик? Гигант мысли, отец русской демократии? — я был уверен, что Ильф с Петровым слегка подуспокоят разошедшегося Ланевского, но ни разу не угадал. В его глазах пробудился какой-то первобытный ужас, и он только что рот мне ладонью не зажал.

— Так, давай-ка прогуляемся до бара. Надо присесть и выпить. Наверное, даже не раз, — он говорил отрывисто, явно нервничая.

Мы направились в сторону бара возле бассейна, недалеко от ворот. Там как раз было полно свободных мест — за одним столиком сидела пожилая пара, за другим солидного вида гражданин. Буквально в пяти метрах от цели к нам спешно подошел мужчина явно за сорок, одетый, как и все здесь, в стиле «летний кэжуал»: легкие туфли мягкой кожи, льняные светлые брюки и белая рубашка-поло. Но, судя по лицу и осанке, ему из одежды значительно лучше подошел бы кабинет с дубовыми панелями, стол с зеленым сукном и китель шерстяной парадный иссиня-черного цвета с погонами. По моему твердому убеждению, звезд на погонах должно было быть три. Он пожал протянутую Серегой руку и повернулся ко мне.

— Здравия желаю, товарищ полковник! — ни к селу, ни к городу ляпнул я. Ланевский дернулся, как от удара и вытаращился на меня так, как будто я затянул арию «Смейся, паяц» на поминках. Или в детском саду во время тихого часа.

— И Вам доброго здравия, Дмитрий Михайлович, — с выдержкой у товарища было все в порядке, как им и полагается, — мы знакомы?

— Нет пока, но, полагаю, можем это исправить? — до меня начало доходить, что шутка не совсем получилась. Хотя, судя по лицу Сереги, не получилась она абсолютно.

— Петров, Николай Петрович. Со званием Вы угадали. Или знали? Откуда, если не секрет, информация? — еще один на мою голову сегодня, с приветливой улыбкой, в которой опять не задействованы глаза.

— Хотите верьте — хотите нет, Николай Петрович, но просто случайно угадал. Выправка, стрижка уставная. Я сперва предположил другое звание, но Вы так уверенно передвигались с быстрой скоростью, что я решил — нет, не генерал, но наверняка очень близко.

— А причем тут скорость передвижения? — спросил полковник, но скорее чисто для поддержания разговора. Сергей держался чуть в стороне, и судя по всему, проклинал себя за то, что пригласил меня сюда. Видимо, что-то я опять с непривычки нарушил. А говорил — нету правил особенно, держи морду кирпичом и не говори лишнего. А-а-а, так вот где осечка…

— Да из анекдота того, почему генералы не бегают. Потому что в мирное время это выглядит смешно, а в военное — страшно, — отступать было некуда, видал я таких Николаев Петровичей, они то, что им надо вызнают обязательно, у них работа такая.

— Действительно, есть такой анекдот, — вроде как он проверял меня, а я, молодец, прошел проверку на знание бородатых анекдотов, — а с Михаилом Ивановичем Вы давно знакомы?

— Да минут двадцать, кажется. Может быть, чуть больше. В библиотеке познакомились, — я искренне старался говорить правду, но судя по страдальческому лицу лорда, у которого, кажется, одновременно разыгралась лютая мигрень, открылась язва и разболелись все зубы сразу, лучше бы мне было родиться немым.

— В библиотеке, — повторил за мной полковник тоном, которым наверняка надиктовывал протоколы, — интересно. И о чем беседовали? Если скажете, что обсуждали одно место из блаженного Августина — я огорчусь.

Ого, начитанный. Последнее, чем мне сегодня хотелось заниматься — это огорчать полковников таких ведомств. Поэтому я продолжал говорить честно:

— Мы говорили о Булгакове, Михаил Иванович рассказал мне про значение этого гостевого перстня, — я поднял руку, но, как и следовало ожидать, Николай Петрович, продолжал внимательно, слишком профессионально внимательно, смотреть мне в глаза, — потом объяснил, почему на сегодняшнем собрании выбраны именно эти тематические зоны. И посоветовал сходить в поход. — на Серегу было больно смотреть. Кажется, будь его воля — в поход я пошел бы из его кабинета еще до обеда. И, вероятнее всего, в пеший, фривольной направленности. Я понимал, что говорю не самые убедительные вещи, но правда — как энурез. Стоит начать — и остановиться практически невозможно.

— Хорошо, Дмитрий Михайлович, спасибо за честные, пусть и довольно странные ответы, — все-таки профдеформация — вещь страшная. Он бы еще предложил мне пропуск на выход отметить, — не стану вас больше задерживать, господа, хорошего отдыха, — и внезапный полковник направился к шатру, где играли на бильярде, кивнув нам на прощание.

Серега схватил меня за локоть и буквально потащил к бару.

— Дима, признайся откровенно, как ты умеешь — ты кретин? — прошипел он мне прямо в ухо.

— Веришь, нет — пока сюда не приехали вообще такого вопроса не возникало. А тут как с цепи все сорвались, чекисты, финансисты, литературоведы, — начал было я, но лорд мгновенно взвился:

— Так! Поклянись прямо сейчас памятью наших общих легендарных предков, что закроешь рот и не скажешь ни слова, пока я не разрешу! Будешь глухонемым финским генералом!

— Чойта финским? — опешил я.

— Потому что они русского языка не понимают! — шепотом рявкнул он. Решив не искушать судьбу, я заткнулся.

Мы дошли до бара, как семейная пара средних лет с корпоратива жены — он продолжал держать меня за локоть так, будто я грозил в любую минуту сорваться в танец, в караоке или в стриптиз. У стойки он, не выпуская меня, сообщил:

— Лафройг эйтин нит (Laphroaig 18 neat)! — и тут даже бармену, кажется, стало ясно, что лорд взволнован. Если не ошибаюсь, у этого восемнадцатилетнего вискаря крепость — 48 оборотов. Пить его безо льда — это надо привычку иметь, или причину вескую. И, судя по всему, причиной был я.

Со мной было проще — я помнил легенду: глухонемой, да еще и финн, тем более генерал, поэтому отрывисто ткнул в бутылку Бифитера за спиной бармена, показал горизонтально четыре сложенных вместе пальца на правой руке, потом указал на ведерко со льдом и категорически покачал головой в отрицании. Черный громила за стойкой все понял идеально, мы с Ланевским получили по стакану и он потянул меня за дальний столик. Хорошо хоть, пинками не гнал. Пожилая пара как раз выходила из бара, а солидного вида господин тоже не мог стать нам помехой в разговоре. Судя по посуде на его столике и характерному, несколько отрешенному взгляду, он был пьян в дрова.

Отпустив наконец мой локоть, лорд уселся в тростниковое креслице и засадил хороший такой глоток. Бережно поставил стакан на стол, положил обе руки ладонями на столешницу и сделал долгий выдох. Настолько долгий, что я на себе ощутил все ароматы пряностей, специй, дуба, торфяников и еще черт знает чего, чем там должен пахнуть виски. Решив не отставать, я хлебнул джина. Потянулся за сигаретой и удивился, увидев требовательный жест Сергея, мол, и мне давай. Банкир, который не курит, пока не выпьет? Ну, видимо, день такой сегодня — сюрпризы сплошняком.

— А теперь по порядку, — выпустив два ровных колечка и разогнав их струей дыма, он посмотрел на меня внимательно и трезво, — вопрос первый: откуда ты знаешь Второва?

Я начал было заводиться, потому что терпеть не могу отвечать на дурацкие вопросы по нескольку раз подряд. Но ситуация к скандалу вообще не располагала. Все это место в целом было для него неподходящим. Видимо, дурацкими эти вопросы казались только мне, и все из-за этих мерзавцев, Даннинга и Крюгера. Я глубоко затянулся и, вспомнив лекции по судебной психиатрии, начал отвечать: плавно, ровно, спокойно, не меняя резко ни выражения лица, ни интонации:

— Второва Михаила Ивановича встретил сегодня впервые в шатре-библиотеке. Я пришел туда, пройдя все эти группы по интересам, и решил, что там мне будет лучше всего. Взял на стеллаже «Мастера и Маргариту», у бармена-ниндзя стакан джина, и сел читать. Тут подошел Второв и присел за мой столик.

Лорд всадил почти треть сигареты за одну затяжку и стал еще больше похож на Макконахи, но уже не из «Джентльменов», а из «Настоящего детектива». Допил залпом свой виски, поднял пустой стакан над головой, а второй рукой махнул мне нетерпеливо, мол, продолжай, чего замер?

— Он спросил, как меня зовут, и чем я занимаюсь. Я, как ты учил, сказал, что частный инвестор. Тогда он сказал, что тут все в каком-то роде частные инвесторы. Рассказал, почему решили не устраивать тут аэродром, тир и рыбалку, а ограничились тем хобби, что легко локализуются и не такие шумные.

Местный бармен не был ниндзя, в отличие от своего библиотечного коллеги — настил площадки сообщил о его приближении заранее и я замолчал. Здоровенный, как Холлифилд, он не наклоняясь поставил перед нами два стакана, с виски и джином, хотя я не просил повторить, и молча покосолапил обратно за стойку.

— На моей памяти Шеф ни с кем и никогда здесь не говорил больше одиннадцати минут, — задумчиво проговорил Сергей, сминая окурок в пепельнице и доставая вторую сигарету из моей пачки, — продолжай!

— Потом он спросил, что мне нравится, как я провожу свободное время. Я ответил то же, что и тебе, только еще про рыбалку вспомнил, мол читать люблю, по лесу гулять и в походы ходить. Он начал было рассказывать, как был в походе с министром, потом про МИСиС. Да хорош так курить, как будто всю родню схоронил в один день! — не выдержал я, — что такого случилось-то⁈ Ну, подсел мужик, познакомились, поговорили и разошлись. Ты меня сюда за этим и звал, вроде?

— Ты весь ваш разговор мне рассказал, до самого конца? — казалось, что вместе с шотландским виски в лорда вливается запасное хладнокровие.

— Нет. Он посоветовал мне сходить в поход, и предположил, что у меня дар находить и рассказывать. И визитку дал вот, сказал, эти мне с походом все помогут организовать. Панова, кстати, знает, сам говорил. Ну, писателя, который про «Тайный город» серию написал, — я выложил визитку, которую еще в библиотеке убрал во внутренний карман.

— Да, насчет «рассказывать» — сомнений никаких, трепло ты то еще, — лорд покачал в стакане виски, но пить не стал, — а теперь слушай внимательно. Этот, — он сделал паузу и неприметно оглянулся, вроде как разминая шею, — крепкий старик создал клуб. Он знает всех, но крайне мало кто знает его. Та одиннадцатиминутная беседа, крайне нетипичная и рекордно долгая для него, была в прошлом году, перед выборами, с одним господином из АП.

— Аббревиатура «АП», как я понимаю, не «автобусный парк» означает?, — влез я с уточнением.

— Не тупи, тебе не идет, — с каждой фразой Серега становился все собранней, — и вот тут я привожу тебя, и Шеф вдруг проникается интересом к Булгакову. И тратит полчаса своего времени. Его помощники орали в телефоны так, что у них эмаль на зубах трескалась, кажется — видимо, встречи переносили. Впервые за те шесть лет, что я в клубе и знаю сам, а не по рассказам, у Второва так поехал график. Это, повторюсь, нетипично, поэтому привлекает внимание и вызывает вопросы. Лишние вопросы.

Я молчал. Вот тебе и зацепились языками с дедушкой в библиотеке.

— Помимо прочего, он наследник тех самых Второвых, которые сибирские торговцы и промышленники: золото, недвижимость, очень много всего интересного. Нам про них лекции читали.

— В Оксфорде? — опять не удержался я.

— Нет, ля, в институте Сербского! Соберись, Дим! — видимо, хладнокровие всосалось в организм Ланевского не полностью, — конечно в Оксфорде. А там не так много лекций про русских, если что. И фигур, равных по масштабу старику Моргану, в мире тоже считанные единицы. С одной из них ты сегодня выпивал, поздравляю.

Цензурные мысли в голове внезапно закончились, ирония с сарказмом тоже куда-то вышли, я слушал лорда молча. Резонировал с джином — мы оба молчали и пахли можжевельником.

— За эту визитку, — Серега аккуратно перевернул прямоугольник буквами вниз, — тут очень многие прямо сейчас отдали бы тебе приличные деньги. По их меркам приличные, по твоим — нет. Я представления не имею, чем ты зацепил Шефа, но будем оперировать фактами. Ты в ближайшее время пойдешь к Артему, потом скатаешься в свой поход. А как вернешься — ставлю фунт против пенни, что Второв тебя найдет. А еще мне что-то подсказывает, считай это профессиональным финансовым чутьем, что сделать единичку мы сможем раньше. Если доживем.

Мы одновременно и в полной тишине опустошили стаканы и хором подняли их вверх. В это же время скрипнул пол, и подошедший Холлифилд поставил перед нами две «наших» бутылки, ведерко со льдом и здоровенное блюдо, на котором были выложены мясная и фруктовая нарезки. Блюдо было, разумеется, наполовину черным, а наполовину белым. С его ладонями он, наверное, мог бы еще «веер» шашлыка принести, но и этого было вполне достаточно. Мы набулькали по полстакана, добавили наконец льда, отсалютовали друг другу, выпили и принялись жевать. За лорда не поручусь, а я вкуса не ощущал вовсе, хотя судя по запаху и хамон, и дыня были великолепными. Цензурные мысли по-прежнему не приходили, и, если корректно переводить реплики внутреннего скептика, получалось что-то вроде: «Абсолютное фиаско, всё пропало, мы все непременно умрем мучительной смертью в самое ближайшее время, и надо же было отдельно взятому слабо одаренному мне так влипнуть».

— А Петров? — спросил я просто чтобы хоть что-то сказать.

— Он такой же Петров, как я — Васечкин, — досадливо отмахнулся Серега, — типа куратором тут числится. Все всё понимают, служба у человека. Один-единственный оригинал за все время, что он тут находится, его только что сразу в лоб полковником назвал. Но, думаю, с той стороны проблем быть не должно. Наши безопасники тебя проверяли — после закрытия всех кредитов ты вообще почти ангел. По родне какие-то вопросы были, но тоже, вроде бы, ничего критичного. У тебя же брат младший есть, верно?

Тут язва, зубы и прочий геморрой, видимо, отразились уже на моей физиономии. Да, брат есть, он чуть старше моего Антона, и он, как говорят американцы, та еще заноза. У него два ярких таланта: нокаутирующий удар с обеих рук и полное неумение адекватно этим пользоваться. Коллегам иссиня-черного Николая Петровича там такое раздолье — представить противно.

— Но ты не переживай, — видимо, джин вовсе стер последние остатки моего покер фэйса, и лорд все понял правильно, — ты теперь можешь решить гораздо больше вопросов в свою пользу.

— С этими? — я похлопал себя по плечу, намекая на погоны, — смеешься что ли?

— Ну да, гораздо больше, но не все, — смутился Сергей, — а насколько там все плохо?

— Знаешь, есть писатель такой, Тони Парсонс, — начал я издалека.

— Конечно, знаю! У меня две книжки с автографами! — похвалился лорд.

— Так вот он писал, что если вы занимаетесь спортом, то колени у вас откажут рано или поздно. Если не занимаетесь — то они откажут внезапно. Вот это самое верное слово про братца моего. Это мина в мине на мине. Когда саданет — неизвестно, и от этого всегда некоторое напряжение и нервозность, — продолжил я.

— Так себе характеристика, — искренне, кажется, расстроился он.

— Ладно, хватит об этом. Ты давай вот что мне скажи: я хочу купить машины жене и маме. И еще перевести на маму часть своих ежемесячных выплат. Как это у вас, богатых, делается? Надо в консьерж-сервис звонить?

— Ты со своим консьерж-сервисом сидишь джин хлещешь, — Серега нацепил деловой вид, хотя, откровенно говоря, съеденная доза 48-градусного хладнокровия в нем выдавала некоторую наигранность, — пришли мне права своих женщин, номер телефона мамы и сумму. Какие нужны машины, когда и куда доставить. Есть пара дней времени?

Определенно, помимо сложностей и неясностей у богатства, пусть и нечаянного, есть свои неоспоримые плюсы.

Глава 8

Первый сон нечаянного богача. Снова сюрпризы

Ланевский рассказал мне, как принято правильно покупать машины и страховки, как бронировать отели и рестораны. Как вписаться в студенческую программу, по которой вполне реально поехать учиться в пресловутый Оксфорд. Объяснил, почему именно сейчас это вряд ли стоит делать, в современных условиях, и что в Корее, Китае и Сингапуре можно получить гораздо более актуальное образование и навыки. Да, традиции и нетворкинг — тут старушка-Британия рулит по-прежнему. Но иногда не стоит идти на поводу у традиций — они могут привести к необходимости очень неожиданного выбора. Нагляднее его личного примера и не придумаешь, конечно. А еще у него оказались знакомые в Бауманке и МГИМО, хотя, по его же словам, с моими нынешними возможностями это было совершенно неважно. Словом, очень плодотворно мы с ним поговорили до тех пор, пока не пришла пора собираться по домам. Это он как-то определил — по мне так сидели бы и дальше. Колоритные южные мужчины в бурках принесли нам охапку шампуров от площадки с мангалами — им, видимо, было горько смотреть на нас, скучавших над фруктовой нарезкой. К слову — такого мяса я никогда за всю свою жизнь не пробовал, хотя был убежден, что о шашлыках знаю вполне достаточно. Но тут были какие-то прямо коллекционные, царские — их хотелось есть безостановочно: в меру соленые и острые, в меру жирные и не в меру вкусные. Подкованный лорд рассказал, где именно в столице эти чудо-мастера держат свой ресторанчик, и что туда можно подъехать на неделе, но столик лучше заказывать сильно заранее. Он вообще оказался для начинающего меня незаменимым советчиком и проводником по миру богатых. Много всего знал. Не знал только, как мне рассказать своим, что я вот-вот уеду в путешествие в одиночку.

Когда тот самый S-класс остановился возле въезда ко мне во двор, стемнело почти полностью. Попрощались с Серегой, договорившись, что я буду держать его в курсе дел. Покупки, неожиданные звонки, грядущее турне — все, как выяснилось, лучше было обсудить без спешки, чтобы не попасть в силки Даннинга и Крюгера. И я был очень рад, что случилось такое удачное знакомство. Мы за этот вечер наобщались, как одноклассники, что дружили во время учебы в школе, потом встретились на каком-то юбилее выпуска и поняли, что за многие годы так и не стали чужими и далекими друг для друга. Все те, с кем я дружил в школе, оказались далеко. Многие — уже недосягаемо далеко. Поэтому почти забытое чувство дружеского плеча, поддержки и радости от возможности поговорить «на одной волне» я воспринял очень ярко.

Двор встретил июльской жарой, которая в Москве ощущается особенно. Когда весь день солнце жарит асфальт и панельные дома, а потом наступает вечер. Ветра нет, листья на деревьях не шелохнутся. Накопленное за день тепло перемешивается с запахами города, и это густое варево заполняет все свободное пространство. На нижних этажах кто-то готовил ужин, судя по всему котлеты. И сжег лук, поэтому мимо этого подъезда хотелось пройти быстро и не дыша. Из открытого окна третьего этажа в следующем подъезде разорялся телевизор. Там жила старушка, почти глухая, но не чуждая прекрасного — она регулярно смотрела и слушала все многочисленные вокальные конкурсы и концерты по всем федеральным каналам. Половина двора была вынуждена, хотя скорее — обречена делить с ней восторги и печали конкурсантов и жюри. Многие открыто выражали несогласие с оценками или осуждали решения — преимущественно матом. Да, бывают такие районы в столице, о которых не пели Визбор и Окуджава. Про них обычно поют, вернее, говорят гадости вслух под ритмичный кач рэперы средних лет.

На лавочках возле клумбы собрались завсегдатаи, громко и энергично обсуждая что-то крайне важное. Иногда сбиваясь на подпеть звездам из бабкиного окна. На случай, если сегодняшний репертуар будет им не по вкусу — с собой была приготовлена колонка, на которую из телефонов раздавали бессмертную классику: Круга, Мираж, Кар-мэн. Стальные люди: столько пить каждую пятницу, и в снег, и в зной — это сколько же здоровья надо иметь?

В моем подъезде привычно пахло сырым старым подвалом и свежими листовками, набитыми в почтовые ящики с каким-то нечеловеческим энтузиазмом. Лифт, замененный в прошлом году по программе «Помоги главе управы купить новый BMW», гнусавым женским голосом сообщил: «Первый этаж». Холодный свет диодных ламп в нем регулярно напоминал мне о прозекторской. На моем этаже было тихо и темно, но стоило выйти — как вспыхнула дежурная лампочка на площадке, яркая, как ксеноновая фара. Я открыл дверь своим ключом, разулся, зашел в ванную. Судя по хаотично расположенным кроссовкам, Антон дома. Душ, зубная щетка — и я в нашей комнате. Аня давно спит, обняв медведя. Надя тоже спит, но стоит мне лечь рядом — сонным голосом спрашивает:

— Джин? — это ее суперсила, она всегда знает, что именно я пил. Пользы от этого никогда не замечал, но на моей памяти она не ошиблась ни разу. Чудо-женщина.

— Да, Алладин, это я, — да, шутки после такого насыщенного дня выходили уже не очень.

— Как посидели? — это вопрос впроброс, просто чтобы сразу не заснуть, видимо.

— Хорошо, продуктивно. Спи, завтра все расскажу, — прошептал я на ухо жене и чмокнул ее в щеку. Она заснула мгновенно, как человек с чистой совестью или смертельно уставший.

Сон навалился сразу, едва голова коснулась подушки. В этом сне я бежал по таежному лесу с дипломом Оксфорда в руках от Николая Петровича, который чуждо смотрелся в тайге в своем летнем кэжуале. Хотя я с дипломом наперевес тоже вряд ли украшал пейзаж. Мы бежали вдоль потрясающей красоты озера с берегами, поросшими кедрачом. Чуть дальше уходила направо какая-то горная гряда, не сказать, чтобы очень высокая, но даже глядя отсюда лезть наверх почему-то не хотелось. В озере плеснула хвостом явно крупная рыба.

Как часто бывает в снах, особенно после чего-нибудь горячительного, сюжет и картинка менялись мгновенно. В этот раз картинка осталась, но пропали полковник за спиной и диплом у меня из рук. Я шел вдоль берега, глубоко вминая мох и удивляясь, как это до сих пор еще не промочил ноги? Впереди из-за невысокого, но какого-то разлапистого кедра показалась протока, уходящая в сторону предгорья. Вода в ней бежала быстро, с шумом и завихрениями на поверхности, которые бывают, когда на дне полно камней. Несколько шагов по берегу от озера, против течения — и передо мной ровная площадка со старым, выложенным камнями, кострищем и странной избушкой за ним. На таежный балок или охотничью избу было не похоже. Будто кто-то вырыл землянку, поставил сверху 3–4 венца и накрыл двускатной крышей. Дверь, высотой от силы метра в полтора, открылась, и из избушки вышли импозантный нотариус, а за ним — Михаил Иванович Второв.

Я поднял голову, глядя на горный хребет. Возле одной из скал что-то поблескивало, и я был полностью уверен, что это разбитое стекло в кабине самолета. Но что тут делал самолет — не знал. Хотя где находится это «тут» я тоже не имел ни малейшего представления. Опустив глаза, заметил, что нотариуса и мощного старика уже не было. «Видимо, пошли на рыбалку» — выдал неожиданный вывод спящий мозг. Зато следом за ними из избы вылезал какой-то шаман. Самый натуральный, в мягких сапогах из камуса, и кухлянке, украшенной бусами и перьями. За собой он вытащил из избушки бубен, на котором я разглядел силуэт медведя, лодку и, почему-то снова самолет. В руке шамана образовалась бедренная кость, вероятно, оленья, которой он и зарядил в свой расписной инструмент. Раздался низкий гул — и все исчезло.

Я сидел за массивным столом напротив хозяина кабинета. Судя по виду из окна на церковь с темными куполами, за которой маячила Сталинская высотка, мы были в столице, причем на Таганской площади. Я же как раз туда собирался в самое ближайшее время. Кабинет был небольшой, но очень насыщенный деталями, аж глаза разбегались. На столе рядом с тонким монитором лежал странной формы череп — вроде похож на человеческий, но больше раза в полтора. Челюсти и надбровные дуги выступали очень сильно, лоб наоборот был низкий, а затылок скошенный. То ли слабоумный гигант-рахит, то ли снежный человек. На стене справа висело фото в рамке, крупное, с газетный лист размером. На нем была пришвартованная у пирса яхта, стояли радостные люди, и на на каком-то подъемнике висел, вероятно, скат-манта. Веревки опутывали крылья и хвост, поднимая тушу над настилом. Жуткая морда лежала на краю пирса, пасть была раскрыта какими-то распорками. Почти в ней самой и стояли те самые веселые рыбаки. Пятеро. И было место еще для парочки. С запасом, со всех сторон, и сверху тоже. Надо непременно узнать, откуда фото — если в тех краях такое водится, то я там даже на берег не выйду, не то, что на яхте. И плевать, что манты едят только планктон. Лица нескольких счастливых рыболовов были явно знакомыми.

Еще один поворот калейдоскопа. Ну, или это я во сне повернулся на другой бок, не знаю, но картинка опять поменялась. Вокруг была то ли степь, то ли пустыня. Росли редкие деревья, почти рядом торчала какая-то темная скала. Ну, то есть гранит или какой-то иной камень, я в минералах не силен, пер из-под ног прямо к небу, на котором висело огромное и очень горячее солнце. Над песком плыло марево, так что в температуре сомнений не было — жара адская. Откуда-то сверху раздался вскрик. Голос женский. Я задрал голову. Рядом с вершиной кто-то болтался, зацепившись за выступ скалы одной рукой. Отсюда не было видно, сколько пальцев продолжают удерживать вес тела, все пять или уже меньше. Я рванул к скале, оставив позади оседать песок и пыль. Фигурка наверху меняла очертания. На ее месте так бы каждый поступил — прижаться к камню всем, чем можно и нельзя: ногти, щека, зубы, подушечки пальцев, даже веки глаз — только бы не упасть. Но тут крик повторился, причем не оставляя сомнений: сперва резкий, короткий, а за ним — долгий, на одной ноте, рвущий нервы, голосовые связки и барабанные перепонки. Такой обычно обрывается глухим ударом о землю. Я бежал, почти не касаясь земли, и скала была уже рядом. На набранной скорости я взлетел бегом на отвесную стену метра на полтора минимум и резко оттолкнулся от нее дальше вверх, пытаясь сохранить остатки разгона. Руки развел как можно шире. Летел, как баклан рядом с поднятым из воды тралом — кверху лапами. Ну, или просто как баклан. Но при всей гуманитарности склада ума мне повезло рассчитать все верно. Ну — как повезло? Метров с двадцати тело прилетело точно в меня. Ну, то есть я смог прервать затяжной прыжок. Вернее, свободный полет.

Если кто не учил в детстве физику (как я), — то туловище, весящее сколько-то, набрало какую-то скорость за очень короткое время и рухнуло на парящего меня так, как будто мне в грудь пришла электричка. После этого мы вместе с телом пролетели отведенную дистанцию до поверхности планеты. Которая финально отругала того, кто не знает физику, ласковым таранным ударом. Всей планетой. В спину. Мне.

Я проснулся. Ну, как это бывает: во сне умер — наяву проснулся. Кто-то начинает разматывать бесконечный клубок образов и параллелей из сновидения, кто-то — молиться. Я пошел в душ. Зарядка, и чередование горячей и холодной воды, кто бы что не говорил, все-таки лучшее средство проснуться и наплевать на то, что было вчера и на то, что снилось всю ночь. Помогло и в этот раз.

Взгляд на часы — половина девятого. Запрос к памяти — суббота. Я дома, суббота, раннее утро — что нужно делать? Правильно, блины. Два яйца, стакан теплого молока, сахар, соль, семь столовых ложек муки «с горкой» и «плеснуть кипяточку» — рецепту меня научила покойная бабушка. Никогда не подводил. Жена пробовала спорить, мол необходимо добавить цедру, мускатный орех, ванильный сахар, карамельный сироп и прочие хрен с лимоном. Но тут я — кремень. Потом — мажьте, чего хотите. А мои блины универсальные — хоть к шоколадной пасте, хоть к семге. Их я и затеял. Когда проснулась Надя, на столе под полотенцем уже ждала горка блинов, в заварочном чайнике была готова нужной консистенции заварка, а я допекал последние. Идеальная картина для утра. Но не для моей жены.

Бывает, что люди просыпаются в благостном расположении духа. Любят весь мир вокруг и себя в нем. Рады и открыты будущему, и оно чаще всего отвечает им взаимностью. Вокруг них с самого утра все самое лучшее, доброе и хорошее: супруги, дети, погода и вид за окном. Это обычно бывает в книгах или в кино.

Надя с прической домовенка Кузи в самом начале его биографии вошла в кухню, как немцы в Польшу — мгновенно и бескомпромиссно.

— Опять сахару недоложил, — оставаясь в роли оккупанта, буркнула она. Мы, гуманитарии, подобное проходили и в истории, и в литературе: «ты виноват лишь в том, что, ой, всё!». Поэтому я, как муж со стажем, молчал, как рыба об лед.

— Лимону добавил? — эмоции искали выхода из еще спящей жены, как дрожжи из школьной канализации. Будь я физиком — наверняка нашел бы более романтичное и непонятное сравнение, с использованием квантов, фотонов и прочей темной материи.

— Да. Доброе утро, родная. Приходи, есть о чем поговорить, — моему голосу позавидовал бы самый лучший улей, а то и вся пасека сразу — чистый мед.

Надя ушла в душ, бросив через плечо, что не те тарелки не на том столе не так стоят. В эти моменты искренне радуюсь за нее, что я на четверть белорус — они рекордсмены по долготерпению. Об этом даже анекдоты есть. Был бы какой-нибудь кабардой — давно убил бы. Хотя, скорее, просто никогда бы не пошел с ней в ЗАГС.

Пока она плескалась, из комнаты выполз еще один Кузя: растрепанная и заспанная Аня подкралась как привидение, совершенно бесшумно, и обняла меня за ногу. Помню, как она сделала это впервые. Я тогда чудом остановил сковородку в паре сантиметров от светлой головы. Нельзя так пугать по утрам отцов-кулинаров.

— Доброе утро, пап! А сметана есть? — уточняющие вопросы по утрам я люблю гораздо больше огульной критики.

— Конечно, солнышко. И с сахарком. И с вареньем. Сейчас мама выйдет — почистишь зубы, умоешься, и приходи проверять.

— Дай! — это наш с дочерью секретный секрет. Ей было года три, когда я научил ее переворачивать блины подбрасыванием. С тех пор нас за это ругает мама, когда видит. Потому что сама так не умеет. И блины с тех пор приходится жарить на двух сковородах: одна «взрослая» чугунная, а вторая — тонкая, импортная, щадящего диаметра. Аня влезла на пододвинутую табуретку, со знанием дела резко потрясла сковородку в горизонтальной плоскости, а затем сделала отточенное круговое движение в плоскости вертикальной. Блин, совершив нужный переворот, улегся румяной стороной вверх. Пара легких движений детской кисти — и он лежит идеально по центру сковороды. Донельзя довольный и гордый собою ребенок с широкой улыбкой на заспанном, неумытом еще лице сползает с табуретки. Ради этого можно многое потерпеть, да.

Внезапно зазвонил телефон. На экране высветилось: «Мама». Неожиданно. Обычно мама пишет в мессенджере два-три раза в неделю, причем почти всегда сообщение начинается с пометки: «часто пересылаемое». Такие я, каюсь, не открываю, отвечая «пальцем вверх» или «сердечком». А тут — суббота, девятый час и звонок. Нам, интровертам с богатой фантазией, такое решительно противопоказано.

— Дима! Мне в дверь звонят мошенники! Они говорят, что я выиграла машину, и нужно спуститься вниз и где-то расписаться! — мама частила так, что все пулеметы завидовали черной завистью. Обычно она говорила значительно медленнее, используя вводные и междометия. Видимо, была и вправду взволнована.

— Дима, помнишь, одиннадцать лет назад мне звонили, и говорили, что я выиграла Ладу Калину синего цвета? Ты еще тогда кому-то позвонил, и их всех арестовали? Кому ты звонил? Они освободились и пришли мне отомстить! — а я-то думал, в кого у меня такая богатая фантазия и хорошая память? Вот вам, пожалуйста!

— Дима, Петя спит, я боюсь его будить, он поздно пришел, — продолжала мама, явно не планируя брать паузу даже чтобы перевести дыхание. Надо было спасать. Ситуацию, ее и меня.

— Поздно или недавно? — пробно забросил я якорь в поток маминого сознания.

— Недавно. В начале седьмого. Что делать, Дима? — вроде клюнуло, но так просто остановить маму было невозможно. Как там было в песне Наива — «инерция — страшная вещь»?

— Петьку не буди. Людям открой дверь. Спустись к подъезду. Получи ключи от машины. Распишись, где скажут. И поднимись обратно. Если хочешь — можешь говорить со мной в это время, я никуда не спешу пока, — от моего голоса заскучал бы даже метроном.

— Дима, это же жулики! — уверенности уже меньше, мы на правильном пути.

— Нет. Это мой подарок. Иди и получи. Потом позвонишь. — если истерику нельзя возглавить — ее пора прекращать. В трубке что-то икнуло, булькнуло и звякнуло ключами. Уверенный голос поздоровался с мамой, пожелал доброго утра и пригласил пойти посмотреть новую машину. Я с тревогой ждал звуков «Ах» и падающего тела, но их не прозвучало. Вызов прервался.

Надо, видимо, набрать Сереге. Он же вчера про пару дней говорил что-то? Я посмотрел на экран. Там были значки непрочитанных сообщений в мессенджере. На сердце затяжелело. Я макнул свернутый блин в сметану. Никогда себе такого не позволяю — обычно начинаю завтракать, когда семья собралась за столом. Ну, дамская ее часть, точнее. Антона по утрам к столу ждать — до обеда не жравши остаться. Сообщения оказались от абонентов «Лорд» и «номер не определен». Я начал с последнего. Хорошо, успел блин навернуть — а то что-то аппетит пропал. Текст сообщал мне: «Дмитрий Михайлович, просьба позвонить мне по данному номеру. Петров.». Молодец, полковник. Когда научусь звонить на «номер не определен» — тогда и пообщаемся. Я свернул и макнул в сметану второй блин. Ломать стереотипы — так все сразу.

Второе сообщение, от Сереги, было следующим: «Машины будут к утру, поступления на счет начнутся с 5 августа, страховки в бардачке». Лаконично. Время доставки сообщения — половина второго. Тяжкая жизнь у финансовых поверенных, или как их там правильно называют?

На кухню вошли девочки, расселись и принялись уничтожать блины. Я был несказанно благодарен им за тишину — мысли в голове колотились, как рыбы в тазу. Беспорядочно, но крайне энергично. В это время позвонили уже в дверь. Четыре недоуменных глаза над торчащими изо рта блинами как бы спрашивали: «Папа, что это?». Папа пошел открывать дверь, тяготясь самыми черными предчувствиями.

На пороге стоял подтянутый молодой человек в костюме и при галстуке. В субботу в десятом часу утра в рабочем районе на окраине столицы без когнитивного диссонанса такого, думаю, можно увидеть только в морге, лежачего. Этот же был вертикальный и буквально исходил энергией:

— Дмитрий Михайлович? Доброе утро! Когда будет удобно принять автомобиль? — мой давешний утренний сладкий тон по сравнению с его профессиональным проигрывал всухую.

— Где? — это все, что смог родить мой ум, разогретый всего двумя блинами.

— Внизу, прямо у подъезда. Надежда Сергеевна сможет выйти? Будет лучше, если документы она подпишет лично, — не снижал оборотов тип в галстуке.

Надежда Сергеевна, босая и с полотенцем на голове, стояла в шаге от меня, за стеночкой, но энергичному была не видна. Наверное, к лучшему. Я и сам никогда не видел у нее такого размаха глаз и рта одновременно. Вспомнив вчерашние заветы Ланевского, выдал монотонным скучающим голосом:

— Мы с Надеждой Сергеевной будем в течение четверти часа, спасибо, — и потянул дверь на себя. Закрывая, я слышал, как он рванул вниз по ступенькам, игнорируя лифт.

Закрыв дверь, я развернулся. «Час расплаты» — почему-то пробурчал внутренний скептик.

— Ди-и-има-а-а? — с непередаваемой эмоцией протянула жена. Тут было все: испуг, раздражение и даже угроза.

— Девочки, одеваемся и через 10 минут спускаемся. Внизу все объясню, — и проследовал мимо обеих Кузь в ночнушках в комнату, потому что встречать курьера в трусах — это одно, а принимать автомобиль — вообще другое. А положение, как известно, обязывает.

Девчонки превзошли сами себя. Я вышел из комнаты глотнуть чаю, они наперегонки летели мне навстречу. Через пару минут я выхожу из кухни — стоят княгиня с княжной, и не менее. Волосы уложены, на одежде — ни складочки, и даже губы чуть поджаты почти одинаково. Я сунул ноги в кроссовки и вышел на площадку, поманив их за собой.

После темного подъезда двор казался райским садом — слепило глаза и хотелось уйти обратно в тень. По крайней мере мне. Девчата чуть не сбили меня с ног в дверном проеме, вихрями рванувшись наружу. Я моргнул, пытаясь привыкнуть к яркому свету. Прямо перед подъездом стоял ярко-синий GLC, перевязанный крест-накрест алым атласным бантом. Я моргнул еще два раза подряд. Не помогло. Двор, бант, машина и две остолбенелые фигуры, большая и маленькая, никуда не делись. К большой фигуре подходил давешний тип в костюме, с кожаной папкой в руках, видимо, пытаясь поздравить и сообщить что-то важное и нужное. Но, судя по лицам моих девочек— говорить там пока было не с кем. Попытка запустить оценочную реакцию повесила системы обеим, притом наглухо.

Глава 9

Трудные разговоры. Попасть в книжку наяву

Как и следовало ожидать, первой «отмерла» Анюта. Детский мозг вообще очень гибкая и адаптивная штука. Поэтому уже через несколько секунд она бросилась нарезать круги вокруг машины с восторженными криками. Парень в галстуке понял, что с Надей пока не поговорить и сосредоточился на дочери.

— Как тебя зовут, принцесса? — спросил он, как учили на тренингах: ласково, доброжелательно и с почти настоящим интересом.

— Я Аня. Только я не принцесса, а княжна! Принцессы в мультиках и за границей, а у нас только княжны и царевны, — терпеливо и обстоятельно, как умеют только пятилетние дети, ответила дочка.

— Прошу простить меня, княжна, меня не предупредили о Вашем титуле, — и он почтительно поклонился. Прилично их дрессируют, однако. И район его не смущает почти — как по-писанному работает, настоящий профи. Аня изобразила на лице что-то, напоминающее: «Я Вас на первый раз прощаю, сударь, но потом непременно велю отрубить голову». Мимика у нее значительно богаче моей, реплика считывалась без слов.

— Какого цвета трон предпочтете, милая княжна?, — не выходя из роли продолжил мастер продаж. Анна задумчиво посмотрела в салон машины — там стояло детское кресло, точно подходящее ей по возрасту. Его покрытие было с синими, в цвет кузова, элементами. Прямо посередине спинки сияла вышитая фирменная звезда, делая стандартное детское кресло дороже раз в пять.

Энергичный подал дочери руку, приглашая следовать за ним. Дочь обернулась, дождалась моего кивка (ну а как же, учим помаленьку), взялась за продажную ладонь и пошла за менеджером, который продолжал что-то ей рассказывать.

Я подошел к Наде и дотронулся до ее плеча. Она подскочила, как будто вместо моей руки почувствовала нежное прикосновение высоковольтных проводов. В глазах у нее стояли слезы, но явно не с тоски-печали. Она крепко обняла меня, поцеловала в щеку и прошептала: «А как с цветом-то угадал!». Блины были отомщены. И тут вскрикнула Аня.

Оказалось, что прямо за подарочной машиной был припаркован черный микроавтобус той же марки. Энергичный открыл задние двери и предоставил дочери на выбор пять совершенно одинаковых детских кресел, отличавшихся лишь цветами и деталями отделки. Выбрать между зеленым, лиловым, синим, розовым и апельсиновым было выше пятилетних сил. Я чуть подтолкнул Надю — дочку надо выручать, а я тут советчик никакой. В мои годы вообще таких кресел не было. И цветовая гамма для меня роли никогда не играла — главное, чтобы крепко и немарко. Нас так с детства учили.

— Э, на! А где моя машина, а⁈ — раздалось от подъезда. Это вышел сосед с пятого этажа, тот, что вчера попался навстречу с полторашками пива. Казалось, что каждая из них отчетливо была видна на его лице. По одной под глазами и две под подбородком. Вторым. Я припомнил, что, кажется, вчера заходил в подъезд мимо его вчернь тонированной узбекской Шевроле, которой он страшно гордился.

— Уважаемый, Ваш автомобиль мы переставили к соседнему подъезду, вот он, через четыре машины, пойдемте, я покажу, — энергичный возник натурально из ниоткуда. Только что журчал девчатам что-то про то, что означают цвета с точки зрения психологии — и вот уже тут. Профессионал, надо будет ему благодарность какую-то написать. Или как это принято? У Серёги спрошу.

— Чо значит «переставили», ты⁈ С какого, нах⁈ Убрал это ведро и вернул мою машину сюда, пи… — фразу он недоговорил. И так уже лишку сказано. В процессе самораспаления, который обязательно предваряет скандал, мордобой и поножовщину у людей определенного склада, сосед спустился с крыльца, подошел к энергичному и схватил его левой рукой за галстук. Мизинец у него не сгибался: то ли сломан и сросся неудачно, то ли это какой-то пацанский шик — взять оппонента за манишку, оттопырив мизинчик.

Не дав соседу договорить, что он там думал, я подошел сбоку почти вплотную, взял его левой же рукой за гостеприимно торчащий палец и резко вывернул кисть за спину. От такого обращения он едва не боднул менеджера в грудь — росточком был пониже, хоть и значительно шире. Правой рукой, раскрытой ладонью, я прихватил его за голову. Ну, из одежды на нем были только шлепанцы и засаленные шорты, и ничего из этого трогать не хотелось. Получилось удачно: пальцы захватили угол рта, нос, веко и ухо. Наверное, вид у него с той стороны был так себе — как у инопланетного таракана из первой части «Людей в черном», когда тот поправлял на себе сползающий человеческий облик. Я развернул соседа в сторону крыльца, наклонился к свободному уху и негромко сказал требуемое, и наконец-то сообразное ситуации. Команда, маршрут и темп выполнения, если вкратце. Три слова. И говорил я, похоже, тем самым скучным тоном, к которому за два дня стал уже немного привыкать. Для лучшего понимания еще и ускорения придал, в заломленную руку.

Чудом сохраняя шлепанцы, сосед досеменил до крыльца, взлетел на три ступеньки и стал тыкать правой рукой в кнопки домофона. Левую так и держал за спиной. Заклинило его, что ли?

Развернувшись, я увидел испуг на лице жены, восторг в глазах дочери и причудливую смесь того и другого во взгляде менеджера. Сам же пошел перегружать выбранное апельсиновое детское кресло как ни в чем не бывало — типа у нас на районе так принято, не берите в голову. Надя подписала бумаги, получила документы в изящном портмоне под цвет машины и ключ с брелочком-звездой. Надо будет снять, наверное, а то что-то уж слишком много одного и того же логотипа. Хотя, сама решит. С менеджером распрощались, как с другом семьи — Аня на нем почти повисла, когда он подарил ей такую же машину, «как у мамы», только в масштабе 1:18, Надя смеялась над шутками, я взял визитку и крепко пожал руку.

Дома Анюта вооружилась ножницами и занялась распаковкой новой игрушки. Надя раскладывала по местам документы, не выпуская из рук ключа. А я сел у окна на кухне, откуда была видна обновка, и взялся за остывший чай. Сосед вышел из подъезда, осмотрелся и теперь ходил вокруг своей узбекской ласточки, видимо, пытаясь найти хоть одну новую царапину. Почему-то я был уверен, что не найдет. А еще я был уверен, что сегодня надо доехать до Головина на Таганку. И переехать отсюда в ближайшие пару дней. Просто убежден был.

Надя тихонько села рядом, взялась было за чай, но отставила — холодный не любила категорически.

— За машину теперь волнуюсь, — как-то виновато сказала она.

— Хорошая собака, дорогая, — я ответил невпопад внезапно всплывшей строчкой из двусмысленного стихотворения и песни. Старик Фрейд наверняка нашел бы, что мне сказать по поводу того, насколько неожиданно и внезапно возникают в памяти те или иные образы, и почему это происходит. Но я не был настроен поутру на психоанализ. И вообще с сомнением относился к знаменитому австрийцу. Отчасти потому, что знал про его увлечения психоактивными веществами. И еще потому, что не был уверен, что именно мою психику надо анализировать методами сына торговца сукном и шерстью Яши Фройда и Малки Натанзон из Одессы.

— Чего это собака-то? Хорошая машина, — обиделась Надя.

— Да это стишок такой был, как семья дачу купила, потом собаку, чтобы ту дачу охранять. Взяли пса подороже, поэтому переживали потом: «Хорошая собака, дорогая. Ведь украдут же, ясно дураку! Не спит собака — дачу охраняет, и я не сплю — собаку стерегу.». Всё как у нас, — задумчиво проговорил я.

— Этот с пятого этажа поцарапать может, — сбить жену с темы бывает крайне сложно, — или колесо проколоть.

— Этого с пятого этажа тоже можно поцарапать или проколоть, — я не знал, как подойти к главному, думал о другом, поэтому продолжал говорить задумчиво и, что называется, не в кассу.

— А он тогда вообще подожжёт ее!, — обожаю женскую манеру из всех возможных и невозможных вариантов развития событий выбирать самые страшные.

— Тогда мы его самого сожжём. Меня посадят, а тебя с детьми выселят за 101 километр. Квартиры опечатают, а все деньги отнимут, — попробовал я играть по ее правилам.

— Ну что за глупости ты говоришь⁈ Ничего умнее не мог придумать? — возмутилась Надя. Видимо, озвучивать дурацкие сценарии можно только до какого-то предела, или только девочкам. До сих пор не понимаю, как это работает.

— Надь, смотри, — я отставил кружку и взял в руки ладонь жены, — работать тебе больше не нужно. Ипотеки нет. На ремонт и учебу Антона деньги есть. Ане в школу только через год. И пойти в эту школу она может в любом городе мира. У тебя под окнами новая классная машина, — продолжал я. Если чередовать очевидные вещи с неочевидными, то они все воспринимаются чистой правдой. Так устроен мозг, а продажники и политики этим просто пользуются. Руку Надя не убрала и начала чуть кивать в такт моим словам, а при упоминании машины даже улыбнулась. Пора!

— Нам незачем оставаться в этой квартире. Понятно, что в новой ремонт быстро не сделают, но месяца за два — точно управятся. Жить там будет посвободнее, воздух свежий, квартал новый, люди получше, — я кивнул в окно. Там сосед стоял в кругу похожих на него граждан и что-то эмоционально вещал, временами тыкая пальцем в Надину машину. Хорошо хоть менеджер согласился снять бант и забрать его с собой. Только красной тряпки местным аборигенам сейчас и не хватало, — но когда мы выбирали ту квартиру, у нас было всего меньше: и денег, и детей, и времени. Сейчас комплект полный — всего хватает. Давай вечером съездим в тот район, что между парком и каналом, где таун-хаусы и частные дома. И еще в Куркино — там красиво. Хорошо?

— Но там же… — и логика предсказуемо загнала Надюху в угол. По идее, надо бы возмутиться, что там очень дорого, но это уже вроде и не аргумент. Главное, чтобы не начала спорить в своей любимой манере — вообще без аргументации, на одних эмоциях. Тут я теряться начну.

— И в Новогорск заедем обязательно. Прокатишь на новой тачке? — да, манипуляция и, возможно, нечестная игра. Но результат должен был перевесить все эти условности.

— А как оттуда Антон будет ездить в институт и Аня в школу? — то есть про переезд мы уже не спорим. И это хорошо.

— Антоха взрослый парень, может пожить самостоятельно, здесь, — я обвел кухню руками. Этот момент был проходной. Покажите мне мать, которая слету согласится, что деточка выросла? — а Ане найдем лучшую школу там, на новом месте.

— Вот еще один он будет жить! Он же ни приготовить, ни убраться нормально не может!

— Решим. Домработницу и водителя мы, если надо, точно потянем, — уверенно отрубил я.

Надя встала и шагнула к той части кухонного гарнитура, где стояла кофеварка. По пути снова задев меня коленкой.

— И кухня наконец-то будет большая, а не то, что этот шкаф-купе, — это был контрольный выстрел, и я его сознательно откладывал на финал. Размер кухни — больная тема для жены, и один из тех самых эмоциональных аргументов, которые обеспечивали ей победу в любом споре. Фразой «и вообще, когда у нас будет большая кухня⁈» она ставила окончательную жирную точку в любом разговоре: пришел ли я поздно, заработал ли мало, дети ли плохо себя вели. Получите ответную бандероль. Надя молча кивнула, колдуя над кофейником.

— Я сегодня встречаюсь с одним человеком, вчера рекомендовали. Кстати, про поступление — на следующей неделе будет список вузов и направлений, посмотришь с Антоном, выберешь что-то подходящее. Оксфорды, Кембриджи и прочие Манчестеры сейчас вообще не советуют. Туда-то он улетит, а вот насчет обратно — всякое случалось, — я вкратце рассказал историю Ланевского, без лишней конкретики, но эмоционально. Надя прониклась и даже возмущенно фыркала в нужных местах. — поэтому лучше выбирать с прицелом на Азию, это на ближайшие лет 20–30 самое перспективное направление.

Жена села рядом с дымящейся чашкой кофе и выглянула в окно. Сосед с группой поддержки переместился на лавку возле клумбы, обставившись пивными бутылками и пакетами всякого джанка. Как по заказу, наглядно демонстрируя отрицательные качества локации, специфичный контингент и отсутствие перспектив. Нет, ну, наверное, многих все вполне устраивало. Но по лицу жены было ясно, что не ее. Видеть возле клумбы Антона с бутылкой и чипсами она была точно не готова. Нужно было продолжать.

— Я тебя познакомлю с моим банкиром, вполне приличный парень оказался. Он и про обучение расскажет, и с покупкой дома поможет, если что. Мне нужно будет недели на три уехать, как только мы переедем. А когда вернусь — полетим путешествовать. Надолго. Надо только будет маршрут продумать, а то мы так много где не бывали.

Кофе и мой монотонный голос, казалось, сотворили чудо из тех, что в жизни даются лишь дважды, как зубы. Надя внимательно посмотрела на меня и снова кивнула. И тут опять зазвонил телефон. «Мама», — сообщил экран.

— Дима! Спасибо! Какая чудесная машина! Мне Миша все объяснил, я даже проехала несколько раз вокруг дома сама! Там такая штучка есть, ты не поверишь! — перебить маму в таком состоянии вряд ли сможет даже система залпового огня. Поэтому я молча слушал, не имея представления, ни кто такой Миша, ни что за штучка там у него есть. До этого мама ездила на отечественном автопроме, «семерка» осталась еще от отца. Поэтому удивить ее могло все, что угодно, включая электростеклоподъёмник.

— Она уже с номерами, Дима, и даже в ГАИ ехать не надо! И налоги, Миша сказал, вперед на пять лет уже оплачены! Там даже Радио Ретро есть! — нашему человеку старой закалки, такому, как моя мама, для счастья надо немного. Минимум внимания государственных органов и служб и немного музыки для души. И чтобы бесплатно, — только вот в страховку Петя не вписан почему-то.

— Петя в страховку не вписан, потому что машина это твоя, а не Петина. И ездить на ней будет не Петя, а ты, — не выдержав, влез я в поток сознания.

— Чойта не буду-то? — раздался голос брата, в котором было слышно сразу все: и бессонная бурная ночь, и раннее пробуждение, и юношеский максимализм, и пролетарская ненависть. А мама любит включать громкую связь, не предупреждая. Вроде, чтобы потом не пересказывать разговор, и потому что в любом случае с нее взятки гладки.

— Ну, во-первых, потому что ты спохмела капитально, судя по голосу. Во-вторых, потому что это малолитражный французский автомобиль для пенсионеров. И в-третьих потому, что подарил я его маме. Она учила тебя в чужие игрушки не играть? — вот тут бы Зяма Фрейд и прочие Юнги с Адлерами начали бы мне рассказывать про личные границы, деликатность, такт и прочую психическую муру. И про то, что злюсь я на братика потому, что мне кажется, что его родители любили больше, чем меня. А я бы их всех послал… в Венскую филармонию. Потому что совершенно уверен, что родители своих детей любят или не любят одинаково. И то, что один вырастает работящим и терпеливым, а второй ждет, когда в клювик все упадет само, и сильно возмущается, если не падает или падает, но не то, больше зависит от ребенка, чем от родителя. Особенно, если ребеночку больше четверти века от роду.

— А мне чо, пешком ходить? — не унимался младший.

— Можешь на автобусе кататься. На лыжах тоже. А можешь починить в конце концов «семерку» и забрать ее себе. Подварить пороги и разобраться с проводкой не так сложно, — это был вечный разговор. Когда что-то нужно было сделать, родители говорили нам. Петя всегда воодушевленно соглашался: «да, конечно, обязательно!». И ничего не делал. Дима молча шел делать и за себя, и за Петю. Видимо, на четвертом десятке Диме надоело, и даже многие поколения терпеливых предков-белорусов уже ничего не могли поделать. В трубке что-то хлопнуло.

— Дима, ну зачем ты так с ним? Он обиделся. Ничего же не случится, если он покатается на машине? Я сама оформлю ему страховку, — мамы всегда любят своих детей.

— Надоело, мам. Насчет «ничего не случится» — вспомни, кто все три последние раза разбивал, мял или царапал твою «семерку»? И кто потом ее чинил, тоже вспомни. Поэтому если я узнаю, что в страховку вписан кто-то, кроме тебя — машина уедет обратно в магазин.

— А что же ему делать? — драматизм в мамином голосе нарастал. Меня это всегда смущало, печалило, еще как-то выводило из равновесия. Но, похоже, за последние сутки произошло что-то такое, от чего все-таки начали вырабатываться те самые новые нейронные цепочки. Одна из них отвечала, видимо, за то, чтобы не выходить из себя по пустякам. Вторая — за отнесение в разряд пустяков кучу того, что до этого виделось исключительно важным и неотложным.

— А что хочет, то пусть и делает. Гулять до утра и спать до обеда — пожалуйста. Драться и ночевать в ГОМе — ради Бога. Починить машину, устроиться на работу и слезть с твоей шеи — тоже вариант. Ему 25 лет, мам. Пусть думает и делает сам. Про страховку не забудь. Все, пора мне, всем привет! — я завершил вызов.

— Ты никогда так раньше с ними не говорил, Дим, — Надя смотрела на меня со смесью удивления и уважения.

— Я много чего раньше не делал, родная. А стоило бы. Вот теперь начал. И мне пока все нравится. А ты присматривай за мной и говори сразу, если что не так.

Взяв снова телефон, я набрал номер, добавленный вчера. Тот самый, за который мне могли бы дать неприлично много денег. Или уже прилично? В любом случае, ждать бестолку. Вопросы сами себя не решат. И только набрав номер я подумал, что звонить в половине одиннадцатого в субботу — просто хамство. Но сбрасывать вызов было поздно, первый гудок уже осуждающе мычал мне в ухо. Ладно, жду по правилам пятого и отключаюсь. Сразу за третьим сигналом трубка сказала чуть хриплым, но точно не заспанным голосом:

— Слушаю Вас.

— Доброе утро, Артём — ну, со своей стороны я был честен: у меня-то оно точно доброе.

— Не исключаю такой возможности, — да ладно, культурный и с юмором?

— Меня зовут Дмитрий Волков, Ваш номер мне дал Михаил Иванович.

— Да, Дмитрий, здравствуйте. Со вчерашнего вечера жду Вашего звонка. Вы, видимо, очень выдержанный человек. У Вас белорусов в роду не было? — голос оставался таким же, спокойным, низким и хрипловатым.

— Были, Артём. Мы сможем обсудить мою генеалогию при встрече? — какой-то я неожиданно деловой и прямолинейный сегодня с утра. К чему бы это?

— Разумеется. Сможете подъехать к половине первого? — не один я тут деловой.

— Да, смогу. К Вам вход со двора или со стороны улицы? — на визитке был только номер дома, а это в Москве считай что ничего не значит.

— Со двора. Там будет припаркован красный Хаммер, за ним дверь, как в трансформаторной будке. Нажмите на средний треугольник. До встречи, Дмитрий, — Артем повесил трубку. Лаконичный и ироничный. Пока мне всё нравится.

Так, до Таганки мне чуть меньше часа на метро, а до метро еще дойти надо. Времени не то чтобы впритык, но и запас небольшой. Хорошо, что уже одетый сижу. Посоветовал Наде покататься, когда Антон встанет, чтобы привыкнуть к обновке. И попросил прислать список, если нужно что-то купить — всегда так делаю. Обнял и поцеловал жену, дочку от машинки оторвать не смог, поэтому звонко чмокнул промеж бантов в макушку и вышел из квартиры.

Основательно нарядная компания у клумбы на меня никак не отреагировала. Они уже в принципе слабо реагировали на внешние раздражители. Двое так вовсе спали сидя. Нервная у них жизнь, напряженная. Скоро появятся их подруги. Половина будет с криками тащить своих по домам, а вторая половина усядется рядом. К вечеру различить можно будет только некоторых, по длине волос.

Пришло сообщение от мамы. «Дима, ты был не прав!». Раньше я перезванивал и пытался объяснить, почему прав был именно я. Потом отбивал в ответ: «Я так не считаю». А не так давно просто перестал реагировать. В меню появился значок напротив абонента «Родная». Там было следующее: «Еще раз спасибо за подарок! Поедем в центр, могу забрать, скажи где?». Был бы я параноиком — точно решил, что ревнует и хочет выследить. А так — просто улыбнулся и отбил в ответ: «Таганка, освобожусь ближе к трем, наберу».

В 12:10 я вылез из-под земли, осмотрелся и пошел в сторону бледно-зеленого дома, который был похож чем-то на торговый кнорр: невысокий, приземистый, выползающий носом на Таганскую площадь. Обойдя этот нос справа, зашел во двор. Точнее даже не двор, а какой-то узкий проулок, заставленный машинами. Я огляделся и обалдел. До этого мне встречались, конечно, Хаммеры: прожорливые чудища, которые надо было, по моему твердому убеждению, покупать вместе с автозаправочной станцией или парой бензовозов. Но то были или ×2, или коротышки ×3. Тут же стоял монстр. ×1, который, вроде, от военного Хамви отличается только отделкой салона и тем, что крепления для пулеметов на нем пустые. Огромная ярко-алая дура на зубастых колесах, кузов пикап с двойной кабиной, причем грузовой отсек пикапа закрыт каким-то модным кунгом. Судя по размерам, там могла быть ванна с джакузи. Или ракетная установка, что вероятнее. За ×1 стояла натуральная трансформаторная будка, практически незаметная на его фоне. Небрежно оштукатуренные стены, односкатная крыша, похожая на приплюснутую кепку, и дверь, явно не единожды крашеная, причем даже не валиком — кистью. Из-под вздувшейся кое-где краски проглядывали более ранние образы двери: она была и темно-красной, и синей и грязно-зеленой. Сейчас — серая. На уровне глаз — три ярко-желтых треугольника. На левом — молния с подписью: «Опасность поражения электрическим током!». На правом — со «Стой, высокое напряжение!». Центральный был вписан в красно-белый прямоугольник, по центру, для неграмотных, видимо, был нарисован скалящийся череп, пробитый молнией. Для тех, кто не понимал картинок, дублировалось буквами: «Не влезай! Убьет!». Лучше спрятать вход в тайный офис и придумать было нельзя. Я подошел и надавил прямо на череп. Раздалось негромкое гудение, дверь почти бесшумно сдвинулась в сторону, а я шагнул внутрь.

За спиной дверь закрылась с каким-то всхлипом, отрезав меня от города и солнечного света. Я думал, тут хоть лампочка какая-то есть, но нет, лишь непроглядная темнота. Причем, судя по тому, что машин и других звуков столицы слышно не было — тут и звукоизоляция была, притом отличная. Вдруг будка чуть вздрогнула и поехала под землю вместе со мной. Это было, деликатно говоря, крайне неожиданно. За стены я не схватился только потому, что движение было ровным, без рывков, и недолгим. На гнусавом домашнем лифте я за это время вряд ли проехал бы больше двух этажей. Но тут, после краткой остановки, будка поехала назад. Не вверх обратно, а именно назад — я чувствовал, что движусь вперед спиной. Чуть дольше, но тоже особенно испугаться я не успел. Когда после паузы будка поехала вверх — я даже, кажется, слегка заскучал. Вверх ехали дольше всего, по моим подсчетам, на высоту четвертого-пятого этажа. Очередная остановка — и вместо новой смены направления движения передо мной отъехала стена. В глаза ударил яркий солнечный свет из окон напротив. Но убил не он. По правую руку в ставшей внезапно светлой кабине стояла фигура. Судя по двум парам рук, верхняя из которых была сложена на груди, а в нижней были сжаты два коротких меча, это был хван — представитель расы четырехруких наемных убийц с Алтая. Про них я читал в той же серии книг, что и про Артема Головина. Красиво, тонко сделано. И статуя выполнена очень реалистично. Если бы у нее сейчас открылись глаза — я, пожалуй, вышел бы в закрытую заднюю стену будки. Ну точно попытался бы, как пить дать.

— Дмитрий, добрый день! Для столицы Вы потрясающе пунктуальны, — послышался знакомый голос с хрипотцой, и, хвала Богам, не от статуи. Пройдя мимо нее я попал в большой светлый кабинет. Из-за стола ко мне навстречу поднялся крепкий загорелый русоволосый мужчина примерно моего возраста. Его серые глаза были чуть прищурены, но не насмешливо, а как-то так специально, для особенного пристального взгляда. Я шагнул в его сторону. И тут заметил в окне за его спиной церковь с пятеркой темных куполов. За ней виднелась высотка Котельнической набережной. Желая развеять странное дежа вю я посмотрел направо. Там была фотография — в пасти какого-то чудища, похожего на ската, только размером, кажется, с торец пятиэтажки, улыбалась группа рыбаков. Я моргнул, сглотнул и глубоко вздохнул поочередно. Подошедший Артем подал мне руку, которую я пожал, даже не задумываясь, а не влажная ли у меня ладонь. Хорошо, что я вообще вспомнил, где у меня руки и как надо разговаривать:

— Рад познакомиться, Артем. Скажите, а чей череп у Вас на столе?

— А… Вы бывали здесь раньше? — в жизни не думал, что смогу когда-нибудь удивить книжного персонажа у него же в гостях.

Глава 10

Незабываемое путешествие. Точка на карте

Черепа, кстати на столе не было. Он оказался на полке слева, в компании модели какого-то парусника в бутылке и металлической статуэтки черной белки, грызущей орехи. Как рассказал Артём, сделан череп был из пенопласта. По задумке, он принадлежал хранителю кладов, но не Валере Швецову из Москвы, а Колывану, из серии про Тайный город. Фото со скатом было сделано у побережья Южной Африки, там и вправду водились такие чудовиша.

Я объяснил Головину, что никогда в этом кабинете раньше не был, и рассказал в двух словах про свой сон. Его пристальный прищур стал ещё заметнее. Помолчав, он предложил:

— Чай, кофе?

— Чёрный чай, если можно, — не стал ломаться я.

Артем поставил на стол поднос, на котором была небольшая черная чашка и низкий круглый чёрный френч-пресс, или заварочник, если по-простому. Рядом водрузил блестящий хромированный электрический чайник, исходивший паром. Судя даже по виду, крайне недешёвый. Сам сел напротив, держа в руках традиционный тыквенный сосуд для чая мате.

— Привёз из последней поездки, понравилось, — пояснил он.

— Южная Америка?, — попробовал уточнить я.

— Острова, но да, примерно в тех краях, — он ответил туманно, и, как мне показалось, фраза была отработанной и очень привычной.

— Скажите, Артём, если не секрет, как получилась эта блестящая промокампания из целой серии популярных книг, — мне захотелось узнать, что появилось первее: эта турфирма или цикл романов?

— Писатели — интересные люди, Дмитрий, — начал он, отхлебнув мате через тонкую серебряную трубочку, — Вадим Юрьевич был одним из первых наших клиентов. И его впечатления от поездки были поистине незабываемыми. Кто же знал, что авторская фантазия разойдётся не на шутку? Да ещё и таким тиражом. Но за детально проработанную вселенную «Тайного Города» мы ему несказанно благодарны. В нашем деле чем больше деталей, тем лучше.

Я обвёл глазами кабинет, уже без спешки. На левой стене висел побитый и с одной стороны обугленный щит с нарисованным на нём единорогом. Чуть ниже стояла стойка с холодным оружием, и, казалось, там было всё: от каких-то хитро заточенных гнутых гвоздей, до копья, больше похожего на лопату — настолько широкий был наконечник. В углу возле окна расположилась ещё одна статуя или манекен, или чучело — не знаю как правильнее описать. С первого взгляда в глаза оно не бросалось — мешал солнечный свет с улицы. Образ неожиданно сочетал черты Хищника из старого кино со Шварценеггером и певицы Плавалагуны из фильма «Пятый элемент», только кожа была зелёная. В руках, украшенных огромными когтями, чучело держало поднос, на котором стояла квадратная бутылка, видимо со скотчем, и четыре стакана. Деталей в кабинете и вправду было очень много: ловцы снов, глиняные таблички с клинописью, полотна, украшенные какой-то вязью, похожей на арабскую, но точно не арабской. Памятные фото с трофейных рыбалок и охот, героев которых я частенько видел по телевизору. Оружие и предметы культа со всего земного шара. Подождав, пока я осмотрюсь, Артём заговорил:

— Прежде чем Вы скажете, куда хотели бы отправиться, мне необходимо узнать о Вас побольше, Дмитрий. Очень часто происходит так, что маршруты меняются прямо за этим столом.

— Вы хозяин, Вам и карты в руки, — согласился я.

— Можем перейти на ты? Так быстрее и удобнее, — спросил Артём.

— Конечно, — легко согласился я.

— Смотри, мне нужно максимально точно понять, зачем тебе это путешествие. Сейчас ты можешь думать одно, другое, пятое-десятое, и совершенно не обязательно, что именно это будет правдой. Наши поездки меняют людей, девяносто восемь процентов из них — в лучшую сторону, и я не хочу портить статистику.

Не было понятно шутит он, или говорит правду. Бывают люди с такой мимикой, по которым вообще не определить. Его фирменный прищур был как раз из тех, за которым может скрываться все, что угодно — от скрытой иронии до явной готовности прострелить собеседнику колено.

Я как мог лаконично изложил свою биографию. Откуда родом, в какой семье вырос, учёба, работа, семья. А под конец поинтересовался у Артёма:

— Скажи, а у тебя в роду не было дворян с таким гербом, который два льва держат? Или лев и куница, например?

— Соболь. Не куница, а соболь. Но на нашем гербе именно два льва. Неплохие познания в истории и геральдике, — поднял бровь Артём, — но не похоже, чтобы это было профессиональное. Хобби?

— Хобби, — признался я.

— Увлечение — это очень хорошо, — удовлетворенно кивнул он, — Увлечённые люди меняют мир к лучшему. Так всегда Михаил Иванович говорит.

— В девяносто восьми процентах случаев?, — уточнил я.

— Нет, там статистика другая. Хуже всего то, что плохие изменения проецируются и запоминаются гораздо сильнее, чем хорошие, — Головин чуть нахмурился, — как и с незабываемыми путешествиями. Те два процента, которые поменяли наших гостей в худшую сторону я точно никогда не забуду. Но это лирика, ладно. Смотри, сейчас будет что-то типа блиц-опроса: я спрашиваю, ты отвечаешь, в идеале — вообще не думая. Но, судя по тому, кого я увидел выходящим из лифта, это вряд ли получится. Постоянная беда интеллигентных людей — они всегда думают.

— Каюсь, грешен, — я развел руками.

— Не ты один, — хмыкнул Артем и продолжил, — Как настоятельно рекомендует нам закон, предупреждаю: ответы твои запишут, много раз прослушают и оценят. Но наружу это никуда не попадет, гарантирую.

Почему-то в словах этого прищуренного крепкого мужика я не сомневался ни разу, и мысли не возникало.

— Когда будешь готов — скажи, и мы начнем.

Я глотнул еще чаю, поставил чашку на поднос, поудобнее расположился в кресле и выдохнул:

— Готов.

Это было очень похоже на полиграф, только без проводов и датчиков. А еще на перекрестный допрос, наверное. Вопрошатель, правда, был всего один, но вполне справлялся за троих. После я обдумывал этот блиц и твердо решил — там явно были какие-то хитрые камеры, которые следили за моим лицом и руками, а еще микрофоны, которые отслеживали изменения тона, тембра и частоту дыхания. Ну, или просто все сотрудники «Незабываемых путешествий» ведьмы и колдуны — так попасть «в яблочко» с этим путешествием было невозможно без глубоких знаний. Или чертовщины.

Вопросы сыпались градом, без пауз и передышек. Лицо Артема напоминало гисповую маску — он спрашивал, словно робот, совершенно без эмоций. Некоторые фразы запомнились, видимо, за счет своей неожиданности и оригинальности, а некоторые наоборот начисто слизало из памяти. Вероятно, на это и был расчет: что-то сродни ddos-атаке или цыганскому гипнозу, когда объем информации перегружает процессор. В общем, через полчаса я заметно подустал, а этот стальной Головин продолжал:

— Юг или Север?

— Север.

— Правда или действие?

— Правда.

— Компот или мохито?

— Компот.

— Людмила Чурсина или Кэмерон Диас?

— Чурсина.

И в общей сложности час с лишним такого пулеметного расстрела. Когда Головин откинулся на спинке и показал мне большой палец, типа, ты молодец, дошел до финиша, я привалился к столу, допил все, что оставалось в кружке и чудом не начал сразу хлебать заварку из носика. Но совладал с собой, налил в чашку, чуть разбавил кипятком, который почему-то почти не остыл, выпил в два глотка и повторил процедуру «налить — разбавить».

— У тебя очень хорошая скорость реакции. Мало кто успевает ответить на столько пунктов. Подавляющее большинство через полчаса выдыхаются и начинают тупить, — заметил Артем.

— Хороший тамада. Только конкурс длинный и однообразный, — отдышавшись после чая выдохнул я.

— Если без подробностей, то на основе анализа твоих ответов наши спецы составят профиль по четырнадцати направлениям. Мы поймем, что, как и где должно произойти, чтобы ты стал еще лучше. И не помер, желательно, — ровным голосом продолжил Головин.

Я как раз ставил чашку на поднос, и она предательски звякнула.

— Были случаи? — стараясь не выдать тревоги, вроде как равнодушно поинтересовался я.

— Всякое случается в жизни, друг Горацио. Но коммерческие и прочие тайны — на то и тайны, чтобы про них не трепаться, — он смотрел на меня со своим фирменным прищуром, но сейчас почему-то был похож на удава Каа, который гипнотизировал обезьян. Быть бандерлогом показалось обидным. Я молча посмотрел за окно. Машины по площади ползли все так же густо, пешего народу было значительно меньше. Солнце сместилось и уже не слепило прямыми лучами, как раньше. Зато предметы на полках стали отбрасывать тень по-другому, и хитрый кабинет стал выглядеть совсем не так, как в самом начале. Классный дизайнер интерьеров тут поработал. И психолог. Ну, или ведьма.

— Скажи, у тебя есть место на Земле, куда ты хотел бы попасть? Может, неожиданное какое-то, но, что называется, заветное?

— Белая Гора, — я ответил почти как на блице, почти без паузы.

— Что-то мистическое? Белогорье, Беловодье, или как там правильно? — мне почему-то сразу показалось, что Артем совершенно точно знает, где находятся и Белогорье, и Беловодье, а то и бывал там.

— Нет, никакой мистики. Поселок городского типа на Индигирке. От Якутска самолеты туда летают летом. Там по реке хотел подняться чуть выше по течению, зайти в одну из приток и пожить недельку или две, — кажется, за последние два дня я слишком часто говорю правду незнакомым людям. Это деньги так влияют, интересно?

Головин наконец-то изменился в лице. Кажется, я смог удивить его второй раз за день. Стало даже заметно, что в глубине морщинок возле глаз кожа не загоревшая. Всю командировку «примерно в те края» щурился, наверное. Если предположить, что прищур — его нормальное выражение лица, то сейчас он, очевидно, смотрел на меня с широко распахнутыми глазами.

— Можешь как-то объяснить такой неожиданный выбор? — у него даже скорость речи поменялась. Словно он начал еще внимательнее обдумывать то, что говорит сам, и то, что я ему рассказываю. Хотя, глядя на него о невнимательности и речи быть не могло — собранный, волчара. Такие мух на лету двумя пальцами ловят, живыми, не прерывая разговора. Я тоже думал, что это просто, пока не попробовал. А этот явно очень четко все отслеживает. Вспомнился вчерашний колючий взгляд Второва. Похожий, кстати. Вряд ли они родня, конечно, но вот этот взгляд и железобетонная уверенность их очень сближали.

— Логично — вряд ли. Это, скорее, как ты просил: неожиданное, но заветное. Года два назад сидел на работе, планировал поход. Пеший, на один день, без ночевки. Дочка маленькая еще была, поэтому на все выходные не выбирался — надо же Наде, жене, дать отдохнуть, с подружками встретиться, по магазинам пробежаться. В общем, границы возможного совпадали с радиусом плюс-минус сто кэмэ. Крутил Яндекс.карту и так и сяк, и тут наткнулся на речку с названием Искона. И стало мне вдруг непередаваемо интересно, а откуда же она берется? Из какого Кона течет? Оказалось, от Шаховской недалеко, кстати. Короче, пока крутил туда-сюда глобус Московской области, что-то не то нажал — и карта как скаканет на восток! Остановилась на незнакомом месте — и стоит. Написано: «Белая Гора». И ни одного знакомого названия рядом, кроме реки Индигирки. А я смотрел как-то про тамошних походников и сплавляльщиков по рекам фильм — красота там потрясающая.

Артем смотрел на меня по-прежнему без прищура, и очнулся только когда в его тыквенной долбленке закончился мате и остатки некультурно забулькали и захрюкали в трубочке. Я внезапно вспомнил, что трубочка называется «бомбилья», а обтянутая кожей кружка без ручки — «калебас». Читал в детстве какие-то латино-американские то ли сказки, то ли мифы — там было. Головин поставил калебас на стол и спросил, чуть подавшись вперед:

— Про Искону, Дима, не шутишь сейчас? Просто так, с ничего, выбрал на карте области именно эту точку и сорвался? — судя по всему, он и про это место что-то знал, причем такое, чего мне знать было вообще не положено.

— Почему «сорвался»? Подготовился и поехал. В Шаховской машину у вокзала оставил, до Репотино на автобусе, а там пешком. Она, Искона, там недалеко под дорогой в трубе течет, оттуда и начал против течения подниматься. Ноябрь был или конец октября — грунт твердый уже, снег кое-где, в заводях ледок по краям, только на стремнине журчит себе, как летом. Ну и пошел. Часа три-четыре гулял. По карте-то там речка ровно течет, а на самом деле петляет, как всякий ручей лесной. Пока костерок разжег, пока перекусить сварганил…

— Что сделал? — Головин наклонился вперед еще сильнее, нависая над столом.

— Сварганил. Ну, сделал, сгоношил, приготовил, короче, — удивился я. Слово-то известное.

— Нет, что именно ты сварганил? Что ел — помнишь? — к нему вернулся тот взгляд, когда не поймешь, то ли пошутит сейчас, то ли вилку в кадык вгонит. Я на всякий случай откинулся на спинку, подальше от стола.

— Помню. Грудинка была, поджарил на огне. Хлеб черный. Меду немного и чай в термосе.

— Все съел? — что называется, идиотизм уточняющих вопросов вызван исходной кретинской историей. Сидят на Таганке два взрослых мужика и обсуждают хлебные корки двухлетней давности. Но что-то мешало мне принять ситуацию, как комичную. Не похож был Головин на клоуна. На клоуна-людоеда — пожалуйста. А на обычного хохотуна как-то не тянул.

— Нет, оставалось там еще, — в таких ситуациях врать смысла нет. Хотя я вообще в этом разговоре его потерял, кажется.

— Что ты сделал с оставшейся едой? — он говорил едва ли не по слогам. Кажется, ему и вправду было это важно, причем, важно критично.

— Ну, — я замялся, четко помня, что сделал, но не испытывая уверенности, что об этом стоит знать этому загорелому турагенту с глазами патологоанатома.

— Если помнишь — то говори, и чем подробнее — тем лучше. Я повторюсь, все, что сказано здесь — остается здесь, — надавил он.

— Хлеб и мясо я раскидал на все четыре стороны. Буквально. Посолонь, с востока начиная. В каждую сторону поклонился и поблагодарил за кров и стол. Там под дубком уютно так было, как в кресле сидишь. Огонь-то я подальше, на берегу развел, чтоб дереву не вредить, — с каждым словом я смущался все сильнее, чувствуя себя полным идиотом. Но тогда я был уверен, что поступить надо было именно так.

— Чай и мед — с ними что⁈ — Головин повысил тон, за весь день впервые.

— Остаток меда развел в кружке, часть в костер, часть в речку вылил, поровну примерно, — ну, врать по-прежнему смысла не было. В такой правде я, откровенно говоря, его тоже не видел, но что уж поделать.

— Дальше, по минутам, — ого, турист командует, да так привычно, со знанием дела, чистый прокурор.

— Далее заложил костер дерном, который снял до этого, чтобы на снегу огонь не разводить. Продолжил движение в соответствии с изначальным маршрутом, — от его тона я тоже подсбился на рапорт или объяснительную.

— Прости, но это правда важно, хотя и похоже на разговор двух кретинов, — Артем сбавил обороты, — постарайся вспомнить дальше. Что было дальше?

— Дальше я вышел по очередной петле ручья к завалу. Речка там была шириной в шага полтора моих, поэтому шел я то по одному берегу, то по другому. Завал перелез, хотя там было навалено — черт ногу сломит, метров пять высотой. Как будто смерч прошел. Хотя нет — я когда перелез, отдышался и дальше пошел, метров через триста, вот там точно смерч прошел. Ручеек возле истока уже в полшага был, не шире. И уходил под завал капитальный. Не знаю, что там было, но елок старых навалено слоев в сорок, не меньше. Баррикада настоящая. И тут у меня так голова разболелась, что решил я до самого истока не добираться через эти чапыжи. К выходу пошел. Там, правда, дурили что GPS, что компас обычный. Час где-то выходил. Странно, дорога в километре от силы была, а ни звука не долетало ни от нее, ни от деревни за ней. Вышел на поле — и сразу трактор рычит, собаки лают, а до этого — мертвая тишина. Низина, наверное, — пожал плечами я.

— Скажи, а у тебя в жизни не было эпизодов, — помолчав, спросил Артем, глядя мне даже не в глаза, а, кажется, прямо в центр черепа, — когда ты выживал в странных условиях, когда смерть была близко?

— Намекаешь, что я отбитый? С пулей в голове?, — обиделся я.

— Ни разу. Просто это на моей памяти второй раз, когда живому так везет, — Головин откинулся на стуле, балансируя на двух ножках, дотянулся до подоконника, и одна из ножек оторвалась от пола. Он зацепил не глядя пепельницу, похожую на черепаший панцирь, судя по всему, бронзовый и тщательно вымытый. Неуловимым движением вернул стул в нормальное положение и поставил добычу между нами. За сигаретами мы полезли синхронно, прикурили и затянулись тоже одновременно.

— Пояснить можешь? — спросил я, затянувшись.

— Не сильно. Но повезло тебе гораздо, гора-а-аздо сильнее, чем тому утопленнику. Ты когда карту смотрел — ничего не насторожило? — он принялся набирать что-то в телефоне, казалось, впервые за весь день отведя от меня свой пристальный взгляд людоеда.

— Нет, а что должно было? — я понятия не имел, о чем он говорил.

— Как-то однобоко твое хобби. Геральдику и историю, вроде, знаешь, но тут же чистая топонимика. Там вокруг куда ни глянь — то требища, то жальники, то могильники. Середа, Холмец, Городище, Сытьково, — перечислял он.

— Сытьково-то каким боком? — удивился я.

— Ну, кто-то думает, что это от «сыта», напитка древнего на меду, да только там с пчелами и медом так себе даже сейчас, а раньше еще холоднее было, и болот значительно больше. А полосатым мухам не климатит жужжать в сырости да в холоде, болеют они там. Разве, на пригорке где дуплистое дерево найдут, но это крайне редко. А про «волчья сыть, травяной мешок» слышал? — кто бы подумал, что сегодня в турфирме мне будут читать лекцию про топонимику.

— Слышал, — я опустил плечи и голову. Тогда из всех названий на карте меня тогда насторожило только Погорелое Городище, но оно дальше на север. А тут вон как, оказывается.

— История сослагательных наклонений не знает, зато оперирует фактами. Правда, чаще всего сама по себе, потому что обычным людям с улицы тех фактов в жизни не найти. Почти все источники либо в архивах с суровыми пометками, либо в таких криптах, к которым доступ хорошо если человека три имеют. Так что к тебе претензий почти никаких. Только восхищение, пожалуй. Как сам думаешь, почему именно так бросал пищу и тушил огонь? — неожиданно спросил Артем.

— Да просто по-людски поступил, живность лесную подкормил, — не понял я.

— Если бы только живность, — задумчиво протянул он, не отрываясь от смартфона, — понимаешь, там место очень непростое. В тех краях последние лет девятьсот такой мрак творится — куда там русским народным сказкам. В войну немцы дивизиями пропадали. Французов и поляков вообще несчитано. У силовиков, что вояк, что ментов, туда перевод — это как проклятие какое-то. Недели не проходит, чтоб там или не заблудился кто-то, или труп не нашли. И тут приходит турист-пешеход. Доходит до эпицентра. Не «почти до», а прямо в крайнюю засеку упирается. И выходит живым, на своих ногах, и даже в тот же день, что и зашёл. Только головка бо-бо, так, получается? — история из уст Головина звучала как-то тревожно. Прям пахла городскими легендами и седыми тайнами веков. Я бы про такое книжку почитал с удовольствием. А вот слушать этот подкаст про себя любимого было как-то… Не по себе, в общем.

— Да ты скажи, какая вина на мне, боярин? — попытался за шуткой скрыть растерянность я. Интонацию Иоанна Васильевича повторить удалось очень близко к оригиналу.

— Тамбовский волк тебе боярин, Волков, — Артем отыграл цитату обратно, — все вам, интеллигентам, шуточки, а мог бы и семью осиротить. Давай поиграем в игру «Фантастические допущения, и возможная польза от них». Правила такие: я говорю факты и вероятные выводы. Ты или соглашаешься, или контраргументируешь. Истина найдется сама. Если повезёт, — казалось, в Головине говорил какой-то кураж, знакомый искателям приключений, закоренелым уголовникам и великим учёным.

— Идет, — ну а что мне оставалось?

— Смотри: накануне или в самый разгар «осенних дедов» в крайне мутный лес приходит турист, — начал он.

— Осенних кого?, — не понял я.

— «Осенние деды», ударение на последний слог. День поминовения предков, своих в частности, и всех мертвых в целом. Не перебивай, — попросил Артём, — и вот этот турист впервые в известной истории кладет требы старым Богам и духам предков. Не свечки жжёт, а прямо угощает зерном, водой, мёдом и даже мясом. И ничего не просит — ни клад найти, ни силу, ни дар потаённый. Я бы на месте духов охренел бы, а ты?

— В таком ключе не думал, — признался я ошарашенно, — но пока спорить не с чем, все логично. Ну, насколько может этот бред вообще быть логичным.

— Тогда идем дальше. Прыгая с берега на берег, ты условно путешествовал из мира живых в мир мертвых и обратно. Легко эдак, с шуточками и матерком, да?

— Ну, особо без шуточек. Я шест сразу взял, как с дороги сошел, как всегда делаю, да так с ним и гулял. И через ручей с ним прыгал. Один раз ругнулся, да, когда встречный берег подмытый обвалился, и я еле успел перескочить.

— Отлично. Задравший в корягу всех Богов в округе ручейный попрыгунчик поскальзывается, разевает пасть и сообщает сонмищу голодных и злых потусторонних всемогущих сущностей… Помнишь, хотя бы примерно, что сообщил? — интерес и азарт на его лице так и светились.

— Дословно помню. «Твою в гробину бога душу мать-то», — я опустил глаза. Не самое распространенное ругательство, но что вырвалось — то вырвалось, спасибо Шукшину с его фильмами.

Головин заржал так, что я аж вздрогнул. Он прям хохотал. Одну руку прижал к щеке, а второй ткнул в мою сторону телефоном, типа, видали чудака? Продолжая ржать, положил трубку на стол и утер выступившие слезы. При этом собрал лоб складками, а уголки рта опустил вниз, все еще чуть подвывая от смеха, как Де Ниро. Очень, кстати, был похож. Того и гляди, направит на меня кривой указательный палец и с хитрой улыбкой скажет: «Ты! Нет, ну ты хоро-о-ош!»

— Я прошу эти слова занести в протокол, — отдуваясь, велел он, почему-то, чучелу с подносом, — находясь в аномальной зоне, в период крайне высокой ее активности, гражданин Волков сперва привлек внимание всех обитателей, а потом громко выразил крайнюю степень негодования, пригрозив охально изобидеть всю их родню по женской линии до смерти! А-а-а, ну ты даешь, Волков, — и он снова зашелся хохотом, только что не икая, — Хорошо хоть, ох, что берегиню тамошнюю гулящей женщиной не назвать ума хватило! Ну ты и ка-а-адр, Дима!

— Ты серьезно сейчас? Проржался, можешь нормально говорить? — во мне снова прорезался тот скучно-равнодушный тон. Артем, среагировав на него, мгновенно подобрался.

— Игра как называется? «Фантастическое допущение». Так что тут у нас все несерьезно. Но давай продолжать, — мало кто умеет так быстро восстанавливаться. Передо мной снова сидел прежний гранитный Головин с характерным прищуром, — тебя довели до крайней засеки, а потом ты почувствовал недомогание. Вместо того, чтобы утопиться, броситься на острый обломок дерева, сломать ноги и шею, как почти все до тебя, ты выходишь из леса живым и здоровым, так?

— Голова болела до самой ночи потом, а в остальном все верно, — ну да, так оно и было. Пока до дома доехал — все проклял, таблетки не помогали, и болело аж до черных кругов перед глазами. С зелено-желтым ободком.

— А через трижды семь месяцев ты внезапно разбогател и вот приходишь ко мне, чтобы поехать на Индигирку. Не история — сказка, — задумчиво проговорил Артем.

— Русская народная? — я влез с уточнением, но, чувствую, снова зря.

— Возможно, все возможно, — Головин задумался не на шутку, — но, скорее, с уклоном в национальный эпос олонхо и тенгрианство.

— Олон — кто?, — проклятая тяга к знаниям всегда не давала мне покоя.

— Олонхо. Это Иллиада, Одиссея и прочая Божественная комедия, только у якутов. Устное народное творчество. Ему, по скромным прикидкам некоторых ученых, может быть пять-десять тысяч лет, — Артем явно думал о чем-то своем.

— Пять-десять — это серьезный разбег в рамках современной цивилизации, — только и смог пробормотать я.

— Не только в рамках современной. Север хранит свои тайны, как говорится. Так, ладно. Смотри, Дима: думаю, на сегодня нам с тобой достаточно информации. Давай встретимся во вторник, например, и пробежимся по первым прикидкам. Точка на карте у нас есть. Я думаю, через неделю, максимум — две, ты полетишь на свою Индигирку. И тебя совершенно точно ждет незабываемое путешествие, — вот последней фразой он чуть все впечатление не смазал, так по-рекламному постановочно она прозвучала.

Глава 11

Новый дом. Новые сюрпризы. Новый друг

Попрощались мы с Артемом как хорошие знакомые. Он дал мне для связи другой номер, потому что оказалось, что тот, с полученной от Второва визитки, уже не работает. Там была какая-то хитрая схема: на каждой карточке свой набор цифр, по которому можно связаться с Головиным только один раз, и сразу будет понятно, от кого человек получил контакты. Неудобно, но, наверное, так надо. В каждом домике свои гномики, как говорится. К слову о домиках — Артем проводил меня до выхода, пожал руку, сказал: «Ну, давай, счастливо!» и закрыл дверь за моей спиной. Я оказался в богатом коридоре на последнем этаже здания. Передо мной за перилами были уходящие вниз широкие мраморные лестничные пролеты с квадратным «колодцем» между ними. Справа и слева — какие-то двери, снабженные красивыми латунными или медными табличками. Я развернулся назад. И уткнулся в глухую стену. Снизу нежно-зеленая полоса венецианской штукатурки, на уровне пояса — широкий бордюр из каких-то деревянных панелей, сверху — обои цвета слоновой кости. До самого потолка. И ни полосочки, ни щелочки, ни замочной скважины, и, уж конечно, ручка дверная тоже не торчала. Незабываемое путешествие начиналось. Вошел в трансформаторную подстанцию, вышел на лестничной площадке, где был два часа — Бог знает.

Надя стояла под косыми лучами столичного солнца в полушаге перед новой машинкой. Неожиданный порыв ветра разметал ей волосы и тронул подол платья. Казалось, как будто она стоит на палубе яхты, и позади не Москва, а ласковое синее море, так ей шел этот фон. Внутри фона в это время предсказуемо собачились Аня с Антоном — их любимое занятие. Он все время старался показаться старше и умнее, а она при этом виртуозно выводила его на скандал за пару минут. Кажется, у девочек это в крови.

Я подошел, обнял и поцеловал жену.

— Ты какой-то груженый, — присмотревшись, сказала Надя.

— Не поверишь — в трансформаторной будке дверью ошибся и на лифте не туда уехал, — ответил я, продолжая мыслями находиться в кабинете Артема. Так, хватит уже об этом, дел впереди и так достаточно. Нечего думать про других, в конце концов, — давай сами поедим где-нибудь и детей накормим?

После веселого и сытного обеда, где дети помирились и взахлеб рассказывали мне, какая у них красивая и удобная теперь машина, мы поехали домой. Ну, то есть термин «взахлеб» подходил больше Ане, конечно. Антоша говорил, как ему казалось, по-взрослому: веско, через губу и нехотя. Хоть и сбивался иногда на искреннюю радость, старшим почему-то свойственную в меньшей степени. На выходе из ресторана я набрал Сереге. Лорд пообещал прислать мне в течение часа варианты по домам и таун-хаусам — оказывается, уже и этим озаботился. При этом он был близко знаком с парой-тройкой риелтерш, которых и обещал напрячь, что бы это ни значило. Путь до дома как раз около часа и занял — ехали мы вообще никуда не торопясь. Поэтому когда от Ланевского пришли координаты четырёх объектов — погнали смотреть без заезда домой.

Начали с самого дальнего. Симпатично, но что-то не так. То ли рыбный магазин рядом, откуда тянуло какой-то йодированной тиной, а то ли школа через дом. Оно с одной стороны хорошо вроде бы, близко. А с другой — как представишь себе этот гвалт и беготню чужих спиногрызов с самого утра с перерывами на 45 минут. Я объяснил Наде, что летом дом возле школы смотреть опрометчиво — это как покупать под стройку участок на заливном лугу потому, что именно сейчас там сухо. Финальный козырь — ролик на видеоплатформе, где между уроками учащиеся неорганизованно покидают эту школу и организовано курят за забором. В общем, мы поехали дальше.

Во втором доме нас встретил управляющий, отставной военный, таких сразу видно. У кого, интересно, такие управдомы в наше время? Пока мои хлопали дверями и ушами, я вытянул из офицера, что хозяева отъехали за кордон и вряд ли вернутся. Потому что тут их сильно ждут и крепко ищут. Или наоборот. Он явно тяготился обязанностью показывать генеральские хоромы, но приказ есть приказ. Жена вышла из очередной комнаты с большими глазами. Сквозь полураскрытую дверь я заметил какие-то картины и скульптуры. Ясно представил, как через неделю после нашего переезда в холл по-хозяйски заходит следственный комитет и начинает общаться по душам. Потом опечатывает усадьбу и ломами да кувалдами ищет неправедно нажитое предыдущими хозяевами. А потом уезжает, сухо попрощавшись, оставив нам почти все стены, немного вещей и много головняка. И что-то мне, как говорил незабвенный Карлссон, так домой захотелось… Быстро попрощались со служивым и поехали дальше.

Третий и четвертый дома стояли через дорогу, друг напротив друга. Тихий такой переулочек в крайне приятном квартале, похожем на клубный элитный поселок, липы вдоль дороги. В начале переулка — детская площадка, где качались на качелях две девочки Аниных лет, в песочнице копошились трое ребят помладше, а на лавочке читал книжку парнишка лет десяти. Вылитый я в детстве. Не в телефон пальцем тыкал, а прям листал настоящую книгу, и, судя по обложке, не новую. На соседней лавочке чинно беседовали две женщины за пятьдесят. Хотя я могу ошибаться, современные медицина и косметология творят противоестественные чудеса. Дамы умудрялись бдительно наблюдать за детьми на площадке и просматриваемой территорией не прерывая беседы. Я готов поспорить на деньги, что и номер нашей машины они между делом запомнили. Ане явно надоели музейные прогулки по чужим домам, и она рванула к качелям. Я глазами указал Наде на женщин на скамейке, но она и сама уже все поняла и направилась к площадке следом за дочерью.

В это время подъехала низкая ярко-красная BMW, из нее выскочила кругленькая блондинка лет сорока и поцокала в мою сторону. Ее звали Инна, по лаконичной характеристике лорда, она была блестящей продажницей, но прилипчивая как репей. Компания, в которой она работала, предлагала готовые к проживанию дома, с ремонтом и необходимым минимумом мебели и техники. Серега написал, что на рынке частных и загородных домов они твердо и давно в первой тройке рейтинга. А я за неполных два дня уже как-то привык ему верить.

— Анна Петровна, Зинаида Марковна, добрый день! Как подрастающее поколение, не шалит? — Инна начала тараторить с дистанции, в такт каблукам. Видно, и вправду всех тут знала. Женщины что-то ответили вразнобой и стали посматривать в мою сторону пореже. Умница-Надя в это время как раз закончила переплетать пойманной Ане косу и пошла знакомиться.

— Вы — Дмитрий, верно? — блестящий репей налетел ураганом и принялся закидывать вопросам. Но мне сегодня явно хватило цыганского гипноза у Головина, поэтому я встретил Инну раскрытыми ладонями:

— Добрый день. Да, я Дмитрий. Да, я планирую покупку дома для семьи, и — да, возможно, одного из этих. Но сегодня был длинный день, поэтому я очень прошу Вас говорить помедленнее, — чуть не продолжил: «и поменьше». К чести риелтора надо сказать, что она сработала на ура и как будто перевела тумблер с позиции «Краснодар» на «Мурманск» — в этих городах темп нормальной речи отличается как раз почти вдвое, как мне кажется.

— С районом уже познакомились? — уже вполне нормально уточнила она.

— Мы живем здесь недалеко, район знаем, он нам нравится. С магазинами шаговой доступности все плохо, но в остальном вполне себе хорошо, — честно ответил я.

— Вы правы, но со скоростью нынешних доставщиков — это вообще не проблема, сюда за пятнадцать минут доставляют все, что угодно, — начала она отрабатывать возражения, как по учебнику.

— Инна, расскажите немного об этом месте? Получилось так, что мимо я проезжал часто, а вот заглянуть-погулять как-то не получалось, — попросил я.

— Здесь что-то вроде клубного поселка в черте города. Таких в Москве наберется десятка полтора, но этот, пожалуй, самый спокойный. И самый удаленный от центра, это тоже для многих минус, — она начала без разгона, с места и по делу, — Инфраструктура, прописка, льготы — все столичное, но живете при этом практически в лесу, — она позволила себе тонко улыбнуться, намекая, что понимает все милые причуды клиентов, в том числе и стремление селиться в лесополосах, — воздух тут проверяют раз в три месяца, показатели — одни из лучших в городе. Несмотря на то, что выехать на МКАД можно буквально за минуту. Здесь тихо и спокойно, — ее голос начинал убаюкивать, — и соседи замечательные.

Слово «соседи» прозвучало так мило и по-домашнему. Я сразу вспомнил предыдущего показывальщика-отставника, который использовал термин «контингент».

— А как дети добираются до школ и садиков? — к разговору подключилась подошедшая Надя.

— Почти всех возят водители или мамы. Те, кто постарше, доходят до остановки трамвая, это минут пятнадцать, или до автобусной — минут семь-восемь, — у Инны наверняка были ответы на все наши вопросы. Но мы тут не в «Угадайку» играть собрались, поэтому я предложил посмотреть сами дома.

Отличались они, кажется, только табличками: на левом был номер семь, а на правом — восемь. Одинаковые метровые заборчики из светлого штакетника, ровные газоны, дорожки до крыльца выложены плиткой. Только возле седьмого рос каштан, чуть не дотягивая верхними ветками до конька крыши. Второе отличие. И любимое дерево Нади.

Внутри было чисто, красиво но, как бы это сказать, не обжито — как в новых квартирах, гостиничных номерах или апартаментах. Дети разбежались во все стороны, причем Антон умудрялся разбежаться шагом, с чувством собственного достоинства. У Ани надуманных ограничений не было, поэтому она носилась по дому, как шмель, замирая с восторженным гулом возле особо интересных предметов: гигантского холодильника из матовой нержавейки, телевизора колоссальных размеров напротив не меньшего размера дивана, лестницы на второй этаж с полукруглыми ступенями. У холодильника я тоже приостановился. Его стать, гордые арийские профиль и фамилия вызывали стойкое желание вытянуться по стойке «Смирно!» и щелкнуть каблуками. В центре кухни стоял обеденный стол со столешницей из дерева и эпоксидной смолы, цветом от морской волны до темно-синего. За таким, думаю, не побрезговал бы отужинать сам подводный царь Водокрут XIII. И Ктулху с Дагоном. А вокруг — хоровод Марий Искусниц на роликах, и всем бы хватило места. Я оглянулся на Надю. Она, кажется, была в состоянии, близком к обмороку, и вряд ли слышала то, что журчала ей на ухо Инна. Достав из недр монстра Вермахта удачно нашедшуюся там бутылку минералки, открыл и огляделся в поисках посуды. Надавил на стену, где по логике должен был висеть кухонный шкафчик и тоже обомлел: панель сложилась и ушла наверх, явив нам тайное логово стаканов, бокалов и прочих фужеров. Из последних сил сохраняя уверенное и невозмутимое выражение лица, достал высокий стакан, дунул в него по-сермяжному, налил воды и протянул жене. Она со второй попытки смогла взять емкость и принялась пить, не отрывая глаз от чудо-ящика. Передняя панель в это время беззвучно расправилась и встала на место.

— А-а-ахренеть!, — протянул на выдохе Антон, стоявший рядом.

— Ага, — почему-то шепотом подтвердила Надя.

— Заверните, мы берем — подвел итог я.

Не то, чтобы до сих пор мы ели только щи и исключительно лаптем. И жили в клоповниках, излишества в проектировании и строительстве которых устранил еще Хрущев в 1955 году. Программы на телевизоре переключали пассатижами или уверенно-отточенным ударом по корпусу. Или в санузел ходили с резаной газетой и ведром. Нет, бывало, безусловно, всякое, пожалуй, помимо лаптей. Но так, чтобы в жилом фонде ощущать себя, как в волшебной сказке — такого не бывало. А теперь мы будем в ней жить.

Вышли на крыльцо, еле выдворив из дома Анюту — она верещала, что еще не все комнаты обошла. Договорились с Инной, что завтра будут готовы все документы, она согласует их с Сергеем Павловичем, а я выберу удобное время для подписания. Я с третьего раза вспомнил, что речь шла про Ланевского. Завтра утром к нам приедут специалисты, которые перевезут сюда все наши вещи и мебель. Она пообещала быть на связи в любое время, обнялась по-свойски с Надей, упала в свое алое купе и уехала. Мы пошли к машине. По пути я вежливо поклонился дамам на детской площадке, на что они сдержанно кивнули в ответ. Сели в машину. И тут Надя повернулась ко мне, притянула к себе и поцеловала. Прямо в губы. Долго. Сзади зааплодировали дети. Наконец-то они хоть что-то сделали вместе и без скандалов.

Сделка и переезд прошли как-то буднично, особо и вспомнить не о чем. Дольше всего спорили над тем, всю мебель выкинуть, или все-таки что-то оставить. Потом поуспокоились, с собой взяли только нужные вещи, остальное пусть в старой квартире лежит, оно не дети и есть не просит. Вечером к нам заехал Серега, я познакомил его с семьей. Антошка смотрел на него, как на небожителя. В плане тюнинга и обвеса, говоря технически, я, конечно, объективно проигрывал лорду. Сын потом с придыханием рассказывал Наде, что ботинки у Сергея Павловича такие-то, поло такое-то, очки — настоящий коллекционный Рэй Бэн, и стоит его лук примерно столько-то. Я не вслушивался — никогда не понимал смысла этой шмоточной дискриминации. По моему твердому убеждению важнее всегда было другое.

Вышли с Ланевским покурить на задний двор (да, теперь у меня был задний двор с мангалом, столом и удобными креслами). Он чуть помолчал, глядя куда-то вдаль, и сообщил:

— Знаешь, мне вчера звонил один человек, про существование которого я до сих пор только пару раз слышал. Среди финансистов ходила такая байка, что у Второва есть какой-то мегабухгалтер. Такой, как бы это сказать, сопоставимый по масштабу. Который знает все, обо всем, всегда и с точностью до минуты и копейки. Я был уверен, что это очередная легенда, и работает там как минимум человек сто пятьдесят, поэтому и финрезультаты такие, какими не всякая международная корпорация похвастаться может. В общем, я сегодня утром с ним встретился.

— Со Второвым? — не понял я.

— Смеешься что ли? Где я — и где он? Хотя, даже встреча с его бухгалтером меня знатно вышибла.

— Такой страшный? — удивился я.

— Не то слово. Не человек, а крушение парадигм. Я всегда хотел стать супер-пупер экспертом в экономике и финансах. Чтобы делать деньги всегда и на всем. Чтобы про меня ходили байки в отрасли. Теперь не хочу, — он задумчиво смотрел на мангал, в котором не было огня. Думал же я еще заехать купить дровишек, но вот забыл в суете.

— Почему? Встретился с обратной стороной медали? — предположил я.

— Именно. Сидим в какой-то пельменной, где он встречу назначил. Рыгаловка, я прошу прощения. Столы липкие, еда хуже, чем в школьной столовой, и народ мутный, как стаканы тамошние. Мужику за полста, наверное, хотя выглядит на сорок плюс. Думаю, он и в гробу так выглядеть будет — вне времени товарищ. Весь невзрачный какой-то, росточку метра полтора с каблуками, костюм серый убогий, как у Новосельцева с «Служебном романе» и очки такие же, в половину головы. Но он, конечно, суперкомпьютер. Вообще без эмоций и знает реально все, — живописно продолжал Сергей.

— Человек в футляре и вещь в себе одновременно? На танке переедет и не оглянется, — я попытался дополнить образ.

— Почти в точку. Только в танке его не будет. Он по дрянному пластмассовому телефону позвонит, сухо скажет пару фраз — и колонна пойдет. А он потом сведет баланс, — и его аж передернуло.

— И чего этому серому кардиналу серого кардинала было надо от тебя, болезного?

— От тебя, болезного, — без иронии, очень серьезно ответил лорд. Я замер.

В это время вышла Надя и вынесла нам на подносе запотевшую бутылку, два лафитничка и закусить — черный хлеб, сало, малосольные огурчики, капусту квашеную и миску вареной картошки. Золото, а не жена. Сердцем чует. А я, балбес, дров забыл купить.

Серега принял поднос и поблагодарил от души — как будто очень обрадовался такой неожиданной, но крайне своевременной водке. Там, на подносе, и горка соли была насыпана, чтоб картошку макать, что мы тут же под первую и проделали.

— Один народный герой из нашумевшего кинофильма говорил: «Не люблю, когда чего-то не понимаю», — проговорил я, отобрав у лорда бутылку и сразу же разлив по второй. Ведь все же знают, что не вовремя выпитая вторая — это насмерть загубленная первая, — Можешь рассказать, чего понадобилось так напугавшему тебя счетоводу от меня, болезного? — мы чокнулись, выпили и захрустели, он — огурцом, а я — капустой.

— Как финансовый консультант, я всячески стараюсь избегать подобных фраз, и у меня почти всегда получалось, но — хрен его знает, — жуя, развел руками Серега, — но если оперировать только фактами, то выходит вот что: человек Второва дал мне несколько рекомендаций и два инсайда. И скучно, но подробно пояснил, что из этого я могу использовать, применительно к твоим деньгам, а что — еще и к своим. За такую информацию в лес в багажнике поехать — вообще без проблем. Я каждый пункт по отдельности имею в виду, а не все целиком. За «целиком», думаю, покататься не получится — прямо в кабинете грохнут. Из ракетной установки, — и он потянулся налить по третьей. Мы снова свели лафитнички краями, а потом одновременно взяли по ломтику сала, положили на черный хлеб и мазнули горчичкой. Со стороны смотрелось, как балет, наверное. Такую синхронность чтобы отточить — пить надо десятилетиями. Этот экспромт чуть приподнял настроение нам обоим.

— Вернемся к фактам и вариантам, — начал думать вслух я, — Мы можем с этой информацией ничего не делать и будем дураками не просто круглыми, а сферическими. Как я понял, такие шансы даются нечасто?

— Многим — никогда. Почти всем. Выпадают считанным единицам, короче, — оформил-таки мысль Ланевский.

— Играем дальше: мы информацию приняли и использовали по максимуму — и ты, и я поставили все на перечисленных главбухом лошадей. Результат? — я вопросительно посмотрел на лорда.

— Главбух — хороший позывной, объемный, очень походит. По теме — варианта вижу два: в первом меня обнулят, и где-то тихо пропаду.

— А это разные события, что ли? — не понял я.

— Ну да. Обнулят — это значит, что к завершению своего жизненного пути я приду, как и начинал — голеньким и без копеечки. Это в лучшем случае. А скорее всего — увешанный, как индийский автобус, кредитными и другими обязательствами на самых паскудных условиях. И вот с ними-то уже — тихо пропаду, — объяснил он.

— Так. А второй вариант?

— Второй вариант такой: мы тщательно готовимся, срываем банк, меняем документы, лица и страны пребывания. Некоторое время. А потом идем по первому варианту оба.

— Дерьмо, а не вариант, — не удержался я.

— Ну да, не лучший точно, — вздохнул Ланевский и таким говорящим взглядом посмотрел на бутылку, что я тут же оформил по четвертой.

Заходящее солнце коснулось верхушек лесочка, в который упирался мой задний двор. Над МКАДом стрекотал патрульный вертолет. Или аэротакси — из-за вечерних, но еще ярких лучей не было видно окраску. Но точно не военный, пожарный или медицинский.

— Значит, нам остается последовать совету главбуха с той точностью, на которую он привык рассчитывать — с хирургической, ювелирной или математической, до третьего знака после запятой, так? — я выжидательно посмотрел на Серегу.

— До пятого, — вздохнув, кивнул он.

— Тогда держись. Я — гуманитарий, я по запятым больше, а уж что там вокруг них — слабо представляю. Мелодия цифр — твоя стихия, Шостакович ты наш.

— Не прибедняйся, тоже мне, — сварливо ответил лорд, но спинку выпрямил и плечи развел. Доброе слово и банкиру приятно. А он неожиданно продолжил — Я не знаю, что там будет дальше, Дим. Но ты позвал — а я согласился. Я в твоей команде. Ставлю фунт против пенни, к зиме команда сильно вырастет. И я хотел бы в ней остаться. Я клянусь, что нарочно не причиню вреда твоим деньгам и интересам. Мне важно было сказать это тебе, — закончил лорд, внимательно глядя на меня.

— Наливай, оракул, — махнул я рукой, и подняв рюмку, продолжил, — Мне было важно услышать это от тебя. Даю слово, что не причиню вреда тебе и твоим интересам умышленно, и всегда предупрежу об угрозе, если буду знать о ней.

Тост получался неожиданный, но в ходе него Сергей совершенно выпрямился, а лицо его стало торжественным.

— Я тоже предупрежу, как только что-то узнаю — эхом отозвался он.

Мы снова свели рюмки вместе и выпили, глядя друг на друга. А потом опять синхронно поставили тару на стол и крепко, с хлопком ударили по рукам.

Глава 12

Сборы в дорогу. Вера — делу мера

В понедельник я поехал на работу — увольняться. Босса этим вопросом я озадачил еще в пятницу, объяснил причину и уверил, что заботливо выращенный мной старший менеджер всю работу точно потянет, кроме, пожалуй, подбора и отчетов в министерстве. Но со временем наверняка научится — он парень толковый. Директор для очистки совести поругался недолго, а потом сказал, что в понедельник ждет отвальную. Ну, надо — так надо.

По пути я заскочил в торговый центр и купил всем подарков. С удивлением сам заметил, что пользовался старой, зарплатной картой. Вот она, сила привычки. В редакции трудилось не покладая дюжина человек. Хотя, конечно, с разной периодичностью клали-то все, а кто-то и вовсе не поднимал. По мне, так отлично справились бы и пятеро. Но кто-то был заслуженным, а кто-то — родным или знакомым. В общем, подарки были для всех, причем свой для каждого. Фотографу Артуру — блокнот с какой-то меховой бабой или грудастой лисой. Он фанател такими мутантами, а я никак не мог запомнить, как это называется. Верстальщице Тане — набор для черчения и графики. Она рисовала потрясающие картины простым карандашом и крайне смущалась, когда я уговаривал ее начать выставляться, хотя бы через интернет. Водителю Игорю Николаевичу — брелок для ключей от машины. Он недавно приобрел подержанный ТАГаЗ и гордился им, как родным сыном. В общем, всем сестрам и братьям нашлось по нужному пирсингу.

Накрыв поляну в рабочий день и приступив к выдаче подарков из мешка, я чувствовал себя Дедом Морозом-саботажником. Работа в редакции встала колом. Но это было за два дня до сдачи номера в типографию, поэтому простительно. Отпустили с легким сердцем.

Обратно я ехал по тому же самому маршруту, где меня настигло сообщение о выигрыше. На той же самой машине. Под ту же самую радиостанцию. Но прошло три дня — а человек ехал уже не тот. И думал он не о «где занять десятку» и «что купить завтра детям», а о «кому поручить ремонт», «что хочет Второв» и «как бы вернуться живым». В принципе, последняя мысль логично проистекала теперь из первой, второй, да и любой, в общем-то. В таких рассеянных чувствах я и заметил в зеркале позади «люстры» полицейской машины. Как законопослушный, принял вправо, пропуская спецтранспорт со спецсигналом. И крайне удивился, заметив, что служебная бело-синяя 530-ая BMWне пролетает мимо, как обычно, а плетется рядом. А на пассажирском переднем месте там открыто окно, из которого мне машет ладошкой целый майор. Я опустил стекло.

— Дмитрий Михайлович, прижмитесь, пожалуйста, к обочине, — сообщил полицейский, и было очевидно, что подобная вежливость не только непривычна, но и даже несколько поразительна для него самого. Я-то так и вовсе охренел. Автоматически кивнул, щелкнул поворотником и двинулся вправо, благо, позади меня маневр повторил полицейский Бумер, моргая и покрякивая, как аппаратура в палате интенсивной терапии. Тьфу ты, придет же в голову сравнение, пропади ты пропадом!

Остановившись на обочине, я мимоходом подумал: интересно, ладони надо держать на руле, или стоит высунуть в окно? Но привычно взял портмоне с документами и вышел на условно свежий воздух. Откуда бы на МКАДе ему свежему взяться? Автоматчиков не было, что радовало несказанно. Оставались мысли о снайперах, они веселья не прибавляли. Навстречу мне шел условно знакомый майор. Ну, как знакомый — виделись один раз, только что, в окне.

— Дмитрий Михайлович, прошу Вас пройти на заднее сидение, — он говорил, как выглядел: казенно. Та самая государственная машина, что приехала за мной на немецкой и наверняка может отправить к лесозаготовительной. Да тьфу ты второй раз, что такое в голову лезет⁈

Я посмотрел по сторонам — и пошел, куда сказали. Фотку с номерами этой машины и, насколько получилось, лицами пассажиров, я Сереге уже отправил. Есть все-таки плюсы в тонировании задней полусферы, как бы не бесил меня этот термин: «задняя полусфера».

На заднем сидении сидел Петров Николай Петрович, который такой же Петров, как Ланевский — Васечкин.

— Дмитрий Михайлович, добрый день! — и опять эта их фирменная улыбка чем угодно, кроме глаз. Сидевший за рулем, тоже, вроде, майор, спешно выбрался наружу, от души хлопнув дверью.

— Николай Петрович, рад встрече! Чем обязан? — вроде вежливо, но сохраняя дистанцию поинтересовался я.

Помнится, как-то на одном из мест работы поприветствовал я начальника службы безопасности уставным «Здравия желаю!». Тогда я думал, что ему это будет привычнее и приятнее, и поможет мне наладить с ним контакт. На что примерно такой же полковник, что сидел сейчас передо мной, только постарше, поморщившись, ответил: «Дима, ты все время так здороваешься? Нет? Ну так здоровайся, как привык, зачем все это? Это лишнее.». И я понял, что методики работают не всегда и с ограничениями. Обращаться «Здравия желаю!» к инспектору в чине до майора включительно тоном, как будто ты всю жизнь так здороваешься — это одно. Они, как в анекдоте про блондинку с пудреницей, видят в тебе своего и теряют интерес. Та же история с подполковниками и выше — непредсказуемая лотерея. В моей биографии приводила и к ласковому совету так больше не делать, потому что смешно и нелепо. И к трем суткам «санатория» тоже, но это было очень давно и почти наверняка неправда.

— Что же Вы, Дмитрий Михайлович, нарушаете? — по-военному несмешно пошутил Петров, — Я же просил Вас выйти на связь, а Вы тем временем по Москве колесите, машины женщинам дарите и дома покупаете.

Я тщательно разгладил мышцы лица, хорошо, что не руками, как хотелось. Вдохнул глубоко — и выдохнул. Не помогло. Талант у полковника — на эмоции раскручивать. Или навык? Достав из кармана телефон, нарочито медленно нашел его сообщение, держа трубку почти на вытянутой руке. Тут, кстати, играть почти не требовалось — дальнозоркость с каждым годом прогрессировала. Найдя нужное, повернул экран к нему.

— Не имел возможности выйти на связь ввиду отсутствия адресата, Николай Петрович, — ровно проговорил я. Смутить полковника не удалось, хоть я бы и не отказался.

— Да, накладка. Держите, — он протянул мне визитку, на которой было все по ГОСТу: щит, меч, орел, все монохромное. Не было названия подразделения, или как там должно быть правильно, и должности. И адреса. Просто картонный прямоугольник с эмблемой, ФИО и номер телефона, — что интересного с Вами произошло за эти выходные? — продолжил он протокольным тоном.

— Вы, в принципе, все уже упомянули: купил машины жене и маме, покатался по городу и купил дом. Особо больше и не успел ничего, — с видимым сожалением я развел руками.

— Другие за такое бы жизнь отдали, — с непонятным посылом проговорил Петров, — а Вам и вспомнить нечего?

— Если Вы объясните, чем и как именно я могу быть полезен Вашему ведомству и Родине, — а я именно так и сказал, с большой буквы, — то разговор будет более конструктивным.

— Если коротко, то известный Вам Второв М. И. неоднократно замечен в сношениях и контактах с представителями иностранных государств. С вероятным противником, — весомо уточнил он. — А что Вы так выжидательно смотрите?

Что ж за неделя такая — то Головин тиранит, то агент по недвижимости, то контрразведка…

— Да я на визитке Вашей не разглядел ни факела, ни глобуса. И вопроса не услышал ровным счетом ни одного. Вот и жду сижу, — так, тут надо поспокойнее. Я с разведчиками общался нечасто, кто их знает, как надо правильно. Но я хотя бы точно не вру.

— Я прошу Вас сообщать обо всем, что касается возможной угрозы интересам и территориальной целостности Российской Федерации, со стороны господина Второва — внезапно выдал Петров. Я, исключительно поскольку держал лицо почти что обеими руками, выдержал невозмутимую паузу и ответил:

— Обещаю при первой возможности сообщать Вам лично по полученному номеру о выявленных мной фактах угрозы интересам и территориальной целостности Родины.

Полковник прямо расцвел. Пожал мне руку и потом благостно махнул ей же, давая добро на «покинуть автомобиль». Чем я не преминул воспользоваться сразу же. Майоры кинулись на борт не прощаясь, и баварский катер с органами отчалил.

Проводив их взглядом, далеким от дружелюбного, я закурил. Как там в анекдоте про дедушку Ленина? «А мог бы и полоснуть!». Странно, но за последние пару дней моя, и без того не самая здоровая, подозрительность стала бурно расти и колоситься. Наверное потому, что появилось, что терять. Странная мысль, я решил додумать ее до конца. Есть такая техника: «а зачем?». Ну, у нее ещё есть матерное название, но речь не о нём. Смысл в том, чтобы в поисках ответа на какой-то вопрос постоянно спрашивать у себя: «А зачем?». Например, «хочу денег».

— А зачем?

— Большой дом куплю и путешествовать поеду.

— А зачем?

— Новые места посмотрю.

— А зачем?

— Ну, прикольно, интересно там, наверное.

— А зачем?

— А мне не нравится, как я сейчас живу.

Бинго, поздравляю, Вы дошли до финиша. Работайте с результатом. Единственный минус техники — сперва регулярно хочется на однообразный вопрос отвечать нецензурно, мол «да задрал ты одно и то же спрашивать! За „надом“!». Но если приучиться — помогает, полезная штука, хоть и медленная, не вполне отвечающая духу нашей нервной и суетной эпохи.

Подумав, я решил, что мне сильно не хватает вводных. И где их взять — ума не приложу. Набрать Михаилу Ивановичу с вопросом: «дайте, пожалуйста, ума — что ответить органам, которые Вами так пристально интересуются?» я не могу — у меня его номера нет. Серый главбух контактов тоже не оставил. Головин тоже сказал, что связь у него со Второвым по системе «ниппель»: Артёму позвонить могут в любое время, а он — нет. Ладно, аж голова заныла. Буду есть слона кусками. Пока меня не приняли — уже хорошо. Просто замечательно.

Сев в машину, я решил погадать. Мы, гуманитарии, народ тонкий и любим чуть что — искать знаки и сигналы Вселенной. Я люблю, по крайней мере. Решил в известном музыкальном приложении запросить случайный плейлист и прослушать песню номер семь. Ну а чего бы и нет? Еду медленно, на соседнем сидении лежит трудовая книжка, а дома ждет семья и холодильник, которого я прозвал Борманом. Хотел было Геббельсом, но вспомнил, что тот был невысоким шустриком. А мой хладоагрегат — фигура весомая, значительная. Так, не пропустить бы, вот и седьмой трек! Ну-ка?

Динамики взорвались хорошим металлом старой школы, вполне в духе AC/DC или Iron Maiden, как мне показалось. И после энергичного проигрыша вокалист проорал мне:

— Волчьи тропы ведут на Север, там — отчий дом! От рассвета до рассвета — гон, забыв про сон.(1)

Нормально? Как говорится, в знаки можно верить, можно не верить — знакам все равно. А песенку я эту, пожалуй, сохраню в тот плейлист, где у меня Ария, Метла, Темнозорь и прочие мелодии и ритмы беспокойной юности. Приятная композиция.

Тут раздался звонок. Я глянул на экран — «Головин НП». В смысле «Незабываемое путешествие», а не «наблюдательный пункт». Хотя…

— Дима, привет! Ты сейчас где? — и сразу к делу, в этом весь Артём.

— Привет! На МКАДе, — ответил я в его же духе.

— МКАД большой и круглый, как ж… ну, большой, в общем. Конкретнее давай! — настойчивость на грани хамства — тоже его фирменная фишка, как я понял.

— Между Новой Ригой и Волоколамкой, в сторону Волоколамки, на внутреннем кольце, — в километрах я путаюсь, поэтому обозначил, как смог.

— О, класс! Сейчас скину точку, подскочишь на полчасика буквально, можешь же? — и тут НЛП, ну что ты будешь делать.

— А что случилось? — вообще отвечать вопросом на вопрос не в моих правилах, но Головина надо было как-то тормознуть, пока он опять меня не заспамил.

— Пока ничего, но начинать-то с чего-то надо? Вот и начнем с обмера.

— С кого? — удивился я.

— С чего, а не с кого. Смотри, я подъезжаю уже к производству нашему, жду тебя тут. Мерки будем снимать. Давай, у меня вторая линия, — и он отбил звонок.

Тут же пришло сообщение с каким-то адресом в промзонах, которые чудом сохранились среди прущих в небеса человейников. Всегда поражался этому — выехал за кольцевую, проехал минут десять — и попал в другой мир, где старые дома, люди и машины. Чудеса! Но в таких местах мне чаще было даже комфортнее.

Через пару километров навигатор вывел меня на развязку, с нее — на какую-то отворотку вдоль забора из бетонных плит. Еще два поворота — и я уперся в шлагбаум, который, впрочем, сразу поднял дедок в застиранном камуфляже.

— Давай вперед метров полтораста, там за ЗИЛо́м направо — и до упора, — энергично помогая себе сразу обеими руками сориентировал он.

— Спасибо, отец! — я махнул ему, проезжая.

Местечко было колоритным. Вдоль убитой двухполосной дороги стояли ряды построек — то ли цеха, то ли склады. Кое-где сохранились даже оконные стекла, но запыленные так, что от фанеры не отличить издалека. Без видимой системы по краям на ободах стояла разная техника. Явно долго стояла — проползая рядом с ГАЗоном со сгнившими в труху бортами, я заметил, что диски на ладонь погрузились в асфальт. Украшала весь этот постапокалиптический пейзаж лишь зелень, что пробивалась отовсюду: тянулась к солнцу сквозь дорожное покрытие, просовывала ветви сквозь выбитые окна первых этажей. Маленькая, в локоть высотой, березка росла даже в открытом кузове того самого ЗИЛа, про который кричал мне дед у шлагбаума.

Повернув, я проехал по таким же декорациям метров триста до тупика и увидел машину Головина. Алый Хаммер смотрелся тут так же органично, как королева Англии в трущобах Мумбаи. Или как глаз на спине. Словом, резко диссонировал. Я поставил машину за ним и достал телефон — куда идти было непонятно. Но тут зашевелилась стена здания. Выглядело это настолько нереально и неожиданно, что, играй я в какой-нибудь «Сталкер» — уже швырнул бы туда гранату и высадил весь «рожок». Ровный прямоугольник стены, где-то метр на два, бесшумно выдвинулся вперед и отъехал вправо. Изнутри раздался голос Артема:

— Чего замер, проходи, комаров напустишь!

Я зашёл и обмер. Территория внутри ничего общего не имела с бардаком и разрухой за дверью. Это было похоже на огромный ангар, где порядком, казалось, даже пахло. Полы размечены широкими желтыми линиями. Между галереями под потолком замерли два крана, длинные такие, по швеллерам вдоль стены ползают, не знаю, как правильно называются. Строительные вагончики-бытовки в 1–2 уровня стояли явно по продуманному плану. В глубине визжала циркулярка, но как-то странно тихо для такого большого закрытого помещения. Подошедший из-за стоящего слева погрузчика Головин сунул мне ладонь:

— Салют! Спасибо, что приехал сразу — быстрее управимся. А то дел — про́пасть.

— Здоро́во, — я пожал ему руку, — что тут у вас за мыловарня под носом у властей? — не удержался от подколки. Остаточные явления от явления полковника Петрова, видимо.

— А ты с какой целью интересуешься? — у Артема металл появился одновременно везде: в прищуре, в голосе и в контурах скул и нижней челюсти.

— Не обращай внимания, — с видимой досадой отмахнулся я, — прямо перед твоим звонком имел беседу с одним полканом. Остановили на МКАДе на гаишном бумере, привели, а там в салоне на диване — он. Сердце горячее, голова холодная. Вот меня и корежит до сих пор. Из-за разницы температур, видимо.

— Никак, революция в опасности? — с шуточной тревогой охнул он. Гляди-ка, подкованный, даже из нашего поколения эти термины и песни знают единицы. Правда, из следующих поколений — не знает никто.

— Наверняка. И давно уже, — согласно кивнул я.

— Помощь нужна? — уже серьезно спросил Головин.

— Так ты ж меня обещал через неделю законопатить в лесотундру, чем мне еще поможешь? — с наигранной тоской в голосе ответил я.

— А если серьезно? — сбить с толку Артема не удалось.

— Органы решили, что я почему-то интересен Второву, и, видимо, решили сыграть на перспективу. Но как-то грубовато, как мне кажется, — я достал телефон, нашел запись и включил и передал ему. Лицо путешественника опять загипсовалось: ни единой эмоции. Он дослушал разговор и вернул трубку.

— Сам что думаешь? — в голосе тоже пропали оттенки.

— А чего тут думать? Схорониться мне надо, — я нарочито ярко изобразил Доцента из «Джентльменов удачи».

— Смотри, от этих прячутся только одним маршрутом, коротким. Два метра вниз. Не меньше полутора, по санитарным нормам, — тем же серым голосом продолжил Головин.

— Да что ж такое-то, то один пугает, то второй, и ты туда же, — чуть не плюнул я на чистый пол с желтой разметкой, — а я вообще маленький человек и никому не желал зла. Ничего ни про кого не знаю, а что знаю — не расскажу.

— А что знаешь?

— Не расскажу, говорю же. Не был, не привлекался, а если и был замечен — то я все могу объяснить. Но будет гораздо лучше, если не придется. Когда мой вылет, Артем?

— Дим, давай так: я как смогу — передам, что тобой интересовались. Причем, как даже ты заметил, грубо. Непонятно как-то это все. По уму, на твоем диктофоне должен быть записан шумящий космический лес — шорох и помехи. Но там даже голоса можно опознать. Значит, скэллер не включили. Забыли? Или нарочно? В любом случае передам, пусть Второвские волки думают. Пока больше всего похоже на частную инициативу, но мало ли. А ты и правда, лети. Отдохнешь, развеешься. А теперь пойдем мерки снимать.

Мы прошли между двумя вагончиками и зашли в третий. Там оказалось что-то вроде ателье, только на столах у закройщиков, или как они там называются, кроме одежды лежали какие-то рюкзаки, пластиковые короба, похожие на багажные боксы на крышу машины. И что-то, очень напоминающее приклады от ружей и карабинов. Ко мне подошел крайне харизматичного вида гражданин: на нем были синие нарукавники и синий же фартук с кожаной вставкой. Из-под фартука были видны темные брюки с отглаженными стрелками, под которыми виднелись ботинки. Лаковые. Идеально начищенные. Лицо гражданина в национальной принадлежности сомнений не оставляло. Он снял с шеи ленту портновского метра и сноровисто заплясал вокруг меня. Никогда бы не подумал, что для отправки черт знает куда нужно непременно знать расстояние от плеча до запястья, или от локтя до колена. В общем, какие-то совершенно лишние размеры снимал, как мне показалось.

Потом меня подвели к какой-то шутке, видал такую в парке развлечений с дочкой: рамка, а в ней пластиковые штырьки. С одной стороны прислоняешься чем-нибудь, лицом там, или боком, а с другой эти штырьки повторяют контуры прислоненного. Тут только рамка была большая, а палочки эти наоборот тоньше гораздо, и прислоняли меня по очереди всеми четырьмя сторонами. За рамкой оказался стол, за которым работал еще один сотрудник. Он был без нарукавников, зато в каких-то хитрых очках на пол-лица. Перед ним на мониторах, двух и огромных, крутилась трехмерная модель меня, на которой то появлялись, то пропадали элементы одежды и экипировки. Зачем тогда был нужен тот, в лаковых штиблетах — непонятно.

Головин коротко обменивался репликами с работниками, преимущественно цифрами и, что поразительно, вообще без мата. Что за заповедник тут такой, интересно?

Дальше мы перешли в соседний вагончик, в котором было что-то похожее на переговорную комнату или место проведения брифингов. Проектор, экран во всю стену, довольно большой круглый стол с десятком кресел вокруг. Там сидело четыре человека, уселись и мы — Артем махнул мне на одно из кресел и упал в соседнее.

— Смотрите, коллеги, — начал он без прелюдий, — вот клиент. Рост выше среднего, телосложение поджарое, лишнего веса нет, хронических заболеваний нет, кроме привычки влипать в странные ситуации. Все детали направлены вам позавчера. Отправляется он в Республику Саха-Якутия, Абыйский улус. Продолжительность путешествия — две-три недели. Дима, — повернулся он ко мне, — это наши специалисты, они будут задавать тебе вопросы, которые, возможно, покажутся странными, но ты просто отвечай. Так надо. — сказав такую краткую вводную речь, Артем откинулся на спинку кресла и углубился в изучение чего-то крайне важного, судя по его лицу, в телефоне.

А меня начали снова пытать: когда я последний раз летал на самолете, а когда — первый, какие мне нравятся машины, конфеты и виды деревьев, хорошо ли я плаваю и владею ли навыками альпинизма. Словом, всю душу вынули. Но пока мы говорили, на карте, которую вывел на стену проектор, появился маршрут с отмеченными точками, и картинки с инвентарем. Я запомнил странную складную лодку на колесах и ружье, остальное как-то не отложилось. Работали они быстро и явно знали, что делают.

— Артем, мы з-закончили, — чуть заикаясь, обратился к Головину один из них.

— Отлично, всем спасибо, Дима, пойдем, — вставая, отозвался повелитель путешествий, тайных ангаров и красных Хаммеров.

Мы вышли на солнце. Артем, прощаясь, протянул мне руку и сказал:

— Смотри, думаю, через день-два встретимся для примерки-отладки. Дня три-четыре — и история начнется. До конца недели точно управимся. Давай, езжай домой смотреть ролики про Восточную Сибирь.

— Хорошо. Будут новости — набирай, — я пожал широкую ладонь Головина и сел в машину.

* * *

Текст группы «Лесьяр», композиция: «Волчьи тропы ведут на Север»

Глава 13

Новые знакомства. Здравствуй, Север

Артем и его тайное ателье не подвели — в среду я приехал в давешний ангар и примерил экипировку. Кроме двух комплектов стандартной с виду «горки», черного и «мох», там были берцы и болотные сапоги высотой по грудь. Сказали, что это болотный полукомбинезон. Рюкзак какой-то модный, высокий с кучей отделений и клапанов. Накомарник, перчатки, аптечка, фонарь, топор, струнная и цепная пилы с ручками — куча игрушек, одним словом. Довольно большая. Но самым интересным был багажный бокс, похожий на те, что я видел на столах при первом посещении. К нему, не открывая весь ящик целиком, можно было приделать колеса, хранящиеся в специальном отделении, и катить за собой. Обтекаемая форма со скошенным носом позволяла тащить его по снегу, песку и болоту, или за лодкой — он был герметичный. Лодка была в нем же, обычная надувная «Уфимка». На круг у меня получалось чуть больше центнера груза: двадцать кило в рюкзаке и восемьдесят с копейками в боксе. Снять-поставить на ленту багажа или затащить в вагон я осилю.

Отдельно провели серию инструктажей на предмет любого возможного и невозможного случая: встреча с волками, кабанами и медведями, укус диких и/или больных животных, насекомых, рыб и людей, война, эпидемия, снежный буран и космоса черные дыры. На тамошнем тире (а там и тир был) я сжег кучу патронов и фальшфейеров. Раз сто собрал и разобрал весь инвентарь и теперь даже с закрытыми глазами мог найти любую нужную вещь. По шагам и часам выучил маршрут туда-обратно. В общем, интересно очень, хотя и крайне утомительно. Условились с Головиным, что в пятницу я выйду к остановке, и до Шереметьева он довезет меня лично.

Состоялся еще один, более обстоятельный, разговор с Надей. Я объяснил желание и уверенность в том, что мне нужно сменить на время локацию и окружение, чтобы не пополнить списки тех бедолаг, на которых свалилось неожиданное богатство. Удачно попалась подробная статья, где было несколько десятков таких примеров — один хуже другого. Кроме этого, намекнул, что поездку мне советовал очень важный человек, которому стоит верить безоговорочно, как папаше Мюллеру. И что персональный интерес ко мне некоторых специально обученных людей лучше переждать где-то вдали от столицы. Жена покричала и поплакала, конечно, потому что мы впервые планировали расстаться на такое долгое время. Потом поругалась и предположила, что я наверняка поеду по бабам. Логика, пытавшаяся убедить ее, что для этого нет никакого смысла лететь в Якутию, расплакалась и убежала. Дальше Надя еще немного порыдала, прочитав страховки и завещание, которые я ей оставлял. Там русским по белому было написано, что и как делится и кому сколько достается в случае, если я не вернусь живым из диких краев. Потом мы полночи мирились и успокаивали друг друга, и утро в очередной раз выиграло у вечера — за завтраком жена, рассеянно поглаживая полированную столешницу цвета тайн озерных глубин, сказала: «Ну, надо — так надо. Но если с тобой что-то там случится — я тебя убью!». Явственно раздался всхлип, переходящий в истерический вой — это логика, подуспокоившись и решив вернуться, напоролась на Надин тезис и убежала обратно. В лес, наверное.

Маму я предупредил, что улетаю в командировку на месяц, где не будет связи. Напомнил, что за статусом страховки на машину поручил следить в мое отсутствие, поэтому все остается в силе.

Дальше совершил действие, от которого меня всячески отговаривал Серега. Перевел друзьям по три миллиона, предварительно отбив сообщения о том, что выиграл в лотерею, но сейчас вынужден уехать на месячишко, а как вернусь — все расскажу. Попросил в случае чего помочь Наде и детям. Лорд уверял, что поступок этот эмоциональный и смысла в нем нет. Что этим я могу и обидеть друзей, и родить лишние вопросы, и создать угрозу семье. Я выслушал, кивнул в трубку, как будто он мог меня видеть, и сказал, что сделаю, как решил.

У меня всего три старых друга. Но тут все по классике, по Ремарку, Хемингуэю, Крапивину и прочим, кто понимал толк в настоящей дружбе. Ну, или чьи представления о ней стали и моими тоже. В друзьях я был уверен, пожалуй, больше, чем в себе самом. Это те, кто в случае «нужна помощь» появляются рядом всегда, причем быстро. Нас связывало детство, юность, куча общих тем и шуток, включая те, о которых не стоит говорить вслух и даже вспоминать. Ничего особенно криминального, но дети 90-х — это дети 90-х. Я не представлял, что мог поступить как-то по-другому. И предсказуемо каждый из них перезванивал мгновенно после отправки денег и встревоженно уточнял, что произошло и чем надо помочь. Я просто повторял легенду, отправленную в мессенджере: вернусь — встретимся, потрещим. Но завтра меня в столице уже не будет, так что срываться никуда не надо, все в порядке. Приглядите за Надькой и детьми, если что.

Потом я обдумывал этот поступок и сам признал его полностью идиотским. Поверить в сказочку про лотерею и тягу к путешествиям для раскрытия новых чакр могут, наверное, идеалисты типа меня, или еще какие-нибудь деятели на высочайшей ступени астрального развития. Реалисты подумали бы все, что угодно, кроме этой мутотени с лотереей. Да я и сам через некоторое время и после некоторых произошедших событий скорее предположил бы, что-то типа «Дима где-то поднял бабла, и явно незаконно, поэтому сваливает в туман. Что не смог пристроить — прислал мне и наказал беречь его семью. Значит, им что-то угрожает. Значит, точно блудняк какой-то с этими деньгами». Вырос, наверное. Или поумнел внезапно. В общем, «детства чистые глазенки / покатились по щебенке».

Серега приехал вечером в четверг. У меня уже была проведена работа над ошибками, поэтому дрова имелись, даже с запасом. Еще нашлась такая хитрая штука на сварной станине и системе подвесов на цепях — костровая чаша. Ну, на упаковке так было написано. Ее я нашел в цокольном этаже, где помимо чаши обнаружились сауна, небольшой, но уютный спортзал, винный погреб и всякие технические помещения, снабженные заламинированными инструкциями. Очень удобно. Чаша же была таким здоровенным казаном, который вешался на станину, а огонь можно было разводить хоть под ним, хоть в нем самом. Сегодня я к приезду Ланевского нажег углей внутри этого «дедушки всех воков мира» и сейчас неспешно переворачивал шампуры на решетке. От края до края там было больше метра, таких шампуров я не нашел, а вот решетка с ячейкой шириной сантиметра 3–4 шла в комплекте с чашей. В общем, когда гость вошел на задний двор, первая партия была готова. Вся семья и наш банкир расселись за столом в ожидании мяса. Овощи и лаваш уже стояли на местах, в окружении напитков.

— А вот и мы! А ну-ка, под горячее! — скомандовал я, но поздно. Народ за столом собрался неглупый и чуткий: лорд обеспечил Надю и Антона сухим вином, Аню — яблочным соком, ну а нас — ей, родимой.

— Так, на правах гостя прошу право первого тоста! — сказал он, помогая мне снимать мясо в миску на подложенный лаваш.

— По праву хозяина — предоставляю, — важно ответил я ему прямо в ухо — мы столпились над столом голова к голове, больше мешая, чем помогая друг другу.

— Итак, семья Волковых! — начал Ланевский, а я отметил, что сегодня Антона это ничуть не задело, он зажал в одной руке вилку, в другой — бокал с белым сухим, и слушал Сергея Павловича, как слушали покойника-Джобса на презентациях его гаджетов. — Я очень рад сегодня быть с вами. Дима, Надя, спасибо, что пригласили. Вы знаете, я долго работаю и живу в мире денег и Больших денег. Так вот там очень мало места для человека, его чувств и эмоций. Там математика: статистика, математический анализ, линейная алгебра и другие штуки, от которых Диму клонит в сон. Вы можете верить, можете не верить, но я вправду рад, что у меня появился клиент, которого я с радостью и гордостью считаю другом. Поэтому первый тост сегодня — за то, что бывают исключения из правил. Бутерброд падает маслом вверх. Случается не только то, чего всегда ждал Эдвард Мерфи. Дима, за тебя! Ты — исключение из всех правил, которые я знаю!

Мы посидели широким составом еще часик примерно. Мясо улетало, не успев упасть в миску с шампура. Овощей Надя подреза́ла еще пару раз. Дети вели себя ангельски. Внутренний скептик кривил рожу, ежесекундно ожидая подлянки от Вселенной, но молчал. Потом жена забрала детей домой — ложилась роса, стало прохладнее. Мы с Серегой остались у стола вдвоем, справа от меня в чаше тлели угли, изредка пощелкивая. За забором стоял лес, темнея с каждой минутой.

— Дим, у тебя полтора ярда, — ровно сказал Ланевский. Его лицо осветил уголек сигареты, которой он как раз затянулся. Я автоматически кивнул в ответ. А потом уставился на него, словно на нем одновременно высыпали узоры и стали расти цветы.

— Развей тему, — я даже голос свой не узнал — прозвучало так, как будто я отсидел голосовые связки.

— Информация от «Главбуха» отработала, на счетах под моим управлением и на твоих личных сейчас в сумме чуть больше полутора миллиардов рублей, — лорд ответил еще ровнее, чем начал.

— Прогнозы? — я вспомнил анекдот про «приборы» и «двести», потому что логично и здраво оценить ситуацию был явно не готов.

— Полагаю, в течение месяца приблизимся к трем. Это нижняя граница по прогнозам, — видимо, говорить скучным и равнодушным тоном становится привычкой не только у меня, но и у всех, кто меня окружает.

— Риски? — было сильное опасение, что если попробую построить фразу больше, чем из одного слова — остальные, все до единого, окажутся матерными.

— Не выше стандарта. Очень ровные прогнозы. Я такого в личной практике не встречал никогда, но про подобные случаи нам рассказывали. В контексте формирования новых элит. Когда на некоторые факторы реагирует только определенный круг участников, и рубит на этом самый максимум. Мы, Дима, удачно прислонились к схемам астрономического масштаба, и во мне бьются страх и восторг, — он крайне удачно описал мое состояния.

— Серег, спасибо тебе огромное, что нашел вариант объяснить мне это все по-людски. Ты в тосте правильно сказал, я от этой всей науки засыпаю, а сейчас, чувствую, спать вообще не время. Да еще и отъезд этот… Излагай. Я уверен, что ты продумал хотя бы хода на три вперед, — я пошарил по карманам в поисках сигарет, но не нашел. Банкир достал свою пачку и протянул мне.

Лорд со своими помощниками, в числе которых был и тот «мятый», памятный по первому визиту в банк, его, оказывается, звали Валентин, родили какую-то схему с фондами, трастами и прочими словами, которые ничего для меня не значили. Но Ланевский уверял, что лучше ничего не придумать, и я, глядя на него, поверил. Просто тупо поверил и попросил привезти завтра утром все нужные бумаги, чтобы я успел все подписать перед вылетом. Уехал он через часа полтора, и я, накрыв угли крышкой, пошел прощаться с женой.

Утром на столе, том самом, глубинного цвета, стоял чай и яичница с сосисками-осьминожками, любимый завтрак Ани и мой. Четвертинка сосиски надрезается снизу раза три-четыре — и при жарке получается «осьминожек». Надя не отходила, касаясь меня то рукой, то плечом, то грудью. Но пришло время, мы встали напротив Бормана. Я крепко обнял ее, поцеловал, и вышел на крыльцо, закинув рюкзак на левое плечо.

Внутренний скептик тут же врубил Карлссона, и «что-то мне так домой захотелось», но я стоически дошел до границы поселка, где уже булькал красный Хаммер Артема.

— Салют! Готов? — лаконично начал он.

— Да пес его знает. Но сделаю все по плану, — ответил я, даже не пытаясь привести чувства в порядок.

— Ты спохмела что ли? Есть пиво и вискарь, если что, — сразу видно мастера в организации незабываемых путешествий.

— Не, нормально. Страшно капец как, а в остальном нормально, — пробурчал я, глядя в окно.

— Чего страшного-то? Все просчитано без обмана у волшебника Сулеймана — мимо нот пропел он, не добавив покоя душе.

— Забей, просто мандраж, — буркнул я.

— Держись, Дима! Дальше будет веселее! — насквозь фальшиво провозгласил организатор незабываемых путешествий, нажал на педаль, и его алый детеныш карьерного самосвала повез нас в аэропорт.

Дальше все стандартно — высадка у терминала, регистрация на рейс, сдача багажа. Без бокса и рюкзака я чувствовал себя голым, если честно. Прошел до нужного гейта, сел в неудобное кресло с дырочками и подумал, что творится какая-то ерунда, но повлиять на нее я уже не могу, да и не сильно хочу, если честно. Поэтому, когда объявили посадку, прошел одним из первых, чуть ли не гордо.

— Здравствуйте, желаете ли напитки? — фирменно и безальтернативно обратилась ко мне бортпроводница. Я уже сидел на своем месте, пытаясь понять, что лечу в Якутск и в бизнес-классе. Казалось, обе эти мысли мне жали. Причем нестерпимо, как новые туфли на выпускном, когда показывать это нельзя ни в коем случае.

— Да, коньяк, два в одну тару, — изо всех сил вежливо сказал я, пытаясь попасть в незнакомый и непривычный пока богатый вайб. Но, судя по всему, снова промазал. Небесный ангел северных авиалиний тренировано оперативно поднесла мне стакан, стеклянный, а не ублюдочный пластиковый, и от души набулькала туда виноградного счастья. Я зажал полученное богатство двумя руками и постарался расслабиться. Не вышло.

— Далеко летите? Доброе утро! — нежданный собеседник сидел через проход, и с первой фразы выбесил невероятно. Как далеко я мог лететь рейсом «Москва — Якутск»? В Сидней? И какое к псам доброе утро встречают двойным коньяком на этом рейсе? Хотя…

— Доброе утро! До Белой Горы мне. А Вы часто этим рейсом летаете? — видимо, на сдержанно-деликатный ответ ушли все последние силы.

— Да раз в неделю, считай, и летаю. До Белой Горы труба с рейсами, хоть и сезон. Дмитрий меня зовут, — протянул руку через проход неожиданный общительный пассажир.

— Тезки, значит. И я Дмитрий. За знакомство? — очередной неожиданный выход «культурного кода», того самого, который включает в себя цитаты из оскароносных советских фильмов, четверостиший классиков и вот таких вот фраз, впитанных с молоком матери и утренним пивом отцов и дедов.

— Да легко! Пятница же, — сосед чуть поднялся в кресле — Лен, повтори!, — и кивнул на меня. Стюардесса материализовалась рядом с ним со стаканом тут же. У них в бизнес-классе так принято, что ли?

— Ну, за знакомство! — сколько кошмаров начинается с этой фразы, кто бы знал.

Мы с новым знакомым Димой протрещали весь полет. Он снабдил меня кучей бесполезной и кучкой полезной информации по Якутску и его обитателям. Я отдарился парой-тройкой хохм, анекдотов и столичных сплетен, из тех, что краем уха слышал от Ланевского и Головина. Расставались на посадке мы уже если не друзьями, то приятелями точно.

— Дим, если с рейсом что не так — сразу звони! Сразу, понял? — внушал мне он.

— Договорились. А ты что, посочувствуешь, если делать больше нечего? — мне было на самом деле интересно, откуда такой ажиотаж.

— Да это моя авиакомпания просто! Я тебя по-любому в Белую Гору отправлю, понял? Слово даю! — видимо, он успел хапануть еще коньяку, без очереди, помимо тех двух доз, что поддерживали наш полет и беседу. Ну, либо был послабже на удар по печени.

— Как скажешь! Наберу обязательно! — я старательно поддерживал накал беседы, хотя, судя по всему, азарта и Мартеля в тезке было значительно больше, чем во мне.

Борт остановился на дорожке, мы спустились по трапу. Я замер, пораженный простором, цветом неба и облаков. А воздух! Этот воздух надо было закусывать — так он бил в голову. Подъехавший немецкий микроавтобус доставил нас до здания аэровокзала — сине-серой громадины из стекла и металла. Ну, здравствуй, Север!

Глава 14

Сын вора. План идет по схеме

До аэропорта домчали моментально, и с получением багажа вопросов тоже не было никаких. Хотя работники и поглядывали на меня странно — я единственный из бизнес-класса получил рюкзак и здоровенный кофр странной формы. Остальные как из самолета вышли с сумками или портфелями, так и направились на выход, к стоянкам. Я собрал еще порцию изумления, когда тут же достал из ниши бокса пару колес, выдвинул откуда-то из нижнего ребра кофра штырьки осей, защелкнул на них колеса и с независимым видом покатил все это добро за собой.

Снаружи здание аэропорта смотрелось космически — угловатые формы стеклянного фасада переливались голубым, серым и синим. Я покатил по пандусу свой складной багажник, вспоминая, что по сценарию на выезде с парковки, возле ресторана, меня должно ожидать такси. Проходя под какой-то технического вида то ли эстакадой, то ли теплотрассой между трех- и шестиэтажным зданиями, я остановился на долгожданный перекур. Бизнес или эконом — курить в небе нельзя никому. Прозрачный северный воздух смешался с дымом, и мне внезапно сильно захотелось бросить. Такой концентрированный кислород было как-то даже неловко портить табаком. Размышляя на этот счет, я прошел мимо стеклянного фасада гостиницы.

Вдруг позади раздался какой-то хлопок и визги. Я повернулся. С крыльца гостиницы слетел светловолосый парень лет двадцати, прижимая к груди барсетку. Она почему-то удивила меня больше всего — сто лет их не встречал. Ну и блондинов тут пока не видел ни одного. Взгляд у парня был какой-то затравленно-решительный, словно он был готов к тому, что его вот-вот схватят, но продолжал бы бежать до последнего. Я наклонил бокс на бок и раскрыл его. Бегущий поравнялся со мной.

— Бросай сюда! — резко скомандовал я, — и скажи, где тебя найти, чтобы вернуть?

— Трон обут на Кирова, в десять! — непонятно просипел сбитым дыханием парень и рванул дальше, скинув свой груз в недра моего распахнутого «чемодана».

Я пнул ногой бокс так, чтобы он посильнее перегородил тротуар, скинул для верности рюкзак и уселся сам. Барсетку прикрыл шмотками, постаравшись переместить пониже. Топот и крики нарастали, и вот с крыльца посыпались граждане в штатском и один полицейский в форме. Блондин к тому времени успел скрыться за углом ресторана.

— Придурок! Нахрена так носиться, тут же люди ходят! — заблажил я, сидя на асфальте, — держите его, товарищи! Пока еще кого-нибудь не сшиб! Вон туда побежал, псих! — и я показал пальцем в сторону, где товарищам следовало искать беглеца. От верной она отличалась не очень сильно. Градусов так на девяносто примерно.

Пока они пробегали мимо меня, я махал руками, занимая весь тротуар, и требуя скандальным голосом «хватать и не пущать» негодяя. Поорал по инерции еще немного им вслед. Встал, отряхнул штаны, закрыл бокс, поставил на него сверху рюкзак и поехал дальше. Но вдруг случайно заметил внимательный взгляд узких черных глаз какого-то местного из-за парковочной будки. Давно ли он там появился — я не отследил.

Покатив дальше свою поклажу, вышел с парковки, перешел по переходу перекресток, над которым нависали блестящие трубы. Их тут вообще было непривычно много, как будто по котельной гуляешь. Слева стоял здоровенный винтовой самолет, вроде памятника. А следом за ним — нужная мне парковка. От древней Тойоты Калдины с шашечками сверху ко мне спешил таксист. Он поздоровался, как со старым знакомым, поинтересовался, как я долетел, и помог загрузить багаж.

— Куда едем? — поинтересовался он, но как-то ненатурально. Как будто знал и без меня.

— Давайте в центр, а потом посмотрим. Мне завтра вылетать, хочу увидеть побольше, что успею. Первый раз здесь, — ответил я, и мы поехали.

Как водится, потом я много раз обдумывал эту ситуацию. И каждый раз хотелось что-то поставить — то памятник, то свечку, то клизму. С патефонными иголками и битым стеклом, как говорил один знакомый врач про навязчивых и излишне самоуверенных больных. Из ситуации явно выходило, что я как раз больной и есть. Притом самоуверенный без всякой меры.

Таксист оказался не особо общительным, но по-северному обстоятельным. Говорил медленно и весомо, но мало. Я подуспокоился и понемногу начал всматриваться в машины, людей и здания вокруг. Народу на улицах было мало, а сами улицы поражали какой-то запущенностью. И отовсюду торчали теплотрассы. Я вспомнил, что тут вечная мерзлота, поэтому все коммуникации тянут поверх, над землей. Выглядело, мягко говоря, необычно. Самое деликатное слово, которое смог выродить внутренний скептик, было «пердь».

Водитель представился Василием. Судя по нему — он был самым что ни на есть местным. Я наконец-то вспомнил, что следующий этап у меня по плану — гостиница. Там меня должен был ждать новый телефон, отправленный Головиным заранее. Свой я отдал ему еще в Шереметьево. Он уверенно, хоть и несколько запутанно объяснил, почему нужно сделать именно так, а я снова не стал с ним спорить. В общем, якут на старой японской машине катил меня к Азимуту, где мне предстояло вселиться. Шикарное слово, демоническое, нравится мне.

Мы миновали улицу Можайского и попали на Дзержинского. Новизной и аутентичностью ориентиры не поражали, конечно. И чем ближе к центру, тем сильнее мне казалось, что я прилетел сюда не на самолете, а на машине времени. Сильно сдав назад по временно́му лучу. А еще отвлекали часто попадающиеся названия на якутском. Странные буквы: «Н» с приделанной к ней «Г», перебитая пополам «О», еще что-то, похожее то ли на недоделанную «Б», то ли на «Г» с каким-то непотребно торчащим хоботом справа. Когда на фоне родных «Аптека» или «Почта» попадалось что-то, написанное с этими буквами, внутри начинали хором горько рыдать Розенталь, Голуб и Теленкова. Написанный ими замечательный учебник русского языка здесь был решительно ни к чему. Чуть помогали дорожные знаки «Стоп» и синие таблички с адресам на домах — они были понятны.

Мы пролетели огромную площадь с каким-то монументальным зданием, кажется, я видел надпись «Театр». Разбитые дороги, хилые невысокие деревца и реденькие кустики сопровождали по всему маршруту, а ведь это, наверное, был самый центр города. И это — столица самого большого субъекта федерации, который больше трех миллионов квадратных километров занимает. На территории Якутии целиком помещается Индия или Аргентина, а Германий вообще с десяток можно впихнуть! В общем, я ехал с разинутым ртом, поражаясь всему, что видел.

До гостиницы мы добрались со всеми светофорами и объездом ям где-то минут за двадцать. Я поинтересовался у Василия, сколько он хочет, чтобы покатать меня еще несколько часов. Таксист подвис, и только редкие плавные смены угла наклона головы позволяли понять, что он не выключился вовсе. На вопрос, сколько он получает в день, ответ нашелся почти сразу: десять тысяч. Хотя, подозреваю, мог и приврать. Я предложил пятерку до вечера, и Василий без раздумий согласился. Выданный ему тут же «Хабаровск» сделал нас почти друзьями, не считая того, что он пару раз глянул на меня, как индеец на бледнолицего. Вероятно, не стоило сразу выпендриваться, показывая излишнюю платежеспособность в незнакомом городе, но уже никуда не денешься: протупил, значит протупил. По крайней мере, разгрузиться мне помог без проблем, и замер, прислонившись к своему японскому пенсионеру, а не усвистел вдаль. Ну, может, это только пока?

Я покатил бокс по пандусу в лобби гостиницы. Ее высокий угловатый фасад из голубоватого стекла почему-то напомнил местный аэропорт, поставленный на попа. Вокруг крыльца рядком росли елочки, абсолютно такие же, как дома. Напротив стояло здание с белыми колоннами. Я присмотрелся — оказалось, драмтеатр. А культурно тут — второй театр за двадцать минут. В лобби было прохладно и темновато. Администратор с именем, которое я не успел прочитать, запросила паспорт, отсканировала его без спросу, как все они всегда делают, и выдала мне ключ-карту, предупредив, что лифт направо по коридору, а завтрак накрывают с восьми утра. Сбросив в номере рюкзак и отцепившись наконец-то от этого гроба на колесиках, я почувствовал небывалую свободу. И сразу пошел вниз, смотреть, дурак ли я наивный, обедневший на пять тысяч, или то, что я слышал про северную честность, все-таки правда.

Василий ждал там же, где и прислонился. Кажется, он не сдвинулся ни на миллиметр. И мы отправились на обзорную экскурсию по вечернему городу. Таксист иногда сопровождал места, которые мы проезжали, краткими фразами, типа: «а тут я прошлым летом два колеса сразу пробил», «раньше тут дом быта был» и «здесь в девяностые пятерых постреляли». Но в целом к пейзажам реплики подходили «на ура». Прокатились мимо порта и городского пляжа, который был прямо на выезде из жилого квартала и смотрелся дико, по крайней мере для меня. Проехали мимо новых кварталов, аж из пятнадцатиэтажек, красиво и стильно отделанных фасадными плитками разных оттенков синего. Заехали перекусить в какую-то забегаловку, которую посоветовал Василий. Она оказалась китайской и какой-то стремной. Помню, в совершенно таком же, восточного типа, заведении, но в Тверской области, мы с ребятами зацепились с местными, и дело дошло до стрельбы и бега с препятствиями. В общем, чем дальше от центра — тем скучнее и тревожнее. Как и везде, наверное. Судя по посетителям забегаловки, шансы на стрельбу и бег были и здесь, поэтому, доев какие-то огненно-острые манты, я попросил отвезти меня обратно в цивилизацию. Покатались еще и там. Погуляли по городскому парку. Объехали несколько озер в черте города. Проезжали мимо театров оперы и балета и эстрадного. Не ожидал, что их тут так много. Время приближалось к вечеру.

— Скажи, а Трон обут на Кирова — это что такое и где? — спросил я у Василия, пока мы стояли на очередном светофоре.

— Тор хоннообут э-э на Кирова? — уточняюще переспросил он через минуту примерно.

— Да, вот это. Это что и где?

— «Тор хоннообут э-э» по-вашему значит «медведь шатун». Плохой зверь, опасный, — сзади нетерпеливо засигналили, и таксист тронулся, съезжая на крайнюю правую. Говорить он стал после того, как припарковался, причем казалось, что слова даются ему еще труднее обычного — так медленно и нехотя он их выпускал, — зачем спрашиваешь, Дмитрий?

— Встреча у меня там вечером, хочу знать, чего ждать можно, — честно ответил я.

— Всего ждать можно. Хорошего только не надо, — еще чуть-чуть, и он вообще начнет затухающе гудеть на одной ноте, кажется. И так говорит, как будто батарейка села.

— Расскажи, — попросил я.

— Там кафе на улице Кирова. Тор хоннообут э-э. Медведь-шатун, — Василий пугающе медленно выдавал информацию, — Там серьезные люди собираются. Хозяином там Аркадий Бере. Бере — «волк» по-вашему. Серьезный человек Аркадий. В законе.

— Русский он или якут? — я попробовал вытянуть мозг таксиста из трясины сомнений «враскачку», отвлекая на мелкие, простые детали.

— Русский, — ответ поступил значительно быстрее. Видимо, стало помогать.

— Он старый или молодой? — продолжил я прямой массаж памяти и когнитивных функций Василия.

— Ему больше пятидесяти, сам реши, старый он или молодой, — ого, заработало! Теперь не вспугнуть бы.

— Много знаешь про него? — я решил, что пора переходить к вопросам посложнее.

— Сын у него, молодой, лет двадцать. Хочет, как отец, вором быть, но не выходит ничего. Бережет его Аркадий, не хочет своей судьбы парню. А тот думает, что отец его теленком считает и не любит. Так люди говорят, — и Василий снова заглох, глядя перед собой.

— Им же, вроде, нельзя семьи заводить? — пробно закатил я вопрос в замерший «памятник таксисту».

— Заводят оленей и собак, а дети — от Неба, — неожиданно выдал Василий философию. Я притих, ожидая продолжения, — у него женщина была, откуда-то с поселения привез ее. Долго жили, а при родах умерла она. Горевал он сильно. А сына признал и оставил при себе.

— А сын у него со светлыми волосами? — уже зная ответ, спросил я.

— Они оба светлые. Только старший Бере уже белый совсем.

Мы сидели и смотрели прямо перед собой. О чем думал Василий — не знаю. А я думал о том, что, кажется, понимаю, почему «Незабываемые путешествия» Головина так дорого стоят. Это надо же такую историю придумать. Да народ подобрать и научить. Таксист был неподражаем — шаман Тэнгри на праворульке. Помолчав, я махнул рукой в сторону гостиницы, которая светилась впереди. Он кивнул и тронулся, подвезя меня к крыльцу.

— Доброй ночи, Дмитрий. Смотри вокруг. Если завтра нужен буду — позвони, — и он протянул мне маленькую визитку на тонкой бумаге: на прямоугольничке были напечатаны на черно-белом принтере «шашечки», его имя и телефон с непривычным кодом «924». И я вот только сейчас понял, что при заезде так и не получил обещанный мобильник. А выходя из машины заметил на противоположной стороне дороги темно-зеленую Тойоту Карину на золотистых дисках и без номеров. Вот точно такую же, какую до этого видел у той убогой забегаловки, где ел манты с напалмом. И потом, возле Талого озера. Такую же — или именно эту?

За стойкой была давешняя якутянка, но сейчас я разглядел, что на бейджике было написано «Сандаара». Она достала откуда-то из тумбочки запечатанный пакет из крафт-бумаги и вручила мне, добавив, что мне в номер несколько раз звонили из Москвы. Причем на лице у нее было невозможно прочитать ни единой эмоции. Я дождался лифта, разорвал упаковку прямо в кабине и достал оттуда какой-то навороченный смартфон в прорезиненном корпусе и два обычных почтовых конверта. На одном было написано: «по прилету в Якутск», на втором — «по прилету в Белую Гору». Забегая в номер, я физически ощущал, что вот-вот начнутся новости. Но вот почему-то в том, что они мне понравятся, уверенности не было ни грамма. На экране включающегося телефона появилась эмблема «Незабываемых путешествий». Ого, куда техника дошла. И тут трубка задрожала и загудела в руке, не успев, кажется, толком загрузиться.

— Дима, ты охренел⁈ — чтобы вывести на крик гранитно-спокойного Головина, нужен был талант. И у меня он явно присутствовал.

— А я только хотел тебе «спасибо» сказать за шикарный полет, компанию, сюжетно-ролевые игры и экскурсию по городу, — попытался я прервать надвигающуюся волну негатива. В то, что после такого «здрасьте» Артем будет меня хвалить, веры не было никакой.

— Волков, ты больной⁈ Какая компания? Какие игры с экскурсией⁈ Ты пропал с радаров почти сразу, а на связь вышел через шесть часов! А до этого нарезал круги по городу на каком-то корыте и жрал всякую дрянь в самом палевном тамошнем кабаке! Ты совсем дебил — не можешь три строчки текста запомнить, Дима? — а я говорил, что вряд ли похвалит.

— Хорош орать-то, а? — я не выдержал напора и попер навстречу, опустив ковш, как говорил один бульдозерист, — еще скажи, что владелец авиакомпании был настоящий, а таксист поддельный! А про медведя-шатуна и двух волков ты, скажи, вообще ничего не знал! Головин, я кроме как позвонить вовремя, все по инструкции делал, нечего орать мне в ухо!

— Так, выдохнули оба! — Артем скомандовал давешним прокурорским тоном и вправду длинно и шумно выдохнул прямо в трубку, — а теперь заново и с самого начала, после того, как сел в кресло самолета.

Пока я говорил, было слышно, что он, закрыв динамик, тоже что-то вещал. Я расслышал только «нашелся», «подключились, ведем» и «гонит какую-то пургу». Дослушав до «сел в такси и поехал», Головин перебил:

— Назови номер машины, — и голос его в трубке звучал так пакостно ровно и спокойно, что я понял — он взбешен как никогда раньше, — какой номер был у такси, Дима?

— Не помню. Там всего одна машина стояла, вот я и решил…

— Смотри, не надо решать больше ничего, Волков. У тебя отвратительно получается. Из рук вон, я бы сказал, — чувствовалось, что спокойный тон дается ему нелегко, — продолжай.

И я продолжил. Терять мне все равно было нечего. Дослушав до кафе на Кирова и истории про отца и сына, Головин выдохнул в трубку одно-единственное слово, отвечающее моменту на все сто. Как «фиаско», только не «фиаско».

— Дима. Дорогой мой человек. Смотри. Ты сейчас закроешь дверь и ляжешь спать. Можешь выжрать весь мини-бар. Можешь заказать в номер все, что хочешь — тебе принесут, приведут, накроют, нальют, уложат и сделают. Только. Не. Выходи. Из. Номера.

Длинные, весомые паузы явно были предназначены для непарламентских выражений, которые он просто проговаривал про себя.

— Нет, — просто ответил я.

— Что — нет? — в фоновых шумах с той стороны началась какая-то беготня, крики и ругань.

— Я пойду. Я человеку обещал, — безэмоционально и с какой-то безысходностью проговорил я.

«Фиаско» сменила «гулящая женщина», с до-о-олгой гласной. Затем еще несколько сходных по экспрессии фраз, уже более развернутых. Потом Головин повесил трубку. А я понял, что влип в историю, которую нарочно не придумать. Тщательно подготовленный и расписанный по минутам план уже полдня идет пес его знает куда. И я вместе с ним.

Глава 15

Северная малина. Возвращаемся на маршрут

Глянув карту на наконец обретенном телефоне, я выяснил, что пешком мне идти до места минут пятнадцать. В принципе, если никуда не торопиться — то можно уже и выходить. Я достал из бокса барсетку и положил ее в пакет с логотипом отеля — он очень кстати оказался на столе, вместе с чайным набором и правилами пользования номером. Трогать сумку руками я по-прежнему не спешил, мало ли что. Внизу за стойкой сидела Сандаара, не отреагировавшая на меня ровным счетом никак. Полярный день давно закончился, и на улице были уже сумерки. Заблудиться — не заблудишься, конечно, но по темным углам ходить — никакого удовольствия. Радовало то, что это самый центр города, и углов, наверное, будет не так много. Я спустился с крыльца, повернул направо и зашагал вперед. Через дорогу обнаружилась серая громада с колоннами, на крыше светился крупный логотип алмазодобывающей компании. За перекрестком открылась здоровенная просторная площадь, которую проспект делил пополам. Справа от меня на постаменте из полированного гранита стоял вождь мирового пролетариата с протянутой рукой. Карта сказала, что рукой он тыкал в филармонию, а филейной частью был обращен к обкому партии. Ну, то есть карта назвала здание «Домом правительства», но внешне это был чистой воды обком. Обогнув его слева, я вышел на искомую улицу Кирова, прошел немного и снова свернул. Машин было немного, а людей, казалось, и того меньше. Вот тебе и «пятница, вечер». Наверное, у местных не принято отдыхать после трудовых будней под суровым взглядом дедушки Ленина, или в принципе наблюдать его на горизонте во время отдыха. Как бы то ни было, я шагал по малолюдному в силу вечернего времени району. Позади остался ярко подсвеченный торговый центр с названием, которое мне ровным счетом ничего не говорило, хоть и было написано русскими буквами. Вокруг стояли четырехэтажные дома, похожие на сталинскую застройку, между ними густо висели толстые черные провода, еле заметные в уже темном небе, а из земли перли какие-то желтые трубы с круглыми вентилями. Прохладно, пыльно, пустынно, и, прямо скажем, страшновато.

Крыльцо ресторана было странной формы: три лестничных пролета поднимались с разных сторон и сходились в одной точке на площадке у торца дома. Над крыльцом располагалась вывеска на местном, с той самой подлой буквой, похожей на «Г» с хоботом. На самом крыльце стояло чучело медведя в полный рост. Здоровенная зараза, метра три высотой, с оскаленной пастью и глазами, светящимися в сумерках ярко-алым. В Ярославле я видел рядом с одной гостиницей статую бронзового медведя на большущем камне. Каждый час скульптурная композиция издавала рычание настоящего бурого хищника. Я тогда про это не знал, поэтому у нас в семейной коллекции появилось забавное фото, где все стоят, а я завис в воздухе со встревоженным лицом, потому что от неожиданного рыка тогда отпрыгнул с места метра на полтора. Если бы этот, на крыльце, зарычал, да хотя бы чихнул или моргнул — я бы, пожалуй, вообще летать научился. Подходя ближе, мне показалось, что эти три лестницы и козырек над входом напоминают древнюю пирамиду. «Нужно построить зиккурат!» — вкрадчиво сообщил внутренний скептик голосом послушника нежити из старинной игры «Варкрафт-3». Моя уверенность явно начинала сбоить. Но медведь пропустил меня молча. И это было очень, очень хорошо.

Внутри оказалось темновато даже после уличных сумерек. Вдоль стен стояли столики на четверых, у противоположной от входа стены — барная стойка, за которой скучал лысый амбал, кажется, лишь немногим меньше мишки на крыльце. Народу почти не было: двое местных тянули пиво, негромко переговариваясь, и за ближним к стойке столом сидел еще кто-то, спиной ко входу.

— У нас спецобслуживание, — прозвучал голос откуда-то слева, грубый, но какой-то гнусавый. Из гардероба или подсобки вышел его обладатель, невысокий, но прямо-таки квадратный якут с таким носом, как будто его туда конь лягнул. Дважды.

— Мне назначено, — вот откуда что берется? То мы медведей искусственных опасаемся, а то к аборигенам с лицами убийц обращаемся скучным тоном, как будто всю жизнь среди таких прожили.

От стойки раздался какой-то странный звук, как будто ворон или аист защелкали клювами. Тот, который сидел спиной, обернулся и сделал жест, каким обычно комаров отгоняют — и гнусавого как ветром сдуло. А мне кивнул на свой стол и повел рукой рядом с собой, вроде как приглашая. Я подошел. Можно было предположить, что это тот самый, что наблюдал за представлением «турист вопит сидя на тротуаре» из-за будки на парковке. Но я, каюсь, в Якутии недавно, поэтому различать местных могу только по приметной одежде или комплекции. Этот, вроде, по габаритам подходил, хотя гарантии никакой, конечно. Я обошел его стол вокруг, отодвинул стул и, садясь, начал:

— Парень сказал, сюда подойти к десяти, — тут он прервал меня похожим на клекот звуком, но с какой-то другой интонацией. Если того, с носом, а точнее — без носа почти, он явно отгонял, то сейчас будто лошадь успокаивал. Или оленя. Кто тут у них беспокойнее — не знаю. Он ещё и ладонью над столом эдак качнул пару раз, как собаке по холке, вроде «тихо-тихо».

Я поставил на столешницу пакет, чуть опустил края, чтобы было видно содержимое, но руками барсетку по-прежнему не трогал. Почему-то не хотелось. Прямо перед молчаливым стояла деревянная плошка с вареным мясом и эмалированная кружка с чем-то тёмным. Пакет он сдвинул на край стола тыльной стороной ладони, потом взял со стола нож и продолжил, видимо, ужин. Я про такое только у Урванцева-Обручева-Куваева читал: левой рукой он поднял над миской чей-то мосёл, вгрызся в него, а правой принялся отрезать мясо прямо перед губами. Смотрелось очень экзотично. Нож был традиционный для здешних краев, с простой деревянной рукоятью и глубоким долом с одной стороны. Судя по лезвию, ножик был заслуженным ветераном. Неразговорчивый, похоже, наелся, отложил приборы, точнее один прибор, вытер пальцы салфеткой, взял двумя руками кружку и с шумом сделал два мелких глотка. Так, понятно, точно не какао пьет, двумя-то хапка́ми. Он блаженно развалился на стуле, воротник рубашки чуть разошелся и на горле стали заметны шрамы. Я таких никогда не видел. Казалось, голову ему сперва отпилили тупой пилой, а потом наспех криво и косо пришили обратно. Причем делали и то, и другое в кромешной темноте.

Загадочный якут поднялся, подхватил пакет, а свободной рукой махнул мне, мол «догоняй». Мы дошли вдоль стойки до неприметной узкой лестницы, по которой не то, что вдвоем не разойтись — одному-то тесно. Наверху был такой же темный коридорчик, в конце которого — единственная дверь. Молчаливый вошел и оставил ее открытой. Вздохнув про себя, я пошел за ним. Внутренний скептик было поинтересовался язвительно, что я отвечу, когда урки спросят «кто тебя пустил?», но я его уже не слышал. Открывшаяся картина затмила все дурацкие события длинного дня.

Посреди просторной комнаты с низким, правда, потолком, и без единого окна, стоял дощатый стол. В дальнем углу, «под образами», будь тут образа, сидел жилистый русский мужик с длинным старым шрамом от левой части лба до правого угла нижней челюсти. Аккуратно подстриженный, прилично одетый. Абсолютно седой. Рядом с ним сидели по правую руку двое — русский и местный. Оба темноволосые, с густой проседью, поджарые, сутулые одинаково, похожие, как два родных брата, только от разных родителей. Напротив них сидел парень из аэропорта. Он чуть кивнул мне. Якут со шрамом обошел стол и молча сел рядом с ним. На другом конце стола был народ пожиже, но тоже вполне колоритный. Особенно бросался в глаза натуральный гигант по местным меркам: жесткие черные волосы, узкие глаза, перебитый плоский нос, голова растет прямо из плеч, без намека на шею. А в левой руке — настоящий свинорез, похожий больше на саблю, чем на нож. Куда там старику Джону Рембо со своим Ка-Баром. Наверное, поэтому и нос такой приплюснутый — чтоб не отмахнуть ненароком за едой.

В голове промелькнули всякие глупости, вроде «вечер в хату» и «буэнос диас, голодранцы», но сказал я просто:

— Мир вашему дому, — усталый мозг решил, видимо, что если Высоцкий не поможет — то уже никто не поможет.

Тот, с саблей, подскочил и заверещал что-то на своем. Стоя он был как бы не на полголовы выше меня, а такие тут редкость. В плечах точно шире, как, впрочем, в животе, талии и ниже. «Цилиндрический якут» — выдал отстраненно внутренний реалист. А этот все продолжал вопить и смещаться в мою сторону, опасно размахивая ножиком. Видимо, поняв, что я ни слова не понимаю по-якутски, он перешел на русский:

— Ты кто такой вообще? Ты зачем пришел сюда? Чего молчишь, отвечай! — здоровый ревел, как лось. Я не сходил с места и вообще не шевелился. А он никак не желал успокаиваться, — Да я все знаю про тебя! Ты на ментов работаешь, сука!

Здесь я вообще не понял, как это получилось. Но получилось быстро, и наверняка эффектно смотрелось со стороны. Дослушав последнее слово в реплике, я от души пнул его в коленную чашечку. Он неожиданно тонко для своей комплекции взвизгнул и наклонился вниз, едва не выколов глаз о свой же «меч». Левой я двинул ему в кадык, больше для того, чтобы заткнуть сирену, а на обратном движении помог правой и вывернул кисть с ножом. Одной рукой вряд ли получилось бы — запястье у этого кабана было как два моих. Сабля звякнула о плитку на полу, запястье я завел ему за спину, развернув лицом к столу, и носком берца добавил под коленку с обратной стороны. Он рухнул на оба колена, левой я продолжал удерживать его кисть, а правой захватил шею. Очень удачно, что она все-таки обнаружилась, да еще так вовремя.

Времени на весь этот балет ушло секунды четыре, от силы шесть. И громкий большой мужик с огромным ножом превратился в стоящего на коленях, тихого и стремительно багровеющего. И без ножа. Кажется, что-то подобное я где-то читал про самураев, но вот прямо сейчас как-то не вспоминалось.

— Так себе тут гостей встречают, — снова этот мой тусклый тон. Хорошо, что дыхание я сбить не успел, и вторая фраза прозвучала как продолжение светской беседы, — этот дурак тебе еще нужен? — Я смотрел в глаза седому и готов был молиться всем богам, чтобы он не ответил «нет». Тогда и так незабываемое путешествие точно будет загублено окончательно. Но лицо старался держать тренировано-равнодушное. Ну а как же — всю неделю только его и «прокачивал». Багровый якут начинал синеть. У меня начинала уставать правая рука.

— Оставь его. Молодой, глупый, — наконец-то ответил сидевший во главе стола. Кому были адресованы эпитеты — мне, или затихшему на сгибе локтя борову — не пояснил. С дальнего от него конца подхватились было еще двое, но он, не повышая голоса, коротко сказал «Ша!», и они сели обратно. А прямо из-за моей спины к ним вышел не замеченный мной парень, складывая опасную бритву. То, как он двигался, этот его инструмент и взгляд водянистых глаз совершенно точно давали понять: не прозвучи команда седого — он распахал бы мне глотку до позвоночника таким же скупым и незаметным движением, как сейчас подхватил со стола бутылку. Но страшно почему-то уже не было. Видимо, весь страх остался при входе. Потратился на чучело медведя.

— Я — Аркадий Бере. Это мои люди. Долан поторопился, отпусти его, — голос звучал ровно, низко, на одной ноте, как буран зимой за стеной палатки. И так же холодно.

Я разжал руку, и здоровый выпал из захвата рядом со своей саблей. Минуты полторы поспит, думаю.

— Я Дмитрий Волков, — тут у седого дернулась бровь со шрамом, — сегодня прилетел из Москвы. Возле аэропорта встретил твоего сына. Он сказал прийти сюда, — говорить без эмоций я тоже неплохо поднатаскался. Холода такого в голосе, конечно, нет и в помине, но он и не нужен сейчас. И так зябко.

— Проходи, Дмитрий Волков из Москвы, угощайся, — не потеплело пока. Как там было в старом мультике? «Меня не слышат — это минус. Но и не гонят — это плюс!». А меня явно услышали — седой бросил взгляд на сына, тот кивнул, а вслед за ним кивнул и сидящий рядом якут со шрамом. Сплошные плюсы, в общем. Я сел за стол, как раз напротив этого, с жеванным горлом,

— Зачем Долана ударил? — продолжал светскую беседу Бере.

— Он начал шашкой махать и сучить меня с порога, — я пожал плечами, как бы давая понять, что всякое, конечно, бывает, но за некоторые поступки надо быть готовым отвечать. Если то, что я читал в книжках про уголовников — правда, то реакция моя для них должна быть вполне понятной и привычной. Можно было и убить за такое, наверное, но как-то думать дальше в эту сторону не хотелось.

— А что ему надо было делать? — Аркадий продолжал беседовать, пока сидящий рядом якут мирно нарезал на стоящую перед ним разделочную доску тонкие полоски со спины какой-то здоровенной рыбины. Они закручивались в спирали, и это выглядело так понятно, спокойно и легко, что завораживало, хоть и вообще не вязалось с происходящим.

— Это твой дом, ты мне скажи, как здесь принято гостей встречать? — я смотрел ему в глаза.

— Откуда мне знать, что ты гость? — оправдываться перед ним мне было не за что, да и явно не стоило. Но «оправдываться» и «говорить правду» — это разные вещи.

— Я в этом городе впервые в жизни. Помог твоему сыну. Пришел в твой дом без оружия. А завтра улетаю, — ровно ответил я.

— Откуда знаешь про сына? — видимо, фраза про «помог» насторожила его. Такие вряд ли любят быть кому-то обязанными. Да и ну их, таких должников, если честно.

— Первый встречный рассказал. Я спросил, что такое «Трон обут на Кирова» — и узнал, что здесь ужинают серьезные люди, а главный у них — Аркадий Бере, — на названии кабака все якуты за столом слегка поморщились. Видимо, произношение у меня хромало.

Седой перевел взгляд на русского, что сидел по правую руку, и тот подтвердил:

— В аэропорту встретил Васю Молчуна. Помнишь Васю, наверное. Он раньше с Рыжим был, но давно не у дел. Таксует последние лет семь-восемь, часто там у самолета стоит. До вечера катал по городу его. Ни с кем больше не встречался, не разговаривал, даже по телефону никуда не звонил, — ого тут разведка отрабатывает.

Старший Бере кивнул каким-то своим мыслям и принялся жевать рыбью стружку. На полу завозился пришедший в себя здоровый. Или он давно очнулся и просто деликатно не встревал в разговор?

— Долан, вернись за стол. Это — мой гость. Не задирай его, — прожевав, сказал Аркадий. Интересно, а «не задирай» — это как в садике нам нянечка говорила, чтобы мы не дразнились и не приставали друг к другу? Или здесь это надо понимать буквально, как медвежью заповедь, «Не задери»?

У поднявшегося Долана морда была все еще красная, а глаза мутные, но проходя мимо он как-то по-детски развел руками и изобразил на абсолютно не приспособленном для этого лице некоторое подобие раскаяния, вроде как «ну извини, кто ж знал?». Я в ответ просто чуть кивнул, типа: «бывает».

Неразговорчивый со шрамом, которого все называли «Чумпу», настрогал мне рыбы, подвинул блюдца с солью и перцем и тарелку с какими-то то ли плюшками, то ли лепешками. Вкус у лепешки был странный, как будто сметаной отдавал, а рыба была свежайшая и жирнющая.

— Куда утром полетишь? — спросил Бере-старший.

— В Белую Гору, — ответил я, справившись с куском лепешки.

— Родня там? — тут предпочитали простые фразы, видимо.

— Нет, туристом. Посмотреть, погулять по лесу, рыбу половить, — судя по лицам якутов, ничего более идиотского они представить не могли. Зачем лететь черт знает куда, если смотреть, гулять и рыбачить можно здесь?

— Далеко не гуляй. Слышал, в тех краях шатун бродит, еще хуже нашего, — один из близнецов по правую руку от Аркадия, тот, что якут, мотнул головой куда-то в сторону. Видимо, имел в виду чучело на крыльце.

— Спасибо за науку. Я далеко и не собирался, — поблагодарил я. Так, как бы теперь отсюда выбраться, чтобы и хозяев не обидеть, и лишнего не натворить? Кажется, лимит чудес у ангела-хранителя иссяк еще на тех ядреных мантах в китайском кабаке. А для этих вечерних танцев с разговорами он мне, видимо, вовсе отгрузил большим авансом.

В барсетке оказались какие-то документы и приличная сумма денег. Настолько приличная, что внутренний скептик, подвывая, затянул: «откры-ы-ытое хищение чужого иму-у-ущества в осо-о-обо крупном размере, сто шестьдесят первая, пункт третий — от шести до двена-а-адцати!». Несмотря на то, что грабеж прошел не по плану, Аркадий смотрел на сына, которого звали Костей, со сдержанной гордостью. А я думал о том, как все в мире переменчиво. Раньше Аркадий и Константин смешили людей с экранов и театральных сцен. А сейчас — обносят. Сам я не так давно сидел в продавленном офисном кресле и заштопанных брюках и мечтал, что смогу купить новые кроссовки, когда закрою хотя бы два кредита. А сейчас — сижу за одним столом с матерыми северными волками. И хоть бы что.

— Дима, у тебя дети есть? — неожиданно спросил Бере-старший.

— Двое, сыну шестнадцать, дочке пять, — не сразу вынырнув из своих мыслей ответил я.

— Ты хочешь, чтобы они прожили такую же жизнь, как и ты? — выпивали за этим столом, насколько я заметил, с другой стороны, а на философию потянуло этот край. Парадокс.

— Я много думал по этому поводу, Аркадий, — снова поперла из меня честность, — и решил вот что. Своей я им точно не желаю. Повторять мои ошибки — наверное, и двух жизней не хватит. С женой говорили как-то насчет «кем ты хочешь, чтобы они стали». И я остановился на том, что очень, изо всех сил хочу, чтобы они были не кем-то, а счастливы. И точно все для этого сделаю.

— Костина мать так же говорила. Лишь бы был здоров и счастлив, — неожиданным голосом проговорил седой. Человеческим.

— Согласен я ней. Мой старший хочет быть экономистом. По крайней мере, пока. Но если придет и скажет, что решил быть музыкантом, врачом, строителем — ради Бога. Не дело, когда свои ошибки пытаешься исправлять в том, кто их не совершал. И кто в твоих-то уж точно не виноват.

— Хорошо сказал, — заметил якут-близнец. Чумпу покивал головой. Бере-старший смотрел на Костю и, я искренне на это надеялся, делал для себя и него какие-то выводы.

Мы попрощались хорошо, за руку, с каждым. Последним было крепкое рукопожатие Аркадия.

— Будешь в поселке — зайди пообедать к Самвелу. Привет от меня передавай, — негромко, но со значением сказал он напоследок.

До гостиницы меня проводили Чумпу и Долан. Здоровый вел себя, как ни в чем не бывало, и всю дорогу, судя по интонации, подкалывал молчуна, который что-то сипел и щелкал в ответ. Я шагал рядом, как телезритель программы «В мире животных», только без поясняющих комментариев Николая Николаевича — просто наблюдал за фауной криминального мира Якутска в естественной среде обитания, так сказать. Когда эта парочка завела меня в лобби, навстречу нам над стойкой поднялась заспанная Сандаара. И я впервые увидел, что у якутянок глаза могут становиться очень круглыми.

— Бывай, Волков! — гулко сказал на прощание великан, и потряс мне руку. Чумпу издал что-то негромкое, одинаково похожее на звук старого модема и стрекотание сороки, и хлопнул меня по плечу. Когда я уходил в сторону лифта, Сандаара оставалась стоять, глядя на входную дверь. И приводить глаза обратно, в предусмотренное природой состояние, кажется, не собиралась.

Глава 16

Белая Гора. Теплая встреча

Несмотря на крайне насыщенные прошлые сутки, мне удалось отлично выспаться. Даже хорошо, что на дворе не стоял полярный день. Помнится, когда-то давно я впервые прилетел в командировку за полярный круг и от души радовался, что солнышко не заходит, и работать можно круглосуточно. На вторые сутки ажиотаж подспал, а на четвертые пришла расплата. А здесь — зашел, дверь захлопнул, отбил сообщение Головину: «в номере, ложусь, спокойной ночи!» и смайлик-сердечко, как жене. Получил в ответ смайлик с фэйспалмом, и счел это большой удачей — Артем мог и голосовуху прислать минут на несколько, с подробным разбором ошибок естественного отбора, в результате которых получился такой проблемный я, с детальным маршрутом меня в пространстве и способами перемещения по нему. Наверняка, особо циничными.

Утром спустился на завтрак и снова вспомнил свою командировочную молодость. Правда, тогда в гостинице я оказался с какими-то вроде финнами, а тут был вообще один на весь зал. Командированного даже с утра легко отличить в ресторане. Интуристы берут пару горстей какой-то полезной, видимо, дряни, кефиру там или еще какой мутной жижи, размешивают в миске — и сидят чавкают. Ложками. Локти на стол. Наши же, те кому посчастливилось прийти не в костюме с галстуком, берут комплексный завтракобед, добавляют десерт и ланч и садятся поедать это все ножом и вилкой. И утилитарно, и культурно. Те же, кто был вынужден одеться в костюм и галстук, ловят на себе взгляды, исполненные недоумения или искренней жалости, и чувствуют себя неудобно крайне, не смотря ни на прямые спины, ни на стать. Я тогда, помню, поступил просто: обойдя стайку финнов, ожидавших когда им освободят стол от чужих тарелок, сдвинул посуду на край и сел питаться. Шведский же стол, чего такого? Мы ломим — шведы гнутся, так исторически сложилось. А про финнов там вообще разговор не шел. И опознать мою национальность в то утро по меню тоже проблем не было: четыре бутерброда, три булочки, полная миска отварной картошки с сосисками и сверху вишенкой — горка семги. Не мог устоять — Север же, рыба свежак! Именно тогда и понял я, почему многие наши граждане так трескают. Потому что уверенности нет в двух вопросах: 1) ЧТО я еще сегодня поем? и 2) что я ЕЩЕ СЕГОДНЯ ПОЕМ.

Сытый и крайне довольный жизнью, я вышел на крыльцо отеля. Курить, как ни странно, не хотелось вовсе. Видимо, живительный северный воздух уже начал чистить легкие. Глядишь, и башку тоже прочистит.

— Доброе утро, — неожиданное приветствие от, казалось бы, абсолютно пустого крыльца после плотного завтрака воспринялось вообще без эмоций.

— Доброе, — ответил я оборачиваясь и увидел Костю Бере. Молодой волк протянул руку, я пожал ее.

— Ты помог мне, а я ничем тебя не отблагодарил, — в голосе сына старого законника слышались легкое сожаление вместе с твердой уверенностью.

— Да мне вроде как и не надо ничего, — растерялся я, — просто по-человечески помог, без задних мыслей.

— Ты тогда не знал, кто я, и кто мой отец. Теперь знаешь, — Бере-младший был настойчив.

— И что должно было поменяться? Ты мультик смотрел про Вовку в тридевятом царстве? — да, задавать идиотские вопросы — это тоже мой талант. Как бесить Головина, наверное. Костя явно потерялся. Он-то пришел меня облагодетельствовать, но уж никак не на обсуждение наследия «Союзмультфильма». Но на вопрос кивнул согласно. — Помнишь, там Вовке достались двое из ларца? Которые за него даже пальцы загибали?

— Помню, — улыбнулся он. Хорошая у него улыбка, не похожа на отцовский оскал. Хотя того и шрам портил, и в целом жизнь явно не баловала.

— Значит, помнишь, чем все закончилось. «А ну-ка убирайтесь обратно в ларец!» — пропищал я мультяшным голосом, и Костя, не выдержав, рассмеялся. — Как ты себе это представляешь, Кость — прихожу я к вам и начинаю: во-первых, моро-о-оженого, во-вторых, ну ты загибай, загибай! — и мы засмеялись вместе.

— Ну, мы же не два болвана в дурацких шапках, — успокоившись, продолжил он, — мы не только рубить и месить можем. Хотя… — и он чуть нахмурился, поняв, что мультики — мультиками, а реальность — реальностью, одни и те же слова могут значить совершенно разное.

— Давай я тебе секрет расскажу, если не торопишься? — качнул я головой в сторону лобби отеля. На улице поднимался ветер и гнал откуда-то мелкий песок и пыль. Костя не возражал, мы зашли внутрь, где еще продолжалось время завтрака, — пошли чаю-кофе выпьем. Ты завтракал? Тут нормально кормят, кстати.

— Завтракал, спасибо. Я знаю, как тут готовят, это немножко наша гостиница, — он снова улыбнулся. Поэтому когда мы взяли по чашке чаю и паре булочек, ни у кого не возникло желания спрашивать, кто в каком номере проживает, а кто пришел столоваться второй раз подряд. Буфетчица смотрела на Костю, как дети на фокусника в цирке — с восторгом и ожиданием чуда.

— Я вчера утром вылетел из Москвы. А за неделю до этого выиграл в лотерею хренову гору денег, — в этот момент внутренний скептик, и так долго молчавший, взвыл: «Ой, дура-а-ак!», но я, как водится, голосу разума не внял. Много их таких, всем не навнимаешься, — и мне знающие люди посоветовали что-то вроде одновременно ретрита и похода с элементами отшельничества: езжай, куда глаза глядят, и поживи там немножко. С собой подружись, на мир посмотри другими глазами. Знаешь, я статью читал — из ста выигравших в лотерею девяносто семь что ли все потеряли в первый год. А потом загнулись в нищете. Потому что готовы не были и думать правильно не умели. Я готов тоже не был, а вот думать хочу научиться. Ты же слышал, у меня жена, дети, мама, брат. Мне загибаться никак нельзя. И в нищете я не хочу. — Костя слушал внимательно, буквально ловя каждое слово.

— И ты поэтому прилетел в Якутск, а отсюда — на Белую Гору? Как будто поближе места с собой дружиться не нашлось — кажется, он не до конца мне поверил. И я его прекрасно понимал, потому что сам регулярно сомневался в реальности происходящего, — есть более интересные места, цивилизованные…

— А мне не нужны цивилизованные, — перебил я, — мне не других посмотреть, а себя показать. Себе самому. Понимаешь? — спрашивал я без особой надежды в молодое поколение, но прогадал. В глазах молодого волка поочередно появлялись недоверие, потом изумление, а за ним какая-то решимость.

— Понимаю. Возьми меня с собой! — неожиданно выдал он. Я думал секунды три.

— Хочешь — поехали. Вылет через час, с билетами, думаю, разберёмся, — внутреннего скептика было по-человечески жаль. Слишком многое сегодня на него свалилось. Он уже даже не выл — только хрипел и всхлипывал протяжно.

— Не боишься? — Костя прищурился точь-в-точь как отец.

— Нет, — тут и трех секунд не потребовалось.

— И вправду не боишься, — удивился он. А я подумал — так ли это хорошо, когда молодой парень привыкает к тому, что за ним стоит сила, которую все обязательно должны бояться? — А если я тебя притоплю где-нибудь, а шмот и деньги заберу? Или начну тебя менять на оставшиеся твои деньги по кускам, как в кино? — пожалуй, еще две недели назад он бы меня напугал, я бы поверил.

— Знаешь, Костя, если бы у бабушки было дуло — то она была бы не бабушка, а танк. Если бы ваш Долан был послабее — я бы выбил ему колено и сделал инвалидом. Как думаешь, почему?

— Ну, он тебя на людях сукой назвал, — сбился только что жуткий мучитель на оценочную реакцию и снова стал вдумчивым парнем.

— Это повод ноги ломать? А я бы и шею ему свернул, — тут я, конечно, загнул. Наверное.

— Слово не нравится? — вроде как в шутку предположил Бере-младший.

— К слову претензий нет. Мне понятие не нравится. Суть. Слишком много этой сути стало в жизни вокруг, Костя, — меня понесло, но я действительно верил в то, что говорил. И он это чувствовал, — Знаешь, есть такая поговорка у ваших «буратин»: «даже не стой рядом с карабасами». Тут та же самая история. Сперва ты делаешь вид, что не замечаешь, потом иногда соглашаешься, а потом принимаешь. Хоп — и всё, одной сукой больше. Я так не хочу. Я не сука. И ты, Костя, не сука. Поэтому если судьба нам лететь вместе — полетим. И если судьба тебе меня утопить — утопишь. Но врать, юлить, ёрзать и в самом себе сомневаться я больше не хочу и не буду.

Речь, конечно, была пафосной, но что думал — то и сказал. В кино, пожалуй, я бы наращивал экспрессию, к финалу поднялся со стула и начал резко, отрывисто жестикулировать. А с последней репликой меня окружили бы рыдающие и аплодирующие буфетчицы и поварята в белых колпачках. Но кина не было — я спокойно договорил и отхлебнул чаю.

— Спасибо за науку, — помолчав, серьёзно проговорил Костя с крайней задумчивостью, — не полечу я с тобой. Ты мне совсем мозги сломаешь, — он невесело усмехнулся, — но когда вернешься — найди меня. Я говорил с отцом, хочу в Москву или Питер слетать. Хватит смотреть на семейные дела, надо ими уже самому заниматься.

Я протянул ему ладонь, и он с недоумением посмотрел на нее — так сильно задумался о своем. Потом потряс головой, улыбнулся и пожал мне руку.

— Там у входа стоит белый триста пятидесятый, ребята отвезут в аэропорт и с чемоданом твоим странным помогут. Спасибо ещё раз, Дима. Смотри там… — и молодой волк направился к выходу. А я — к лифту. Время начинало поджимать.

В номере быстро вырядился в ту горку, что цвета «мох». Посмотрелся в зеркало — два шага в в лес, и сам бы я себя точно не разглядел. Ателье Головина снабдило меня даже панамкой, но в ней я предсказуемо выглядел, как пионер-дебил. «Да ты и без нее!..» — вернулся голос ко внутреннему скептику. Или это был реалист? Как бы то ни было, я спустился вниз, сдал карточку и покатил свой гроб на колесиках на выход. Два парня, курившие прямо на крыльце, побросали сигареты, один из них буркнул: «Костя Бере сказал проводить». Подхватили бокс и рюкзак и пошли грузить в белый Лексус. Вполне, кажется, свежий, хоть и с правым рулем.

Я вытащил из пачки сигарету и привычно покатал ее между пальцами. Раньше такой жест был обязательным, потому что тогдашние дрова с сеном иначе банально не тянулись. Сейчас движение стало скорее обсессивно-компульсивным. Сосредоточившись на нем, я опять чуть упустил контроль над панорамой. Хотя, в отпуске я, или где⁈ Могу себе позволить. Поэтому и не сразу заметил вчерашнего таксиста, который поднимался ко мне по лестнице с непроницаемым лицом. Раньше такое я видел только в кино, а недавно — у Головина: не поймешь, чего и ждать.

— Утро доброе, Дмитрий, — по-местному протяжно сказал он.

— Доброе, Василий, — ответил я ровно. Но смотрел на него очень внимательно. Кино мы все глядели, некоторые и книжки читали. Зачем я ему понадобился с утра пораньше? И что ему, неожиданному, мешало меня сейчас, например, шилом ткнуть?

— Ко мне вчера ночью Чумпу приехал, — начал было таксист с мутным прошлым и тут же замолчал.

— Они меня вчера с Доланом до гостиницы проводили — я обвел рукой фасад у себя за спиной и улыбнулся, — перепугали всех тут.

— Чумпу как злой дух приходит обычно: тишина, а потом в балагане живых никого, — если бы я вчера не слушал его весь день — ничего бы не понял. А так стало ясно, что он, кажется, близок к истерике, — Долан как пожар приходит — потом одни угли и тоже живых нет. Чумпу мне машину дал, — он протянул ладонь, на которой лежал ключ с эмблемой Тойоты. Долан сказал — Бере-старший подарил. И ты живой, сейчас солнце встречал с его сыном вместе. Ты кто, Дмитрий?

— Скажи, Василий, у тебя дети есть? — задумчиво глядя, как мой кофр пытаются интегрировать с Лексусом, спросил я.

— Трое. Два сына и дочь, — я никогда не видел до сих пор растерянного якута, но, думаю, этого вполне можно было бы принять за эталон.

— Есть такая песня: «Наши дети будут лучше, чем мы». Баста поет. Пусть так и будет.

Он помолчал с минуту, и сказал:

— Если тебе нужна будет помощь в наших краях — дай мне знать. Сделаю, что смогу. Я должен тебе.

— Ты ничего мне не должен, Вася-Молчун, — он вскинулся, как от выстрела рядом, — ты не сказал мне ничего лишнего, но сказал то, что мне нужно было знать. Ты правильно поступил, а Аркадий правильно все понял. Мне нравится тут у вас. Говорят мало, — помолчав, так же неторопливо ответил я.

Таксист внимательно посмотрел на меня, кивнул сам себе, громко сказал что-то на своем языке, хлопнул меня по левому плечу и пошел обратно.

— Что он сказал? — спросил я у водителя, когда мы уже ехали в аэропорт.

— Пожелал добра и удачи. Так только близкой родне желают, — и странно покосился на меня. А я приоткрыл окошко и закурил. Видимо, за одни сутки северный воздух не успевал помочь никотинозависимым.

Погрузка, перелет и выгрузка прошли скучно. Ну, то есть было страшно грузиться и лететь на ржавом местами самолете, у которого в полете со свистом дуло из всех щелей, а их было много. И садиться на странную взлетно-посадочную полосу, прыгая, как кенгуру-эпилептик, было тоже страшно. Ощутить себя, дурачка с чемоданом, посреди той части глобуса, на которую до сих пор нет нормальных карт — тоже было страшно. Но виды, сперва из иллюминатора, а потом и просто вокруг, убивали любой страх. Это — картины вечности, а ей страх неведом. Только убогий барак аэропорта чуть выбивался из фабулы и на вечность вообще не тянул, но я и видел его недолго.

Мы сговорились с попутной машиной — УАЗ-буханка получал груз для детского садика и согласился довезти меня до поселка. Подскакивая на рваном сидении и придерживая двумя руками багаж, я улыбался. Я в Белогорье!

Да… Пердь, оказывается, была не в Якутске. Там ультрасовременный мегаполис по сравнению с тем, что я вижу вокруг. Двухэтажные обшарпанные дома под двускатными крышами, которые хочется назвать бараками. Корявые редкие кустики. Деревянные черные столбы с фарфоровыми изоляторами наверху. Асфальта нет вообще никакого, ни нового, ни старого — дороги в лучшем случае засыпаны каким-то шлаком. За оградой детского садика — новые яркие детские площадки, на которых ветер качал пустые качельки со звуком, от которого хотелось бежать домой через тундру сломя голову. На одном из холмов увидел надпись «Белая гора», сложенную из выбеленных солнцем и ветрами округлых камней. Если не приглядываться, то казалось, что надпись сложили из черепов. Если приглядываться, то казалось, что из детских…

Где-то затявкала собака, возвращая меня в реальность. Я уже привычными движениями поставил бокс на колеса, но в этот раз закрепил весь комплект, все четыре. Сверху на карабин прицепил рюкзак, и вытянул ручку кофра — она выползла на полтора метра, змеясь широкой красной капроновой лентой, типа тех, которыми в аэропортах огораживают подступы к стойкам регистрации. И покатил всю конструкцию под горочку по интуитивно понятной тропинке. Где находилось кафе Самвела, мне рассказал водитель «буханки», пока вез в поселок.

— Ах, телега ты моя, вдребезги разбитая, — негромко напевал я случайно всплывшую в памяти старую песню, поглядывая через плечо, как мое колесное барахло опасно качается, но почему-то не падает. Видимо, дело было в хитрой системе подвески: втулки крепились к ободам кучей пружин, расходящихся, как солнечные лучи. Поэтому вся эта городьба ехала довольно уверенно, несмотря на то, что ровными дорогами тут и не пахло. Пахло чем угодно, кроме ровных дорог, кстати. Где-то топили печку, наверное, для бани. Тянуло мокрыми сетями и брезентом. Издалека доносился запах простора и большой воды. Не могу его описать, но ощущался он именно так. Видимо, так пахла Индигирка, которую я пока еще не видел. А вот в череде ароматов стали попадаться съедобные нотки: жареное мясо я учую издалека, тем более, что завтрак был часов шесть назад. Кроме мяса пахло луком и, кажется, пловом. Ну, или это голод начал выдавать желаемое за действительное.

В самолете я достал конверты, которые прислал Головин. Первый, что нужно было открыть по прилету в Якутск, велел после заселения пообедать в каком-то пафосно-аутентичном ресторане, потом посетить краеведческий музей, а вечером — театр, только я не понял, какой из кучи увиденных имелся в виду. Там давали что-то историко-этнографическое, в названии было то самое «Олонхо», про которое Артем упоминал при нашей первой встрече. В любом случае, фарш невозможно провернуть назад, корову из котлет не восстановишь. Поэтому оставалось надеяться, что никаких судьбоносно-важных элементов плана я не пропустил, а живое общение с персонажами городских легенд и современного бестиария как-то компенсировало пропущенную мной постановку по мотивам великого якутского эпоса. Ну, и что национальную кухню отведать доведется в другой раз. Так, что я опять о жратве-то? Значит, и вправду оголодал.

Второй конверт я вскрыл, как только самолет, щелястый домик Элли, перестал подскакивать на ВПП. Там было мало вводных: зарегистрироваться в МЧС, заселиться в гостиницу. И зайти к Самвелу, поесть и узнать насчет завтрашней отправки вверх по течению. Интересно, откуда Головин знал про Самвела? И отдельно интересно, что это вообще за персонаж такой? Да и есть хотелось уже практически нестерпимо, поэтому я опять решил поступить не так, как предписывал конверт. Да, вот такой я бунтарь и нонконформист. И голодный.

Нос безошибочно вывел меня на небольшой пятачок, где-то 20 на 40 метров свободной площади, вокруг которого под произвольными углами друг к другу стояли та самая гостиница, кафе «Арарат» и пожарная часть. Чуть дальше за пожаркой были библиотека и краеведческий музей, за кафе — корпуса районной больницы, а за гостиницей — отделение полиции. И все это — в радиусе метров ста пятидесяти. Ну а что, компактно. Кафе внешне чем-то напоминало то, из которого выходил в горящем плаще Владимир Машков в фильме «Охота на пиранью». Даже песня «Полевые цветы» в голове заиграла. И с мыслью «Ну, это нормально» я зашел внутрь. Ну — как «зашел»? Сперва затащил на крыльцо свои пожитки, потом чуть отдышался, подумал, что здесь-то точно народ должен быть хороший, и на мои манатки вряд ли кто-то позарится. Это не столица, где не то что чемодан — вагон на путях без присмотра оставлять нельзя, враз ноги приделают.

Внутри было неожиданно светло и просторно. А еще чисто и как-то не по-общепитовски уютно. Чем-то похоже на охотничью избу, только очень большую. По стенам висели чучела птиц и некрупных зверей, от крупных были только шкуры и черепа. А еще рыбьи головы — да какие! Я не всех узнал «в лицо», но особо запомнились трое: узнаваемая хрящеватая морда осетра длиной чуть ли не в полметра, какая-то странная тупорылая рыба, похожая на налима, и чудище с крючковатой пастью, в которой сидела, кажется, куропатка. Голова была похожа на кумжу, но размеры поражали. Медленно двигаясь вдоль экспозиции, я добрел-таки до единственного занятого стола, за которым сидели трое и заинтересованно глядели на меня. Один из них — матерого вида армянин с пышными ухоженными усами, воскликнул:

— Дмитрий, дорогой, проходи скорее! Что будешь с дороги? Шашлык есть, уха есть! — он поднялся и как-то очень гармонично влился в интерьер, как будто и был тем самым охотником, кто так заботливо собрал в избе коллекцию «мечта таксидермиста — кошмар зоозащитника». Ну, раз тут принято по-простому, на «ты» и сразу к делу — то и я не стал оттормаживаться:

— Здравствуй, Самвел! Красиво тут у тебя, интересно, как в музее. Да еще и кормят. От ухи и шашлыка глупый только откажется, буду, конечно! — было сложно удержаться, чтобы не начать копировать его южные интонации, так неожиданно, но непередаваемо «к месту» они звучали.

— Что стоишь тогда? Садись, знакомиться будем! Вот Валя, он тут главная власть, тоже тебя ждет, ему с аэродрома сразу позвонили, что ты долетел хорошо, — армянин, казалось, молчал до этого неделю, а заполучив собеседника рвался компенсировать вынужденные муки тишины, — Вот Иван Степанович, наш Айболит, главный врач в райбольнице.

— Айболит был ветеринар, Самвел, когда ты уже запомнишь? — с шутливым укором сказал главврач. Ему было крепко за пятьдесят, но выглядел он как гранитный валун, которых тут, на Севере, так много: приземистый, плотный, на чуть усталом умном лице глубокие морщины и темный местный загар. Высокий лоб, очки в тонкой серебристой оправе, ежик густых седых волос и прокуренные дожелта усы, аккуратные такие, короткие, «офицерские» что ли.

— А-а-а, дорогой, ты настоящий ветеринар и есть — к тебе то собаки за больничным приходят, то волков с медведями привозят, рваных да стреляных, — видимо, этот разговор у них за годы был отрепетирован.

— Валентин Смирнов, начальник полиции Белой Горы, — официально представился второй, протянув руку. Глаза у него были охотничьи, с такими точно можно любой след взять и любого зверя «вытропить». Ему было, наверное, чуть больше сорока, но выглядел старше, как и многие на северах. Усов не носил, выбрит гладко, стрижен по Уставу, глаза светло-серые, неожиданно яркие на темном загорелом лице. Я пожал руку ему, затем доктору, а третьим мне в ладонь двумя руками вцепился Самвел, как будто встретил долгожданного друга:

— Садись скорее, сейчас обедать будем. Валя с бумагами только решит, да? — он глянул на главную власть, а та согласно кивнула. Только после этого музейный ресторатор отпустил меня и быстро пошел на кухню, слегка хромая. Валентин достал из планшета, настоящего, офицерского, кожаного, которые я видел только в фильмах про войну, какой-то журнал и протянул мне:

— Проверьте, все ли верно указано, и распишитесь. Здесь инструктаж и согласие, обязательная процедура, — вряд ли он был сильно старше меня, но должность обязывала быть протокольным. Отпечаток профессии, заметный, что называется, как мозоль от фуражки.

— Если можно — на «ты» ко мне, так быстрее и удобнее, — повторил я фразу Головина, — я два дня всего на Севере, а уже так к этому привык, что на «вы» да не дай Бог по отчеству как-то настораживает, — попросил я, посмотрев на обоих собеседников.

— Как скажешь, — Валентин вроде как чуть расслабился. Я поставил подписи там, куда он ткнул узловатым пальцем со свежей длинной и глубокой царапиной, но, впрочем, с аккуратно подстриженным ногтем, — каким ветром к нам? Самвел сказал — ты путешественник?

— Походник, скорее, — ответил я, — погуляю немного по округе, рыбу половлю, у костра посижу — и домой, думаю, недельки через две. Как с погодой в это время, не подведет?

— Не должна, август — тихий месяц, борта регулярно приходят-уходят, — успокоил начальник полиции, — а жить где будешь?

— Найду протоку или озерцо, балок поставлю, — по плану должно быть именно так.

— Инструменты, материалы есть, или помочь чем надо? — уточнил Валя.

— Есть все, что нужно, специально обученные люди в дорогу собирали, — успокаивающе кивнул я.

— Тогда главное — внимательность. Края тут дикие, глухие. Хищные животные, быстрые реки, камни на сопках — много чего. Там предупреждали? — и он махнул головой назад, видимо, имея в виду вероятный инструктаж до вылета.

— Неоднократно, — я даже поморщился, вспомнив бубнеж сотрудников Головина, которые показывали слайды и рассказывали такие страсти, что я чуть было не передумал ехать.

— Так вот правду говорили, только тут еще труднее будет, — оптимистично резюмировал Смирнов. Но тут наконец появился Самвел с огромным подносом. Он сноровисто расставлял передо мной емкости с едой, руки так и порхали над столом. Какой-то, вроде, салат, здоровая миска дымящейся ухи, настоящая гора шашлыка на лаваше и котелок, в котором, судя по запаху, был то ли морс, то ли компот. Я сглотнул набежавшую слюну — получилось некультурно громко.

— Не будем мешать гостю кушать, пойдем, Валя. Рад познакомиться, Дима. Очень надеюсь, что по работе нам общаться не придется, — с улыбкой сказал, поднимаясь, главный врач. Смирнов встал вместе с ним, и они пошли к выходу. А я накинулся на еду. Хозяин сел напротив, подпер щеку рукой и смотрел на меня с нежностью и умилением, как мама или жена. Бывают такие по-настоящему гостеприимные и хлебосольные люди — им и вправду приятно принимать гостей и смотреть, как те отдают должное умело накрытому столу. Я не подвел — рубал самозабвенно, как все голодающее Поволжье одновременно. Но, чуть сбив охотку, все же снизил темп.

— Это очень вкусно, Самвел! Что за салат, никогда не пробовал такого? — отодвинув пустую миску, спросил я.

— «Сиикэй» местные зовут. «Пять минут» значит — готовить быстро. В Якутске в ресторанах закажи салат «Индигирка» — такой же принесут, похуже только. Если больше одного раза рыбу морозить — другой вкус будет. Тут чир с муксуном, лук, соль да перец.

— Ого, муксуна знаю, а про чира не слышал даже. Познакомишь? — и я кивнул на экспонаты вдоль стен.

— Со всеми познакомлю, Дима, ешь, не спеши, — успокоил он. «Потом еще была уха», как в песне Высоцкого. Но в моем случае — это была песня. Вершина кулинарного искусства. Такой ухи я не ел никогда раньше. Последовавшие за ней шашлыки были очень похожи на те царские, что подавали кавказцы на светском рауте, где Серега пытал меня за знакомство со Второвым. Там они смотрелись и елись вполне органично. Здесь, после четырехчасовой трясучей свистопляски на ржавой малой авиации, они были внезапны и восхитительны.

— Я ничего вкуснее не ел, это не обед, а просто праздник какой-то, — еле выговорил я, отодвигаясь от стола. Аж в пот бросило.

— Еда должна быть праздником, Дима, иначе это не еда, а корм! — наставительно, подняв палец вверх, сообщил хозяин, — а теперь пойдем не спеша смотреть, кто тут водится у нас, — он приобнял меня за плечо и повел вдоль стен, просвещая про характерные особенности местной фауны, умело перемежая лекцию непременными охотничьими и рыбацкими байками. Когда добрались до растянутой шкуры здоровенного волчины, у которого тянулся шрам от уха до носа, я опомнился:

— Аркадий Бере привет тебе передавал, — Самвел посмотрел на меня как-то по-другому, кивнул, но с ритма не сбился и байку про волка, который задрал всех оленей на сто верст вокруг, дорассказал. Оказалось, волка ловили два года, с военными, полицией, вездеходами и вертолетами. А «взял» его один из местных, Степан, после визита к шаману в соседний улус, район по-нашему.

— А это что за рыба? — заинтересованно остановился я у той головы, что была похожа на налимью. У рыб в принципе не особо одаренные выражения лиц, если так можно говорить, но эта была какая-то особенная: редкое сочетание испуга, наивности и непроходимой тупизны. Подводный олигофрен такой.

— Чукучан. Местные не едят ее, и даже говорить про нее не хотят. Собак ими кормят. Я так и не узнал, почему, хотя живу здесь уже третий десяток лет. Тут вообще много тайного, Дима. Нужно много терпения и времени, чтобы узнать что-то от местных.

— Якуты неразговорчивы? — я уже и сам это заметил, из них, если не считать Долана, лишнего слова не вытянешь.

— Не говори: «якут», это невежливо. Получается не так обидно, как «чурка», но неприятнее, чем «москаль», говори: «саха» — тут же поправил меня Самвел, — Тут дело не в разговорчивости. У меня несколько лет подряд гостили этнографы из Москвы, они говорят сложными словами и много. Но если коротко, один профессор объяснил, что в древней истории саха было много страшного. Народ был когда-то очень могучим. Говорил, предки Чингисхана были саха, — я изумленно уставился на него, — очень давние предки. Но потом что-то случилось, и цивилизация Севера, это профессора слова, скатилась в каменный век. Кремневые стрелы, олени и подножный корм. От того времени осталась только куча разных табу — то, о чем саха даже между собой боятся говорить, а чужим тем более не рассказывают. Много интересного он тогда говорил, я все не запомнил, многое и не понял даже.

— Ого, — озадаченно отреагировал я. Нет, готовясь к поездке, я читал некоторые статьи про историю и быт якутов. То есть, конечно, саха. Там было даже навскидку много «белых пятен». Какие-то объяснялись трудностью перевода, какие-то — древностью и ненадежностью единственных источников, изустных преданий. Хотя, кажется, копни любой народ с историей — славян, кельтов, итальянцев, да даже индейцев, майя или ацтеков — и непременно напорешься на седую древность, в которой таятся неразгаданные доселе рептилоиды, инопланетяне и прочая фантастически-технологически-эзотерическая странь. Массив странностей, то есть.

— Места тут богатые не только на тайны. Золото, камни, кости, недра — все есть. Только добраться тяжело, поэтому как лежали — так и лежат, — продолжал Самвел. Я чувствовал, что истории так просто не закончатся, поэтому решил как-то приблизиться к реальности:

— А я-то думал, что этих стремных, как их? Чукучаны? Вот их. Не едят, потому что донная рыба, падаль жрет.

— Хорошая версия, простая, мне тоже нравится — заулыбался знаток местной фауны и истории.

— Вот понять только не могу: севанские раки тоже не святым духом питаются, а деликатес — куда деваться!, — согласен, удочка простая и дилетантская, но сработала. У Самвела враз прорезался акцент и загорелись глаза:

— На Севане бывал? — жадно спросил он.

— Нет, — с искренним сожалением признался я, — но раков тамошних ел.

— Э-э-э, нэ то! — возмущенно воскликнул армянин, — севанских раков надо варить в воде Севана! Соль только аванскую брать!

— Мне так и объясняли, — закивал я.

— В Москве только на Никитской армяне правильно раков варят, остальные дурака валяют или деньги зарабатывают, — не успокаиваясь, продолжал Самвел, — но там народу много, денег много, дураков много. Поэтому настоящих раков поесть ай как трудно.

— Это точно. По всем пунктам согласен.

Слово за слово, выяснилось, что хозяином гостиницы, в которой мне надо было ночевать, тоже был Самвел, но туда ходить он решительно запретил. Так и сказал: «Гостя в ночлежку посылать — позор!». Оказывается, прямо в кафе была пара номеров «для своих», в одном из них меня и поселили, причем армянин сам, не слушая моих уговоров, затащил туда мое барахло, так и скучавшее на крыльце. Под разговор, который, казалось, не прекращался, он принес еще мяса, бастурмы, соленой рыбы. На вопрос: «сколько я должен за обед и ужин?» вполне натурально рассвирепел, я думал — зарежет. Велел никогда такие вопросы не задавать: «кому надо, и кто право имеет — сам пусть спросит».

Выяснилось, что когда он молодым парнем приехал в Якутск и хотел открыть там ресторан, местные решили загубить идею на корню. Тогда ему «немного помог» Аркадий. Потом, через пару лет, в том самом ресторане произошла очень шумная история, и уже Самвел «немного помог» Бере-старшему с правильными показаниями и свидетелями. А здесь, помимо кафе и гостиницы, он организовывал туры для охотников и рыбаков, сплавы для любителей рафтинга. И, судя по паре-тройке неизбежных в жаркой южной беседе еле уловимых оговорок, покупал золото, камни и кости у местных. В той комнате, где мне предстояло ночевать, к потолку был приделан бивень мамонта. Комната где-то три на четыре метра. Бивень начинался над входной дверью справа и заканчивался едва не доходя до нее же слева, кольцом охватывая почти весь периметр. Я попробовал представить животное, что могло носить такие зубы — и не смог.

Самвел предупредил, что завтра утром мы отходим от берега рано. До устья речки со странным названием «Уяндина» он доставит меня на своей лодке, а там уж я сам. В общем, посидели мы очень хорошо и насыщено. Вот только про то, как на него вышел Головин, я так и не спросил.

Глава 17

Против течения. Волок, круги и петли. Место найдено

Самвел разбудил ни свет ни заря, я еле сдержался, чтобы не заныть: «ну еще хоть полчасика!». То ли воздух северный так влиял, то ли обширная пища для ума и обильная для туловища, но просыпаться не хотелось ни в какую. Пока не прозвучало сакраментальное:

— Дима, давай скорее за стол, хаш остынет!

Дать остыть хашу — это кощунство, вредительство и хамство одновременно. Оделся я мгновенно, посетил санузел и вот умытый и почищенный подхожу к столу. А там — Он. Наваристый, густой, острый и соленый, и все это чувствуется только по запаху. Рядом лаваш, миска с тем салатом «Индигирка», что так понравился мне вчера, и чай. И пучок зелени: стрелки лука и кинза! Свежая! Клянусь, я впервые в жизни пожалел, что проснулся не с похмелья. Такой стол — мечта перегулявшего с вечера. К сожалению, почти всегда недостижимая.

После завтрака мы отправились на берег. Я, как ослик или пони с длинной челкой, катил свою тележку, армянин прихрамывал рядом, здороваясь с местными. У тактичных саха не было принято приставать с вопросами к людям, идущим по делам, и к незнакомым, поэтому в ответ ему степенно кивали, но бесед никто не затевал. Выйдя из-за какого-то очередного обшарпанного сарая я обомлел: передо мной возникла северная Река. С маленькой буквы даже думать про нее было невозможно. Посреди русла, как я помнил по спутниковым снимкам, тут росло три острова, по форме напоминавших тело огромной ископаемой рыбины: две челюсти и хвост. До ближайшего навскидку было метров пятьсот, хотя глазомер никак не мог перестроиться на такие просторы и наверняка ошибался. По правую руку от пологого спуска на песчаный берег было лежбище моторных лодок. Привязанные цепями и тросиками к вбитым в берег трубам, уголкам и прочему металлолому, они чуть покачивались на волнах, некоторые негромко, нежно постукивали бортами друг о дружку.

А слева… Слева было кладбище мертвых кораблей. Ржавые остовы разной степени разложения, если можно так сказать, выглядели масштабно, и чем ближе мы подходили — тем более тревожно и подавляюще. Баржа высотой с трехэтажный дом стояла на берегу, местами проржавевшая насквозь Еще какое-то судно, наполовину затопленное, показывало из воды только нос. Или корму, там уже и специалист, наверное, не разберет. После бараков, ободранных сараев и развалюх на берегу это было логичным продолжением картины и истории о том, как именно Север стал не нужен Родине. И это была очень грустная картина.

Самвел подвел меня к одной из лодок, помог затащить в нее мою каталку, следом неуклюже забрался и я с рюкзаком. Тут он вынул из-за пазухи, отряхнул, тщательно разгладил и надел видавшую виды капитанскую фуражку с треснутым козырьком. Вместе с шикарными усами смотрелось потрясающе — эдакий Капитан Врунгелян. Я же на старшего помощника Лома точно не тянул, оставалось только надеяться, что хотя бы на Фукса был похож еще меньше. Врунгелян перекинул через борт одну ногу, второй с силой оттолкнулся от берега, и наш кораблик чуть отошел от песчаного причала. Его тут же начало чуть разворачивать течением. Мы с капитаном аккуратно поменялись местами. Он двигался по лодке с привычной грацией, совершенно не раскачивая ее. Я — другое дело: пока лез с кормы к носу, чуть не выпал дважды. Зарычал заработавший двигатель, судно практически на месте развернулось и начало, набирая скорость, двигаться под острым углом к противоположному берегу. Видимо, напрямки плыть не позволяло течение.

Такие виды я с восторгом наблюдал только в телевизоре, на своем любимом канале «Моя Сибирь». После звонков, встреч, переговоров, пробок и метро приезжаешь домой, включаешь — а там дикая природа, шум воды, шелест трав, свист ветра. Ни одного слова, не единого человека в кадре — только пейзажи: леса, предгорья, распадки, озера. И вот я сам здесь. Никогда раньше не испытывал подобной смеси восхищения и свободы.

Против течения лодка шла не очень быстро, но я был рад и этому. Потому что предложенный мной и решительно отвергнутый Головиным вариант тут точно бы не прошел. Планировалось на веслах пройти вдоль берега, на сложных участках выходить на сушу и тянуть лодку за собой на веревке. Идя на моторе мимо отвесных скал и непролазных зарослей, было понятно: кто-нибудь, наверное, так и смог бы, но точно не я. Стремнины и буруны под дальним берегом ясно давали понять: на резиновой лодочке тут плыть можно только вниз. Не в смысле «вниз по течению», а в смысле «ко дну». И даже если бы довелось не сразу утопнуть, то двадцать верст до устья, где та самая Уяндина впадала в Индигирку, я греб бы, наверное пару суток, стерев в мясо ладони, задницу и уключины. Впрочем, их бы, скорее всего, просто сломал. А на моторке с таким бравым капитаном бы домчали чуть больше, чем за час. Вот и не верь после этого в могучую силу прогресса.

Ширина устья была на глазок метров триста. Течение было, но каким-то особенно ужасным не выглядело. По обеим берегам росла лиственница, кое-где в пологих местах были завалы из деревьев, принесенных рекой с верховий. Я осторожно предположил, что и там, где я решу остановиться, будет что-то похожее, с дровами хотя бы будет попроще на первое время. Или где-то по пути надо будет насобирать в лодку что-то вроде кострового запаса. Мы прошли еще около получаса, в километрах я точно не знал — вообще не понимаю, как они тут ориентируются, вокруг все настолько одинаковое, плывешь себе и плывешь. За крутым поворотом реки, миновав широкое место, мы причалили к берегу. Напротив в реку впадали два ручья примерно одинаковые по размерам, но один совсем тихий, а второй аж с водопадом. О, внимание заработало, как вовремя. Наверное, вот именно так местные и ориентируются.

Самвел снова помог мне с грузом, посмотрел, как кофр сперва лишился колес, а потом распахнулся и явил нам сложенную лодку. Надул я ее минут за десять, как на тренировке. Уложил на дно складные слани, установил сидение, до этого времени в точности повторявшее контуры одной из стенок моего супер-чемодана. Спустил свое плавсредство на воду, разместил на носу собранный обратно бокс, на корме за сиденьем — рюкзак, из которого достал и закрепил на поясе нож и два фальшфейера. Туда же, на корму, накидал подходящих небольших бревнышек без коры, которые, судя по серому цвету и звону при постукивании по ним, лежали тут давно, поэтому успели и промерзнуть, и просохнуть. Потом сел на какую-то корягу и закурил. Видимо, пришло время для паники.

Наверное, Самвел это почувствовал, потому что достал из внутреннего кармана фляжку и стопку бутербродов, завернутую в чистую тряпочку. Вот фокусник — то фуражка, то провиант. Что он следом достанет — автомат Томпсона, как Джим Керри? Вряд ли. Он на Фрунзика Мкртчана больше похож. Мы выпили по глотку какого-то особенно уникального коньяку и зажевали бутерами с муксуном. Жирно, вкусно, то, что надо.

— А откуда ты знаешь Артема Головина, Самвел? — спросил я только чтобы не молчать. Плеск реки заполнял пространство вокруг так плотно, что начинал давить на уши.

— Давно знаю, — сразу включился в беседу Врунгелян, знать, совсем устал молчать. А ему еще обратно одному добираться, — он несколько раз сюда гостей присылал. Наши многие его знают, помогали ему с турами в Ливан, в Иран, в Аргентину. А что так смотришь, там сотни тысяч армян живут, — пояснил он в ответ на мой удивленный взгляд, — вот и получилось, что узнал кто-то про него и его бизнес. А лучше нас никто секреты хранить не умеет, знаешь? Так и вышло, что тот, кто про Головина узнал — никому ни слова не рассказал. Ни семье, ни соседям. Только Грачику похвастался, когда тот в гости зашел. А Грачик знаешь какой? Крэмэнь! Никому! Саркису только. Но Саркис — могила! Только Гамлету рассказал. А Гамлет ему в ответ поведал, как брат Гургена тоже в путешествие ездил от Головина, только об этом никому говорить нельзя — страшный сэкрэт!

Я начал ржать еще на слове «крэмэнь». Самвел с важным лицом договорил, и тоже рассмеялся. Наш хохот в этих нехоженых местах звучал совершенно неожиданно. Как будто природа намекала, что стоит быть потише. Казалось, даже могучий, битый жизнью армянин чувствовал себя не в своей тарелке, а про уж меня и говорить нечего.

Прощаясь, Врунгелян выдал мне что-то вроде финальных ценных указаний: далеко не уплывать, пока нормальное жилище не построю — спать на дереве или в лодке на воде, смотреть и слушать всегда и во все стороны, не трогать и не есть незнакомые предметы и животных. Серьезно так говорил, застращал прямо. В самом финале дал какую-то приблуду на веревочке, вроде электронной сигареты, только подлиннее. Сказал, если будет совсем край — повернуть обе части в разные стороны, как бутылку открывают. И сигнал пойдет в поселок. А оттуда помощь придет. Не сразу, но придет точно. Обнял меня, оттолкнулся от берега и уплыл.

Запах бензина и масла ветер унес почти сразу. Шум мотора еще минут двадцать звучал, а потом резко пропал — видимо, Самвел вышел из устья реки. А я все сидел и не мог заставить себя встать. Не то, что на маршрут, а просто подняться с коряги. Я был один на один с дикой природой. Просил — нате, вот она, кругом. До ближайших людей — полсотни километров по прямой. Только из прямого тут — одни редкие солнечные лучи. Достал нож, подержал в руках. Оружие мужиков всегда если не успокаивает, то хотя бы отвлекает. Артем в Москве осмотрел и признал ножик вполне годным, даже не стал сватать свои выживальные, с компасами, огнивами, свистками и стратегическим запасом контрацептивов в рукоятке. Мой сделали на заказ в Златоусте. Но из заказного там была только гравировка на одной стороне. «Вот по ней и опознают» — не ко времени вылез внутренний скептик. Я плюнул и сел в лодку.

Четыре часа. Четыре проклятых часа я греб, как каторжный. Пробовал бросать крючковатый якорь-кошку на берег вперед и подтягиваться на веревке. Пробовал выходить и тянуть лодку, как хотел изначально. На берегу наседала мошка, лютые полчища кровопийц, которые одним гулом своим могли бы свести с ума, казалось, самого Будду. Кошка цеплялась так, что ее приходилось потом вырубать топором. Как будто все вокруг — деревья, река, скалы — говорили мне: «ну куда тебя тащит, дурачок городской?». В детстве мама говорила, что всем хорош старший сын. Только очень уж упрямый. С годами, видимо, ничего не поменялось.

Я причалил на небольшом мысу, который образовывала маленькая речушка метров тридцати шириной, впадая в Уяндину. Хотя в мыслях я давно уже называл реку другим словом. Оно тоже на «дина» заканчивалось, но в начале содержало явное эмоциональное осуждение промискуитета и непостоянства речной личной жизни. Подлая водная артерия крутилась и извивалась, как змея последняя. На распечатанных картах, что выдал мне Самвел, это было видно особенно хорошо: сплошные повороты, узлы да изгибы. Казалось бы — пересеки ма-а-аленький перешеечек, и срежешь петлю километров в десять. Только перешеечек сам был километровым, и берег оказался отвесным, метра три высотой. Влезть — может и влез бы, но лодку и барахло затаскивал бы потом до вечера. Я развалился на дне вдоль бортов, закинув ноги на сиденье. Солнышко грело, кругом журчала вода. До темноты еще часов семь-восемь точно. Ладно, догребу, докуда сил хватит.

Через час заметил место, где впадала еще одна речушка. Пробираясь вдоль берега, решил посмотреть, как там с течением? Если не сильное — можно подняться по ней. Справа возвышался какой-то горный массив, высотой наверное с двадцатипятиэтажный дом. По его склонам тоже текли ручьи и даже, кажется, реки. Но эта, передо мной, была хотя бы горизонтальная, по ней не надо было плыть «снизу вверх». Свернув с основного русла, я впервые в жизни услышал настоящий волчий вой. Домой захотелось так, что не словами не передать.

Еще полтора часа я греб по этой безымянной протоке. На карте во время прошлой остановки отметил место, где решил остановиться, оставалось только не проскочить. Там должен быть очередной изгиб русла, образовывавший полуостров длиной полтора километра и шириной метров двести. А сразу за ним — аж целое озеро. Зачерпнул за бортом воды, умылся и попил. Сладкая, надо же. Еще один поворот — и будет финишная прямая. И снова завыл волк. Черт с ним, с течением — приналягу-ка на весла.

Заходящее солнце слепило, подбираясь к верхушкам деревьев. Пот щипал глаза, хоть я и умывался почти ежеминутно. Скорости это, конечно, не добавляло. Но вот, вроде, заветный поворот? Точно он! Лодка зашла в озерцо и замерла — течения там наконец-то не было. Видно, что вода чуть шевелилась возле берегов, но посередине — полный штиль.

Я вдруг вспомнил, как ругался с Головиным по поводу названия своей лодки. Он убеждал, что называют только военные корабли и приличные гражданские суда, а то, на чем я собрался штурмовать крайний Север — в имени не нуждается. А я не унимался и все набрасывал героические имена, но почему-то преимущественно конские: Буцефал, Боливар, Росинант.

— Говно, — задумчиво выпустив дым, сказал Артем.

— Почему это? — я даже обиделся за лодочку.

— Не утонет — весомо аргументировал Головин. И вся его команда грянула хохотом.

В результате нарекли судно Плотвой. Так и не смог я от лошадиных кличек уйти почему-то. Какой-то умелец даже нарисовал на правом борту забавную изогнувшуюся в прыжке рыбку.

— Ну вот, Плотва, мы и дома, — выдохнул я. Эта гребля порядком подзагребла, поэтому я даже к берегу не торопился — наслаждался возможностью просто спокойно посидеть, раз течение не сносило меня обратно. Волк завыл в третий раз. Не знаю, что меня тогда перемкнуло, но я поднял голову и взвыл в ответ, долго, с хриплым переливом. Когда замолчал — вокруг стояла абсолютная тишина. Через несколько секунд раздалось какое-то обиженное тявканье, как будто местный санитар леса обматерил меня за то, что я испортил ему такую песню. Улыбнувшись, я направил Плотву к другому берегу озера, дальнему от того направления, откуда меня облаял серый. Тогда меня это почему-то успокоило.

Плотву разгрузил и вытянул целиком на берег, осмотрел днище и борта — все в порядке. А то цеплялось что-то пару раз, не то бревна-топляки, не то еще какое-нибудь лох-несское чудище. В этих местах, да после волчьего воя и того бивня в номере, я вполне готов был увидеть динозавров, снежных людей и прочих инопланетных гостей. Видимо, устал долго грести, вымотался, вот и лезла в голову всякая потусторонняя чушь.

Лодку привязал к удачно росшей прямо над берегом корявой разлапистой лиственнице, попутно подумав, что где-то я такое дерево уже видел. Да мало ли их таких тут вдоль протоки растет? Тут в озере за спиной плеснула хвостом явно крупная рыба. Я немного прошел вдоль берега и обнаружил узкую, метра два шириной, протоку, уходящую в сторону предгорья. Вода в ней бежала быстро, с шумом и завихрениями на поверхности, которые бывают, когда на дне полно камней. Дежа вю нарастало. Я отходил все дальше от берега, пока не вышел на подобие лесной поляны. На дальнем от меня краю высилась серо-зеленая скала, не просто отвесная, а даже с небольшим наклоном к озеру. По обе стороны от нее текло по ручейку шириной от силы в метр. Поляна была между ними, сливаясь, они образовывали ту самую протоку, что и привела меня сюда. Вокруг густо росли приземистые деревца. Кажется, молодые корявые елочки, но Самвел рассказывал мне, что таким невысоким лиственницам в здешних краях легко может быть по сто и двести зим — климат суровый, погода теплом не балует, как могут — так и растут. Медленно, то есть. Зато рубить-пилить их — мука страшная, потому что древесина плотная, как камень. Говорил, что некоторые старые деревья даже на воде не держатся — тонут. А полянка мне понравилась. Если поставить избушку под скалой — она защитит от ветра и снега. Я, конечно, совершенно не собирался дожидаться тут зимы, но думал, почему-то именно о ней. И о том, что жилье в здешних краях — не просто навес от дождя. А место, которое реально может спасти человеку жизнь. Поэтому ставить его тяп-ляп и где попало — неуважение к этим краям, к будущим гостям и к самому себе. Площадка тут ровная, хоть и не особо большая, после речных-то просторов. Ну так мне и не в футбол играть.

В три приема перетащил барахло с берега на полянку. Когда второй раз возвращался — заметил на высоте трех-четырех метров в трещине скалы какое-то дерево, вроде можжевельник. Судя по вполне приличному для этих невысоких кустиков размеру и толщине ствола — старому, а по густой темно-зеленой хвое — вполне крепкому и здоровому. Принеся последнюю партию груза, разогнул с хрустом спину, да так и замер, глядя на него. Потом достал кошку, обмотал крюки пластиковыми пакетами и носовым платком из кармана, чтобы не поранить ствол, раскачал и с третьего раза зацепился. Подошвы берцев по камню не скользили, если на мох не опираться. Поэтому после первого промаха, когда зеленый шматок размером с лист А4 поехал под ногой, а я едва не влетел носом в серую стену перед собой, старался выбирать незаросшие участки. Мох покрывал скалу не везде и не поднимался выше моего роста от земли, поэтому дальше пошло попроще. Ствол неспешно раскачивался в такт моему продвижению, но держался намертво. Рядом с расщелиной, откуда рос можжевельник, оказался небольшой уступчик, на который я встал и смог чуть передохнуть. Огляделся вокруг и чуть не забыл, зачем лез — такая красота открывалась вокруг. Озеро было похоже на огромную запятую, хвост которой был той самой речушкой, по которой я в него и попал. Справа от меня уходил тот мыс-полуостров, куда я целился по карте. Слева волнами шел лес. Ну как лес — редколесье. Высоких «деловых» сосен-елок, к которым привык житель средней полосы, конечно, не было. И то там, то тут лежали здоровенные валуны, размерами от средней легковушки до вагона двухэтажного фирменного поезда. В зеркале озера отражалось ярко-синее вечернее небо и редкие полосы перистых облаков. Я повернулся обратно к скале. Тут, на высоте, обратного уклона вроде и не было. Пошарив вытянутыми руками по верхней кромке, решил, что смогу подняться еще выше. Прихватившись страховочным узлом на всякий случай, подтянулся и «выходом с силой» затащил себя на карниз. Площадка метра полтора в самом широком месте огибала скалу, тянущуюся вверх к уже начинавшему темнеть с той стороны небу. Слева выступ сходил на нет, справа уходил поворотом за угол. Отвязавшись, я решил посмотреть, что там.

За поворотом карниз довольно круто забирал вверх, к вершинам. Я, замерев, смотрел на тайгу под ногами с высоты примерно третьего этажа. Тот самый «лес волнами» тянулся насколько хватало глаз. Волны, судя по тому, что я видел, объяснялись просто — там текли ручьи, речушки и речки, стремящиеся достичь Уяндины, а с ней и Индигирки. Левее вдали уходил вверх другой склон той же горы, на которой мухой притулился сейчас я. Осторожно передвигаясь выше по этому «балкончику», опоясывающему скалу, я увидел внизу берег ручья с перекатами. В сумерках было видно, как белые буруны вздымаются и опадают, снова превращаясь в прозрачную быструю воду. Чуть ниже по течению разглядел даже пару рыбешек, видимо, оглушенных о камни в этом узком месте. У самого края ручья, даже, кажется, чуть нависая над ним, лежал большой замшелый валун. Я подумал, что пора бы обратно — небо слева становилось все темнее, а справа красно-фиолетовый пожар заката на глазах менял краски воды, камней и деревьев. В это самое время валун махнул лапой, и в когтях у него забилась крепкая серебристая рыбина. Замшелый прижал рыбу второй лапой и с хрустом, слышным даже здесь, наверху, выгрыз ей брюхо. И довольно заурчал. Мне стало одновременно холодно, жарко, страшно и одиноко. И я как всегда своевременно вспомнил, что та свистулька на веревочке, которую дал мне Самвел на самый крайний случай, осталась висеть на ветке, прямо над лежащим под ней рюкзаком. На котором лежали фальшфейеры. И нож.

Глава 18

Стройка в тундре. Спасенный вручную

Как добрался до места, где торчал можжевеловый куст — не помню. Кажется, тихо полз на четырех костях, поминутно оглядываясь и следя, чтобы та громадная сволочь, аппетитно чавкавшая рыбой, не задрала морду наверх. Попутно отметил, что ветер дул сзади, значит, от медведя я был с подветренной стороны. «Может быть, может быть, поможет…», загнусавил голосом Ромы-Зверя внутренний скептик.

С «балкона» слетел едва ли не забыв про трос, чуть ли не пешком вниз рванул. Но, сев на уступчике и свесив ноги, решил отдышаться и выдохнуть. Судорожно поколотив себя по карманам, нашел сигареты и впервые в жизни с самой настоящей фантомной болью ощутил отсутствие смартфона. Ни связи, ни интернета здесь не обещали, поэтому я оставил трубку у Самвела. Хотя, чем бы она помогла? Нормальный уровень сигнала был последний раз вчера, в Якутском аэропорту, за четыре с лишним часа лету отсюда. Только если эпичное видео снять, в стиле «Ведьмы из Блэр». Но пока что-то не было желания. Отдышался, выдохнул и сделал вид, что взял себя в руки. Ничего страшного не произошло. Подумаешь — с одной стороны волки воют, а с другой медведь размером с корову кого-то доедает. Мало ли, может, тут так принято? Но сидеть и дальше чаечкой на узком карнизе скалы мне как-то не улыбалось.

На площадке внизу я, как смог быстро, распотрошил бокс, и со скоростью, поразившей бы, надеюсь, матерых альпинистов и их верных шерпов, втащил все самое необходимое на стену. На тот самый «балкон», что на два метра выше верного можжевельничка. Сел рядом с кучей барахла и опять свесил ноги. Посмотрел на заходящее солнце, ушедшее за дальние склоны больше, чем наполовину. Кирилл Мазур, не раз приходивший на ум в этих краях, наверняка давно наставил бы кучу самодельных ловушек и капканов. Хотя нет, пожалуй, он уже свежевал бы медведя, сидя у костерка и напевая песенку про капитана. Я же из всех приспособлений для охоты умел делать силки на рябчика и петли на зайцев. Но для петель нужна была струна, в идеале — гитарная, а ее не было. Зайцев, признаться, тоже не было. Был медведь и общая растерянность — что делать? Спуститься к лодке, отогнать ее на середину озера, заякориться как-то и лечь спать под журчание многочисленных ручьев вокруг? Так медведи неплохо плавают. Наверняка лучше, чем я. Я вообще до девятого класса только двумя стилями умел — камнем и «топориком». Потом только собачий освоил, и значительно позже — благородные брасс с кролем. Но в местной прохладной водичке, да с таким бурым тренером устраивать заплывы решительно не хотелось. Закрепить между двумя лиственницами гамак и заночевать в нем, как советовал Самвел? Мысль здравая. Даже, вон, пару подходящих деревьев можно найти. Только высота, на которой можно привязаться, была от силы метра три. Веревки под тяжестью моей тушки провиснут. Мишка поднимется на задние лапы, и прямо перед носом увидит в аккуратной сеточке, как ветчину в магазине, завтрак из туриста. Да и по деревьям они тоже лазать умеют. Оставалось только разложиться прямо тут, на скале. Что я и сделал, предварительно привязавшись к стоявшему поблизости валуну. Он весил никак не меньше полутонны, так что стянуть его во сне мне не грозило. Да и от поднимавшегося ветерка худо-бедно укрывал.

Спать одетому в мешке — удовольствие не из лучших. На голом камне, да с такими соседями — вообще не удовольствие. Но за день я выгребся и нагулялся по чистому кислороду настолько, что отрубился почти сразу. И проспал без снов всю ночь.

Разбудил меня крик какой-то птицы, наверное сойки. Это они обычно мерзко орут, как припадочные, прямо на лету. Так и сейчас — истеричное трещание, судя по звуку, перемещалось с запада на восток, как будто там, на западе, сойкой выстрелили из рогатки или отвесили ей знатного пинка. Или ее спугнул вчерашний медведь Я открыл глаза, повернул голову и замер.

Это было не просто красиво — это было волшебно. Солнечные лучи из-за горы освещали часть леса и озера, вторая часть пейзажа пока оставалась в тени. Кажется, в Третьяковке только видел что-то похожее, по-моему, на картине Рериха.

Часы показали мне половину седьмого утра и то, что я адски отлежал руку. Попытка пошевелиться и вылезти из спальника сообщила, что они недоговаривали. Отлежал я всего Диму целиком. Затек даже затылок. Из мешка я вылезал, как новорожденный жеребенок, качаясь и поминутно заваливаясь набок. Сдавленно матерящийся жеребчик в «горке», берцах и накомарнике еле поймал равновесие на четырех точках и эволюционировал до новобранца курсов «Московское долголетие». Или одного из семи стариков «группы здоровья» в том фильме, где с ними была одна девушка. Кряхтя и отдуваясь, помахал конечностями, присел со скрипом, перешел к наклонам и замер, глядя на озеро. Судя по многочисленным кругам на воде, рыбы там было немеряно.

Утро не может быть добрым без чашки крепкого чаю. Для меня, по крайней мере. Кто-то предпочитает кофе, кто-то — сок или минеральную воду. Некоторые, стального здоровья люди, начинают день с бутылочки холодного пива. А я представляю общественную и личную опасность без чая поутру. Мозг отказывается работать в прямом смысле слова, как хитрый добрый молодец из русских народных сказок: «не кормили, не поили, в баньке не парили — какие вопросы ко мне? Подите прочь!». Это стало первой проблемой сегодняшнего дня.

Спуститься и быстренько оформить небольшой костерок было несложно. С водой потруднее. Попробовал из левого ручья — горчит и припахивает сероводородом. Присмотревшись повнимательнее, отметил, что кустов вокруг мало и все какие-то корявые, и мох близко к воде не растет. Пошел направо. Там вода была аж сладкой и какой-то, не знаю, сытной что ли? Три пригоршни — и как будто позавтракал. Но организм настойчиво требовал привычной утренней дозы танина. Дождаться, пока чай заварится и остынет, было сложнее всего — я не смог. Зажав кружку рукавами, отдувая всплывшие чаинки, ругаясь и обжигаясь, начал пить. Жизнь налаживалась.

Что у нас дальше по программе? Кров и пища. Только, думаю, очередность стоит поменять. Переночевать пару дней на «балконе» я могу себе позволить, а вот есть один сухпай на берегу такого озера — это идиотизм. Поэтому начать решил с рыбалки. В боксе был складной спиннинг, несколько копеечных наборов «юный рыболов» с Озона, и сеть метров на двадцать. Наборы — это просто леска, поплавок, грузило и крючок. Поплавок долой — и вот она, донка-закидушка. Спиннингом я пользоваться умел больше теоретически. А вот сеточку поставить мог вполне, чем и занялся.

Вернувшись с озера, пришвартовал Плотву и пошел осматривать полянку внимательнее. Оказалось, что в скале левее от можжевельника, было что-то типа вертикальной складки или ниши. Поковыряв мох и землю под ним палкой, я решил строиться именно тут. Для начала разметил площадку, снял и перенес аккуратно в сторону ленты зелено-серо-белого мохового ковра. Перекидать почти десять кубов земли за день — занятие увлекательное, конечно, но никак не складной многофункциональной лопаткой, что выдал мне Головин. Поэтому на сегодня я решил остановиться на том, что вколотил колышки по периметру будущей избушки и выкопал первую траншейку, метра полтора шириной и два с половиной в длину. Сперва, на штык где-то, копалось легко, а потом начался суглинок, рыть который этим совочком было неудобно. К полудню, судя по часам и солнышку, болтавшемуся точно над головой, я заглубился примерно на метр, решил на этом пошабашить и поплыл проверять сетку.

За неполных полдня — как бы не центнер рыбы! Вот это я понимаю — рыбалка! Ни тебе махания блесной и прочими, прости Господи, воблерами, ни гипнотизирования поплавков. Единственное, что напрягало — это две дыры в сети. Что-то пробилось через полотно метрах в пяти и в десяти от берега. Что-то, не обратившее внимание на японскую леску толщиной 0,6 миллиметра. Хотя в такой, говорили, и бобры застревают, как миленькие. Дыры диаметром больше полуметра я задумчиво разглядывал, развесив сеть на краю полянки. Сухую чистить легче, да и чинить теперь придется, хорошо, что запас лески и челнок я догадался прихватить. Считать петли и вязать узлы меня в глубоком детстве научил покойный дед, оказалось — не сложнее, чем вязать крючком. А пока орудие рыболовного промысла покачивалось на ветках, разобрал рыбу: пару присолил, завтра можно будет завтракать, пяток порубил порционно на пожарить, остальных выпотрошил и распластал на юколу, закрепив в раскрытом виде острыми палочками. Закрутившись, обнаружил, что обед пропустил, ужин уже на подходе. Пока разгорался костер — покопал еще немного, без фанатизма. И так, судя по всему, мышцы завтра все скажут про пользу стахановского движения и трудового задора для отдельно взятого меня. Солнце опускалось ниже. Над углями доходил ужин — рыбный шашлык. Если не буду больше пропускать обед и продолжу такими порциями питаться — вернусь в поселок довольным и с круглой мордой. «Если медведь не съест» — ехидно продолжил мысль внутренний скептик, но я показательно не обратил на него внимания. Дымок стелился над ручьем, уходя к озеру. На бечевке чуть покачивали крыльями рыбные «бабочки» юколы. Покой и умиротворение — вот что я чувствовал в тот момент, причем так ярко и сильно, как никогда раньше до этого. Первый день на новом месте догорал с углями костра, чуть посеребренными пеплом. А хорошо здесь, все-таки.

Утро второго дня было точной копией вчерашнего, только сойка не орала. И на рыбалку было не нужно, потому как прошлый улов я и за неделю не съем. Поэтому, поскрипев и поохав во время зарядки на «балконе», я спустился на стройку. Но сперва чай, конечно.

Земляные работы к обеду почти закончил, потому что догадался сделать нормальную рукоятку для складной лопатки и нашел рассохшийся, но вполне крепкий пень, из которого вырубил что-то среднее между совковой лопатой с недлинным черенком и мини-ковшом от бульдозера. Дело пошло значительно веселее. Сварил ушицы, зачерпнув сладкой «правой» воды, и замер сибаритствовать: наваристая уха с дымком и объемы перекиданной с места на место земли наполняли радостью и гордостью. Поэтому когда на краю полянки появился волк — я посмотрел на него эдак снисходительно-небрежно, мол, «ну тебе-то что, серый?». Небогатые познания в мире животных говорили мне, что волк нестарый, но довольно крупный. Он не рычал — просто стоял и смотрел на меня. Я неторопливо поднялся и пошел к куче рыбьих потрохов, которую вчера забыл прикопать или выбросить в озеро. Гость не отводил глаз, только один раз переступил с лапы на лапу. Набрав требухи и несколько голов, сколько в руках уместилось, я направился к нему. Когда нас разделяло шагов восемь, он сморщил нос и задрал верхнюю губу. Молча. Я остановился, разжал руки, вывалив ношу на камни, и пошел обратно, медленно и не разворачиваясь, спиной вперед. Дошел до костра, вытер руки о мох и сел допивать уху через край котелка. Волк постоял, потом так же неторопливо подошел к угощению, обнюхал… И начал есть. Внутренних реалиста и скептика, кажется, хватил родимчик. Мне же почему-то все происходящее казалось вполне нормальным — и гость, и угощение. Вот если бы серый завел разговоры о погоде — тогда да, я бы занервничал. А тут все понятно — ну волк, ну жрет. Подумаешь. Я полез за сигаретами, а когда поднял глаза — его уже не было. Как и рыбьих голов, которыми он только что аппетитно хрустел.

В тот день я нашел на берегу и еле допер до поляны четыре старых бревна, тоже сухих до звона. И задумался, за какое время я смогу сложить сруб, если полдня уходит только на поиски и доставку стройматериалов до площадки? Выходило, что неделю минимум придется гнездиться на скале. И такая перспектива не радовала.

Следующим утром я еще сверху присмотрел подходящие деревья, к которым и направился после привычного чаепития с топором и двумя своими эрзац-пилами: цепной и струнной. Струнная насмерть вязла в плотной смолистой древесине. С цепной было получше, а когда я догадался цепляться за вершину кошкой и подтягивать дерево, чуть наклоняя в нужную сторону — вообще пошло на ура. К середине дня на поляне скопилось еще восемь стволов толщиной не больше пятнадцати сантиметров. В принципе, метровый котлован и пара венцов сверху — и внутри можно будет спать. И на карачках ползать. Но не хотелось. И тут гуманитарный ум выродил высокотехнологичную инновационную идею.

Я выкопал по периметру котлована десять ямок глубиной почти полметра. Земля внизу была прохладная и ощутимо плотнее, чем сверху, но пока можно было обходиться без лома и кайла. Которых у меня все равно не было. Свалил и притащил еще четыре бревна. Вымотался и проклял все неоднократно, но баранье упрямство не давало опустить руки и успокоиться. Да и спать на камнях надоело. Разметив бревна, выбрал в них пазы вполдерева на расстоянии метра один от другого. Поставил столбы в ямы вдоль одной из стен — они поднимались над землей высотой мне по грудь. Сверху примерил, подтесал где требовалось, и надел бревно с выбранными пазами. Повторил то же самое еще дважды и получил клетку из трех стен, стоящую почти вплотную к скале. Крайне довольный собой и уставший сверх всякой меры сел у костра ужинать, снова рыбным шашлыком. Волк сегодня приходил уже дважды, и оба раза смотрел на меня от края поляны, как недовольный сосед на новосела — что это за бесхвостая обезьяна тут появилась, зачем она меняет ландшафт и издает громкие звуки? Рыбьих потрохов больше не было — я еще с утра отнес все, что оставалось, на то место, где вчера угощал серого. На запах жареной рыбы сосед снова вышел из-за деревьев, как бы случайно, просто мимо проходил. Понюхав камни в том месте, которое с утра уже вылизал чуть ли не до блеска, он уселся рядом.

— Прости, дружище, рыбы сегодня нет — не ловил, — он вскинул уши, переступил с лапы на лапу и промолчал, типа «что с вас, городских, взять?».

Я бросил ему пару кусков шашлыка покрупнее, выбрав те, что сильнее остыли. Швыряться жареной рыбой — занятие дурацкое, при падении порции развалились чуть ли не на крошки. Но волка это не смутило, подошел и съел. Вместе со мхом кое-где. Клыки, когда он наклонял морду боком, пытаясь подобрать мелкие кусочки, были видны ясно и отчетливо. Сантиметров шесть длиной. Но милых вечерних посиделок это не испортило. Перед сном прогулялся я по «балкону» в ту сторону, где видел медведя. Самого не застал, но судя по обилию чешуи и содранному в нескольких местах мху, столовался он тут регулярно. Особенно неприятно выглядели белые полосы от когтей на дереве рядом. Высокий, бродяга, крупный. Но на скалу вряд ли залезет.

На следующее утро сетку ставил вдоль берега, чтоб не ловить снова тех крокодилов, что там на глубине водятся. Привязывая верхнюю подбору к пучку какого-то тростника, я внезапно сам для себя довел до ума ту инновационную идею с избушкой. Камыша или рогоза или еще какого-то растения, я не сильно вдавался в ботанику при сборах в дорогу, оказалось по берегам вполне прилично. Да, он был значительно меньше привычных по средней полосе палок и метелок, что выше человеческого роста, но зато плотный и жесткий. В общем, до обеда я таскал с берега солому и переплетал ей столбы своего будущего жилища. Хорошо, что не размахнулся на двухэтажный коттедж на сто «квадратов».

Проверяя сетку, которую аж узлами перекрутило от набившейся рыбы, приметил место, где почти на берег выходил слой глины. Очень своевременная находка. Рассортировав улов, выложил отдельно, за «волчий столик», тех самых чукучанов, которых местные не едят. Еще сегодня попался десяток карасей, да таких, с батон размером. Их я решил запечь в свеженайденной глине. Пополнил и запасы малосольной рыбки, а оставшихся, тех, что еще вполне бодро махали хвостами и шевелили жабрами, явно ругая меня непотребными подводными матюками, выпустил обратно — мне лишнего не надо. Сушить-вялить тоже ничего не стал — и так хватает.

Дальше после обеда встала логистическая задача: как притащить с берега побольше глины и камней? С ней мне отлично помогла справиться половина моего чудо-чемодана, причем даже колеса не навешивал — так и тащил как нарты по мху и камням. Главное, не нагружать из жадности лишнего, а то проваливаются саночки, да так, что потом с места не сорвешь. В общем, к вечеру запас стройматериалов на завтрашнюю смену был заготовлен.

По всем планам, на пятые сутки в этой глуши должно было уже появиться человеческое жилье. Хватит по скалам ящеркой ползать и спать в расщелинах, сколько можно? Я переплел оставшиеся участки между столбами с обеих сторон ветками и тростником, аккуратно засыпая внутреннее пространство камнями, глиной, мхом и рубленой соломой. Один мой знакомый, трудившийся в строительной сфере, очень обижался за коллег, когда результаты труда современных застройщиков емко называли «слепили из дерьма и палок». Корпоративную честь он защищал, насаждая термин «дендрофекальное конструирование». Под это описание моя халабуда подходила идеально. У скальной ниши я сложил очаг-камелек, с прицелом на то, чтобы дым тянулся по камню вверх — так он в глаза бросаться не будет, где-то я про это читал. Повозиться пришлось с крышей. Односкатную делать было рискованно — снегу навалит и раздавит избушку. Поэтому сделал что-то вроде корабельного носа: возле скалы врубил в верхнее бревно, соединявшее стены, столбик, от него вперед протянул что-то вроде коньковой доски, только это было тоже бревнышко. И к нему уже крепил стропила, которые потом тоже переплел лапником, промазал глиной и выстелил мхом и дерном. Получилось вполне уютненько для первого раза — насыпные стены толщиной сантиметров 15–20, довольно крутая двускатная крыша, внутри печь, стол и нары, чтоб на полу не спать. Вход получился справа, потому что в запале я заложил все участки между столбами слева направо, и только в самом конце вспомнил, что в помещение же надо как-то попадать. Выкопал траншею-пандус, в котором закрепил на крепко вбитом колу плетеный щит типа двери, а сверху — еще один, лежащий под углом от скалы к земле, чтобы в дождь вода не затекала в избушку. Понятно, что от зверей эти циновки никак не защищали, поэтому у стены была почти настоящая дверь, сдвижная, собранная из отесанных бревнышек. Поднял лежачий щит, спустился в траншейку, открыл калитку, сдвинул, кряхтя и ругаясь, дверь вдоль стены — и ты дома. Осталось только отдышаться и задвинуть дверь обратно. Она перекрывала проем с нахлестом сантиметров по 20 с каждой стороны, и, как мне казалось, была достаточно серьезным препятствием для медведей — наружу не вырвать, внутрь не продавить. Да ее еще поди найди. Надо только будет вдоль берега походить, круглых мелких камушков поискать да в паз нижний насыпать, типа роликов. Тогда должно будет проще открываться.

В этом строительном угаре не заметил, как вечер настал. Выбрался из избушки, оставив немного дров в очаге — пусть прогорают и сушат кладку. И тут услышал странный звук со стороны «волчьего столика». Мой серый сосед стоял, упершись на широко расставленные передние лапы, и его, кажется, тошнило. По крайней мере, другой ассоциации ни поза, ни звуки натужной икоты не вызывали. Он попробовал достать задней лапой до горла, но не удержал равновесие и упал на бок. Никогда не думал, что волки могут просто оступиться и упасть, они же ловкие и сильные хищники? Осторожно начал приближаться к лежащему зверю, слушая сипение, которое тот издавал. На нормальное дыхание не было похоже совсем — не ритмично, с надсадой волк пытался вдохнуть, но у него никак не получалось. Задние лапы начали скрести по мху. Я подбежал к нему: не дело смотреть, как сосед загибается у тебя на глазах, а уж кто он, человек там или нет — вообще без разницы. В полузакатившихся глазах промелькнула сперва угроза, а потом сразу за ней — что-то очень похожее на отчаяние и мольбу о помощи. Я провел ладонью по шерсти и тут же отдернул руку — укололся обо что-то. Присмотревшись, понял, что из волчьего горла, прямо из-под шерсти наружу торчит здоровенная рыбья кость! Разжав челюсти с клыками, размер которых сейчас почему-то вовсе не интересовал, попробовал заглянуть внутрь. Черная пасть, про такую в детстве говорили — значит, злой пес! Внутри рыбья чешуя, веточки мха, розовая пена и ничего не видно, хоть птичку Тари из мультика зови. У меня ни пинцета, ни фонарика.

Когда-то очень давно была похожая ситуация: мой щенок овчарки, только-только превратившийся из пухлого толстолобика в голенастого дурашливого молодого пса на длинных лапах, на прогулке нашел обглоданную куриную ногу, которую позабыл на газоне какой-то Азазелло. Ну, или вороны с помойки притащили. И тут же ей подавился, потому что крайне успешно сочетал все важнейшие щенячьи качества: постоянное неодолимое желание пожрать и нашкодить. Тогда я птичью ногу выдернул руками, и мы потом долго сидели в обнимку, глубоко дыша с перепугу. Но там все было значительно меньше.

Сейчас же я еле запихал ладонь в пасть, нашарил что-то твердое и явно инородное, но ухватиться никак не получалось — скользили пальцы. А пациент закатил глаза полностью и лапа задняя дергалась уже только одна, и то редко. Вдруг удалось зацепиться ногтями! И я выдернул наружу здоровый кусок рыбьей шкуры с мясом, из которого торчала часть жаберной крышки и пара здоровенных реберных костей, кривых и острющих. Волк со всхлипом и свистом втянул воздух, попытался сесть, но снова упал — лапы не держали.

— Держись, братишка, рано помирать, — негромко говорил я, гладя его по загривку. — А от обжорства подыхать вообще неинтересно, ничего геройского. А ты большой и сильный волк, ты будешь вожаком стаи!

Почему-то казалось мне, что с ним обязательно нужно говорить. Я помог серому с третьей попытки повернуться на брюхо. Он продолжал сипеть. Добежав до костра, схватил котелок с остывшей обеденной ухой, принес и стал поить его из ладони. Костей там точно не было, а юшка была жирная, наваристая, самое то ему сейчас. Ну, я так думал, по крайней мере. Не ветеринар же.

Через некоторое время волк сел. Потом не сразу, но поднялся на четыре лапы. Он не рычал, вообще ни звука не издавал — наверное, горло берег. Я сидел перед ним на корточках, и глаза наши были на одном уровне. Никогда не видел так близко глаз хищного зверя, а они, оказывается, красивые — золотистые лучи расходились от черного зрачка в виде короны, темнея ближе к краю радужки, вокруг которой был узкий карий ободок. Спасенный повел носом и повернул голову чуть в сторону. Если я ничего не путаю, то открытая шея у зверей — это знак доверия. Я медленно поднял руки и обнял волка. Погладил по затылку, загривку и спине. Он сперва чуть дернулся, но выстоял. Я убрал руки.

— Теперь долго жить будешь, братишка! Главное — в три горла не жрать больше, — напутственно сообщил я ему. Тут за спиной что-то звонко щелкнуло — наверное, камень треснул в очаге, теперь перекладывать придется. Я обернулся к избушке, а когда повернул голову обратно — волка опять не было.

Глава 19

Новый хозяин. Трюк выполнен дилетантом

Ветер со стороны озера долго мешал добраться до того берега, где я вчера вечером после работы Айболитом ставил сетку, зато обратно к «пристани» он пригнал лодку в лучшем виде. Попалось пара средних муксунов, килограмма на три каждый, два крупных хариуса. Под самым берегом метровый налим так запутал сеть, что думал, придется выкинуть обоих.

Выбросил рыбу на берег, сполоснул борта и дно Плотвы от чешуи, растянул под ветками сеть, чтоб просохла — так перебирать удобнее. И вдруг почувствовал взгляд. Внимательный такой, но какой-то необычный. Не спеша разогнулся и посмотрел в ответ.

Тот самый медведь, что в первый день под «балконом» рыбачил! Грязный, шерсть торчит клоками во все стороны. Он зарычал как-то отрывисто, как будто что-то матерное сообщил, и пошел в мою сторону.

Почему-то сперва страшно не было. Ну медведь. Ну идёт. Машинально проверил нож на ремне, глянул по сторонам — есть ли во что постучать? Их же пугают громкими звуками, вроде? Но котелок стоял далеко, рядом с кострищем. Чайку собирался попить после рыбалки. Оставался только старый метод, читаный неоднократно в книгах — орать на мишку, топать ногами и надеяться на чудо. Часто они случаются в последнее время, не спугнуть бы удачу…

Бурый бродяга, взрыкивая и переваливаясь с лапы на лапу, приближался. Когда между нами оставалось шагов двадцать, я начал беседу:

— Здорово! С проверкой пришел, или как? Всю рыбу не отдам, а так — как попросишь, могу и поделиться!

В ответном рычании послышались какие-то старческие брюзжащие нотки про понаехавших полоумных, которые вовсе охренели и учат хозяев жить.

— Стой где стоишь! А лучше вали обратно, откуда пришел! Тут места всем хватит!

Рычание стало громче. Медведь ступал тихо, мох под его лапами проминался глубоко. Тяжелый, видно. Очень тяжелый. Между нами уже шагов двенадцать, ветер с его стороны, с горки. Воняет от него бомжами и тухлятиной какой-то. За моей спиной громко плюхнула рыбина, медведь тут же остановился и повернул башку у сторону звука. Оказывается, он, одноглазый. И почему-то именно сейчас, посмотрев в его затянутый бельмом правый глаз я понял, что день сильно не задался. Криком я его не прогоню. Зря я предположил, что он пришел делить территорию. Он пришел забрать ее себе всю. Но мне с этого понимания легче не стало ни разу. Продолжая громко сообщать мишке мое к нему отношение, я сделал пару медленных скользящих шагов вправо. Там под деревом, где начинался скат в озеро, лежала слега, по которой я затаскивал стропила на крышу. Крепкая двухметровая палка диаметром сантиметров восемь. Да с одной стороны еще слегка подтесанная — хотел под берег забить, сетку вязать к ней. Но до нее еще добраться надо было, а там метра четыре. Вот тут стало страшно, да так, что слюна, кажется, высохла не только во рту, но даже в слюнных железах, а сердце начало колотиться со звуком лопастей вертолета, собравшегося на взлет.

Медведь маневра не понял. Шагов десять оставалось между нами, когда он сморщил морду, оскалил зубы и зарычал уже серьезнее. Низкий гудящий звук раскатился над озером. Как будто разогревается, сам себя накручивает перед дракой. Хотя какая тут к черту драка — в нём тонна веса, он быстрый и опытный, когти и клыки, весь набор. Это не драка будет, а убийство. От этой мысли тоже не полегчало, но еще пару шагов в сторону спасительной оглобли я сделать успел. В памяти калейдоскопом завертелись обрывки образов: как охотились на медведей в старину, что нужно делать, когда он встанет на задние лапы, а что — если пойдет «свиньей». «Дима, соберись! Какая к чертовой матери свинья⁈ Эта старая замшелая сволочь сейчас тебя потрошить будет, а ты всё шедевры мировой исторической литературы в голове листаешь⁈» — внутренние скептик и реалист орали хором и были убедительны как никогда.

До палки два шага. Медведь пригнулся и рванул вперед. Я схватил деревяшку и попытался упереть задний конец между камнями. Время будто замедлилось. Так бывает, если вот-вот придется помирать. Совсем рядом со мной зверь поднялся на задние лапы. Спереди он выглядел еще хуже — шерсть чуть светлее, но вся спутанная колтунами и какая-то жеванная. Разинув пасть, медведь издал такой рев, что меня чуть к земле не прижало. Но тут трясущиеся руки почувствовали, что палка во что-то уперлась и встала намертво. Я сделал полшага назад. Чудище, видимо, решило, что обед собрался удирать, и резко шагнуло ко мне, разведя лапы. Внезапно вспомнился Самвел, который так же широко раскрыл объятия, когда прощался со мной, высадив на берег. Правой рукой я задрал верхний край деревяшки на уровень, где по моему мнению у медведя должна заканчиваться грудная клетка. Ломать ему ребра в мои планы не входило. А вот всадить пусть тупое, но копье, в брюхо — это с радостью. Но что-то пошло не так.

Грубо отесанный конец палки пробил шкуру и залился красным, но казалось, что медведь не обратил на это внимания, только сильнее разозлился. Продолжая напирать и рычать своим адским инфразвуком, он начал сводить лапы. Я стоял между ними, как дурак, и точно знал, вот прямо абсолютно был уверен, что эти объятия станут последними в моей жизни. Правой рукой я вцепился в вонючую шерсть прямо под пастью, подтянулся и подпрыгнул одновременно — уперся согнутыми ногами в оглоблю, торчавшую из медведя. Уклон был градусов 45, и первой мыслью было съехать по палке вниз. Но тут мишка начал обнимашки и одновременно склонил ко мне огромную голову. Вонь из пасти была жуткая. Я внезапно вспомнил, что если собаке, которая нападает, запихнуть в рот кулак — она не сможет укусить, у нее просто пасть не закроется. Да, вспоминать идиотские истории и события не ко времени — мой талант. Второй мой талант — зачем-то пробовать их воплощать. Правую кисть я запихал между клыков, и медведь подавился рычанием. Не придумав ничего умнее, я постарался вцепиться ногтями в скользкий красный язык. Левой рукой наконец-то вытащил нож. Ошалевший от неожиданности монстр ослабил давление лап, но тут свел челюсти. Я отчетливо, хоть и несколько отстраненно, расслышал, как хрустнули лучевая и локтевая кости. Мозг, ошалевший от ужаса и боли, отключило полностью. Зато появилась какая-никакая, а точка опоры, и я, размахнувшись, всадил нож прямо в бельмо на правом глазу. Чуть довернув кисть, сразу же выдернул, и прямо над зажатой в медвежьей пасти рукой воткнул острие в последний глаз. Зверь заорал, но уже не страшным низким гулом, а истошно. Разжав для этого зубы, он освободил мою правую кисть, и я скатился по копью вниз, не устояв на ногах и с разгону треснувшись спиной об острые камни. Тот участок мозга, который чисто механически продолжал фиксировать звуки, равнодушно сообщил, что минимум пару ребер — тоже на минус.

Медведь уже не орал а как-то судорожно икал, сползая по мокрой красной палке все ближе к земле. Из левой глазницы торчала изгвазданная кровью берестяная рукоятка ножа. Я лежал на камнях, не в силах не то, что пошевелиться, а просто вдохнуть. Видел, как на спине зверя натянулась шкура, и оттуда показался совершенно неприглядного вида конец моего тупого «копья». Правая лапа скребла когтями по лишайнику на камнях, но было видно, что отделявшие их от моей левой ноги пятнадцать сантиметров им уже не преодолеть. Бурая туша как-то странно булькнула и замерла. А меня заколотило от адреналина, который только что из ушей не лился. Вернее, чуть не заколотило. Потому что первая же волна дрожи отозвалась такой резкой болью в спине, что умный организм тут же решил перестать дрожать. Но мозги с перепугу точно не работали

Я зачем-то вытянул ногу и носком берца потыкал в когти. Поверить в то, что тонна медвежатины лежала передо мной дохлая, было очень тяжело. И, наверное, зарычи и поднимись мишка в ответ на мои опрометчивые пинки — я бы гарантированно заполучил инфаркт или инсульт. Осталось только гадать, почему они до сих пор меня миновали? Но медведь лежал именно так, как положено дохлому — предсказуемо, без сюрпризов и без попыток пошевелиться. Тогда начать шевелиться решил я. И это было решение неудачное. При попытке подняться ребра с противным скрипом сдвинулись, а я тут же замер. Проколоть себе лёгкое своим же ребром — это вот было бы совершенно некстати. Лежа скосил глаза на правое предплечье. Надо же, я думал, будет хуже. Клыки пробили кожу сверху и снизу ближе к локтю, но удивительно, что не насквозь, и даже крупные сосуды не порвало. А коренные зубы, или как там они называются у медведей, передавили руку чуть выше запястья. Там были довольно глубокие ссадины, но крови почти не было. Рука на глазах начинала тревожно опухать и наливаться багровым.

Так, для начала надо понять, могу ли я вообще встать? Давай, оценочная реакция, нейтрализуй адреналин с кортизолом, а то негде и некого больше оценивать будет. Пошевелил левой рукой и ногами. Нашел положение, при котором смог поднять туловище вертикально. Прямо, конечно, не получилось, поэтому к своей скале шел скособочившись и медленно. Люди врут, что осторожность и внимательность приходят с опытом и тренировками. С болью они приходят, это совершенно точно. Когда знаешь, что любой неверный шаг или движение пробьют спину раскаленными гвоздями — волшебным образом понимаешь, куда не надо ставить ногу и как не стоит наклоняться. Путь до избушки занял минут двадцать. Утром — всего две. Приходилось останавливаться чтобы перевести дыхание и переждать гадкие черно-зеленые круги перед глазами. Круги «передавали» с помехами, как на старых телевизорах: черно-белые мухи завихрялись по краям картинки. Так, первая остановка у рюкзака — там обезбол. Открывать клипсы и молнии левой рукой оказалось очень неудобно, но что делать? Правая при попытке что-то взять взрывалась болью и подозрительно изгибалась в месте укуса. Смотреть на собственную руку, которая гнется не там, где это предусмотрено физиологией и анатомией — отвратительно.

Несмотря на то, что подавляющее большинство моих родных и друзей были связаны так или иначе с медициной, да и сам я класса до девятого рвался в гиппократы, профессией это не стало. А вот знания сохранились отлично, хотя в большинстве своем не имели практического применения. Вот к чему мне, к примеру, знание длинной латинской фразы: «sutura zygomaticotemporalis»? Такое только размахивая волшебной палочкой и орать, грозно глядя сквозь круглые очочки. А это, между прочим, скуло-височный шов, место такое специальное в костях черепа. Читал как-то свой выписной эпикриз — и вспомнил, что в раннем детстве учил латинские названия по атласу анатомии Воробьева. А потом ещё постоянно в одном лице выступал санитарной бригадой на всех турслетах. В общем, правила оказания первой медицинской помощи и массу прочей до поры ненужной информации я знал твердо. Как и главное правило внутримышечных инъекции: «главное — помнить, что задница не твоя!». Вот только колоть мне было нечего и нечем. Да и правило, пожалуй, впервые в жизни не сработало бы: тут кроме моей точно ничьей не было.

Рядом со строительным инвентарем, что лежал возле дома, я ещё во второй день оставил кусок того самого расщепленного пня, из которого вырубил подобие совковой лопаты. Когда дерево сломалось, то ли от грозы, то ли под тяжестью снега, его закрутило вокруг оси. Из пенька тогда торчали спрессованные слои древесины с отошедшей корой и тонкие щепки. Из этих самых «слоев», напоминавших неглубокие широкие желоба, я планировал сделать отвод воды из «правого» ручья. Но сейчас было вообще не до сантехники.

Отрезал метра полтора бечевки, разложил петлями прямо на мху. Сверху пристроил первый желобок. На него приложил второй. Присмотрелся, понял, что надо подтесать немного. Кто-нибудь пробовал махать топором со сломанными ребрами? Не пробуйте. Никогда не пробуйте. Задыхаясь и почти ничего не видя из-за проклятых «мух» и «снега» перед глазами, все-таки подогнал две деревяшки почти заподлицо друг к другу. Выложил внутри слой мха в два пальца толщиной, с одного края побольше, положил правую руку и накрыл верхней половиной конструкции. Удачно получилось рассчитать — когда затянул, самопальный лубок (или лангета, не знаю, как правильнее), надежно зафиксировал мне предплечье от кисти до локтя. Особенно умилял торчащий со стороны запястья мох — экологически чистая манжета «а натюрель». Но теперь рука хотя бы гнулась только там, где я этого от нее ожидал. И болела меньше — таблетки начинали действовать.

Дальше было самое сложное. Надо было как-то зафиксировать грудную клетку давящей повязкой. Расстелить что-то на камне и завернуться в это что-то я не мог — был риск больше не подняться. Решил сделать так: привязал спальник к дереву за нижние углы двумя кусками шнура. Вдел нитку в иголку и зажал зубами. Придавил «толстой» правой рукой верхний край мешка вдоль туловища с запасом и начал медленно поворачиваться, внимательно глядя под ноги. Нитку, конечно же, примотал к груди, но она легко выскользнула из-под синтетического наружного слоя спальника. Пришил первый оборот. Всего четыре раза воткнул иголку в бок, но по сравнению с болью в ребрах — вообще не заметил. Так, поворачиваясь и прихватывая несколькими стежками верхний слой к нижнему, осторожно намотал на себя «внатяг» весь рулет. Поверх еще и шнурами увязал. Кто там говорил про ветчину в сеточке, завтрак из туриста? Кушать подано!

Меня начинало колотить. Понять произошедшее было невозможно. Оглобля, нож и медведь, лежавшие на берегу, не помещались в воображение, на которое до сих пор не было повода пожаловаться. Но осознать, что я потрясающим, невообразимым чудом все же остался жив, пока не получалось никак.

Медленно дошел до костра и припал к котелку с остывшим чаем. Только вот не привык пока к новым ограничениям, и, когда посудина выскользнула из опухших пальцев правой руки — сунулся вниз поймать ее на лету левой, как здоровый. В спину как будто всадили автоматную очередь. Как упал на мох рядом с костром — уже не помнил. Видимо, тут-то я и умер.

Из избы вылезал какой-то шаман. Самый натуральный, в мягких сапогах из камуса, и кухлянке, украшенной бусами и перьями. За собой он тащил приличных размеров бубен, на котором я разглядел силуэт медведя, лодку и, почему-то контур самолета. В руке шамана образовалась чья-то бедренная кость, которой он и зарядил в свой расписной инструмент. Раздался низкий гул.

— Зачем моего медведя убил? — не знаю, как описать, но шаман произнес это не разжимая губ. На его лице, покрытом сажей и жиром, вообще их видно не было. Казалось, что это даже не было произнесено, а слова сами родились в моей голове.

— Он первый начал, — вот у меня ответить получилось по-человечески: движение воздуха через гортань и голосовые связки, артикуляция. Стоп, какой воздух? Я же не дышу, вроде?

— Он тут сорок две зимы прожил! Его каждый камень, каждое дерево знает! А какой-то чужак-балбес его зарезал! — мысли шамана возникали в голове странно: каждое слово как будто бы говорил новый голос. А кроме этого некоторые слова отзывались эхом, причем повторяло эхо не их. Например, слово «балбес» продублировалось как «тот, кто кормит оленей не с той стороны». Очень емкое определение, надо признать. Прямо подарок моему образному мышлению — оно даже на некоторое время перестало пытаться понять: умер я в конце концов или пока нет?

— Я предложил угостить его рыбой. Покойный любил рыбку, я сам видел. А он меня ломать начал. Кто так с гостями себя ведет? — я все ждал, когда в беседу включатся скептик или реалист. Но, видимо, зря. Пришлось отдуваться самому.

— Какой ты гость⁈ Ты священное место испортил! Ты тут огонь разводил! Волка кормил! Еще и спас его, когда я кость чукучана ему поперек глотки загнал! — шамана перекосило еще сильнее. Голоса в голове завывали на все лады, и понимать их становилось все тяжелее. Но ясно было, что этот дед мне не рад. Жив он или нет, и я, кстати, тоже — вот с этим ясности пока не было.

— Зачем кричишь, дедушка? — попробовал я включить позитив. — Проходи, садись, давай чай пить и спокойно говорить?

Но в ответ дед затрясся, взвыл непонятным многоголосьем какую-то фразу, состоящую из одних шипящих и букв «Ы», и снова ударил костью в бубен. Свет погас и пространство схлопнулось. Видимо, тут я умер уже по-настоящему.

Вокруг не было ничего. Где-то очень далеко светили недосягаемые звезды. Но если до этого я всю свою биографию смотрел на них привычно, снизу вверх, то сейчас было непонятно — то ли сверху, то ли вообще с изнанки, если можно так сказать. Ночное небо черное или темно-темно-синее. У ничего вокруг, в котором я оказался, цвета не было. Ни цвета, ни запаха, ни движения, ни времени.

— Ты останешься здесь навсегда, — прозвучали в голове голоса. Я бы вздрогнул, если бы было чем вздрагивать. — Убил медведя, оскорбил говорящего с духами, изуродовал священное место. Прими вечные муки!

Пространство вокруг стало раскрашиваться в разные цвета, в которых преобладали черный и красный. И вдруг его словно разделили на какие-то экраны-шестигранники, как будто я попал в огромный фасеточный глаз насекомого. В каждом из экранов показывали какое-то кино, но во всех случаях — отвратительное.

Вот брат в драке получает нож в печень, медленно складывается и падает набок, а противники забивают его ногами. Я вижу все в мельчайших деталях. Как на кусочке кожи болтается ухо, оторванное ударом ботинка вскользь. Как сквозь разорванную щеку торчит осколок зуба. Как мутнеют зрачки, и глаза расползаются: правый закатывается наверх, левый — как-то диагонально вниз.

Другой шестигранник показывает экран с кадрами компьютерной томографии. Я вижу опухоль, вижу очаги метастаз, и их не сосчитать. Вижу в углу профиль обследования, возраст, имя и фамилию пациента — «Волкова».

Рядом девочка выбегает за мячом на дорогу. Удар, потом свист и шипение шин по асфальту. Крики. Мяч замер на решетке ливневой канализации у серого обшарпанного бордюра. Я знаю этот мяч. Я сам его покупал.

— Тебя нет. Тебя нет, Дима. Значит, того, что ты видишь, тоже нет, — слышу я голос того, кого привык считать внутренним реалистом. И меня тут же взрывает такая злоба, ворвавшаяся на смену растерянности и страху, которую невозможно остановить внутри. Хотя здесь же нет понятий «внутри» и «снаружи», есть только «везде». И я выпускаю жгучую багровую лютую ярость в это «везде».

Голоса воют и визжат на всех языках, во всех тональностях и регистрах. Шестигранники, эти линзы или экраны, из которых состоит все пространство вокруг, разлетаются на куски, оплывают тягучими каплями, осыпаются серо-красной золой. Очень скоро я снова остаюсь один над небом и далекими звездами. А потом открываю глаза у остывшего кострища под серо-зеленой скалой.

— Кто ты такой, Дима? — шаман снова говорил, не разжимая губ. Он откинул капюшон кухлянки, под которым оказалась обычная голова старика: смуглая кожа, прорезанная глубокими морщинами, редкие, совершенно белые волосы, слипшиеся от пота. Я молчал, глядя на него. Правый глаз старика был закрыт бельмом. Левый напоминал волчий, только вместо яркого желтого золота цветом был темно-оранжевый. У живых таких глаз быть не могло.

— Почему не отвечаешь? Почему не боишься смерти? — он говорил ровно, но я чувствовал напряжение и волнение.

— У нас говорят: двум смертям не бывать, а одной не миновать, — наконец ответил я. Голос звучал необычно, как-то одновременно и глухо, и звеняще. Как будто где-то глубоко под землей в толще земной коры от напряжения со звоном лопались километровые гранитные плиты.

— Смерть может быть очень долгой. Умирать можно по-разному. Очень плохо можно умирать, — голос старика снова стал наполняться угрожающим шипением. А я внезапно вспомнил статью на одном из якутских порталов, которая попалась мне на глаза за неделю до вылета.

— А можно и после смерти покоя не знать. Запугаешь потомков, отвадишь соседей, упадет твой арангас на землю, и некому упокоить тебя. Сидишь себе в лесу, с мишкой играешь. Не надоело? — шанс зацепить деда был, хотя и небольшой. В статье было сказано, что через триста лет после первых похорон шамана, его останки все-таки предавались земле. Сперва же тело помещали в арангас — гроб на деревьях. Выдалбливали колоду, внутрь укладывали мертвого, крепко заколачивали и закрепляли на двух или четырех растущих рядом лиственницах, обрубленных на высоте нескольких метров. Деревьям подсекали корни и снимали сверху весь мох, чтобы мертвый столб быстрее засох и стал тверже камня. Отсюда, говорят, и наши «избушки на курьих ножках» пошли — корявые, торчащие из-под земли высохшие коренья и вправду напоминали лапы чудищ.

Оранжевый глаз шамана раскрылся почти до круглого состояния, брови взлетели наверх, собрав и без того морщинистый лоб в гармошку. На черной, покрытой сажей, нижней половине лица появилась щель, в которой были видны еще крепкие зубы. Так, видимо, клюнуло.

— Что ты можешь знать о посмертии, чужак⁈ — даже не выкрикнул, а хрипло взвизгнул он. — Я заберу твою душу! Я надену твое тело и вернусь в мир живых! — деда явно понесло.

— Мог бы забрать — забрал бы. Тело мое тебе не взять без души, а душу ты и на дальних небесах удержать не смог. Убить — это да, это сможешь. Я еще полежу пару дней тут на камнях — и улетит моя душа к моим Богам. А ты опять останешься тут один. Еще лет на триста. — невозмутимость давалась с ощутимым трудом, но откуда-то взялась твердая уверенность в том, что я все делаю правильно. Если пытаться переспорить жреца — то только в таком состоянии. Когда терять нечего, и в своих словах уверен полностью. Как там говорил специалист по фатальному изумлению превосходящих сил противника, Суворов Александр Васильевич, дорогой? «Удивил — значит, победил!». Шаман еще раз открыл рот, чтобы что-то сказать, но, видимо, передумал, и закрыл.

— Если за столько лет красота здешних мест не наскучила — убивай. Или скажи, где найти твой арангас и как правильно провести обряд. — все, больше говорить ничего не надо. Сиди, Дима, смотри задумчиво на бегущую воду в «правом» ручье.

— В тебе сильна кровь предков, нуучча (1). Ты говоришь со мной на равных и не боишься. Тебе есть, что терять, но и это не пугает тебя. Я давно не видел таких, как ты. — Старик опустил плечи и склонил голову.

— Я смогу помочь тебе, шаман? — повернувшись, я посмотрел деду прямо в глаза.

— Да, чужак. Ты — сможешь, — вздохнул он, и все вокруг снова погасло. В третий раз за день умирать было уже не страшно.

* * *

1 Нуучча — неприятель, чужой, страшный человек или злой дух (эвенк.).

Глава 20

Обряд на горе. Дары шамана

Я открыл глаза и увидел перед собой ярко-красный язык в окружении острых белых клыков. Влажный след остался на щеке и виске, их холодило ветерком. Боли не было. Но стоило пошевелиться, пытаясь встать на ноги, как ребра тут же напомнили о себе. Хотя и значительно терпимее.

— Привет, братишка! А ты меня сторожишь тут, чтобы муравьи не сожрали? — спросил у волка, который отшагнул назад, увидев, что я поднимаюсь. Ответа не было. Серый почесал задней лапой под впалым пузом, повернул морду к озеру и то ли тявкнул, то ли деликатно кашлянул. Мне показалось, он имел в виду: «У вас там, видите ли, тонна мяса пропадает на берегу. Не выделите пару фунтиков по-соседски?». Надо же, какой культурный и вежливый волк.

Поднял левую руку с часами — ого, встали. А ведь с утра точно заводил. И сколько времени я летал в космосе с духом шамана — непонятно. Может, час, а может и дня три. Хотя судя по кострищу вряд ли прошло больше суток. Ладно, время мне и солнышко покажет, а раньше пары недель я выбираться к людям все равно не собирался. Днем больше, днем меньше — погоды не сделает. Но только теперь я совершенно точно знал, что при первой же возможности сразу позвоню своим. При воспоминании о картинках на шестиугольных экранах меня передернуло, а волк поднял шерсть на загривке и тихо зарычал, озираясь по сторонам. Как будто почуял напряжение.

Правая рука почти не болела. Но на всякий случай я решил посмотреть, как она там поживает, во мхах. Развязал узлы, распутал бечевку, снял верхнюю половину лангеты — и ошалело замер, изумленно глядя на увиденное. Синяков и отека на запястье не было. От ссадин не осталось даже ожидаемых корочек — только чуть заметные полоски кожи более розоватого оттенка. Дырки от клыков сверху и снизу предплечья затянулись полностью, вместо них были кружки новой, глянцево-гладкой кожи со шрамами-звездочками: снаружи, возле локтя, от середины к краям тянулось пять лучей разной длины, и четыре луча на внутренней поверхности, на ладонь ниже того места на сгибе, откуда кровь берут на анализы. Вот это чудеса метаболизма в лесотундре.

К слову о метаболизме — есть не хотелось. Хотелось жрать, побольше и прямо сейчас. Проходя мимо гирлянды с юколой, срезал одну для волка, раз уж он все равно в гостях. Тем более костей там нет, чистый филей, но еще явно сыроватый. Себе достал муксуна, который еще недавно был малосол, а сегодня уже прямо хорошо просолился. И под котелок воды из «правого» ручья смолотил почти все, что оставалось. Серый переминался с лапы на лапу, теряя деликатность на глазах — и был прав: с тушей медведя точно надо было разобраться сегодня.

Процесс разделки медведя по большому счету мало отличался от разделки свиньи, купленной на рынке. Но чтобы к нему приступить, требовалось снять со зверя шкуру, на что ушла уйма времени и матюков во все стороны: на бурого покойника, на криворукого себя и на постоянно совавшего под нож свой холодный мокрый черный нос волка.

К вечеру в лучах закатного солнца на берегу наблюдалась следующая картина: у самого края воды спал абсолютно счастливый волк, нажравшийся медвежатины почти до шарообразного состояния. К озеру он несколько раз подходил, чтобы попить, причем с каждым разом все медленнее, и наконец просто упал набок и отрубился. При этом лапы, оказавшиеся сверху, не касались земли, а торчали параллельно, как ножки у лежачей табуретки — брюхо мешало. На большом камне лежали когти, девятнадцать штук. Один, на левой задней лапе, оказался отломанным под корень. Рядом располагался череп, без шкуры и прочих ушей выглядевший не так представительно, как на живом медведе, но все равно очень внушительно. Вываривать его мне было не в чем, поэтому я думал опустить в озеро, чтоб рыбки объели. Хотя тут такие водятся, что и утащить могут, пожалуй. Отдельно на ровной каменной площадке выставил в ряд четырнадцать пуль, от неопознанных свинцовых охотничьих самоделок до вполне знакомых медных остроносых. В калибрах я не силен, но предположил, что 7,62. Рядом три наконечника от стрел, кажется бронзовых. Настоящие музейные экспонаты, но пребывание в туше зверя сильно подпортило их товарный вид. В общем, стягивая шкуру и обнаруживая все новые шрамы, которые сильно осложняли и без того непростой процесс, я проникался к медведю каким-то необъяснимым почтением. Столько лет, а таскать в себе такую кучу железа. Сама же бурая шуба, в двух местах пробитая оглоблей при жизни и еще с десятком мелких прорезов, полученных в процессе демонтажа, была пересыпана солью и сложена на ветках лиственницы, рядом с рыбной гирляндой. На ту же веревку подвесил и желчный пузырь, который не иначе как чудом удалось вовремя заметить и достать целым. Если все это не сгниет до возвращения — наверняка умельцы из Белой Горы что-то придумают. Будет у Самвела новый коврик.

Прямо на берегу горел костер, в котором на плоском камне шипели полоски мяса. После всех страшилок на инструктаже лакомиться шашлыком или стейками как-то не хотелось. Суровый дядя говорил, что медвежатину надо сутки вымачивать в проточной воде, а потом варить часов шесть, а лучше восемь. Но я в этом путешествии только и делал, что нарушал правила и находил неприятности, поэтому решил просто получше прожарить. За медитативным переворачиванием мяса и подбрасыванием в огонь веток думал о шамане. Версий было много, и одна другой загадочнее. Вплоть до того, что ветром мне прямо в чай надуло какой-нибудь местной пыльцы или грибных спор. Это хоть как-то объясняло бы полеты в космос. Я, кажется, у Роллинса в «Амазонии» что-то похожее читал. Тем более, что никаких других проявлений старика с лицом в саже в течение дня не было. Правда, не было и уверенности в том, что день прошел всего один. Словом, вопросов опять накопилось с запасом. Поэтому я решил последовать народной мудрости — «Если не знаешь, что делать, надо поесть и выспаться». Посмотрел на спящего волка и решил не будить. Хорошо ему — уже сытый и спит, и ни вопросов, ни сомнений.

Пока мыл руки и нож — насобирал на дне у берега пару горстей круглых камешков. Засыпал в нижний паз, по которому двигалась дверь. И вправду стала значительно проще открываться! А так, без руки и со сломанными ребрами, пожалуй, не попал бы в дом, пришлось бы на пороге спать, или под деревом. Потому что на «балкон» по веревке я бы тоже не залез.

Что там треснуло вчера в очаге — так и не понял. Снаружи он был целый, каждый камень на своем месте, а глина полностью высохла. Ну, то есть где-то внутри она наверняка еще могла оставаться сыроватой, но снаружи — почти полный порядок. Я запалил еще несколько веточек, больше для света, чем для тепла. Ну и чтобы камни не остывали резко, а глина сохла и дальше. Придирчиво осмотрел свой наряд гусеницы-маньяка: на мне по-прежнему был намотан спальник, перетянутый веревкой, и разделка медвежьей туши на пользу ему не пошла. Видок был тот еще, откровенно говоря. Но снимать пока не стал. Накидал на нары мха посуше, накрыл сверху курткой и осторожно лег. Несмотря на опасения, держалось все: и нары, и мох, и ребра. Ну и замечательно.

Сон навалился внезапно: вроде только что вслушивался в потрескивание веток в камельке, и тут раз — и оказался на вершине горы. Прямо передо мной было озеро. На его берегу, там, где то ли втекала, то ли вытекала укрытая смыкающимися наверху деревьями речка, торчали три столба, между которыми криво стоял гроб. Почти вертикально и на торце, а не как полагается. Рядом сидел шаман. Подойдя ближе, судя по рисункам, вырезанным на крепкой еще, хотя и дочерна потемневшей крышке, стало понятно — домовина была еще и вверх ногами. Одна из лиственниц-опор подломилась когда-то, и вся конструкция съехала вниз. Я посмотрел на старика с сочувствием и приветственно кивнул. Он склонил голову в ответ. Умеют местные слова экономить, уважаю. Будь на его месте армянин или итальянец — меня давно продуло бы от их экспрессивной жестикуляции, а в голове звенело бы от болтовни.

— Ваш царь прислал людей. Давно это было. Велел платить ясак. Тыгын Дархан собрал саха. Крови было много, — дед говорил медленно, тяжело. Полуприкрытый оранжевый глаз смотрел на озеро, но вряд ли видел его. Перед ним явно повторялись сейчас битвы прошлого. — Мы ушли с Елюенэ-реки. Долго кочевали. Тут стали жить.

Я и не думал мешать старику. Кто знает, когда он последний раз разговаривал? Про какого царя речь, и кто такой Дархан я тоже не знал.

— Отец говорил мне: «Смерть не страшна, Откурай. Страшна жизнь в неволе.» — продолжал шаман неторопливо, а я насторожился. Во-первых, потому что помнил эту фразу из детства, только Откурая там никакого не было. А во-вторых, потому что если это его настоящее, истинное имя — то дед либо мне безоговорочно доверяет, либо собрался убивать.

— Я потом только понял — надо было с братьями оставаться. А мы сбежали. Два года сюда шли. Тут и умер. — он поднял голову и посмотрел на собственный гроб, — Через сто лет пришли внуки, все честь по чести сделали. Новый арангас сладили, лучше, чем был. Еще через сто — тоже, вон какой красивый, крепкий. А потом не пришел никто. Разозлился я тогда. Много бед в округе сделал, — и он замолчал.

А я, пытаясь хоть как-то удержать нить повествования и притянуть ее к сегодняшним дням, усиленно думал. Елюенэ-река — это Лена. На ней Якутск стоит, я там недавно на пляже был с Васей-Молчуном. В сороковых годах семнадцатого века были какие-то битвы за суверенитет, или против того, что «волки лишку откусили» того самого ясака — про это я читал в холле якутского отеля, там, где стояла стойка с приглашениями на культурную программу: музеи, театры, кино, казино и сауны. Сто лет добавляем — восемнадцатый век. Триста добавляем — двадцатый, сороковые годы.

— Не спрашивал у родных, почему не пришли? — впервые подал голос я.

— Тогда — нет. Очень злой был. Никого слушать не хотел. Потом только духи сказали, что большая война была, парни со стойбища ушли помогать русским старшим братьям. И не вернулся никто. Один жив остался из всех, без ног приехал в Якутск тогда. Как время пришло — все просил детей приехать, обещал место показать. Но не поехал никто. И здесь те, кто остался, даже когда выросли — не приходили. Сильно испугались тогда. — Я не специалист в мимике и эмоциональных проявлениях саха, но мне казалось, что старик крепко сожалеет об этом.

— Сейчас тут в улусе два десятка родни. А в Якутске пятеро. Было больше, но тридцать лет назад ушли многие. Стрельба, водка, дурман-зелье. А все меня ругали. — казалось, голос шамана сейчас задрожит, а сам он разрыдается. Я подошел ближе, опустился перед ним на корточки и обхватил своими ладонями его плотно сжатые смуглые жилистые кулаки. Он поднял голову и по выражению оранжевого глаза я понял, что был прав. Только рыдать шаман не может. Потому что почти четыре сотни лет как мертвый.

— В Якутске семья: муж, жена и дети, два сына и дочка. Муж — моего рода. Раньше воином был, потом разбойником. А как дети появились — ум появился, оставил друзей и сейчас возит чужих людей на железных нартах. Духи говорят — ты видел его недавно, говорил с ним. Он тебе добра желал. Василий его имя.

Я замер. И кивнул молча. Железные нарты — это, видимо, такси. А больше ни с какими Василиями я не разговаривал.

— Завтра приходи, когда солнце высоко будет. Над твоим буор балаган* поднимись на скалу и на восход солнца иди. Топор возьми. Столбы срубишь, костер сложишь, как сгорит — слова скажешь. Что останется — в воду опусти. Только не в озеро, а туда, видишь, где ручей вытекает? Вот в него. Он в Индигиир впадает, а она в большой байял бежит. Так пусть будет.

Дед кивнул своим словам и поднялся на ноги. А я проснулся.

Солнце едва вышло из-за скалы и до полудня явно еще было достаточно времени. Я успел сварить медвежьи когти и оставил их остывать. Перебрал сеть, но ставить не было никакого желания. Помыл как смог камни, на которых вчера свежевал бурого рецидивиста. Ну а кто он еще, с таким количеством пуль в организме? Собрал нож, топор, веревку — вот уже и пора вроде бы. О том, что шаман приснился, а весь разговор был просто плодом воображения, пыльцы или грибов, почему-то не думал.

На «балкон» влез почти без проблем, рука двигалась как всегда, и ребра почти не ныли. Прошел до первого поворота, где впервые увидел медведя. В бурлящем ручье плескалась рыба. Больше ей никто не угрожал. Через полчаса карабкания в гору по становившемуся все у́же и у́же карнизу забрался-таки на самый верх. Это была довольно большая ровная площадка со впадиной посередине, в которой лежало совершенно круглое озеро. Я такой формы нигде раньше не видел, ни по телевизору, ни в атласе. С дальней от меня стороны слышалось журчание ручья. Видимо, того, что впадал в Индигирку. Рядом с ним стоял гроб на трех ногах.

Я подошел и поклонился. Квест «сожги ритуальный этнографический памятник деревянного зодчества XVII века» мне выпадал впервые, поэтому как надо было поступать правильно, я представления не имел, и спросить было не у кого — я один тут был на горе посреди лесотундры. Но очень не хотелось бы, чтобы дух шамана приходил ко мне потом во снах, садился и тянул сдавленным голосом через оттопыренную нижнюю губу что-то вроде: «да, ты спалил мой любимый гроб, потому что я тебя сам об этом попросил. Но ты сделал это без уважения!».

Сдвинув колоду, состоявшую из двух половин толстого ствола, сбитых между собой железными скобами, я начал со столбов. И порадовался, что цепную пилу с ручками тоже не забыл — кромсать вековые деревья топором я бы утомился. Их и пилить-то было тяжело. В результате получилось основание для костра вроде нодьи. И приличный запас колотых дров. Я установил гроб между двумя длинными бревнами, на которых предварительно нарубил насечек чтоб схватились получше. Сами же бревна лежали на удачно нашедшихся на берегу неподалеку относительно ровных камнях — чтобы тяга была лучше. Сверху и с торцов заложил дровами, посыпал опилками и запалил с четырех углов, благо, щепок оставалось достаточно.

Поднялся ветер. Не шквал-ураган, но вполне сильный и какой-то непривычно равномерный, как будто в трубе. Пламя разгоралось, но вдруг вспыхнуло так, словно всю конструкцию облили бензином. Я сделал шаг назад и проговорил:

— Уважаемый Откурай! С какими словами нужно тебя проводить?

Костер гудел. Дым поднимался высоко к небу, что было совершенно непонятно при таком-то ветре. Но, видимо, мистике и физике обеим места не хватало — должна была остаться кто-то одна. Поэтому то, что два куба дров, пусть даже сухих, превращались в золу с такой пугающей скоростью, тоже странно было бы пытаться объяснить рационально.

— Прощай, Откурай! Никто не держит зла или обиды на тебя — не держи и ты. Легкого пути по небесам и звездам, которые ждут тебя. Мир по дороге! — и поклонился еще раз, до самой земли. Когда разогнулся — успокаивающийся ветер сдувал последний пепел. Осталось с десяток скоб, что удерживали колоду, что-то оплавленное, похожее на пряжку от ремня, и тонкое, источенное ржавчиной и огнем, лезвие ножа. Пока все остывало, я нарезал на берегу немного тростника и сложил в подобие циновки. Погрузил сверху оставшееся от шамана, прямо тщательно смел все с камней. Среди пепла обнаружилось несколько зубов. Отнес на вытянутых руках к ручью, где было пошире и можно было подойти, и опустил на воду.

Вечером, сидя у очага в избушке, я наконец-то не думал ни о чем. Неожиданный покой и умиротворение охватили настолько, что отключили разум вовсе. Спустившись с горы, я разобрал давно остывшие медвежьи когти. Где-то читал, что если на них оставить кожу или мясо — непременно будут вонять тухлятиной, вот все и вычистил. Развернул проветриться шкуру. Соли все равно больше не было, поэтому решил просто чуть подвялить на солнце. Нарезал медвежатины и угостил серого, который приходил каждый день. Попили с ним чаю. Ну, то есть я чаю, а он из ручья. И тоже предпочел «правый». И вот, проводив гостя, я спустился в домик, задвинул дверь, разжег огонь — и мозг отключился.

Я снова стоял на горе, шаман снова сидел на камне у берега. Только арангаса не было. Почему же старик остался?

— Уважаемый Откурай, почему ты здесь? — он-то наверняка должен знать.

— Плохо уходить, не отдарив за добро, Дима. Люди помнят, что зло надо наказывать другим злом. Поэтому его становится больше. А дарить добро в ответ на добро забывают, — медленно говорил шаман, не сводя с меня оранжевого глаза.

— Мудрая мысль. Только мне не нужно подарков. Ты оставил мне жизнь, я освободил тебя — как раз добро за добро и получается? — спросил я.

— Не так. Если я не сделал зла, не убив тебя, то это не значит, что я сделал добро, — продолжал философствовать дед, — То, что ты ничего не просишь — хорошо. Делать что-то только для того, чтобы получить дар — хитро. Хитро — не всегда честно. Ты честный. В тебе говорит старая кровь. Ты сильный. Придумать дар для тебя — сложное испытание, — голос старика стал торжественным. — Мои внуки придут к тебе в поселке и отдадут эту землю. Я наказал им сделать так, они послушаются меня.

— Зачем мне земля твоего рода? Мой дом далеко отсюда, следить за стадами оттуда будет тяжело, а продать такой дар — значит, оскорбить тебя, — я растерялся не на шутку.

— Ты придумаешь, как поступить, — хитро усмехнулся шаман, — и со стадами, и с богатствами своей земли. Помнишь ручей, по которому уплыла последняя память обо мне? — я кивнул, подтверждая что помню, — встанешь спиной к озеру, пойдешь по левому берегу. Возле медведь-камня повернешь на полночь и пройдешь до высокой красной скалы. На ней второй дар. Тоже придумаешь, что с ним сделать. А когда вернешься с красной скалы, пройди дальше по склону над своим балаганом. Там, где тропа осыпается, есть лаз. Туда тоже загляни. Благодарю тебя, Дима. Ты все сделал хорошо, и многое еще сделаешь. Легко уходить, зная, что честь и кровь живы. Мир тебе!

Я открыл глаза. Очаг давно прогорел, и, судя по звукам, снаружи начиналось новое утро. Слова старого Откурая запомнились твердо. Интересно, что решил подарить мне дух старого шамана, умершего почти четыре сотни лет назад? Алмазное месторождение? Кладбище мамонтов? Обломки космического корабля, которому поклонялись его предки тысячелетиями?

* * *

буор балаҕан (якут.) — летняя юрта, обмазанная снаружи белой глиной.

Глава 21

Золотой самолет. Пещера Откурая

Я шел вдоль безымянного ручья, который тек вниз по безымянной горе из безымянного озера, и напевал себе под нос на мотив Потерянного рая: «Откурая до края память в огне сгорает, и в нем исчезают все надежды и мечты». В моем случае все было наоборот. Надежд и мечт старый шаман вчера надарил с лихвой.

Что он имел в виду под «эту землю»? И отдельно — под «отдадут»? В его годы, может, достаточно было показать грамотку или вещицу какую-нибудь — и все, владей на здоровье. Хотя и тогда уже были ревизские сказки и прочие описи-протоколы, наверное. Но в любом случае, сейчас подтвердить право на землю сложнее, чем четыреста лет назад.

И что могло ждать на красной скале? Незаметно для себя я начал напевать «Икара»: «Кто дал ему крылья? Кто ждал на скале?». С «кто дал» — вопросов нет, а вот кто ждет — загадка. В прошлый раз, вон, медведь пришел — не знаю теперь, куда мясо девать. Что дальше? Криптиды-гоминиды? Да легко. Месяца не прошло с той памятной эсэмэски, а я практически перестал чему-либо удивляться. Охреневаю только, с завидной регулярностью.

Вот, кстати, еще один отличный повод. После очередной петли ручья, из густых зарослей можжевельника я вышел прямо в спину медведю! Нож на поясе и палка-посох в руке — а в трех шагах впереди точно такая же замшелая горбатая спина, как у того, которого моему серому соседу точно хватит до зимы. В гробу я видал такие «Встречи в тайге» и «Записки натуралиста». Сам не заметил, как нож оказался в правой руке. Зато успел назвать себя кретином за то, что фальшфейер снова забыл. Зверь сидел не шевелясь, как каменный. Стоп. Он и был каменным! Дед же предупреждал, что возле медведь-камня повернуть на полночь, то есть на север. Ладно, тем более в ту сторону вон еще какой-то ручеек течет. Ну, то есть он по местным меркам ручеек, если с километровой Индигиркой и трехсотметровой возле устья Уяндиной сравнивать. Вдоль него я прошел километра два, наверное. Никак не пойму, как тут расстояния меряют, кроме как по визуальным ориентирам и времени, типа «полчаса на север от старой березы». И тут чуть правее показалась очередная скала в тянущемся горном хребте, том самом, с которого я спускался вдоль ручья. И эта скала была красноватого оттенка. На фоне общего зелено-серо-голубого океана смотрелось очень приметно. На высоте этажа примерно четвертого что-то поблескивало. Что именно — знал, наверное, только шаман да сама красная скала. «Тут кроется какая-то та-а-айна!» — протянул внутренний реалист тонким голосом Буратино из старого мультика. Вот уж от него-то точно не ожидал такого. И я прибавил шагу.

Здесь не было удобных карнизов или «балконов», но был приятный уклон и хватало трещин и выступов, за которые было удобно хвататься. Полз я не торопясь, падать не хотелось совершенно. Даже насвистывать «Песню о друге» Высоцкого начал. Пока не добрался до площадки, на которой лежали мятые и рваные куски алюминия. Или какого-то другого светлого металла, но на ум пришел именно этот. Свист оборвался на вдохе, потому что втянув побольше воздуха я стал карабкаться вверх с опасной скоростью. «Что бы тут ни лежало — оно еще полежит сколько угодно, а ты летать умеешь только вниз! Да не спеши ты так!» — надрывался внутренний реалист, но слушать его было некому — меня охватил азарт. А тут и вправду крылась тайна, да еще какая.

Подтянувшись на очередную площадку, которая была здесь довольно приличных размеров, я едва не сорвался тут же обратно. Потому что перед глазами стоял самолет. Ну, это совершенно точно было когда-то самолетом. Рядом со мной как раз находилась хвостовая часть. Середина корпуса тянулась вперед к скале. А кабины не было. На ее месте была неприятного вида рваная гармошка из сплющенного и перекореженного металла. Я стал медленно огибать корпус слева. Краски почти нигде не осталось, но на вертикальной поверхности хвоста (киль, вроде, это называется) можно было разглядеть буквы: «Douglas A-20G».

«Удивиться». «Поразиться». «Ух ты», в конце концов — да мало ли как еще можно выразить крайнюю степень изумления? Но внутренние реалист и скептик хором громко призвали фалломорфировать. Подолгу вытягивая каждую из трех гласных в этом слове.

В самолетах я разбирался хуже, чем в машинах. Про машины знал, что масло и бензин наливаются в разные места, и с соляркой их мешать нельзя, и что автомобиль — хитрая и капризная хреновина, в которой чем больше электроники — тем дороже ремонт. Про воздушные суда — только то, что вроде как физика разрешает такой куче металла держаться в воздухе и не падать, если куча движется в нужном направлении с нужной скоростью. Судя по развалинам передо мной — то ли с направлением не угадали, то ли со скоростью. Ну, или оба раза не угадали.

Смятая почти до крыльев передняя часть сомнений в этом не оставляла. Обломки лопастей винтов, гнутые, мятые и царапанные, лежали на камнях внизу. Эти продолговатые штуки, в которых под крыльями крепятся двигатели, были сдвинуты: одна назад, вторая в сторону, внешнюю от фюзеляжа. Наверное, по характеру таких повреждений можно было подробно рассказать, на какой скорости и под каким углом произошел удар в скалу. Я не мог. Да мне и неинтересно было — и так вопросов хватало. Попробовал покачать за обломок крыла — стоит, как влитой. Ну надо думать, тут, наверное, тонн десять железа. И раз оно не качается — в него можно залезть. Сдается мне, вон те остатки стеклянного колпака в передней части как раз подойдут на роль ворот. Там даже какие-то петли сохранились, только открывать было нечего.

По левому обломанному крылу, что упиралось рваным краем в площадку, поднялся к корпусу. Начал было принюхиваться на предмет разлитого керосина, но опомнился — все, что могло гореть, наверняка сгорело, причем давно. Цвет металла на фюзеляже, крыле и обшивке двигателя был неравномерный, и я предположил, что пожар все-таки был: на хвосте и брюхе сзади оттенок был другой, и часть клепок казалась оплавленной. Осторожно опустился на корточки, а затем лег на железную крышу сверху, осматривая внутренности. И первым, за что зацепился глаз, был ссохшийся унт. Кожа носка потрескалась, от мехового голенища осталось немного, но это был именно он. И из него чуть выглядывали две белых как мел берцовых кости.

Я продолжал лежать и смотреть на чью-то оторванную ногу. Мыслей, кроме «ну, удружил, шаман!» и «опять хоронить придется» пока не появлялось. Только чуть позже прорезалось рациональное: «непонятные предметы руками не трогать. Да вообще ничего пальцами не касаться!». И это было логично. Самолет, видимо, военный. Я прозорливо догадался об этом, глядя на два пулемета, торчащих стволами в сторону хвоста из люка сразу за местом, где сходились крылья. Наверное, там еще должен был быть бронированный колпак, но чего не было — того не было. Может, при ударе отлетел куда-нибудь, а может и не предусматривался конструкцией. Но и двух пулеметов было достаточно, чтобы понять — это не похоже на воздушное судно сугубо гражданской авиации. Американский военный самолет торчит в горе на русской земле. Что надо делать? Внутренний скептик мгновенно отозвался голосом обокраденного Шпака: «Позвоните в милицию!». Я снова не внял. Тут ни телефона, ни милиции, за что ни хватишься — ничего нет. Еще варианты действий? Вряд ли Откурай решил мне подгадить напоследок. При первой встрече, конечно, обзывался чужаком-балбесом, но расставались-то мы уж точно без обид. Значит, дело не в шамане, и опять единственный кто тут может мне навредить — я сам. И от этого стало как-то не по себе. Кажется, до сих пор я умудрялся не упустить ни единого случая самому себе испортить жизнь. Правда, обломки военного самолета в мои беспокойные руки попались впервые.

«Да пошел ты к чертовой матери, разгребайся сам как знаешь!» — вот, пожалуй, дословно все, что я сказал бы, доведись мне быть своим ангелом-хранителем. Но перчатки из кармана достал и надел.

Осторожно зацепившись за край, я свесил ноги вниз, спустился ниже и уперся ступнями в пол. Да, в полный рост тут не побегаешь. Слева и справа стенки уставлены какими-то стеллажами, забитыми ящиками, техническим инвентарем, полуистлевшим брезентом и прочим барахлом. Видимо, при ударе сюда слетелся груз со всего самолета. Проход к хвосту — от силы полметра шириной, и тот весь завален. Мне только если боком протискиваться. Они лилипутов что ли в летчики набирали? Под ногами лежало столько всего, что про унт я едва не забыл: обломок штурвала, какие-то пряжки и крепления, скукоженные обрывки ремней. Так, надо пройти по салону и осмотреться от начала до конца. Сделав шаг, я зацепился плечом за какие-то тряпки, потянул — и на меня со стеллажа съехала мумия. Как я не заорал дурниной, увидев прямо перед собой безглазый череп в ссохшемся темно-коричневом шлемофоне с черными наушниками — представления не имею. На мумии был овчинный комбинезон, странные перчатки с огромными раструбами, и второй унт. «Так, первый пазл собран» — цинично сообщил внутренний реалист. Вообще-то он не такой, просто сегодня перенервничал.

Я осторожно отцепил комбинезон и шлем от полок. Одежда была нанизана в нескольких местах на какие-то штыри, торчащие из обшивки. Видимо, на них до катастрофы что-то крепилось. А потом навсегда закрепился пилот. Шлемофон зацепился шнуром, а точнее — странным черным штекером, которым тот шнур заканчивался. Отцепив, я едва поймал голову летчика — видимо, она только на этом проводе и держалась. Внутри комбинезона при движении перемещались с шуршанием и негромким тюканьем друг о друга кости. Непередаваемый звук.

Пройдя чуть дальше по проходу я заметил длинный деревянный ящик, в котором из целой фурнитуры оставались, наверное, только уголки и замки. Гвоздики или болтики, или чем там оно крепилось, проржавели в прах. Я чуть сдвинул доску — и замер. Потому что в железяке, что смотрела на меня, узнал пулемет. Третий за сегодня — не перебор ли? А на доске было то ли глубоко нацарапано, то ли небрежно вырезано: «M2.50». Очень осторожно положил ее обратно на место. Ствол и остальные детали, что попались на глаза в полумраке, были покрыты толстым слоем жира или смазки. Хорошо я про перчатки вспомнил еще снаружи, вовремя.

Мимо той спарки, которую видел «с улицы», еле протиснулся. В хвосте больше ничего интересного, кажется, не лежало — просто места не было. Развернулся обратно и слева на дверном проеме или простенке, или переборке — короче, на том, что разделяло пространство со стеллажами и место пулеметчика — увидел вторую мумию. Одета так же, только под срезом шлема еще очки летные, сквозь которые на меня внимательно смотрел череп. Больше мертвецов на борту не нашлось. Осторожно срезав стропы, на которых висел второй, я понес его через ряды полок. И снова зацепился за какой-то мешок, который съехал в проход, грохнув так, что весь самолет вздрогнул. Странно, небольшой мешок, а рухнул, как сейф?

Уложив стрелка рядом с пилотом, вернулся и заглянул в мешок, чуть распустив горловину, которая сама расползалась под пальцами. Дно тоже лопнуло при ударе о пол. Мешок оказался наполнен какими-то кожаными задубевшими от времени то ли кошельками, то ли кисетами. Я взял в руки один из них. Тяжелый какой! Ножом раскрошил засохший шнурок, растянул края, заглянул внутрь — и отвел взгляд. Сглотнул. Поморгал и покрутил головой. Заглянул снова. Содержимое кисета не исчезло и не поменялось. Тусклое, темно-желтое. Крупинки, чешуйки, песчинки, зернышки и кусочки побольше, размером с половину ногтя на мизинце максимум. Отстраненно, механически покачал ладонью снизу вверх, пробуя вес. Килограмма полтора. Кисетов тут, наверное, больше десятка. Ясно, почему мешок так бумкнул — как гирю-пудовку на железный пол сбросили. Ведь он же на самом краю стоял. Пока в ту сторону шел — мешок перед глазами был, а обратно — за спиной, а я все внимание на стрелке сконцентрировал, чтоб из комбинезона его не рассыпать. Осторожно, словно хрустальный фужер, поставил этот заскорузлый мешочек на пол и решил выйти на воздух. Обилие вопросов привело к тому, что они тупо застряли и не могли выбраться. А разобраться явно стоило, обстоятельно и по порядку, как я люблю. Пробираясь мимо полок, начинал ощущать нехватку кислорода — видимо, мозг начал так быстро его потреблять, что легкие восполнять не успевали. Или я на нервной почве дышать забывал.

Совершенно мимодумно подцепил замок одного, крайнего из кучи одинаковых, ящика стандартно-скучной военной раскраски. Замок отвалился, вслед за ним наклонилась передняя стенка, за не лежали стопками какие-то предметы, которые я сперва, глядя на торцы, принял за мятые сигаретные пачки. Приподнимая верхнюю крышку ящика, случайно уронил переднюю стенку, прямо на ногу. Но боли не почувствовал. Потому что в это время рассеянно читал надписи на предметах, оказавшихся внутри: ЗлА-1П. 99.99. Аффинажзолото. Москва. СССР. 1939. вес 12352.0. Это были не сигареты.

Дышать я начал только затушив и убрав аккуратно в карман третий окурок. Чувствуя себя при этом, как грудной ребенок, который хочет есть, пить, пи́сать, на ручки, и все одновременно. Конь и трепетная лань, впряженные с двух сторон в торчащий из горы самолет. Сложные, в общем, ощущения. Очень хотелось немедленно запустить любую когнитивную функцию, но было некому. Внутренний скептик рыдал, протяжно и взахлеб, судорожно подергивая плечами, и его можно было понять. Дикие деньги, серые кардиналы, финансовая свобода, воры, убийцы — ладно, с этим худо-бедно можно было примириться. Но зарезанный медведь! Дух шамана, которому полтыщи лет! И — вишенкой на торте ирреальности происходящего — самолет золота! Не сундук! Не ящик! Са-мо-лет!!! Нет, его истерика была мне понятна и даже близка. Или я — ей. Не суть. В общем, скептика вычеркнули. Номинально оставался реалист. Но он занят был. Он сперва в салоне самолета между полок бродил, пуская слюну на ящики, пересчитывая, сбиваясь и снова начиная пересчитывать с начала. Как только слюны хватило? А досчитав — раскрылся в танце, выдавая невообразимую смесь ирландской джиги, кадрили и «цыганочки». С выходом. В общем, опять все самому, все самому.

Для начала, надо было прикинуть к носу, что мы поимели с этого гуся — Дугласа, помимо лишних вопросов. И откуда он вообще взялся. Логика и Капитан Очевидность на этот вопрос отвечали легко: из Америки. Дальше было сложнее, конечно, но в общих чертах получалось, что самолет, который вез менять советское золото на импортное оружие, технику и прочий лярд-комбижир, промазал мимо Аляски, зато попал в красную скалу. Как так вышло — значения не имело. Второй вопрос — по поводу груза. Пытаясь по памяти восстановить количество увиденных ящиков, я сбился на десятом. Идти пересчитывать не захотел. Во-первых, точная цифра вряд ли на что-то повлияла бы, а во-вторых реалист продолжал плясать, откалывая зажигательные коленца. В пару к нему не хотелось. Допустим, ящиков пятнадцать. Ну, например. В том, что я вскрыл, лежало двенадцать слитков. На время забудем высшее гуманитарское образование, перемножим — и получим сто восемьдесят кусков золота. И если каждый из них, тоже например, будет весить двенадцать килограммов, то весу в грузе — две тонны сто шестьдесят кило. Не считая мешка с самородками и тары.

Внутренний скептик заголосил, как баба-плакальщица, тонко, с подвываниями. И ни одного цензурного слова, что характерно. Реалист оборвал танец и замер в стойке Фредди Меркьюри. Я глубоко вздохнул.

Так. Чтобы достичь цели, надо понять, каким маршрутом к ней идти, и какие ресурсы понадобятся на пути. Бывает, что в процессе инвентаризации ресурсов цель признается недостижимой. Продолжаем прикидывать. Цель — хомячья, утащить отсюда все добро. Из ресурсов — меньше недели времени и немного здоровья. Достал из внутреннего кармана «горки» листок с картой, полученный от Самвела, кажется, в прошлой жизни. Начал было считать — и распереживался, что нет того прибора с колесиком, мечты туриста-походника, который точно помогал рассчитать даже самый извилистый маршрут. Как его? Блидометр? Шмаромер? Не то. А! Курвиметр! Вот его-то и не было как раз. Поднял хвоинку лиственницы, невесть как поднятую сюда ветром, и начал считать ей. До бурого балагана, как окрестил мою избушку шаман, отсюда шесть километров. Из них по горам — четыре с половиной. Предположим, я смогу переть на горбу полцентнера за раз. Сюда я шел часа два. Отсюда буду идти, ну, положим, три. Итого дорога пять часов. Это значит, что без сна и еды я перетащу все к себе в избушку всего-то за девять дней! Если считать по три ходки туда-обратно в день — выходит две недели.

А самолетик тут лежал лет восемьдесят — и пусть дальше лежит! Нет, я полностью согласен с незабвенным Сергеем Олеговичем из «Национальной охоты» — бросать мясо глупо. Но если посмотреть на ситуацию под другим углом? Под юридическим? И я даже обернулся в поисках правоведа. Но посреди тундры их был дефицит. Всегда в принципе, и конкретно сейчас тоже. Почти на самой верхушке лиственницы глядя на меня сидел рябчик, но на бакалавра юриспруденции он никак не тянул. Опять придется самому.

Так, представим гипотетически, что всю эту роскошь я прибрал. Чтобы привезти ее в поселок нужен корабль. Самвелова казанка не захватит. Частями возить — палиться лишний раз. Тут я прикинул, сколько может стоить слиток, при цене за грамм, допустим, в пять тысяч. Получилось шестьдесят миллионов. Я два раза проверял расчет. Не удержался и перемножил на все количество. Выходило почти одиннадцать миллиардов. Рябчик улетел, а я посмотрел ему вслед очень подозрительно. Нет, избежать особо крупного размера не получится никак. А тут еще так удачно пулеметы эти — просто мечта полицейского… Так что золото будет лежать тут, пока я не придумаю, как его правильно пристроить. С собой захвачу только мешок с кисетами, и то не весь, наверное. Да, это решение было трудным. Особенно по отношению к тем двоим — один плачет, второй пляшет.

Но сперва надо было экипаж похоронить. На стеллажах внизу нашел два рулона брезента. Снаружи совсем труха, но внутри удалось выкроить пару крепких квадратов. На них сложил и вынес останки с борта на солнце. Документов не было ни у одного. Из находок, способных хоть что-то прояснить — у одного трофейная бритва, на ручке нацарапано Смирнов, у другого из перчатки-краги выпал фрагмент фотографии. На ней была темноволосая девушка с грудным ребенком на руках. На обороте еле заметная надпись «аше», причем мест, где полагалось находиться началу и концу, не было. Так что Сашенька, Машенька, Наташенька — не понять. Оба брезентовых квадрата сложил углами вверх, обвязал покрепче и повесил на шею вроде хомута. Спустился со стены — это оказалось сложнее и дольше, чем подниматься. Прошелся вдоль речки, и на одной из очередных петель подобрал красивое место на берегу — солнце по утрам ложилось на пригорок, под которым на повороте журчала-переливалась вода. Тут выкопал ямы, сложил останки, заровнял землей, положив сверху по плоскому камню со звездами, нарисованными химическим карандашом, найденным в одном из планшетов. Ни документов, ни карт не было и там. Разровнял землю, вернул на место мох.

— Простите, мужики, если что не так. Кресты вам, вроде, не ко времени, а фанерных звезд я тут не найду. Земля вам пухом. И мир по дороге. — поклонился обоим и ушел. У поворота речки обернулся — и места смог разглядеть только потому, что знал ориентиры: дерево и камень.

Вскарабкался снова на площадку, последний аэродром Дугласа. Осмотрелся внимательно, но никаких следов человека, то есть своих собственных, не нашел. Забрался в салон, отметив, что пыль и пыльца стерты подошвами и пузом там, где я ложился. Но решил, что после первого дождя следы пропадут. Внутри тоже сложно было понять, кто и когда тут побывал. Переложил кисеты в рюкзак, обернув каждый в лоскуты брезента. Еще не хватало, чтобы что-то высыпалось. И отправился в обратный путь, стараясь не наступать на старые утренние следы, где мох уже начал было распрямляться.

Дойдя до практически родного можжевельника по почти любимому «балкону», снял рюкзак и сел передохнуть, свесив ноги. На камне, который я уже привычно называл про себя «волчьим столиком», сидел серый и поглядывал то на озеро, то на меня. Ветер снова дул мне в спину, наверное, донесло и вниз, учуял. Плотва лежала на месте, сеть чуть колыхалась на ветках дерева рядом. Суровая романтика Севера как она есть. Добытчик возвращается к балагану, найдя самолет, два трупа и одиннадцать миллиардов в золотых слитках, на берегу его ждет волк, чтобы поесть медведя. Канадские лесорубы и уренгойские вахтовики утирают скупые слезы умиления.

Рюкзак спустил вниз на веревке. А сам глубоко вздохнул, изо всех сил стараясь поминать старого Откурая только добрыми словами, и пошел дальше, к тому месту, где «балкон» прерывался обрывом. Становясь все уже и уже, тропа в конце концов закончилась. Начинало вечереть, и я решил, что больше получаса на поиски тратить точно не буду. И так денек насыщенный выдался. Как мог выглядеть лаз, обещанный шаманом? Дощатая дверка в нору в стиле старика Беггинса? Вращающийся камень, как в старых сказках? Или щель-шкуродер, куда только щуплым саха и пролезть? Оказалось, все вовсе не так.

Ощупав пальцами всю поверхность скалы от обрыва, до той высоты, куда хватало рук, не нашел ничего, ни щелей, ни норы. Монолит, глыба. Но почти отчаявшись и собравшись было спускаться на вечерние посиделки, махнул левой рукой — и она прошла мимо камня, да так, что я чуть не потерял равновесие. Тут оказалось что-то похожее на ту нишу, к которой я приладил балаган внизу. Скала прямо передо мной и та ее часть, что была отдалена, имели абсолютно одинаковую окраску и узор, и отличить их друг от друга я не мог даже глядя в упор. Присев и поводив рукой в нише, нашлось и продолжение тропинки — уступ шириной полметра, наверное, померить дальше мне пальцев не хватало. Прижавшись к стене, я осторожно перешагнул на уступ, который глаза по-прежнему отказывались замечать — вот это я понимаю, защитная окраска! Длиной площадка была не больше пары метров и вряд ли шире метра, не разгуляться. И в углу, том самом, куда с обрыва не доставали пальцы, нашелся долгожданный лаз. Своды арки сходились под острым углом, вершина была высотой мне по грудь. Я опустился на четвереньки и направился внутрь, держа в вытянутой руке фонарь.

Сзади завыл волк. Но в голосе не было тоски или угрозы: мне показалось, он азартно подбадривал меня, словно футбольный болельщик — игрока любимой команды, вышедшего один на один с вратарем в решающем матче.

Глава 22

На всю жизнь хватит не только мистики

Лаз уходил вниз с легким уклоном. Неровные камни стен и свода чуть поблескивали в луче фонаря. Было сухо и чисто, в лицо тянуло легким ветерком. Интересно, если тут не водятся летучие мыши и всякая прочая живность — нет ли тут опасности? Может, метан какой-нибудь или излучение? И вообще, так далеко на Севере разве бывают летучие мыши? В общем, после сложных арифметических и логистических расчетов днем мозг устал и занялся привычным любимым делом: искать риски и угрозы на ровном месте.

После пары поворотов ход стал просторнее, я выпрямился в полный рост и продолжал неторопливо шагать, внимательно осматривая стены. Еще не хватало свернуть в какой-нибудь незаметный коридорчик, и аукаться тут потом всю ночь. Я вообще одним глазком только глянуть зашел, у меня дома чай стоит не питый и рыба лежит не еденная! А вот веревочку какую-нибудь или уголек можно было, конечно, и захватить. Всегда так — умная мысль приходит несвоевременно. Хотя, грех жаловаться, конечно. Ко многим она вообще не заглядывает.

Я посмотрел на часы. Спуск в недра шел уже двадцатую минуту. Если в ближайшее время ничего интересного, кроме виляющего коридора, не покажут — точно домой пойду. И есть хотелось все сильнее. С этой мыслью я добрался до крутого, почти под прямым углом поворота направо, куда и свернул. Все равно вариантов пока не было. Следом показался левый поворот. Темнота и совершенно одинаковые стены не позволяли определить не то, что стороны света, но и направление движения. Казалось, оступись или моргни, отведи пальцы от стены, за которую все время держишься — и ни за что не догадаешься, откуда пришел. Нет, лес я определенно люблю больше, чем пещеры. Там хоть солнышко есть.

За очередным поворотом я замер как вкопанный: в дальнем конце коридора из арки слева тянулся луч света, ложась нестерпимо ярким в темноте пятном на правую стену. Я и до этого ступал медленно, а тут и вовсе перешел в режим ленивца. Проем был выше моего роста, но не широкий, от силы метр. Из-за него я выглянул, как шпионы в старых фильмах: сперва полглаза, потом целый, потом медленно вышел в створ арки целиком. Под ногами была площадка примерно «три на два», вроде большой лоджии — даже что-то вроде парапета имелось по кругу. Я подошел к краю.

Да, реалисту со скептиком не позавидуешь. Они едва пришли в себя после плача и плясок, и тут меня замело к третьему подарку Откурая. Надо непременно узнать у местных, как они тут поминают и свечки ставят. Клянусь, я закачу такую тризну, что вся Белая Гора будет стоять на ушах. А потом прослежу, чтоб повторяли каждый год, всем улусом. Щедрый дед заслужил.

В памяти зазвучали слова «Клондайк», «Эльдорадо», «Сухой Лог», «Алдан» и почему-то «Мангазея». Заиграла расстроенными струнами хриплая песня про Вачу — речку с мелью, где стараются артелью. Я уперся локтями в парапет, потому что под коленками вдруг стало легко и щекотно, а на таких ногах не то, что ходить — стоять и то лотерея. Передо мной был подземный зал, где давешних Дугласов легко поместилось бы штуки три, с запасом, не впритык. И с целыми, а не обломанными наполовину крыльями. Верхний свод, дальний от меня, прорезали три трещины, словно огромный дракон снаружи пытался ворваться, но лишь проделал подобия неровных узких и высоких готических окон. Они-то и позволяли осмотреть центральную часть зала. А там было на что взглянуть.

Откуда-то из под моей ложи из горы тек ручей. Небольшой, метра два шириной. Посреди зала он распадался на множество струй и потоков, которые катились дальше по площадке размером чуть больше поляны, на которой я построил бурый балаган. Поверхность шла под уклоном, и ручейкам ничего не мешало, кроме того, что они принесли с собой из-под горы. Свой тяжёлый груз вода оставляла на камне и бежала дальше, огибая то, что было оставлено раньше. Если говорить технически — это была природная драга для промывки золотоносной породы. Если говорить как есть — это было самое удивительное чудо природы из всех, что я видел. В самом прямом смысле слова — золотое дно. А на нем — причудливые объемные узоры. Тоже золотые. И если представить, что красота копилась здесь не меньше четырехсот лет, а скорее всего — гораздо больше, то просто дыхание перехватывало. Я решил, что спускаться туда точно не буду. Скептик начал было что-то нудить про пирит, «золото дураков», но на него снова некому было обратить внимание. Потому что вдоль стен этого волшебного зала я заметил россыпи камней, на которых лучи солнца зажигали разноцветные огни: красные, зеленоватые, желтовато-оранжевые. Некоторые бросали на стены радужные блики. Какие камни могли так преломлять солнечный свет — я не знал.

На скалу из лаза я выбрался довольно быстро, потому что на воздух потянуло со страшной силой: опять забыл, как дышать — так увлекся созерцанием. Прислонившись спиной к камню, стоял и смотрел на озеро и верхушки деревьев. Этот пейзаж по идее должен был успокоить, унять как-то нервную систему, на которую сегодня так много всего свалилось. Даже про голод забыл. Так, минуточку, как это — забыл? Не-не-не, так не пойдет! Все золото мира, а тем более всего лишь какая-то его часть, не должны мешать своевременному приему пищи. Потому что тогда все точно будет как в сказке: я сперва похудею, потом отращу крючковатый нос и натренирую злобный пылающий взгляд, а потом внезапно нагрянет какой-нибудь ухарь и, пока я буду чахнуть над златом, причинит мне ущерб и нанесет повреждения. Что-то там про яйца, иглы — бр-р-р-р, нет уж. Додумывал эту мысль я уже спускаясь на полянку мимо родного можжевельничка.

— Здорово, братишка! — сказал серому, сидящему за «волчьим столиком». Он попереминался с лапы на лапу, давая понять, что тоже рад встрече, конечно, но медведь сам себя не доест. — Загулял я сегодня, как тот клиент по буфету, задержался. Сейчас, сейчас поужинаем.

Мелкая моторика снова предсказуемо разгрузила мозги, в которых, кажется, уже перегорела лампочка «Опасно! Перегрузка!», моргавшая не переставая с тех пор, как замшелый камень у ручья поймал и сожрал рыбину. Чай вообще почти примирил с реальностью. А уха без соли, казалось, говорила вслух громким человеческим голосом прямо из котелка: «Тебе пора домой, Дима!». Вся соль ушла на обработку медвежьей шкуры.

Я смотрел на текущую воду сквозь парок над второй кружкой чаю и размышлял. Сейчас бы очень не помешал совет кого-нибудь знающего, опытного. Но навскидку вспомнить хоть одного знакомого, кто соответствовал бы ситуации, не выходило. Лорд Серега? Вряд ли он имел дело с желтым металлом в таких объемах и в таком неясном правовом статусе. Головин? При всем уважении, я не настолько сильно ему доверяю. Его вечный прищур и привычка сбиваться на прокурорский тон как бы намекали: ничего личного, это просто бизнес. Второв? Да, Михаил Иванович, наверное, помог бы советом. И не только им. Но один из внутренних голосов говорил мне: «ты зря что ли столько времени уже сам разгребаешь? И получается ведь, раз живой еще и даже вон мозг тиранишь сидишь. Вот и живи своим умом, Пчёла!». Неожиданная цитата заставила вздрогнуть. Поди знай, как ваше слово отзовется, учил нас классик. И как удачно он вспомнился! Самая моя ситуация: благодати вселенная отвалила — лопатой не отгрести, значит, вот-вот и сочувствие нагрянет, Федор Иванович врать не станет.

Подумалось еще о том, как все-таки испортил людей прогресс и современные коммуникации. Вот, к примеру, найди Антоша или кто-то из его друзей даже не самолет, а просто чемодан с деньгами — что бы они сделали? Пришли к родителям? Возможно, но верится слабо и неохотно. Скорее, написали бы пост в какой-нибудь из сеточек, типа «всем хай, нашел мешок бабла, у кого такое было, что делать?», ну или какие там словечки они еще используют? Кринж? Вот, кринжовый мешок. И понеслись бы комменты с сочувствием, завистью, просто левыми ответами, вроде «ну ок». И репосты по другим группам и сетям. Что дальше? А дальше пришли бы люди со скучными лицами и избавили бы и от проблемы, и от чемодана. Вполне вероятно, оставив бы взамен несколько других проблем родителям и забрав несколько бумажек с подписями. Внутренний скептик согласно кивал рядом, задумчиво глядя в огонь костра.

Поэтому начнем вот с чего: возвращаемся в цивилизацию и разбираемся со статусом земли. От него будет зависеть, кому принадлежит то, что лежит на этой земле сверху. Потом вызваниваем Головина с Ланевским и узнаем по возможности осторожно, как дотянуться до недр, при этом не привлекая внимания санитаров, у которых на визитках орлы и щиты с мечами. Шаманы шаманами, они и присниться могли от стресса и свежего воздуха. А вот две тонны советского золота в слитках и больше пуда природного в кожаных мешочках — те настоящие, я их в руках держал. Поэтому просто так с ними прощаться не собирался.

Волк молча ушел. Костер прогорел, чай остыл. Я поднялся и пошел в балаган, уверенный в том, что завтра отправлюсь в поселок. Кажется, впервые за всю мою северную эпопею, у меня появился хоть сколько-нибудь продуманный план. И мне это определенно нравилось, добавляло уверенности. Нет, был еще план постройки жилища, но там другая история: чистая тактика и в стиле «копай-кидай, бери-неси, кантуй-катай». Сейчас же появлялись явные элементы стратегии, бухгалтерии и политэкономии, все то, что раньше нагоняло невообразимую скуку. Сейчас тоже не особо бодрило и веселило, но воспринималось уже не как непонятная никому ненужная хрень, а как задача, которую надо было решить. Не списать, не съехать с ответа, не наболтать абы чего — а именно решить самому.

Сон навалился, как шквал с моря — сбил с ног и закрутил, запутал. В чередующихся картинках появлялись то полковник Петров, почему-то уезжавший от меня на нартах, то Михаил Иванович Второв, тянувший херес из бокала, похожего на крупный тюльпан. Я был твердо уверен, что это именно херес, и происходит все это в Андалусии, в городе Чипиона, потому что с веранды ресторана был виден самый высокий маяк в Испании. И это всё очень настораживало, потому что ни про маяк, ни про Чипиону я, кажется, раньше ничего не знал. Следующая картинка показала мне ярко-алый БРДМ-2, парковавшийся возле трансформаторной подстанции. Оттуда вылез Головин и направился к будке, давить на средний треугольник с черепом. Потом была какая-то таежная тропа, по которой тихо брели Петька, мой брат, и Антошка, сын. Вдруг они резко остановились, как по команде «замри», а через несколько секунд Антон рванул с места, поскальзываясь на мшистых корнях. Следом за ним гораздо ровнее и устойчивее, как локомотив по рельсам, мчался кабан чудовищных размеров. Картинка смазалась, съезжая в сторону. На ее месте оказался берег ручья, приметные камень и дерево. Я был тут сегодня днем. На пригорке сидели два военных в старой синей форме Великой Отечественной войны. Летчики?

— Спасибо тебе, мил человек! — проговорил негромко один из них, шатен с яркими светло-серыми глазами, — намаялись мы с Сашкой тут — никаких сил нет.

— Намаялись, — подтвердил второй, выглядевший вполне как местный, — совсем вера ушла, что помощь будет. Спасибо тебе! Как ты сладил с шаманом?

— Отпустил я его с миром, мужики. Просил, чтоб зла не держал он, и так лишку зла-то в мире. А вы кто такие будете? — от нереальности происходящего меня повело на народную речь, чудом удержался от мата и «гой еси, добры молодцы».

— Я — Кузнецов Александр, а это — Смирнов Валентин, — ответил саха. А я присмотрелся к шатену и вспомнил, где недавно видел очень похожее лицо.

— А я Волков Дмитрий, — кивнул я военным. Подходить и жать руки в этой ситуации казалось не то, чтобы лишним, но каким-то мягко говоря несвоевременным.

— Мы по Алсибу летали, третий перегоночный авиационный полк, — с явной гордостью поведал Валентин, — я за штурвалом, а Сашка стрелком. Он знаешь как стреляет? Что винтовка, что пулемет, — Смирнов разгорячился, а Кузнецов сохранял невозмутимое выражение лица, хоть и было видно, что похвала ему приятна. — Тут нагрузили нам в «Бостона», — он мотнул головой назад, на гору, поясняя, что говорил про самолет, — ящиков, дали особиста с рыбьим глазом и отправили в Сеймчан. Трасса-то знакомая, не раз летали, а тут как поднялись — гроза началась, чего сроду по зиме не бывало. Приборы околесицу кажут, чекист визжит бегает, ТТ машет. Сашка орет по-своему что-то, ничего не понятно. Тут молния одна, вторая, третья. Чекист парашют хвать — и ходу. А «Бостона» еще сильнее болтать начало, люк-то настежь, да и тяги ноль. Выпали из тучи — да в скалу сразу. — Было видно, что пилоту даже вспоминать про это не хотелось, не то, что рассказывать. Лицо стрелка сделалось каменно-скорбным, но продолжил рассказ он:

— Наше стойбище было в этих краях. Малым детям старики говорили: вверх по Уяндине не ходить, там могила шамана. Говорили, скоро разберут арагнас да похоронят, как предками положено. Потом половина стариков поумирала, кто время знал. А там немец пришел — забыли про шамана. А он злой стал. Мало кто выжил из Кузнецовых. Кого зверь порвал, под кем лед крепкий провалился, кого мор спалил. Наша трасса далеко была, и то дотянулся старик, привел сюда да рядом со своей могилой и наши устроил. — И Александр намертво замолчал.

— Я как увидел его сперва — сразу понял, неприятный он тип! Один глаз под бельмом, а второй рыжий как у сыча. Половина морды черная, в саже, а когда говорит — рта не открывает, только голоса разные на каждое слово в голове аукают. А что померли мы — только потом дошло, когда дед рассказал. Обругал он нас, велел гору сторожить да охотников пугать, и пропал. А мы остались. Долго кружили по-над той горой, а теперь вот и приземлились с миром наконец-то. Спасибо тебе еще раз, Димитрий, за спасение души! Хоть и не велел политрук так говорить, да где теперь он, а где мы? Прощай теперь, будь здоров!, — Смирнов поднялся, оправил гимнастерку, хотел было выполнить воинское приветствие, но, видно, передумал. Поклонился до земли. И растаял, тихо, мирно, без спецэффектов типа вспышек или хлопков.

— Зинаида, — проговорил стрелок, внимательно глядя на меня черными глазами. Я молча смотрел на него, помня основное местное правило коммуникации: «Не говори лишнего», — Зинаида Александровна. Мы назвали «Дайанаа» дочь, «летящая», значит. Отец же летал на самолетах. Она родилась за год до того, как мы сюда… Председатель сказал — время новое, надо имя тоже новое. В численник смотрел, — Кузнецов смотрел сквозь меня и время, вспоминая новорожденную дочь, которой сейчас, наверное, под девяносто. Потом моргнул, возвращаясь от воспоминаний к мыслям, и продолжил:

— Она или дети ее придут к тебе, шаман так сказал. Не обижай их, Дмитрий, не гони с земли, на которой они живут и предки их жили. Пожалуйста, — последнее слово он проговорил таким тоном, что у меня чуть горло не перехватило. Дух, почти сто лет нагонявший жути на округу, просил за дочку, которую видел дай Бог если несколько раз, и за внуков-правнуков, не виденных ни разу. Не умевший просить, говоривший-то нехотя и будто через силу, он смог пробить мои внешние равнодушие и невозмутимость.

— Я клянусь честью, что не обижу твой род. У них всегда будет в достатке земля, олени и рыба, — выдохнув, произнес я.

— Махтал*, Дмитрий! — сказал он, а потом еще громко сказал что-то на своем языке. Кажется, эту же фразу я слышал от Васи-Молчуна в Якутске.

Стрелок Александр Кузнецов прижал правую руку с сердцу, поклонился — и тоже пропал. А я проснулся от дребезжания проклятой сойки.

Собираться оказалось сложнее, чем разгружаться. Начал я утро с непременного чаю, которого оставалось совсем чуть-чуть. Потом дошел до берега и вытянул за веревку медвежий череп, про который чуть не забыл. Из него, стоящего на каменной плите берега, выполз приличного размера рак и похрустел обратно в воду. Прости, земляк, придется искать новый домик, этот — мой. Я протер его мхом и отложил в сторону. Остатки юколы снял и разложил возле «волчьего столика». Собрал сеть, инвентарь, скрутил веревки, сложил все в бокс и рюкзак, как было. Получилось даже не с третьего раза — видимо, у ребят из Головинского ателье были какие-то свои профессиональные секреты. Или мешало то, что содержимое поклажи я, как мог равномерно, проложил теми самыми кожаными кисетами. Загрузил в Плотву сильно потяжелевший кофр на нос, укрыв его шкурой, а рюкзак на корму. Рядом с кофром пристроил наверное пару пудов рубленой медвежатины, взяв только филе из середины. Оставшееся мясо и кости снял с дерева, на котором все это богатство хранилось, и разложил по полянке. Волк появился незаметно, как тень, и сделал вид, что он тут с самого утра стоял.

— Уезжаю вот, бывай, братишка! Глядишь, свидимся еще. Смотри не обожрись только, как в прошлый раз, понял? — наказал я ему. Серый посмотрел на меня с деланой обидой и чуть рыкнул, что-то вроде: «один раз всего было, и то неправда, чего вспоминать-то теперь каждый раз?».

На нос Плотве привязал медвежий череп, на голову натянул панамку, сложив ее треуголкой. Вовсе одичал тут, в общем. Поклонился берегу, полянке и горе, мысленно пообещав вернуться. Поклонился озеру, благодаря за рыбу и попросив доброй дороги. Оттолкнулся от берега и сел на весла.

До приметного места, где меня высадил Самвел, там, где два ручья, громкий и тихий, я доплыл часа за два, если не меньше. Все-таки плыть по течению значительно легче, чем против. Вытянул Плотву на пологий берег, развел костерок и заварил последний чай. Решил было дойти до устья Уяндины, неторопливо, вдоль бережка, поискать там полянку и вызвать Самвела волшебной свистулькой, как вдруг услышал сильный гул с той стороны. На моторку было непохоже. Было похоже на спор вертолета и пилорамы на повышенных тонах, но в небе было пусто, а устраивать тут передвижной лесоповал вряд ли кто-то стал бы. Тем более, что звук определенно шел по реке и приближался. «Скучал по цивилизации? Встречай!» — ехидно заметил внутренний скептик.

Из-за поворота тем временем выруливал по центру реки катер на воздушной подушке, или аэросани — я не знаю, чем они отличаются друг от друга. В общем, хреновина вроде пресловутого Головинского Хаммера, только защитного цвета, сидящая верхом на большом вытянутом в длину черном бублике. Позади нее в кожухе, забранном решеткой, с ревом вращался такой пропеллер — любой Карлссон обзавидуется. На носу стоял, одной рукой держась за ограждение, Артем Головин собственной персоной, в камуфляже и черном берете, изучая берег в мощный бинокль. Стекла кабины бликовали, но мне показалось, что я заметил внутри капитанскую фуражку.

Сбросив обороты винта, лодка стала приближаться. Подходила уже почти бесшумно, когда на палубу из кабины вышел Самвел и еще два парня в форме, как у Артема. В одном из них я узнал Валю Смирнова, главную власть Белой Горы.

— Эй, на суше! Прими конец! — зычно крикнул Головин, швыряя мне бухту веревки.

— Ну а хрена ли еще от вас дождешься? — громко ответил я нарочито недовольным скандальным тоном, поймав брошенное на лету и одним движением пропустив за стоящей рядом со мной лиственницей. Так удобнее было подтягивать, упершись в дерево ногой, что я и сделал. Мужики на лодке заржали в голос, и даже Артем, кажется улыбнулся.

Спрыгивая с носа, подходили здороваться, а я приглашал проходить к огню и чаю на камне чуть выше от воды. Последним по лесенке спустился Самвел в неизменной фуражке, и покосолапил ко мне, разведя руки в стороны и гудя, как поезд. С ним обнялись особенно тепло. Я, похоже, даже скучал по Врунгеляну все это время.

— Дима, а ты этот экспонат откуда вз… — начал было спрашивать Головин про череп на носу Плотвы, но осекся, увидев дальше шкуру и мясо. Я молчал, потягивая чай. Молодой парень Леха, сотрудник «Незабываемых путешествий», судя по шевронам на камуфляже, сбегал на лодку и принес кружек на всех, а заварил я, как чувствовал, полный котелок. Народ разобрал посуду, набулькал крепкого чаю и теперь с интересом осматривал меня, Плотву и груз. Я молча закатал рукав на правой руке и покрутил ей, показывая шрамы. На запястье они были едва видны, но две свежезаросших звездчатых дырки наверху предплечья смотрелись вполне себе героически.

— Волков, ты убил медведя? — о, а это достижение. В этот наш разговор я смог изумить Артема практически сразу. Куда только девался его фирменный прищур.

— Самвел, найдем же чучельника в поселке? Я вот подарок тебе везу, но соли было мало, боюсь не пропала бы шкура. И череп сварить мне не в чем было — рыбки да раки вон объели, что смогли, но до ума надо доводить, — обратился я к армянину, который рассматривал череп, крутя его в толстых пальцах.

— Дима, дорогой, мы в поселке все найдем, и чучельника тоже! Вон раз тебя в тундре нашли, неужели чучельника не найдем? Найдем, конечно! — затараторил Врунгелян в ответ. Знать, утомился молчать в лодке. Там, когда винт работает, наверное, вообще разговаривать невозможно.

— Волков! — нетерпеливо и уже чуть раздраженно окликнул меня Артем. Я в ответ только невинно поднял брови и пожал плечами, как Колин Фаррелл, дескать «не знаю, как так вышло, начальник».

— Волков!! — судя по всему, перегнул я все же, нельзя так с Головиным, да тем более на людях. Он с огромным трудом не снабдил мою фамилию двумя-тремя вводными экспрессивными конструкциями, хотя мог бы.

— Что «Волков»? Ну да, вышел медведь на берег, я только с рыбалки вернулся, лодку вынимал. Ни хлопушек этих с собой, ничего. Нож был только, — начал я, но меня неожиданно перебил Самвел:

— Ты его зарэзал⁈ — акцент в этот раз пробился очень ярко, как нарочно. Я молча покаянно кивнул.

Смирнов, который забрал из рук армянина череп и тоже поизучал, пробормотал:

— Самвел, а ведь это он… — показал он на зубы.

— Валя, какой «он», э⁈ Нэ может быть! — я впервые видел Врунгеляна, изумленного до такой степени, что он даже замолчал. А начальник и главная власть подошел ко мне, чуть сдвинув Артема, который, кажется, перестал фиксировать происходящее. Смирнов снова закатал мне правый рукав и пальцами измерил расстояние между всеми шрамами с обеих сторон руки.

— Это он, Самвел, я точно тебе говорю! Я эти следы наизусть выучил, он это! — уверенно махнул кулаком Валентин.

— Валь, поясни — отмер Головин, стягивая с себя берет.

— Эта падла, — Смирнов качнул черепом, что по-прежнему держал в руках, — за десять лет только официально сожрала двадцать девять человек. Это те, кто найден и описан экспертами. Про тех, кого не нашли в том районе, ничего не скажу, но за этих поручусь: раны на тканях, отметки на костях и фрагментах были сделаны именно этими зубами! Я в этого людоеда полрожка высадил два года назад, правда, он на другом берегу был, а я в лодке стоял, но не мог не попасть. Добегался, тварина! — и он посмотрел в пустые глазницы с отвращением.

— Глянь, Валя, может, признаешь свои? — я высыпал на светлый камень рядом с костром все, что вырезал из туши, пока свежевал, — вон те, желтенькие, не они?

— Они, — проговорил начальник милиции глядя на меня странно, с каким-то благоговейным недоверием.

— А тут маникюр с педикюром — может, надо еще какие раны сверить? — из второго пакета я аккуратно выложил рядом когти. Один из них поднял Головин, поднес к лицу, и его передернуло.

— Самвел, дай мне кинжал, а? — умоляюще, как-то даже чуть жалобно попросил он, — смотри, я этого клоуна тут зарежу насмерть, а мы потом скажем, что его медведь задрал, а?

* * *

Махтал (якут.) — спасибо.

Глава 23

Новая семья. Злое и доброе слово

До поселка долетели как на крыльях, только на подушке. Шумно, но быстро. Дольше грузили мои манатки и сдували Плотву, а ещё отгоняли от меня Головина, который, раз не вышло с кинжалом, предлагал меня утопить и пристрелить.

Придирался к ерунде всякой, умудрился даже с Самвелом сцепиться. Оказывается, к той горе с круглым озером посередине, где стоял вверх ногами гроб старого шамана, даже близко нельзя было подходить. Врунгелян защищался как лев или торговец с рынка, которому предъявляли за несвежее мясо или кислые фрукты — яростно и самозабвенно, с божбой и матюками. В общем, в их споре «Ты должен был его предупредить» и «Я был уверен, что ты сам его предупредил» ожидаемо проиграл я, поэтому меня и надо было утопить. И это при том, что я правды никому не говорил, рассказав, что по горе и вокруг озера просто гулял.

Потом Артем вспомнил про медвежатину и стал выяснять, где остальное мясо — мишка-то, судя по шкуре и черепу, был ого-го какой.

— Немножко шейки пожарил на камнях, сам поел, часть волку скормил, — честно ответил я.

— Какому волку⁈ — влез Смирнов. Охотничьего азарта в голосе не наблюдалось, а вот какая-то встревоженность точно была слышна.

— Серому. Он живет там, а тут я балаган на поляне поставил, вот он и пришел знакомиться. Рыбы поели, чаю попили. Он хороший оказался, только на пожрать жадный, — продолжал я как ни в чем не бывало, делая вид, что не замечаю, как вытягиваются лица Вали и Лехи, Самвел еле сдерживается, чтобы не заржать в голос, а физиономия Артема начинает приобретать опасный оттенок, — у него кость как-то раз в горле застряла, а я вытащил. Обнялись, подружились, — завершил я пасторальный рассказ, отметив, что и у Самвела лицо удлинилось лицо и взлетели густые брови. — Да вы бы видели ту кость, мужики — серп натуральный! Она ему шею насквозь пробила, я через шкуру об нее снаружи укололся. Тут не рыба у вас, а чудища озерные, их ребра только к палкам привязывать и в штыковую с ними ходить, — меня понесло, но смешно явно было не всем.

— Чем? — ровным, вроде бы, голосом спросил Головин, но Леха тут же отступил от него на пару шажков.

— Что — «чем»? — не понял я.

— Чем ты вытащил кость у волка из горла, Дима? — еще ровнее уточнил он, а Леха отвернулся, сморщился и вжал голову в плечи, будто ожидая близкого выстрела или взрыва.

— Как «чем» — пальцами! — недоуменно объяснил я, покрутив раскрытой ладонью перед собой.

— Валя, дай ствол на минутку, пожалуйста, я пристрелю его — уже подсевшим голосом начал было Артем, а потом его закрутило и понесло, как с ветки падающий лист. Но исполнял искренне и с огоньком, тут не отнять. С воя на лай переходил и возвращался неоднократно. Я думал, что с ближних деревьев не то, что иголки — ветки с корой облетят. В сухом пересказе ария столичного гостя звучала так. В жизни, по службе и на работе, ему доводилось видать разных чудаков, но такого, как я, он встретил впервые. В его глазах я пал настолько низко, что пробил дно дна, но он уверен, что я все равно еще полон сюрпризов. Он испытывает стойкую личную неприязнь к интеллигентам, страдающим одновременно педикулезом и диареей. К мамкиным путешественникам, которые не могут нормально в такси сесть, зато то с волками обнимаются, то медведям руки в пасть суют. Что, кстати, само по себе крайне опрометчиво, и вызывает обоснованные сомнения в умственном развитии совальщиков. И что он немедля бросает работу и уходит в монастырь. Но перед этим он отправит в монастырь меня. В женский. Потому что в мужской я скоро не пройду по комплектации.

В общем, до поселка быстро доплыли. Головин ушел в кабину и не показывался, а я стоял на палубе возле ограждения и провожал взглядом проплывающие прибрежные горы, леса, протоки и ручьи, уже желтеющие острова в русле Индигирки. Рядом стоял Леха, которому Артем, проходя мимо, ткнул на меня пальцем через плечо и показал кулак. Видимо, опасался, что я махну за борт и рвану саженками обратно, к волкам и медведям.

На берегу, казалось, собрался весь поселок. Почти у самой воды толпились группы местных, некоторые — в национальной одежде. Было много русских в камуфляже разной степени новизны. Глаз выхватывал из толпы крепких ребят в новых «камках», они стояли в разных местах, но, казалось, были связаны невидимыми нитями. Или радиоволнами — у ближнего возле уха я заметил витой проводок. Самая большая группа саха, человек тридцать, окружала совершенно седую маленькую бабушку с морщинистым темным лицом, которая сидела на перевернутой лодке. Рядом с ней расхаживал и водил руками какой-то местный в нарядной, густо расшитой и украшенной кухлянке, модных сапогах с каблуками и в капюшоне, на котором покачивались в такт его движениям короткие прямые рога. Лицо было разрисовано узорами, не то мелом, не то известкой, в общем, чем-то белым.

— Соседнего улуса шаман, — кивнул на расписного начальник полиции, — говорил, что прокляты Кузнецовы, потому и вымирают, как мамонты. В прошлом году взялся снять наговор, неделю камлал, не меньше. Говорят, стадо оленей ему отогнали тогда. А через месяц у внучки большухи мертвый ребенок опять родился.

Мы сошли на берег, и гул голосов усилился. От бабульки, властно махнувшей рукой в мою сторону, отошел пожилой, но вполне крепкий саха, и направился к нам.

— Валя, подойди, будешь переводить, — попросил я начальника полиции, и тот без вопросов встал рядом, за правым плечом. Слева на полшага вперёд выступил Леха. Он стоял чуть прищурившись против солнца и немного сутулясь, но то ли в том, как он плавно перетек на это место, то ли в стойке и постановке ног чувствовалась сила и какая-то опасная уверенность.

— Это лучший охотник Кузнецовых, Степаном зовут. В поселок очень редко выбирается, — вполголоса сообщил в правое ухо Смирнов, пока парламентер шел ко мне. Подойдя, он заговорил хрипловатым густым голосом. «Таким, наверное, петь хорошо» — ни к селу, ни к городу подумалось мне, а Валя начал переводить:

— Дух предка велел нам собраться здесь, встретить сына Волка и передать ему наши земли, угодья и стада. Он обещал, что снимет старое проклятие с Кузнецовых, дети станут рождаться живыми и здоровыми. Мы готовы принять сына Волка старшим в роду или войти в его род. Мы выполним всё, что велел дух старого шамана, просим только помочь с бумагами, у нас нет знающих людей — мы просто охотимся, ловим рыбу и пасем оленей. Он все сказал, — закончил перевод Смирнов, а охотник с последними словами поклонился мне до земли, выпрямился и замер, видимо, в ожидании ответа.

— Говори громко и слово в слово, — попросил я, глянув в глаза Валентину. Он почему-то вздрогнул и кивнул.

— Старый Откурай сказал мне, что уходит без зла и обиды на своих внуков, — начал я и заметил, что при звуках имени старого шамана все саха на берегу остолбенели, даже суетливый черт с белой разрисованной мордой, а старуха всем телом подалась вперед.

— Я сам проводил Старого Откурая на Верхние Небеса. По дороге мы говорили. Он был расстроен, что принес роду так много горя и боли. Он признал, что вашей вины нет. Нет больше и его гнева. Нет проклятия.

Саха переговаривались неслышным шепотом, но ловили каждое слово, переводя взгляды со Смирнова на меня и обратно.

— Я поклялся духу вашего предка, что не причиню вам зла или обиды. У Кузнецовых всегда будет своя земля, свои стада, лес и рыба, — продолжал я, замечая, как расцветают надеждой эти скупые на эмоции лица. И как припал шаман к старухе и принялся что-то шептать ей на ухо. А она пыталась оттолкнуть его слабыми руками, чтобы не мешал слушать.

— Мы вместе с вами разберемся с бумагами, чтобы не было обмана. Род будет расти, станет сильным и богатым. У вас будет много здоровых детей, Кузнецовы! Я все сказал, — и, дождавшись последней фразы от Вали, приложил правую руку к груди и поклонился замершим саха до земли.

Тут узорчатого как прорвало. Он понял, что замершая старуха на его слова никак не реагирует, и сорвался в мою сторону. Голос его напоминал то карканье ворона, то треск сойки, но на человеческую речь точно не походил. И двигался он волнами, как плывущая гадюка — несколько шагов в одну сторону, несколько в другую, не сводя с меня глаз и не прерывая речь. Женщины прижали руки к щекам, некоторые повернулись спиной, закрыв собой детей и зажав им уши. Мужчины потянулись за ножами.

— Говорит, все ложь. Говорит, ты злой дух, которого прислал старый шаман, чтобы отнять земли вымирающего рода. Им все равно ничего не поможет, год от силы — и не станет Кузнецовых. Кричит, ему надо отдать все, тогда он со старшими духами договорится. Дима, он проклинает тебя! — вдруг сорвался на крик Валя, когда черт подобрался близко и завыл что-то особенно мерзко.

Я краем глаза увидел черные короткоствольные автоматы в руках ребят в камуфляже. А они грамотно стояли в толпе, и Леха в этот их рисунок вписывался очень органично. И автомат у него в руках появился такой же.

— Не стрелять! — заорал я, шагнув вперед мимо руки, что вытянул боец Головина, пытаясь удержать меня, и схватил шамана за бороду. Что бы он там не выводил пронзительными трелями — оборвалась песенка. Вместе с бородой я и глотку прихватил, да не жалея, так, что аж губа вниз съехала, обнажив корявые желтые зубы. Как такое в голову пришло — не знаю, но тогда казалось, что это лучший вариант. Возможно, так и было. Я задрал голову к небу и завыл, долго, гулко и протяжно, как-то даже заупокойно. Когда вой затих — на берегу лежала мертвая тишина. Было слышно, как на другом конце поселка работала бензопила. Шаман обвис и от него стало пованивать. Изо рта на бороду бежала слюна. И тут меня пробило. Пришла та самая лютая багровая ярость. Проклинать он меня собрался? Ах ты, мразь! Я оттолкнул его, как мешок с дерьмом, и он плюхнулся на задницу, вытаращив глаза. А я прошипел ту фразу, состоящую из одних шипящих и букв «Ы», с которой меня запускал в космос Откурай. Узорный черт взвизгнул тонко — и отрубился.

Когда я замолчал, оказалось, что тишина может быть еще мертвее. Или это просто та пила заглохла? Кроме еле слышного плеска волн и глухого стука бортов пришвартованных вдоль берега лодок — ничего. И тут прошла волна шелеста. Это все саха на берегу повалились на землю и протянули руки в мою сторону. Даже несколько русских улеглось. Бойцы «Незабываемых путешествий» стояли без оружия: автоматы пропали, как и появились — мгновенно. Я оглянулся. Команда нашей лодки стояла позади и смотрела на меня с непередаваемыми выражениями лиц. Начальник полиции сочетал крайнюю степень недоумения с профессиональным подозрением и некоторой опаской. Самвел разинул рот, вскинул брови и замер так. У Головина на едва вернувшем нормальный цвет лице расцветали одновременно сильный интерес, вселенская скорбь и острое предчувствие головняка в особо крупных размерах.

Тут из лежащей толпы поднялась с трудом старая большуха. Рядом подхватился охотник Степан, поддержал за локоть. Она что-то шепнула ему — и оба пошли ко мне. Остановившись в шаге, отпустила руку Степана и начала тихо, но твердо говорить. Я беспомощно обернулся на Валю, он потряс головой, переключаясь, и начал переводить, глядя по-прежнему на меня, а не на старуху, и с тем же сложным выражением на лице:

— Белый шаман проклял тебя Старыми словами, от которых нет помощи и защиты. Ты жив и здоров, сын Волка, а он упал и не встает. Ты ответил ему Злым словом, которого в наших местах очень давно не слышали. Его знали только старые Великие Шаманы, ушедшие на Верхние Небеса. Я верю, что ты говорил с предком и проводил его. Я благодарю тебя, сын Волка. Я и весь мой род всегда помогут тебе. Дом каждого из нас — твой дом. Наша земля — твоя земля. — и она медленно, с видимым трудом склонилась передо мной.

Я шагнул к ней, придержав за плечи, и проговорил медленно, слушая, успевает ли переводить Смирнов:

— Я сказал, что обещал вашему предку не причинять вам вреда, не делать плохого. Откурай не просил этого, ему было достаточно того, что он сам вас простил. За Кузнецовых и за тебя, Зинаида, просил твой отец, Александр. Я обещал ему, и я сдержу слово, данное мертвому, Дайанаа.

Услышав детское прозвище, которым ее звала покойная мать, рассказывая сказки про отца, летавшего по небу на огромных железных самолетах, большуха вздрогнула всем телом и едва не упала — ноги не удержали. В ее глазах я увидел маленькую саха, растущую в послевоенную пору в семье, где нет кормильца. Слезы, крупные слезы стояли так близко, чудом удерживаясь на ресницах.

— Папа любит тебя, Дайанаа, — сказал я, а Валя перевел, и голос у него дрогнул не по-полицейски, а по-человечески. Бабушка разрыдалась, упав мне на грудь, а я неловко гладил ее по снежно-белым волосам. В толпе плакало еще несколько женщин.

Через некоторое время Зинаида Александровна Кузнецова отерла лицо рукавами, сжала мою ладонь, обернулась к стоящим на берегу и звонким, совсем не старческим голосом прокричала ту самую фразу, что я уже слышал от Васи-Молчуна и Саши-стрелка: родовой алгыс, пожелание добра, адресуемое только самым близким. Поднявшиеся саха вслед за ней повторили алгыс единым громким хором. У меня аж шерсть на загривке поднялась — северный воздух великой Реки донес до меня силу, адресованную людьми и подтвержденную духами и Богами. Я набрал в грудь побольше воздуха — и повторил фразу, стараясь не ошибиться ни в словах, ни в интонации. Толпу взорвало — люди смеялись, хлопали в ладоши, обнимались и плакали. «Ты бы прямо на митингах мог деньги зарабатывать, первоклассный деляга» — ехидно заметил внутренний скептик. Я снова не обратил на него внимания. Я улыбался, и на душе наконец-то было хорошо.

Обернувшись к Самвелу, который, кажется, торопливо утер скупую слезу, спросил:

— Самвел, дорогой, тут праздник у меня, родственники приехали. Надо накормить всех, расселить где-то, кроме тебя помочь некому. Поможешь?

— Опять обижаешь, Дима? Друзья и родня — что важнее в жизни может быть⁈ Всех поселим, всем место найдем за столом! Только я пойду тогда своим разгон устрою, чтобы скорее дело пошло, да? — он стянул наконец фуражку, аккуратно сложил и убрал за пазуху.

— Спасибо тебе, Самвел! Валя, сможешь помочь как-то? Тут вроде безобразничать некому, но пригляд хозяйский должен быть, — повернулся я к начальнику полиции. Тот включился в тему мгновенно, выдернув из толпы пару мужиков, видимо, своих сотрудников, и отрядил их в помощь армянину. Я слышал, что тот, поднимаясь с берега в гору, зычно звал каких-то Анну и Светку, которым надо было «встать к плите живо». Так, с харчами вопрос решался, вроде.

— Валь, скажи, тут по земле и недвижимости кто решает? Комитет имущества какой-нибудь? — я вспомнил наконец-то про первый вопрос давешнего плана.

— Какой комитет, тут председатель райкома, ну то есть Глава улуса все сам делает. Ну, к нотариусу шлет, когда надо. Но они оба в Якутске сейчас, что-то там по партийной линии, я не вникал. Послезавтра будут только. — в этом мне служивые очень нравятся: четко и по делу все. Я кивнул ему благодарно, мол, понял, спасибо, и после мысли о служивых взгляд зацепился за них самих. Головинские бойцы по-прежнему сканировали весь берег и спуски к нему.

— Артем! — громко позвал я.

— Здесь, — отозвался он из-за плеча, хотя только что его там не было.

— Связь с Москвой нужна, сейчас, — проговорил я и сам удивился своему тону. Головин молча достал трубку с большущей черной цилиндрической антенной, потыкал какие-то кнопки, послушал — и протянул ее мне. Я приложил к уху — непрерывный гудок с шипением и помехами, как в телефонной будке моего детства. И трубка похожая: такую на ногу уронишь — месяц в гипсе обеспечен.

Я набрал номер и полез за сигаретами. Эту граммофонную трубу удержать плечом возле уха было нелегко, но справился как-то. Надя ответила почти сразу:

— Дима, ты⁈

— Я, родная! Как ты, как дети? — голос ее слышался сквозь помехи нечетко, но на душе потеплело так, будто она обняла меня прямо тут.

— Хорошо все, все здоровы. Ты как? Что с голосом у тебя? — Надин талант наводить панику на ровном месте сейчас был явно не кстати.

— Надь, все хорошо, но у меня времени мало, тут связь плохая и пропадает, — зачастил я, — через пару дней возвращаюсь в Якутск, оттуда к вам, скоро увидимся! Рыбы тебе привезу — ты сроду не пробовала такую!

— Сам прилетай скорее, мы скучаем! Береги себя, милый!

Я отбил звонок, и тут же набрал второй номер:

— Серега, салют!

— Дима, ты⁈ Что стряслось? — встревоженно закричал в трубку Ланевский.

— Я. Помощь мне тут твоя нужна, срочно, завтра. Бросай все, найди борт и прилетай. Я сейчас пришлю номер мужика одного, Дима зовут, у него авиакомпания. Если с рейсами будет сложно — свяжись, он решит. Денег не жалей. Еще в Якутске один местный тебя будет в аэропорту ждать, Василий. Его, и всё, что и кто с ним — тоже надо привезти.

— Понял, записал, сделаю. Ты жив-здоров? — и я как-то почувствовал, что это не формальный вопрос, а настоящая дружеская забота. Опять приятно стало.

— Нормально, хотя хуже еще не бывало, но и лучше, наверное, тоже. Здесь нужно будет сопроводить сделку по земле, так что нужен спец. Видимо, лучше из местных, из Якутска, чтоб специфику понимал. Тут вообще советовать не могу — на тебя вся надежда.

— Коротко — задача? — мигом подобрался лорд.

— Надо определить и закрепить статус земли. Несколько тысяч гектар. Они, вроде как, мои теперь, но надо официально все сделать, без подводных всяких камней и мелкого шрифта на обороте. Короче, оформление земельного участка.

— Ага, размером с Бельгию, — пробурчал в трубку Сергей, — узнаю Волкова — где он, там всякая странь творится, но поразительно выгодная.

— Давай, Серега, связь уходит, завтра жду! Номера Димы и Васи пришлю, все, отбой! — и второй звонок я тоже закруглил. Прикурил вторую от окурка первой, который в свою очередь аккуратно затушил о подошву и опустил в карман.

— Дима, привет! Это Дима Волков, вместе с Москвы в Якутск летели, может помнишь? Ты карточку дал, про Белую Гору обещал помочь, — я сразу начал давить, потому что, если правильно помнил, с тем Димой надо было только так. Его визитка, богатая, твердая, с тиснением, нашлась быстро.

— Привет, конечно помню, тезка! Много времени прошло, что, загулял по Якутску? Что за номер странный у тебя? — так я и думал, он сразу начал давить в обратную сторону.

— Да я в Белой Горе давно. Дим, мне надо сюда друзей закинуть и груз, но срочно, завтра. Выручай, тезка, за мной не заржавеет!

— Без проблем! Этот номер мой дай друзьям, завтра будет борт, до вечера они приземлятся у тебя. — уже деловито проговорил владелец авиакомпании.

— Спас, тезка! Как есть спас! С меня ящик Мартеля! — если все выгорит — надо не забыть.

— Да брось ты, о чем речь, это наша работа! — с деланным смущением прогудел он, но я готов был спорить на деньги — фразу про ящик запомнил лучше всего остального разговора. Попрощались уже коротко, по-деловому.

— Василий, здравствуй, это Дмитрий из Москвы, помнишь? — набрал я Молчуну по визитке, которую еле-еле нашел в рюкзаке. Маленький квадратик без ламинации превратился в мятый жеванный вкладыш, на котором только чудом сохранились цифры.

— Здравствуй, Дмитрий, помню, конечно! Что случилось, где ты? — ого, скорость речи для него нехарактерная. Или для тех, кто в близком кругу, у него скоростной тариф?

— Я в Белой Горе. Тут много всего случилось. Скажи мне, тебе с семьей в Якутске нравится? — вот так я умею, сразу с места. Василий предсказуемо замерз. Я механически подул в трубку с криками «Алё!», как, наверное, любой, рожденный в СССР.

— Зачем спрашиваешь, Дмитрий? — отпустило таксиста через пару минут, я уж хотел отбой жать.

— И еще вопрос, твоя фамилия Кузнецов, так? — видимо, опцию «напор», включенную для разговора с авиатором, я не успел отключить, вот и спамил бедного Васю.

— Да, я Кузнецов. Объясни, Дмитрий, — голос Молчуна построжел.

— Так вышло, что я помог одному старому шаману уйти на Верхние Небеса. Он снял проклятие с вашего рода, и теперь у Белой Горы Кузнецовым нет угрозы и нет вреда. Они все собрались тут, Зинаида Александровна привела всех до одного. Будем провожать шамана, предка вашего. Если можешь и хочешь — прилетай завтра. Из Москвы летит Ланевский Сергей, найди его — и с ним. У него светлые волосы, голубые глаза, он на полголовы выше меня и чем-то похож на Костю Бере, только старше и волосы длиннее. Помощь точно нужна, дел тут — лопатой не отгрести. Если сможешь прилететь — буду рад, нет — ничего страшного. Прости, Молчун, связь пропадает, давай, рад был слышать, счастливо! — и этот звонок я тоже завершил, не оставив собеседнику шансов. Оставался последний, контрольный.

— Серега, эт я опять! — лорд, кажется, ответил на звонок еще до гудка в трубке. Интересно, так вообще бывает?

— Да, Дим, с юристом как раз говорю, Валентин привет передает, — я вспомнил того невзрачно-жеванного Валентина, нашел глазами широкую спину статного Смирнова и подивился в очередной раз, какими разными могут быть тезки.

— Ага, и ему. Значит, ручка рядом есть, раз с юристом. Пиши, — и я продиктовал ему номера Димы и Васи, потому что не знал, как слать эсэмэски со спутниковой трубки. — оба в курсе, если что. Да, Диме привези Мартеля ящик, он его очень уважает. Вроде все сказал. Завтра жду.

— Сейчас что делать будешь? — прощаясь, спросил лорд.

Я повернул голову на Головина. Заметив мой взгляд, он согнул левую руку кольцом, а правой начал махать снизу вверх, как будто попкорн в рот закидывал. В комплекте с его фирменным прищуром и саженными плечами смотрелось комично.

— А сейчас мы с Головиным напьемся в дым. До изумления.

И Артем медленно, со вкусом кивнул, исключая, искореняя даже возможные намеки на какие бы то ни было возражения.

Глава 24

Планы и риски нечаянного богача

Когда мы дошли до пятачка, вернее, по местным меркам — площади, где были гостиница и кафе Самвела, там уже дым стоял коромыслом. Тянулись тремя рядами длинные, метров по двадцать, столы, стояло штук пять разнокалиберных мангалов и жаровен, а костров вообще было больше десятка. Возле пожарной части трое местных обстоятельно свежевали оленя.

Мой многострадальный чемодан с колесиками катил один из бойцов Головина, рюкзак я нес сам. Вообще поход от берега к «Арарату» напоминал визит губернатора — кругом охрана, жители машут руками через заборы, но близко не подходят. Так и тут — мы шли в неплотном, но явном кольце крепких парней, а сами вежливо кивали в ответ на приветствия. И никого не смущало, что знать местные могли только Смирнова, а мы с Артемом вообще не при чем. С берега, кстати, народ оттянулся очень оперативно. Серьезные тут люди, на Севере: объединение родов, древние проклятия, битвы шаманов — это все, конечно, познавательно, но дела сами себя не сделают. Посмотрели — и за работу. Обстоятельный подход, уважаю. И ни прессы, ни блоггеров, хвала всем Богам.

Встречал нас Самвел на крыльце. Он явно был задерганный и озабоченный, но при виде гостей вытер руки о полотенце, висевшее на шее, радушно улыбнулся и развел руки так, словно собирался обнять весь поселок сразу. Мы поднялись на три ступеньки и увидели стол, типа президиума. Повеяло кумачовой скатертью, стеклянным граненым графином и докладом начальника транспортного цеха. Видимо, я прилично устал сегодня. Ну, надо думать — не каждый день такое происходит. Закинул вещи в свою комнату с бивнем, быстро заскочил в душ и переоделся в черную «горку» — на старой живого места не было. Залез в рюкзак, а потом задвинул его поглубже под кровать. Не привык к местным реалиям, подумал, что раз народу много, то лучше держать ухо востро. Потом осмотрел номер, плюнул, вытащил рюкзак и бросил его рядом с боксом, стоящим в углу. Надо привыкать, что есть места, где даже у чужих не воруют. И люди честные есть. А если ты всю жизнь прожил среди других — то это не их вина.

Народ рассаживался за столами, кто-то предпочел места возле костров, на которых уже что-то шипело и аппетитно густо булькало. Я только успел сесть рядом с Самвелом и Артемом, как на крыльцо поднялся седой мужик с усами, красным лицом пьющего гипертоника и выправкой бывшего военного. Он неспешно подошел ко мне:

— Дмитрий, здравия желаю! Я Петров, Анатолий Палыч, начальник пожарной части. Мне довели, что у вас праздник тут. Я все понимаю, но противопожарные нормы нарушаются грубо и недно… одне… короче, кругом бардак! — перешел он на родную речь, — что будем делать?

Я сегодня ко многому был готов, но этот заход был как пропущенный между локтей удар в корпус — аж дыхание сбилось. В поисках поддержки я посмотрел на мужиков, но их кислые лица говорили: «Нет, Дима, с этой грыжей сам давай как-нибудь».

— Анатолий Палыч, ты вот прямо сейчас чего от меня хочешь, денег? — зашел я с козырей. Красное лицо Петрова резко отдало в синеву, а праведный, но излишне театрализованный гнев в глазах и ответных невнятных репликах показал, что я понял все правильно, но кто же так поступает, да еще и на людях? Эх, никогда не умел брать и давать взяток. Усатый начинал багроветь. Хорошо, Иван Степанович тоже был рядом — а то хватит кондрашка пожарного, что делать будем?

— Так, товарищ, — врубил я протокольный тон, наконец опомнившись, — замечание принято. Устраним непременно в разумные сроки. Завтра прибывает мой начальник финчасти, направлю к вам для отработки взаимодействия. «Урал» новый нужен? Будет «Урал». Неоценимую личную помощь и чуткое руководство начальника пожарной части отметим отдельно. А пока прошу за стол! — и я резким жестом ткнул рукой в сторону начинавших пить и закусывать сельчан. Петров кивнул отрывисто и спешно покинул крыльцо, будто опасаясь, что вся водка без него вот-вот сгорит.

— Ловко ты его, Дима! Первый раз вижу, чтоб этот жук бесплатно улетел. Веришь — нет, даже больницу Степаныча штрафует, крохобор, — с одобрением пробурчал начальник полиции. Да уж, даже в самых хороших местах можно найти людей с самыми разными интересами.

А я тем временем дунул в пустой стакан, стоявший передо мной, и с мольбой в глазах взглянул на Самвела. Тот поднял вверх руки — в одной бутылка коньяку без этикетки, в другой — что-то прозрачное, видимо, водка. Я маялся выбором долго, секунды три-три с половиной, и коньяк остался запечатанным. Хлебосольный армянин налил мне «с горкой», как мало кто умеет. Еще меньше народу смогут это поднять, донести до рта и выпить, не разлив. Я как-то справился. Причем, даже рука не дрожала, хотя мы чокнулись со всей командой, собравшейся за столом. Пил я по-стариковски, смакуя, мелкими глотками. И казалось, что страхи, тревоги и нервотрепка незабываемого путешествия смываются, как пыль с витрины под свежим весенним дождем. Аккуратно поставив стакан, я занюхал кусочком ржаного. Аромат-то какой! Явно не фабричное производство, сами тут пекут. Мужики смотрели на меня во все глаза, как на диво заморское.

— Ну, могём! — одобрительно сказал главный врач, улыбаясь сквозь очки.

— Не могём, а мо́гем, — с ответной улыбкой вернул я цитату, и все рассмеялись. Напряжение всей недели, а особенно ее финала на берегу, потихоньку уходило.

— Дима, там этот хрен с рогами, шаман бывший… — начал Валя, чуть поморщившись. Явно не хотел мешать служебное с застольным, но долг — дело такое, — мы к Степанычу его пока определили. Что-то совсем худо с ним, лежит, глазами лупает, скулит да ходит.

— Как ходит? — полный стакан с устатку для нервов, может, и полезен, а вот для когнитивных функций — вряд ли, что я и продемонстрировал.

— Вприсядку, Дим! Под себя он ходит, засеря рогатая. Не знаешь, отпустит его? Что с ним делать-то?

— Утопить, может? — наивно предложил я начальнику полиции. Так, серьезные у них тут напитки, надо на мясо налегать, пожалуй. Хорошо, Валя сделал вид, что не расслышал. Ни то, что я предложил, ни то, как Артем с Самвелом одновременно подавились и закашлялись до слез.

— Валь, прости, не знаю. Я шаман-то, как сварщик — ненастоящий. Одну только присказку запомнил, а его с нее вон как разулыбало. Может, отпустит, может нет. Ну его к псам, и так чуть до греха не довел, — ответил я. Артем кивнул, продолжая кашлять. Да, могло совсем плохо получиться.

Потом подошла Зинаида Александровна в сопровождении лучшего охотника и щуплой девушки в больших очках. Большуху я встретил у крыльца, как только заметил их на подходе, обнял и помог подняться по ступенькам. Самвел организовал приставной стол и уже заканчивал расставлять на нем блюда с едой, посуду и приборы. Золотой мужик.

Девушка оказалась кем-то вроде главбуха племени, она раскрыла на лавке что-то, что я сперва принял за этюдник. Оказалось, в необычной папке из оленьей замши хранились документы рода еще с царских времен, все аккуратно отсортировано и заботливо обернуто в папиросную бумагу или пленку. Современные бумаги смотрелись рядом в стандартных офисных файликах как подкидыши. Бабушка через Валю объяснила, что передает при уважаемых людях этот архив мне, а я пообещал вернуть, как пойму, что и как правильно нужно оформить. Отдельно запомнилась карта района, километровка, где сверху значилось: «Министерство геологии СССР, 1964 год». На ней химическим карандашом были обведены границы кочевий или угодий, в общем, указаны участки с фамилиями. Кузнецовых было много. Я сразу приметил, что моя гора с круглым озером на макушке была на их земле. Мужики вылезли из-за стола, с интересом разглядывали и обсуждали карту. Один Головин в разговор не лез, но, судя по закаменевшему лицу и движениям глаз, сканировал и запоминал квадрат за квадратом. Хорошо хоть, фотографировать не стал. Тут меня как током ударило. На карте были рассыпаны символы, знакомые с детства, со школьных уроков географии: квадратики, треугольнички и кружочки полезных ископаемых. Вон, внизу и расшифровка была, какой из них что означает, для забывчивых, вроде меня. Кажется, это называлось романтичным словом «легенда». Приковал внимание один символ: круг, поделенный пополам, половина белая, половина черная. Точь-в-точь, как на том светском рауте, где меня встретил Второв. Карта объясняла, что для экзистенциальных конспирологов это, может, и знак дуальности бытия или борьбы бобра с ослом, а для геолога — просто золотое месторождение. А еще лежачий на боку прямоугольник — медные руды. И восьмиконечная звездочка с дыркой посередине — алмазы. На землях Кузнецовых этих символов было рассыпано густо, щедро, от души.

Бабушка стала подниматься, сказав, что бумаги отдала, пора и к своим возвращаться. На уговоры остаться за нашим столом ответила, что у нас тут свои мужские разговоры, а каждому свое. Не ожидал от старушки цитат из Платона, но, подумав, решил, что это еще вопрос, кто кого цитировал. Девушка оставила свой этюдник и не знала, куда девать руки, робела и поминутно протирала очки. Степан, которому сразу по приходу выставили стакан, от второго молча решительно отказался, отодвинув ладонью. На немой вопрос Вали и Артема ответил, кажется, чуть смущенно, по-русски:

— Хватит. Озоровать начну.

Кремень, уважаю. Образец северного самоконтроля и осознанного потребления. Нам, дикарям с юго-запада, у этих людей еще учиться и учиться.

Мы с Зинаидой Александровной вышли на крыльцо, и она что-то громко сказала родне, сидевшей за ближним столом. Все одобрительно загудели и захлопали. Я обнял старушку и проводил ее по трем ступенькам вниз. Степан бережно принял ее и повел к костру слева, где они и сидели с самого начала, видимо, с «верхушкой племени» — там у нее была расстелена какая-то потрясающе нарядно украшенная оленья шкура.

— Сильна бабка, — с уважением сказал Валя, откладывая очередной шампур. Если он работал так же, как ел — поселку очень повезло с охраной правопорядка, — я, говорит, с сыном Волка порешала, все хорошо, все ему нравится, всем он доволен. Вам, говорит, велел передать наилучшие пожелания и чтоб не шалили, а то он расстроится. И рука на пульсе, и не при делах, вроде. Старая школа.

— Север, Валюха, дело тонкое. Тоньше Востока. А мы на Северо-Востоке, смекаешь? — лукаво улыбнулся Иван Степанович.

Застолье катилось своим чередом, но как-то мирно, по-домашнему. Самвел, как настоящий хозяин, несколько раз обходил столы, с кем-то шутил, кого-то хлопал по плечам, иногда громко звал Светку или Анну — и из кафе выбегали взмыленные тетки, уставленные тарелками. Пару раз брал с собой меня, знакомя с важными людьми: директорами нефтебазы, аэропорта, порта или судоходного участка, я не понял, как правильно, лесхоза, ЖКУ и так далее. Я был твердо уверен, что никого не запомню, потому что едва отведя от одного, армянин тут же перегружал мне оперативку информацией о другом, а ведь с ними еще и выпивать иногда приходилось. Короче, вместо полезного нетворкинга получилась сцена «по улицам Слона водили», и в памяти остались только яркие детали образов: стальные зубы в два ряда, большая бородавка с двумя волосинами, крестообразный шрам над бровью, густой тяжелый дух «Красной Москвы». И хоть убей — вспомнить, кому именно принадлежали эти нюансы, я не мог. Да и не старался.

К вечеру народ стал расходиться, непременно перед уходом заглядывая к нам в «президиум». Сдержанно говорили веские хорошие слова, благодарили за хлеб-соль. Даже драк не было, вот что значит высокий уровень культуры. Когда за столом остались только свои (а я и вправду уже считал их своими) и на стул рядом упал совершенно вымотанный Самвел, присосавшись к коньяку, как странник в пустыне, набредший на чистый арык, я встал.

— Большое вам спасибо за помощь, мужики. Путешествие вышло необычным, но что незабываемым — тут к бабке не ходи. Артём, от души благодарю. Это тебе, — протянул ему засохший кисет.

— Самвел, дорогой, ты лучший и самый гостеприимный хозяин из всех, кого я встречал. Добра, здоровья, верных друзей и щедрых гостей тебе! Они и так есть, вот пусть так и будет. — второй мешочек ушел к армянину, слушавшему меня с искренней светлой улыбкой.

— Валя, без тебя вообще ничего бы не получилось. Спасибо за советы, за науку, за помощь. Очень рад, что познакомился с главной властью Белой Горы, и что власть эта честная и порядочная. Держи, от чистого сердца.- Смирнов принял двумя руками кисет и поставил перед собой, на отнимая от него ладоней. Никто пока внутрь не заглядывал.

— Иван Степанович, тебе спасибо за мудрые слова и за поддержку. Прости, что пригрузил новым пациентом, так уж вышло. Я обещаю при всех сейчас, что для райбольницы все, что смогу, сделаю. Прими, не побрезгуй. — и отдал кошель главврачу.

Над столом повисла тишина. Прервал ее Иван Степанович, кашлянув и подвигав кисет перед собой влево-вправо.

— Спасибо, Дима, за добрые слова. Насколько я понял за наше недолгое знакомство, человек ты честный, от этого слова твои стоят дороже. Мы здесь давно живем, многое видели. В том числе и такие старые мешки для шлиха, хотя давненько, давненько не попадались. С тех пор, как Валя четыре года назад банду «черных» золотоискателей поймал, да, Самвел?

— Верно говоришь, Иван Степанович. Полгода их тогда по лесам и горам гоняли, из пещер выкуривали. Хорошо, Артём помог, — прогудел армянин. Ого, а эту крепкую компанию связывают старые тайны, интересно. И понятно, почему Головин тут как родной сидит.

— Дима, — начал Смирнов, и мне показалось, что говорит он через силу, — за подарки спасибо, конечно. У нас тут проще на многие вещи смотрят, ты уже понял, наверное. Но не на все. Людей топить нельзя, даже плохих. Золото килограммами раздавать не стоит, если не сможешь внятно объяснить, откуда оно взялось. — Тяжесть разговора и неудобство ситуации отразилось на лицах каждого, кроме, пожалуй, Головина. На том прямо большими буквами было написано: «А я говорил, что ты кретин! Что теперь будешь делать, щедрый ты наш?».

— Завтра тут будут юристы, которые решат по земле. Я не знаю деталей, аренда там, собственность, но они точно вырулят так, что небольшой участок Кузнецовых станет моим. Там, где гора и могила старого шамана. Веками проклятое место, их всё равно туда калачом не заманишь. Потом мы с нотариусом сядем в лодочку, сплаваем туда на минутку, и я при нем найду под деревом мешок с такими вот кисетами. А он подпишет, что гражданин такой-то нашел на приусадебном участке, или как там правильно, в общем, зафиксирует находку какого-то количества старой кожи и желтого металла. Часть из которого я подарю друзьям. Считайте, что только что слетали на машине времени чуть вперёд и обратно. Полет прошел успешно, просьба отстегнуть ремни, — я отхлебнул ещё волшебного брусничного морса, на который давно перешёл.

Иван Степанович несколько раз громко хлопнул, обозначив аплодисменты. Самвел закричал: «ай, молодец, да⁈». Артем, кажется, досадливо плюнул, типа: «и тут вывернулся, гад!», но в глазах была одобрительная усмешка.

— Понятно теперь, как ты с жуком-пожарником разобрался, — с таким же одобрением и даже облегчением сказал начальник полиции. — Ты сам тот еще жучара!

— Скажи, Валя, а не слышал ли ты про такого Валентина Смирнова, летчика третьего перегоночного авиационного полка? — спросил я у него, надеясь попасть под хорошее настроение.

Его лицо изменилось так, будто по голове ударили пыльным мешком, из которого забыли достать совковую лопату — такова была степень изумления.

— А откуда ты… Так это… Это дед же мой! — наконец выдал он, — как раз третий ПАП, летал по Алсибу между Якутском и Сеймчаном, бабушка рассказывала. Он без вести пропал в сорок третьем. Они тогда в Якутске жили, а как пропал дед — сюда перебрались. Отец неохотно говорил об этом, но, вроде бы посадить хотели за что-то, да не успели. Так с войны тут и живем.

— Живы отец с бабушкой? — осторожно спросил я.

— Бабушка давно умерла, при Союзе еще. Отец лет пять как на кладбище, — хмуро ответил Смирнов.

— Помянем, — сказал я, и мы выпили не чокаясь. Снова опустилась тишина. Я встал и вышел из-за стола, дошел до дальнего края крыльца и положил локти на перила, разминая одной рукой сигарету, а в другой крутя зажигалку. Какая-то тревожная мысль стучалась между ушей, но выхода не находила.

— Ты колдун? — спросил внезапно появившийся из темноты Головин. Хоть бы дощечка скрипнула что ли, подкрался как привидение. Сигарета выскользнула из руки, и я потянул из пачки новую.

— Иди в задницу, — миролюбиво ответил я. Присмотрелся к его черному берету, что был заложен под погон, и спросил: — Альфа, Вымпел, Град, Смерч, Заслон? Гроза? — перед последним словом пауза вышла длиннее, а после него огонек между пальцев каменного Артема чуть заметно дрогнул. Или это ветер?

— Иди в задницу, — не менее миролюбиво пробурчал он. — Гроза. «ОТГ Гроза — говорить нельзя», — продолжил он после глубокой затяжки какой-то казенной присказкой.

— У меня тут, — я постучал пальцем себе по лбу, — за неполный месяц под этим грифом уже столько всего накопилось…

— Пожалеть тебя? — да, чувство юмора у него своеобразное. Но оно хотя бы есть. Сдается мне, он и вправду повидал такое, что мои интеллигентские сопли ему — как Минстрою жалоба старшей по подъезду.

— Себя пожалей — тебе меня еще обратно везти, — вроде, получилось не грубо, — и правила ты мои помнишь: ничего ни про кого не знаю, а что знаю — не расскажу.

— А что знаешь? — быстро переспросил он, но уже начал улыбаться.

— Не расскажу, говорю же. — улыбнулся и я. Ого, у нас со стальным Головиным уже получалось что-то вроде семейной шутки? Что дальше? Баня по четвергам?

— Тогда спроси что-нибудь, чтоб не стоять молча, как два тополя. Глядишь, подскажу, чего знаю.

— Про Кеннеди пока рановато, да? — спросил я, глядя в темноту прямо перед собой. В ответ Артем только длинно вздохнул, намекая, что слышал более удачные и менее бородатые шутки.

— Ты обещал Второвским волкам передать, что ко мне Петров клинья подбивал. Вышло? — я повернулся к нему.

— Да. Там поузнавали деликатно — в разработке тебя не было. Пока они деликатно узнавать не начали с разных сторон. Так что теперь ты на Лубянке популярный, как Майкл Джексон, — иронично ответил он.

— Майкл Джексон помер. — нервно отреагировал я. Не каждый день узнаешь про интерес к своей скромной персоне в таких кабинетах и коридорах, что лучше бы и не знать.

— Повезло курчавому, — согласно кивнул Головин. Нет, определенно для его чувства юмора нужен особый иммунитет или привычка. Постараюсь выработать. Если успею.

— Сон мне был, Тёма, — я покосился на Артема, но он никак не отреагировал на панибратское обращение, — служили два товарища, ага. В однем и тем полке, как положено. Третьем перегоночном. Поднялись они как-то в воздух с грузом для заокеанских воротил и особистом, что за тем грузом был приставлен следить. Да в грозу попали. Сильную. От курса отклонились. Движки встали, за иллюминаторами мрак и ужас. Особист парашютик хвать — и во мрак. А два товарища получили большой натуральный памятник. И вот думаю я после того сна — мог ли выжить чекист? Они — народ живучий, говорят.

— Стальные люди, да, — Головин подхватил мою почти напевную манеру и продолжил рассказ, — Говорили мне про генерала одного. Героический дед, краса и гордость. Только кличка была у него «Скаред». Вещи любил красивые, дам разных ценил, широко жить уважал. Как в рядах держали только. Так вот смотри, на пенсии стал он поисковые отряды собирать, да все на Русский Север, в эти примерно края. Но именно что примерно, тут же полторы сотни верст — допустимая поправка. Стали заинтересованные люди считать, обо что ему встали те поиски — и ахнули. Рассказали другим людям — те стали выяснять, откуда честный верный ленинец столько дензнаков раздобыл. И тоже ахнули. Такого дерьма накопали за генералом — волосы дыбом. А тут как раз один его внучатый племянник, тоже не чуждый прекрасного и дорогого, возьми да пристань к одному лотерейному победиле с дурацким разговором, да под запись…

— Сам ты победила! — не выдержал я.

— Еще какая, — задумчиво проговорил Артем, — ты себе, Дима, даже не представляешь… Смотри, я спать-то тоже люблю, и сны глядеть. И вот сон мне, Дима, снится: одна частная спецслужба и одна государственная внезапно, — это слово он тщательно выделил голосом, — заинтересовались совершенно простым и непримечательным гражданином. А у того из талантов — только проблемы себе создавать на пустом месте. Но в этом он — Бог, конечно… — и Головин замолчал.

— Так чем сон-то кончился? — не утерпел я.

— Сон-то? Не знаю. Проснулся я. Мне орут, у того простого гражданина показатели жизненно важных функций засбоили. Все три десятка датчиков какую-то пургу стали гнать. И дышать он перестал, и сердце остановилось у него, и похолодал он, как осенняя заря. А через сутки — пульс триста десять, давление пятьдесят на двадцать и температура сорок четыре по Цельсию. На всех тридцати датчиках. С тех пор я и не спал особо. Самому очень интересно, чем там все закончится…

Я посмотрел на Головина — и мне стало стыдно. Он один отвечал за меня в этом незабываемом путешествии. А я только и делал, что влипал в одну засаду за другой. Я протянул ему правую руку ладонью вверх:

— Прости, Тём. Стыдно. Виноват — совершенно искренне сказал, глядя прямо ему в глаза.

— Проехали, — он хлопнул по ладони, но мне показалось, что ему чуть полегчало, — скажи, гипотетически в том грузе из твоего сна про самолёт, примерно, плюс-минус, сколько весу… могло быть? — он смотрел чуть искоса, но с явной хитрецой и интересом. Я молчал, удерживая нечитаемую маску на лице. — Центнер? Два? Полтонны? Тонна? — Головин по одним ему известным признакам определял что-то, глядя мне в глаза. Видать, нечитаемым лицо было только для меня. — Две тонны с хреном⁈ Да иди ты⁈ — вот как, как он узнал?

— Все, Тём. Поговорили. Может, лучше было бы стоять молча, тополями? — покосился я на него.

— Не исключено. Но тогда не так интересно, правда же? — Головин всем своим видом демонстрировал, как выглядит детство, заигравшее в неожиданных местах.

— А теперь пошли обещание выполнять, — и я снова протянул ему руку.

— В дым? — с надеждой уточнил он, крепко сжимая мою ладонь.

— До изумления! — подтвердил я. И мы вернулись за стол.

* * *

Город провалился в бездну, почти все жители исчезли.

Солнца нет, город висит в пустоте, и к нему приближаются воздушные корабли.

Победитель конкурса «Этот мир — твой»

https://author.today/work/349048

Глава 25

Лорд не подвел. Заговор вскрыт

Чинно посидели, «по-старому», как в народе говорят. Даже песни пели. Головин, правда, сперва всё пытался меня развести, как мне показалось. То историю начнет интересную, да прервется, недосказав. То достанет пистолет какой-то хитрой модели. Еще пару месяцев назад я бы точно пристал с просьбами дорассказать байку. Раньше — и оружие попросил бы посмотреть, а то и пострелять. Совсем в юности — и на кулачках бы с ним сцепились, наверное. Теперь — нет, по всем пунктам. Слушал и кивал, делал удивленное лицо и говорил соответствующие моменту фразы. Но ни пьяного куража, ни синей агрессии не было и в помине. Казалось, из похода я вернулся, повзрослев лет на двадцать. Артём понял, что спровоцировать меня не получилось, и поглядывал с интересом. Натуралист нашелся, тоже мне. В штатском. Но под занавес вечера, а вернее тогда, когда сопки на востоке уже начинали светлеть, за столом мы остались вдвоем. Пели, кажется, «Ой ты степь широкая» и совершенно точно — «Черного ворона» и «Коня» Любэ. Ну, то есть со словами пел я один, Тёма только мычал. Но без урона чести офицера — в ноты попадал отлично.

А с утра я очнулся в раю для пьяниц. Пасьянс сошелся идеально — похмелье было встречено огненно-острым жирным хашем, крепким сладким чаем, и условный противник был безусловно уничтожен. Вторая миска подходила к концу, когда из ближней двери выполз, по-другому не скажешь, стальной Головин. Хотя тогда стального в нем было, пожалуй, только несколько зубных коронок, да и те не видны. На стол с хашем он навелся явно по приборам, потому что оптики на заплывшем лице не наблюдалось.

— Ты стоя на голове, что ли, спал, Тём? — изумленно спросил я у той стороны, на которой были пуговицы и куда смотрели носки берцев.

Реплика ушла в пустоту. Туловище пало за стол, взялось двумя руками за котел с лекарством и начало громко хлебать. Чуть позже, отставив посуду, оно нашарило на столе лимон, пару ломтиков от которого заботливый Самвел положил мне в чай, и зажав желтого в кулаке, принялось откусывать большими кусками и жевать. С кожурой и семечками. Брызгая соком во все стороны. Когда цитрус кончился, оставив после себя только мокрую ладонь и оскомину, но её почему-то у меня, гомункул снова подхватил котел и допил оставшийся хаш через край. Опускал опустевшую емкость уже Артём Головин, пусть и со следами былого на лице. Но теперь его хотя бы можно было узнать.

— Силен, бродяга, — с уважением пробормотал Врунгелян, меняя на столе пустой котелок на полный, исходящий точно таким же одуряющим ароматом, что и его опустошенный предшественник.

— Победить и вернуться! — выдохнул новорожденный Головин, причем, первое слово прозвучало хрипло-глухим рокочущим басом, как из преисподней, сказанное оттуда лично Сатаной, а второе — практически ангельским баритоном, подошедшим бы вполне архангелу Михаилу.

Тут распахнулась двери в конце зала и в дом-музей-кафе «Арарат» зашла группа. Некоторые пораженно озирались вокруг, как и я в первое посещение, остальные шли уверенно и твердо. Последним я разглядел жука-пожарника Юрия Палыча, и от души порадовался, что хаш успел возродить нас к жизни: меня не тошнило, Тёма в сознании, и у него пистолет. Двери продолжали открываться и закрываться, в зале становилось не по-утреннему многолюдно. Я глянул на часы и поморщился — какое к псам утро, обед уже прошел. С этими пьянками всю жизнь проспишь.

К нашему столу уверенно подошел импозантный мужчина с залысинами и в золотых очках в сопровождении женщины в брючном костюме и с папкой в руках.

— Так, ну и кто тут собрался проводить несанкционированное межевание земель в моем районе⁈ — прогремел он хорошо поставленным голосом, одновременно двигая ногой стул и по-хозяйски садясь на него. Судя по лицу Головина — хаш на него подействовал пока не в полной мере, а вот лишние децибелы импозантного и скрежет стула по полу — в полной. Он скользнул было рукой за пазуху уже знакомым мне скупым движением, но я еле успел накрыть его свободную ладонь своей, а второй помахать сверху вниз, типа «тихо-тихо-тихо».

— Полагаю, мы не представлены. Я — Дмитрий Волков. Прибыл из Москвы. С кем имею честь? — сухо и негромко проговорил я, надеясь, что этот с залысинами примет предложенные тон и громкость. Ошибся.

— Да все я знаю про тебя, Волков из Москвы! — заорал собеседник, обнажив половину рта золотых зубов, — Два дня в поселке, а жалоб больше, чем на всю организованную преступность за месяц!

— Я очень рад, что вся оргпреступность у Вас под контролем, — так же негромко продолжил я, пока звонкий набирал в грудь воздуха, чтобы продолжить обличать меня, как на митинге, — но имени Вашего не знаю по-прежнему.

— Да ты охренел⁈ Меня тут каждая собака знает! Я — Глава района! — на шее у импозантного надулись вены, на лбу выступили капли пота, а глаза опасно выкатились из орбит. Лицо приняло сине-багровый оттенок, став поразительно похожим на чье-то, виденное, казалось, совсем недавно.

— Сударыня, Вы кажетесь более адекватной. Вас не затруднит добавить немного конструктива в наш, к сожалению, малосодержательный разговор с этим нервным господином? — обратился я к брючной гражданке, стараясь не переборщить с деликатностью. Потому что хорошо знал себя: как только перестану быть вежливым — тут же перейду на мат. Обратно возвращаться будет ох как нелегко.

— Виталий Павлович, как он и сказал, занимает пост Главы Абыйского улуса. Меня зовут Светлана Ивановна, я нотариус. Мы вернулись из Якутска со съезда партии и с сожалением узнали, что в наше отсутствие произошли некоторые значимые события, как то: один из местных родов пожелал провести отчуждение земель в пользу третьего лица, — жаль, что она не полицейский или военный, тогда слов было бы меньше, время бы сэкономили. С юристами можно часами гонять слюни по щекам, оставаясь на одном месте. Это если повезет.

— Милейшая Светлана Ивановна, рад нашему знакомству. Очень удачно, что Вы смогли нанести этот визит, я сам собирался к Вам в самое ближайшее время. От лица третьего лица, упомянутого Вами ранее, приношу извинения за то, что Вам пришлось сожалеть. Уверяю, это совершенно лишнее. Все необходимые действия будут произведены в полном соответствии с буквой и духом закона, с учетом, полагаю, локальной правовой специфики. — пока я говорил, на лице нотариуса появилась и держалась улыбка, которую в других обстоятельствах я назвал бы лукавой и слегка игривой.

— Да ты охренел! — еще громче завопил отдышавшийся и начавший повторяться городской голова. Он начал было подниматься, протягивая ко мне руку, на которую сидевший напротив меня Головин сразу уставился, как питбуль на сахарную косточку. Но тут на плечи Виталия Павловича легли две широкие ладони, крепко прижав его к стулу рабочей поверхностью, а на протянутую руку опустилась ладонь поуже, но буквально пригвоздила властную длань к столешнице. Артем от этого даже разочарованно крякнул. Я и сам был уверен, что через несколько секунд бургомистр отчалит к Ивану Степановичу, разорив главврача на аппараты Илизарова, а руку эту потом сможет в лучшем случае только в перевязи на груди носить, как орден. Я нашел глазами хозяев маленькой и больших ладоней, парализовавших мэра, и чудом сохранив спокойный голос, приветливо сказал:

— Здравствуй, Чумпу. Здравствуй, Долан.

Маленький убийца с отрезанной и снова пришитой головой приветственно прощелкал что-то по-аистиному. Большой гулко крикнул: «Здорово, Волков!» прямо над ухом Главы улуса, отчего тот резко сбледнул с лица, а глаза опасно вылезли еще больше. Он бы с радостью обернулся, но под руками Долана было не покрутиться. Третий из этой внезапной группы физической поддержки обошел нотариуса, стол со стороны Артема за его спиной, и уселся напротив Виталия Павловича, между нами с Тёмой. Это был Костя Бере, младший Волк.

— Виталий, не мороси. Светлана, присаживайся, пожалуйста. Дима, привет! — красавец парень! Как перехватил ситуацию, как вник в нее влет!

— Привет, Костя! Как сам, как папа? — я протянул ему руку, которую он пожал сразу и крепко.

— Спасибо, Дима, все в порядке. Папа поклон передавал тебе, — спокойно ответил он. В толпе, набившейся, как оказалось, в зал, пока мы беседовали, кто-то коротко ахнул.

— Знакомься, это мой друг Артём — кивнул я на Головина, у которого только-только сошла с лица людоедская досада, что не удалось сломать руку главе района, и на ее месте расцветал живейший интерес к происходящему. С ним он и осматривал тройку вновь прибывших. Протянул ладонь Косте, проведя краткую процедуру формального знакомства двух мужиков: «Костя» — «Артём», без всяких там «пожалуйста-мерси-очень рад».

— Здравствуй, дядя Самвел! — улыбнулся молодой Волк армянину, что вышел из кухни, вытирая руки неизменным полотенцем, висящим на шее.

— Ай, Костя-джан, здравствуй, здравствуй, дорогой! Давно не приезжал, вырос как, совсем-совсем большой стал! — в речи хозяина «Арарата» не было ни грамма фальши: он встретил горячо любимого сына старого друга, которого знал с самого детства и, возможно, качал на руках или катал на плечах.

— Папа мазь передал для колена твоего, ту, с кобрами, что помогает лучше всего. Хромать перестанешь, — проговорил сын вора, нисколько не стесняясь людей вокруг и не переставая искренне улыбаться.

— Да где он уже, пропустите! — раздался новый голос в толпе, и я узнал Серегу Ланевского. Да, тут становилось и вовсе многолюдно.

Серега пробился к нашему столу в компании пожилого саха, и я понял, что очень поспешил назвать главу района импозантным. По сравнению со спутником лорда, бургомистр не имел ни вида, ни фигуры, ни лица. Пожилой был невысокого роста, но крепкого, кряжистого сложения. На широких плечах идеально сидело легкое пальто, выглядящее очень дорого даже в полумраке кафе. Галстук придерживал зажим толщиной с палец взрослого человека, и тут термин «желтый металл» сомнений никаких не рождал. Камень в зажиме тоже был, и тоже приличный, и в то, что это стекло, не поверил бы даже слабоумный. На носу были очки с прямоугольными фотохромными линзами, светлевшими на глазах. Костюм на пожилом сидел так же, как и пальто. Я с удивлением отметил, что отглаженные брюки были заправлены в местную обувь, помесь сапог и унт, их, кажется, Валя называл странным словом «олочи». Лицо мужчины было похоже на бронзовую статую в музее: ум, мощь и сила читались по глазам, скулам и подбородку. Над верхней губой были тщательно подстриженные, волосок к волоску, седые усы, как у здешнего главврача.

— Дима, черт, ну ты и забрался! — воскликнул Ланевский, спеша ко мне. Я поднялся и обнял его, а заодно кратко представив Костю, Самвела и Артема. На Головина лорд уставился, как на призрака и шапку Мономаха одновременно. А я во все глаза смотрел, как меняется, сдуваясь, районный Глава — он увидел спутника Сереги, икнул, подскочил со стула, подхалимски прогнулся и двумя руками предложил тому занять его место. Седовласый сел с грацией и легкостью, недоступной многим молодым. Я бы так точно не смог. Нотариус Светлана тоже было порывалась вскочить, но тот мягким, но поразительно глубоким, поистине бархатным, голосом остановил ее:

— Сиди, Света, сиди.

Я чуть ли не насильно повернул Ланевского в нужную сторону — так он залип на Артеме. Лорд опомнился и включился:

— Павел Иванович, позвольте представить моего друга, Дмитрия Волкова. Я уже коротко рассказывал Вам о нем раньше, — если можно по-русски говорить с английской чопорностью — то только так.

— Дима, это Павел Иванович, мы с его сыном учились вместе. Сейчас он представляет интересы республики Саха в Совете Федерации, — Головина так с утреннего лимона не вытаращило, как сейчас. Да и сам я не был уверен в невозмутимости своей физиономии, потому что, мягко говоря, охренел полностью. Я поднялся со стула навстречу так же приподнявшемуся сенатору и пожал протянутую мне ладонь, крепкую, как ствол лиственницы. Я уже немного разбирался в местной древесине.

— Павел Иванович Кузнецов. Рад знакомству, Дмитрий. Мне Сережка позвонил, а я как раз на съезде был в Якутске. Там и условились встретиться и к Вам в гости слетать. Я давно не был в Белой Горе. А почти сразу после Сережкиного звонка набрал Миша Второв и тоже попросил за Вами присмотреть. Неуемной, говорит, Вы энергии человек — голос политика завораживал, но я старательно ловил каждое слово. «У меня путаются мысли! Шуба, царь… Иоанн Грозный» — жалобно простонали на два голоса внутренние скептик и реалист. Я бы и сам с радостью упал в обморок, но чувствовал — пока рано. Ланевский деликатно кашлянул. Я спохватился:

— Добрый день, уважаемый Павел Иванович. Очень приятно с Вами познакомиться! Я Волков Дмитрий Михайлович, частный инвестор, — на этих словах лорд согласно кивнул, а Головин закатил саркастически глаза, вроде: «ага, инвестор он, ломом подпоясанный!», — рад, что меня смогли так лестно отрекомендовать. И очень благодарен Вам, что удалось выкроить время в Вашем графике на визит сюда. Тут очень красиво, а теперь еще и очень интересно. И, если это возможно — обращайтесь, пожалуйста, ко мне «на ты», я за последнее время к этому здесь так привык… — Сенатор кивал, слушая меня внимательно, а на слове «интересно» позволил себе улыбнуться. И продолжил беседу.

— Ой, Костик, и ты тут? Вот где бы еще встретиться. Как ты, как папа? — он перевел взгляд с меня на Бере-младшего. Бере-старший, думаю, уже устал икать в Якутске — так часто его вспоминали за этим столом.

— Здравствуйте, дядя Паша! — искренняя светлая улыбка не оставляла сомнений — эти тоже знакомы, и тоже давно. — Спасибо, все хорошо! Он прислал меня сюда с лекарством для дяди Самвела. — судя по звуку в моей голове — там стучались лбами друг о друга реалист со скептиком. Я же изо всех сил старался не потеряться в этой Санта-Барбаре среди дядь и племянников.

— Здравствуй, дорогой! Примешь ли переночевать? Давно тут не был. Твой музей все растет, а шашлык, судя по запаху, все такой же чудесный? — оказывается, и у политиков бывают честные улыбки.

— Ай, что такое⁈ Почему все, кто из Москвы прилетает, хотят обидеть старого Самвела⁈ Зачем так говоришь, Паша, дорогой? Когда было, чтобы Самвел друга не накормил и спать не положил, а⁈ — слушая эту эмоциональную речь, сам Станиславский хлопнул бы по столу с криком: «А вот теперь — верю!».

— Светочка, у меня давление! — совершенно неожиданно протянул высоким голосом Глава района, так и стоявший до сих пор молча, хлопая ртом и глазами все это время. Я и забыл про него почти.

— Приемный покой как с крыльца сойдете — налево, Виталий Павлович, — нотариус ответила ровно, сразу и без раздумий. Вот бой-баба, так в полете переобуться — тоже уметь надо. Ясно, что сила и власть сейчас сидели за столом, рядом с которым бургомистр стоял навытяжку и хлопал жабрами. Она тоже сидела за этим столом. И ее это явно устраивало больше. Понурый Глава попрощался с сенатором, который не кивнул в ответ, даже взглядом не удостоил, и начал протискиваться к выходу.

Навстречу ему из толпы вышел лучший охотник Степан, прикрывавший собой Зинаиду Александровну. Она сказала что-то негромко — Павел Иванович вскочил, даже не обернувшись, и быстрым шагом подошел к ней. Он сказал буквально несколько слов, склонился перед бабушкой, став меньше вдвое, и поцеловал ей темные морщинистые ладони. Кузнецова тихо и ласково сказала что-то. Я разобрал только слово «Павлик». Сенатор выпрямился и крепко, до хруста обнял охотника. «Тетя и брат» — беззвучно, одними губами прошептала мне нотариус. Да? Ну тогда мы еще точно повоюем!

— Дима! Дима! Прочь с дороги! — раздался чуть одышливый, но явно командирский голос, и из мгновенно расступившейся толпы появился Иван Степанович с какими-то бумагами в руках. — О, Пашка, ты как здесь? А, к черту! Смотри сюда! — он решительно смахнул со стола посуду, чудом не зашибив кружкой, с жалобным звоном скакнувшей по доскам под соседний стол, Светлану, и не окатив заваркой Головина и Самвела.

На стол легли какие-то распечатки, кажется, рентгеновские снимки, ленты кардиограмм и еще какие-то медицинские бумаги с нерусскими буквами и столбиками цифр. Над ними склонились главврач, исступленно, взахлеб что-то говоривший, сенатор, слушавший с напряженным вниманием и иногда задававший вопросы, и охотник, по-прежнему бережно державший под руку старушку Кузнецову. Я из их разговоров понимал только цифры, сравнения «вдвое», «в четыре раза», и эпитеты «невероятно», «невозможно», и еще пару совершенно непарламентских, которые к моему изумлению выдал именно Павел Иванович. Он параллельно умудрялся что-то переводить большухе, со знанием дела тыча пальцем в документы. Длилось это минут пять от силы. Потом все замерли. Главврач никак не мог отдышаться и умница-Самвел протянул ему кружку брусничного морсу. Сенатор вцепился двумя руками в идеальную прическу, скинув на стол очки. Бабушка медленно, буквально по одному пальцу, отцепила от своего рукава руку Степана, у которого по щеке стекала слеза. Обошла стол и пошла ко мне. Я встал ей навстречу, не понимая решительно ничего. А Зинаида Александровна опустилась на пол, обняла мои колени и зарыдала — я даже подхватить ее не успел. Плакали в толпе в зале. Подозрительно блестел глазами сенатор. Гулко сморкался в необъятных размеров платок Самвел. Прижав к губам кулачки, судорожно дышала нотариус Светлана, сидевшая с мокрыми дорожками на щеках.

В зал вбежал Валя Смирнов с еще одним мужиком в камуфляже, кажется, я видел его вчера на берегу. Увидев столпотворение, начальник полиции что-то отрывисто скомандовал спутнику, и тот только что не пинками начал освобождать помещение. К нему крайне эффективно присоединились незаметные до сих пор ребята Головина. Через пару минут в кафе-музее стало вполне свободно. Бойцы-путешественники замерли вдоль стен, очень лаконично вписавшись в интерьер. Еще трех парней, стоявших с ними в одном ряду, я не знал, но судя по всему — это была охрана сенатора. Долан и Чумпу уселись за дальний столик, перепуганная женщина с кухни, Светка или Анна, расставляла перед ними тарелки с едой. Я усадил заплаканную бабушку на стул рядом с собой, а Самвел капал ей в рюмку валокордин, судя по запаху, прищурившись и дальнозорко вытянув вперед обе руки. Валя стоял навытяжку, переводя взгляд с сенатора на нотариуса, будто не мог понять, к кому следует обращаться. Рефлексы победили:

— Павел Иванович, разрешите обратиться к Светлане Ивановне? — прав был старик Павлов: не знаешь, как поступать — поступай по Уставу.

— Говори прямо, Валя. Под мою ответственность, — весомо сказал сенатор каким-то металлическим голосом.

— Виталий Павлович задержан вместе с братом и группой подельников при попытке покинуть территорию поселка, — отрапортовал начальник полиции.

— Задержан, или… — мне послышались очень тревожные ноты в выжидательном уточнении Павла Ивановича. Кровожадные такие. Близкой смертью повеяло.

— Задержан. Сопротивления не оказали. Плачут оба, — пояснил Валя с явным сожалением, а последнюю фразу сказал, как выплюнул, с отвращением.

— Так. Их и эту падаль, с которой Дима поработал, в одну камеру, на принудительное лечение. Ваня, подбери коктейль, пусть догонят рогатую тварь. Нужно полное разложение личности. Полное! — и он лязгнул кулаком по столу так, что не вздрогнул, кажется, только Головин. — Света, передай Иннокентию Давидовичу мой поклон, Валины материалы и скажи, что я рекомендовал рассмотреть дело безотлагательно. Тетя Зина, что ж ты молчала так долго? А ты, Степка?

Охотник виновато шмыгнул носом, что совершенно не «билось» с его возрастом и образом. Бабушка сидела абсолютно потерянная.

— Дима. Что ты хочешь за то, что сделал? Не знаю, чем благодарить, ничего даже близко соразмерного представить себе не могу, но я очень, Очень постараюсь, — сенатор смотрел на меня так пристально, что становилось не по себе.

— Будет вполне достаточно, если Вы объясните мне, что происходит, Павел Иванович. А то я ничего не понимаю — честно признался я.

Выяснилось, что суета с бумагами главврача была вызвана тем, что все пятеро Кузнецовых, находившихся у него на излечении, или, как он горько сказал, «на дожитии», резко пошли на поправку. Особенно радовало чудесное выздоровление беременной дочери Степана — еще вчера ей давали не больше недели, а сегодня она уже вставала с постели и даже поела сама. И ребенку, со слов Ивана Степановича, ничего не угрожало. Он рассказывал и посматривал на меня с необъяснимым выражением. Я никогда раньше не видел подобного ни у одного врача. Они обычно реалисты, на границе цинизма с пессимизмом. Здесь же было что-то совершенно обратное.

Валины материалы, что надо было передать Иннокентию Давидовичу, который оказался главой районного суда, полностью доказывали сговор братьев-Палычей с рогатым шаманом. Тот обещал навести порчу на Кузнецовых и уморить их всех до единого. Как это могло трактоваться в контексте уголовного законодательства, я не имел ни малейшего представления, но было предельно ясно — истолковано будет именно так, как сказал сенатор. А ему доводов хватило, надо полагать. Землю негодяи планировали оформить на себя, а после продать по кускам.

Павел Иванович послушал мой короткий рассказ про разговоры с Откураем, который подтверждали Зинаида Александровна и Степан. Они что-то еще наперебой добавляли на своем языке — я не понял. Подумав несколько минут, политик веско сказал, что спорить со Старым Шаманом никому из нас точно не стоит, и раз он велел передать землю — это должно быть исполнено. Карта возникла на столе, как по мановению волшебной палочки. Сенатор вынул из внутреннего кармана пальто удивительную ручку, украшенную тончайшей резьбой по кости, кажется, сделанную из бивня мамонта, снял колпачок и протянул мне.

— Смелее, Дима, — кивнул он. «Сами предложат и сами все дадут» — помертвевшими голосами ахнули хором скептик и реалист внутри.

— Так, — я положил ручку на карту, а вокруг — обе руки ладонями вниз, — Откурай — фигура серьезная, конечно, и спорить с ним я больше точно не хочу. Убедительный он. Слишком, — я не удержался и потер предплечье правой руки. — Но кроме него я обещал отцу Зинаиды Александровны, что у Кузнецовых всегда будет своя земля, лес, олени и рыба. Поэтому все территории рода я хочу взять в аренду. Официально, с оплатой. Чтобы каждый из них мог выбраться с детками к морю. Слетать, к теплому, а не сплавиться до Восточно-Сибирского. Себе возьму только тот край, где повстречал Старого Шамана с его зверушкой, — и я снова помял правую руку возле локтя, чуть поморщившись. Взял шедевр с золотым пером и внимательно вглядевшись в карту, обвел «мою» гору и еще немного вокруг, там, где были полянка с бурым балаганом и красная скала.

— Все. Больше мне не надо, — уверенно сказал я и протянул ручку хозяину.

— Ты — альтруист, Дима? — он спросил аккуратно, чуть удивленно и с явной тенью сочувствия в голосе. Так говорят с больными детьми и умственно отсталыми.

— Да он долбо… Виноват. Он оригинал. Редкий. — вовремя поправился Головин, которого аж распирало все время, пока я излагал свои рассуждения.

— Дима, как твой финансовый консультант, я бы рекомендовал не принимать решений поспешно, — голос Ланевского аж звенел от напряжения. Не знай я лорда — тоже предположил бы, что он вот-вот начнет ругаться последними словами, — Уверен: взвесив все, мы сможем распорядиться ресурсами более эффективно.

— Спасибо за рекомендацию, Серег. Правильно ты говорил, рядом с деньгами должен быть человек здравый, рациональный и разумный. Вышло так, что за последнюю неделю я тут в лесах и на горах насмотрелся совершенно обратного. Но речь не только о ресурсах. Речь о живых людях и слове чести. Поэтому проработай, пожалуйста, варианты покупки санатория где-нибудь на Камчатке, Сахалине или под Владивостоком. И модернизацию аэродрома с организацией прямых рейсов. Я дал слово, и я буду развивать эту землю, вкладываться в нее. Уверен, что Павел Иванович сможет помочь нам советом, лучше него в этих северных делах вряд ли кто-то понимает. Короче, роди мне, Серега, инвест-проект. В конце концов — инвестор я или хрен с лимоном? — судя по лицам Ланевского и Головина, у них был единый и вполне аргументированный ответ на этот вопрос. И мне бы он вряд ли понравился.

— Про прямые рейсы и аэродром, Сережка, у Димки моего узнай. Ты же не зря ему ящик хорошего коньяку из столицы привез, — с улыбкой, в которой удивительным образом сочетались задумчивость и озорство, проговорил сенатор, — Чувствую, вы придумаете что-то очень интересное по линии государственно-частного партнерства. — у лорда тут же исчезла скорбь во взгляде, и в светлой голове явно закрутились какие-то тайные финансовые шестеренки.

Глава 26

Открытия нечаянного богача. Я лечу домой

Серега стал говорить с Павлом Ивановичем о чем-то на языке богатых, который я пока по-прежнему понимал с пятого на десятое. Степан и Зинаида Александровна вместе с главврачом пошли навещать родню, причем Самвел нагрузил их в дорогу таким количеством передач, что как по мне — можно было не пятерых, а три отделения накормить досыта. Валя со Светланой сорвались к судье, обещав скоро вернуться. Костя с Артемом засели за нарды. Я даже чуть расстроился было — то столько движухи и сюрпризов, то не нужен вроде как никому. Встал и пошел курить на крыльцо, потому что в зале Врунгелян не разрешал: для экспонатов табачный дым вреден. Головин глянул вслед, качнул головой — и Леха, отделившись от стены как тень, уже открывал двери, выходя передо мной и осматриваясь. Следом за ним вышел и я. Привычно уже устроил локти на перилах и стал разминать сигарету.

Передо мной среди так и стоявших длинных столов играли в прятки дети. Визги и смех разносились над маленькой площадью поселка, улетая дальше, к Реке и горам. Взгляд остановился на коротко стриженой девчушке лет пяти, одетой ярко, по-городскому. Почему-то особенно запомнились ярко-голубые резиновые сапожки с желтыми утятами. У Ани были такие же, только розовые. Малышка не бегала, а ходила вдумчиво, чуть вперевалку, заглядывая под столы и так искренне радовалась, когда кого-то находила, что у меня даже улыбка сама собой появилась. Странно, в Москве никогда не обращал внимания на чужих детей, своих как-то хватало, а тут радуюсь, как за родную. Девочка пошлепала сапожками к светловолосой женщине, сидевшей на самом краю лавочки возле дальнего стола. Та торопливо вытирала мокрые глаза тыльной стороной ладоней. Рядом с ней сидели двое мальчишек-погодок, лет десяти, не старше.

— Дима, — раздался хрипловатый голос позади. Я обернулся через плечо — там Леха встал на пути Васи-Молчуна, который и звал меня. Кивнув бойцу, я развернулся и протянул ладонь таксисту с богатым прошлым. Он пожал ее обеими руками и встал рядом у перил.

— Дочка моя, Дайяна. Парни — Паша и Костик. Ты когда прилетел — ей курс химии как раз закончили. Не ходила. Лежала без сознания, вся в трубках и проводах. — голос Василия назвать человеческим было сложно. В нем были отзвуки черной скорби и бессильной ярости. — Ты когда позвонил — села на кровати и меня позвала, ручки протянула. — мы продолжали смотреть каждый перед собой. По краям картинки у меня проступала пелена, размывающая очертания, особенно снизу. В глазах щипало. За спиной сдавленно кашлянул Леха. — врач с нее маску снял, а она говорит: «Папа, старый дедушка сказал лететь к дяде Волку. Он там, где белая гора. А почему она белая? У нее тоже лейкоз?».

Пелена перед глазами закрыла вообще всю площадь, столы, лавки, детей. Только голоса были слышны. Звонкий смех. Детские крики. «Дайяна, осторожнее! — Хорошо, мама!». Я задрал голову вверх, пытаясь проморгаться и согнать слезы.

— Я говорил с людьми здесь. Знаю, что было на реке. Я тебе жизнь должен. Отдам, когда скажешь. — ровно проговорил Молчун.

Я прикурил и выкурил половину сигареты, прежде чем ответить. Не был уверен, что голос не подведет. Но повезло.

— Ты мне ничего не должен, Вася-Молчун, — повторил я то, что уже говорил ему в Якутске. Казалось, прошла вечность, а ведь совсем недавно было. — «Наши дети будут лучше, чем мы», помнишь? — он кивнул.

— Ты кто, Дмитрий? — повторил и он вопрос, который задавал мне в то утро.

— «Внук Божий — огонь под кожей», — задумчиво проговорил я. — Скажи, Вась, а ты по специальности кто? — талант ломать линию разговора неожиданными вопросами — это моё, определенно.

— По воинской — снайпер. А так — я с машинами люблю. У меня с техникой хорошо выходит, — растерянно и чуть смущенно ответил Молчун.

— Водная или сухопутная техника? Или вообще воздушная? — уточнил я.

— С самолетами никогда дел не имел. А с лодками, катерами, машинами любыми справляюсь, никто не жаловался, — вовсе потерявшись ответил он, глядя на меня с непониманием. — Я зампотехом на автостанции раньше работал.

В это время на площади появилась Светлана, быстрым шагом шедшая к кафе и кричавшая в телефон:

— Да где я вам найду главного инженера в автоколонну⁈ Рожу, что ли⁈ — и раздраженно убрала трубку в карман с третьей попытки, уже поднимаясь на крыльцо.

— Светлана Ивановна, душа моя, о чем Вы опять сожалеете, да еще так громко? Я же говорил, что это совершенно излишне! — переключился я на нее.

— Дмитрий Михайлович, я Вам крайне признательна за заботу, но с Вашим появлением в нашем уютном поселке произошло слишком много изменений. Я, как временно исполняющая обязанности Главы района, просто на части вынуждена разрываться! — если я не окончательно ослеп, то она пыталась меня одновременно отругать, застроить и склеить. Во дает! — На нескольких ключевых предприятиях уволились работники, крепко связанные с бывшим руководством, и если я не рожу новых — будет печально. Я бы, может, и родила, да никто повода не дает, — и она снова одарила меня улыбкой, которая теперь совершенно точно была и лукавой, и игривой. Значит, не ослеп.

— Светлана Ивановна, во-первых примите поздравления с повышением! Район в надежных руках. Во-вторых, честь имею рекомендовать: мой друг Василий Кузнецов, главный инженер автоколонны. Нужна хорошая квартира, школа и садик для детей, достойный оклад, и, полагаю, он примет Ваше предложение.

Вася и Светлана вытаращились на меня так, будто я фокусник на детском утреннике, но из шляпы достал не кролика, а автоматический гранатомет. Так, пора в кафе возвращаться, а то там нарешают, пожалуй, без меня. Пожал руку остолбеневшему Василию и направился к дверям.

— Но как?.. Как такое возможно? — свеженазначенная врио Главы растерянно хлопала глазами.

— Родил. Не всем же орать, кому-то и дела делать надо, — нравоучительно произнес я и скрылся в зале.

Судя по счастливым мордам Сереги и Артема, государственно-частное партнерство обрастало деталями и явно теперь не обойдется без путешествий. Незабываемых. За соседним столиком о чем-то заканчивали договариваться сенатор, владелец кафе и сын вора. Чумпу и Долан дулись в нарды. Стойкие солдатики стояли вдоль стен в полумраке и не шевелились.

В общем, резюмируя тот день, выходило вот что. В результате раскрытия преступных замыслов, верхушка поселка и района заехала на принудительное лечение с билетом в один конец. Иван Степанович давал гарантию. Учитывая то, что в военно-медицинской академии они с Павлом Ивановичем учились вместе — я верил безоговорочно им обоим.

Света, которая, как выяснилось, была доверенным лицом сенатора, приняла бразды. И шлею. В общем, запрягли ее на всю катушку, но для человека хитрого и умного, как она, это могло стать неплохим трамплином в столицу республики, а то и в Москву, поэтому результаты от нее пошли сразу. Меня касалось лишь то, что она вручила мне бумаги на землю и заверила нотариально, что на этой самой земле гражданин Волков Дэ Мэ в ее присутствии нашел клад в количестве шестнадцати кожаных мешков весом от полутора до двух килограммов, наполненных частицами желтого металла. Один из которых я прилюдно подарил ей. Ее улыбки и намеки стали еще откровеннее и настойчивее.

Самвел, который «представлял в поселке бизнес-интересы семьи Бере», намекнул, что знает людей в Якутске, готовых дать за золото хорошую цену. Костя подтвердил. Разговор шел в присутствии Павла Ивановича, который, разумеется, никакого отношения к обсуждаемому не имел, ничего общего. Просто выступал гарантом сделки.

То, до чего они договорились с лордом, коротко можно было охарактеризовать емким словом «чудо». В течение года должен был появиться проект включения поселка в федеральную программу развития регионов, программу по туризму, геологии и еще какие-то программы, я не запомнил, по которым Родина построит нам тут все практически сама. Главное, чтобы определенные доли в определенных предприятиях принадлежали определенным людям, и в закупочную политику никто не совался. Мы со Светланой хором кивнули. В гробу я видал соваться в такие замуты, с моим-то везением. Но Ланевский сиял, как солнышко, уверяя, что лично все проконтролирует. И меня это вполне устраивало.

Сенатор также дал понять, что готов всемерно поспособствовать добыче полезных ископаемых на арендованных мной землях. У него было что-то вроде концессии с еще одним уважаемым господином из верхней палаты парламента — тот на золотодобыче съел всех собак, и, как говорили, не только их. Его структуры занимались жёлтым металлом давно, успешно и эффективно. Я вкинул вариант с субарендой, мол, мы предоставляем земли и недра, а предприятия концессионеров строят школы, мосты, дороги и вообще всячески способствуют развитию района. Павел Иванович задумался и обещал «обсудить и проговорить». На лорда стало аж больно смотреть — так он светился.

К вечеру сенатор, попрощавшись с нами если не по-дружески, то уж точно без негатива, улетел в Якутск. Костя улетел с ним, взяв, конечно, Долана и Чумпу, и стребовав бесповоротную клятву, что завтра до вылета в Москву обедаем у них в «Шатуне». Вечеряли мы расширенным составом, с семьей Васи, Степаном и Зинаидой Александровной. Дочка Молчуна не слезала с колен бабушки, раскрыв рот слушая какие-то местные сказания и играя бусами, что та ей подарила.

Тёма сперва насмешливо смотрел, как я неловко пытался делать вид, что не понимаю намеков Светланы, хотя та, кажется, была готова перестать намекать и перейти в массированное наступление прямо за столом. А потом нашептал на ухо Самвелу, тот хмыкнул и ушел куда-то. Заиграла музыка, и Головин пригласил нотариуса на медленный танец. Вот это я понимаю — служба охраны! Не щадит себя, горит на работе, телом закрывает вверенный объект!

Вечером я снова стоял на крыльце, глядя в темноту. Рядом были неизменный Леха, Серега и Вася-Молчун. Я пробовал представить, что могло ждать меня дальше. Интерес двух спецслужб, о котором недвусмысленно поведал Артем, пугал. Обязательства перед этим посёлком и этими людьми тревожили, хоть и выглядели пока вполне решаемыми, да ещё и с ожидаемым приличным профитом. Получение лицензии на добычу на своей земле, в волшебной пещере Откурая, казалось невозможным. Задача пристроить две тонны золота на этом фоне теперь вообще не воспринималась как проблема, так — милые мелочи. Скажи кому, как месяц назад я занимал деньги по друзьям.

На следующий день в Якутске, как и было обещано, обедали в «Тор хоннообут э-э». Во Франции, говорят, есть кафешантан. Тут было кафе «Шатун». Нас накормили от души, приглашали на охоту и рыбалку. Неуёмный Головин, чья довольная рожа сияла начищенным самоваром с тех самых пор, как утром он проводил из комнаты растрёпанную госпожу Главу района, тут же включился в разговор, нашёл каких-то общих знакомых и, кажется, договорился о нескольких турах для следующих незабываемых путешественников. Мы с Аркадием обменялись ножами — оказывается, у него была приличная коллекция холодного оружия, и, прознав про историю с медведем-людоедом, он загорелся заполучить в неё мой. Отдарился классной финкой с идеальным балансом и характерной наборной рукоятью.

Кортеж чёрных пятьсот семидесятых Лексусов довёз нас прямо до входа в аэропорт — кто-то заботливо поднял все шлагбаумы заранее. У стеклянных дверей встречал Дима Кузнецов, владелец авиакомпании, воздушных судов и гаваней для них, он же — сын сенатора и однокашник Сереги Ланевского. В его компании мы миновали все кордоны каким-то специальным, дипломатическим что ли, коридором и расселись в удобных креслах бизнес-класса. Лена, та же стюардесса, что была на рейсе «Москва — Якутск», дисциплинированно подала мне бокал коньяку формата «два в одном», но я, вежливо поблагодарив, попросил черного чаю. Я летел домой. Незабываемое путешествие подходило к концу, но сколько приключений ожидали нечаянного богача впереди — я и представления не имел.

А психика, воспитанная на старых советских мультфильмах, тут же отозвалась удивленным голосом желтого котенка: «Ну как же туда не ходить? Они же ждут!».

Content

Записки нечаянного богача

Глава 1 Выигрыш. Все началось, когда не ждали. Знакомство

Глава 2 Первые проблемы нечаянного богача. Посланец с Туманного Альбиона

Глава 3 Проблемы начинают решаться. Улаживаем вопрос с будущим

Глава 4 Вскрываем карты. Новые реалии

Глава 5 Посещение светского раута

Глава 6 Мощный старик

Глава 7 Что это было? Новые вводные

Глава 8 Первый сон нечаянного богача. Снова сюрпризы

Глава 9 Трудные разговоры. Попасть в книжку наяву

Глава 10 Незабываемое путешествие. Точка на карте

Глава 11 Новый дом. Новые сюрпризы. Новый друг

Глава 12 Сборы в дорогу. Вера — делу мера

Глава 13 Новые знакомства. Здравствуй, Север

Глава 14 Сын вора. План идет по схеме

Глава 15 Северная малина. Возвращаемся на маршрут

Глава 16 Белая Гора. Теплая встреча

Глава 17 Против течения. Волок, круги и петли. Место найдено

Глава 18 Стройка в тундре. Спасенный вручную

Глава 19 Новый хозяин. Трюк выполнен дилетантом

Глава 20 Обряд на горе. Дары шамана

Глава 21 Золотой самолет. Пещера Откурая

Глава 22 На всю жизнь хватит не только мистики

Глава 23 Новая семья. Злое и доброе слово

Глава 24 Планы и риски нечаянного богача

Глава 25 Лорд не подвел. Заговор вскрыт

Глава 26 Открытия нечаянного богача. Я лечу домой