Джеймс Блиш

БОЛЬШЕ СВЕТА

Предисловие Роберта М. Прайса

Почти всё из того, что вы прочтёте ниже о писателе Джеймсе Блише (1921–1975), который в юности переписывался с Г.Ф. Лавкрафтом, вполне достоверно. Письмо, процитированное в рассказе, настоящее — по большей части. По крайней мере, оно основано на подлинном письме ГФЛ к Блишу и Уильяму Миллеру младшему (3 Июня 1936 года). Соответствующая часть настоящего письма Лавкрафта гласит:

«Что касается объективного существования «Некрономикона», то мне бы очень хотелось, чтобы у меня появилось время и воображение для участия в таком проекте… но боюсь, это довольно большой заказ, тем более что объём этой страшной книги должен составлять около тысячи страниц! Я «цитировал» страницу 770 и дальше. Более того, никогда нельзя произвести ничего, даже на одну десятую настолько пугающего и впечатляющего, чем ужасные намёки. Если кто-нибудь попытается написать «Некрономикон», это разочарует всех тех, кто содрогнулся от загадочных ссылок на эту книгу. Максимум, что можно сделать — и я могу попробовать как-нибудь, — это «перевести» отдельные главы из чудовищной книги безумного араба… менее страшные главы, которые обычные люди могут читать, не опасаясь подвергнуться осаде со стороны Призраков из Бездны Азатота… Собранная серия таких выдержек может быть позже представлена как «сокращённый и подчищенный «Некрономикон».

Первое появление рассказа «Больше света» — антология Энн Маккафри «Alchemy & Academe», 1970.

I

Я никогда не доверял Биллу Ателингу. Как и я, он способен на подлость (так, однажды он в своей рецензии разнёс в клочья мой рассказ; для этого и нужны критики, так что я не жалуюсь). Но возможно, что и нравится он мне из-за своей подлости. Два года я провёл вдали от Нью-Йорка, занимался лоббированием в сенатских комитетах, поэтому, когда я вновь увидел Билла, то меня шокировал его внешний вид. Моим первым впечатлением было, что он при смерти.

Сначала я подумал, что это всего лишь эффект от бороды, ведь даже двухнедельной щетины на лице достаточно, чтобы любого мужчину сделать неопрятным. Отчасти так и было, но его борода выглядела почти белой, хотя Биллу исполнилось всего 47, и седина у него у него проступала лишь на висках.

Но тут произошло нечто большее. Билл потерял около десяти или пятнадцати килограмм, что не мог себе позволить, поскольку никогда в лучшей своей физической форме не весил больше семидесяти. Он мог сбросить не больше двух килограмм или около того. Его кожа посерела, особенно жутко она выглядела на шее, руки дрожали, глаза потеряли цвет, он кашлял как туберкулёзный больной; постоянно смотрел куда-то за моё плечо, пока мы разговаривали, и приглушал голос в середине фраз. Если он не был серьёзно болен, то к бутылке спиртного он отнёсся серьёзно, что тоже наводило меня на неприятные мысли.

Вряд ли это было то состояние, в котором я ожидал найти мужчину рядом с новой, молодой женой (художницей Самантой Брок) и с прекрасным новым домом на Бруклинских Высотах (когда-то этот дом имел дурную славу Беспечных Девяностых, и Саманта украсила его в таком стиле: красный плюш, бисерные шторы, хрустальные светильники, золотая ветвь на коринфских деревянных колоннах, древняя виктрола с рогом в гостиной — место отдыха высшего уровня). Но я постарался сделать наше общение как можно более лёгким.

— Ты выглядишь ужасно, — сказал я Биллу, когда мы стали пить бренди. — Что, во имя Бога, ты с собой сделал? Прочёл «полное собрание сочинений» Сэма Московица? Или ты принял ЛСД?

Билл тут же вернулся к своей невыносимой привычке отвечать уклончиво; по крайней мере, в этом он не изменился.

— Что ты знаешь о Роберте Уильяме Чемберсе? — спросил он, глядя куда-то влево.

— Могу ответить, что чертовски мало, и доволен этим. Я читал некоторые из его книг, когда учился в колледже. Насколько я помню, мне больше нравились его рассказы о жизни художников-студентов в Париже, чем фантастика. Больше ничего не могу сказать.

— Тогда ты помнишь «Короля в Жёлтом».

— Смутно. Это была одна из первых полумистификаций, не так ли? Вымышленная книга? Люди, которые читают её, предположительно сходят с ума, или к ним приходят монстры или подобные существа. Как в случае с «Некрономиконом».

— На самом деле это должно было стать игрой, — сказал Ателинг. — Но продолжай.

— Ты буквоед до последнего. Но тут не о чем продолжать. Никто больше не верит, что какая-то книга может свести читателя с ума. Реальная жизнь стала слишком ужасной; даже Уильям Берроуз не может превзойти Дахау.

Внезапно меня охватило подозрение и что-то очень похожее на отвращение.

— Угрюмый Билл Ателинг, ты собираешься сказать мне, что нашёл эту пьесу в своём подвале, и с тех пор тебя преследуют? А потом хочешь выложить состряпанную рукопись, чтобы доказать это? Если это так, я просто забуду про свой ужин и пойду домой. В любом случае ты прекрасно знаешь, что такую книгу никто не купит.

— Это ты спрашивал, что со мной не так, — справедливо заметил Билл. — Остынь. Если ты не хочешь мне верить, тогда сам придумай другое объяснение.

— Придумать! — воскликнул я.

— Если не можешь перестать пищать, то иди домой, — огрызнулся Билл.

— Хорошо. Наблюдай за мной; я дышу ровно. Теперь, если у тебя есть честное объяснение, поведай его.

— Да, — ответил Ателинг. — У меня действительно есть эта пьеса.

Я сел обратно на стул, совершенно растерявшись. Никто больше не торгует такой ерундой. Наконец, я сказал:

— Думаю, здешняя обстановка ударила тебе в голову. Ну, продолжай, я слушаю. Только не жди, что я поверю. Допустим, я не знаю, кто написал сию Ужасную Работу? Так кто же?

— Ты не знаешь, и я не знаю, но я уверен, что это был сам Чемберс, — ответил Билл. — Интересно, что ты упомянул «Некрономикон» безо всяких подсказок, потому что в первую очередь именно благодаря Лавкрафту я получил эту пьесу, что также объясняет, почему я не читал её до прошлого года. Но я лучше расскажу тебе всю историю по порядку. Пойдем со мной наверх.

Билл встал, и я последовал за ним, не забыв прихватить бутылку «гранд марнье» со столика. Кабинет Ателинга выглядел, как всегда, почти патологически опрятным — ещё одна черта характера, которая автоматически внушает мне недоверие, особенно если она принадлежит писателю. Но недавно кабинет окрасили в блестящий хромово-жёлтый цвет со слабым, тошнотворным оттенком зелёного; палитра, которая в скором времени заставила бы меня сойти с ума без помощи какой-либо вымышленной пьесы. На одной стене висела репродукция Вермеера; эта картина, несмотря на всю эту однообразную жёлтую краску, выглядела почти как окно, за исключением того, что на ней было нарисовано своё собственное окно, которое выглядело ещё более реальным. Для меня это стало сюрпризом; в такой обстановке я бы ожидал увидеть картины Пэрриша или, может быть, даже Бока.

Ателинг указал мне на неудобный стул с прямой спинкой, а затем достал из четырёхсекционного картотечного шкафа довольно толстую папку, которую он положил перед собой на стол. Из неё, в свою очередь, он извлёк два маленьких листа голубой бумаги, исписанных мелкими тёмно-синими буквами.

— Это она? — спросил я. — Или это просто реклама?

— Нет, это не она, — сказал Билл безжизненным, опасно звучащим голосом. — Просто помолчи десять секунд и послушай, неужели это так трудно? Если ты продолжишь болтать, у меня может не хватить мужества рассказывать дальше. Я не слишком уверен, что должен говорить с тобой.

— Тогда почему ты беспокоишься? Ты прекрасно знаешь, что я не поверю ни одному твоему слову.

— Потому что ты чуть менее глуп, чем все, кого я знаю, и когда-то ты понимал кое-что в магии. Теперь ты собираешься слушать?

— Огонь по готовности, — сказал я с фальшивой покорностью. Я действительно не мог себе представить, как Билл сможет смастерить хорошую историю из ничего, но мне было очень интересно посмотреть, как он будет пытаться. Конечно, он знал, что у меня на уме.

— Хорошо. Как тебе, наверное, известно, в детстве я был фанатом Лавкрафта. Таким же, как ты. И я искренне верил во все эти поддельные книги, которые он и другие члены кружка Ктулху выдумали, чтобы их рассказы звучали более правдоподобно. Меня полностью поглотила эта тема. Я написал в Библиотеку Уайднера, пытаясь одолжить у них копию «Некрономикона»; я искал его в букинистических магазинах; пытался купить его в простой запечатанной обертке от «Панург Пресс». Всё было бесполезно, и наконец, когда мне исполнилось пятнадцать лет, я написал лично Лавкрафту и попросил его помочь.

Ну, ты догадываешься, что произошло. Лавкрафт вежливо ответил мне, что он просто придумал эту книгу. Но в пятнадцать лет меня не так-то легко было сломить. Вместо этого я предположил, что раз книги не существует, он должен написать «Некрономикон», а я его опубликую. По частям, конечно, в каком-нибудь любительском журнале.

Я рассмеялся.

— Лавкрафт, должно быть, получил четыре десятка подобных писем.

— Я не сомневаюсь в этом, — продолжил Билл, — в любом случае, он, конечно, очень вежливо отказался. Он сказал, что уже приводил цитаты из «Некрономикона» с 900-й или даже 1000-й страницы, и он на самом деле не думает, что ему хочется писать книгу такого размера. Что ж, я более-менее понял его намёк. Но я не мог удержаться от того, чтобы добавить, что надеюсь, он когда-нибудь сможет написать хотя бы несколько глав, и если он это сделает, то Билл Ателинг будет ждать, что Лавкрафт вспомнит, кто готов опубликовать их. Я был ужасным сопляком в те дни. Пожалуйста, не делай никаких примечаний, потому что вот одно из моих собственных.

Билл протянул мне один из листов голубой бумаги. Я видел письма Лавкрафта и раньше; этот образец был написан маленькими буквами, совершенно разборчивым почерком, который выглядел так, словно писали по линейке. Либо это было подлинное письмо, либо его сделал мастер-фальсификатор, а я точно знал, что у Ателинга таланта подделывать письма не имелось. Ателинг указал на один длинный параграф, который гласил следующее:

«Ваше упорство действительно заслуживает похвалы, но на самом деле я думаю, что будет безрассудством для меня цитировать больше, чем несколько предложений из «Некрономикона» то здесь, то там. Если бы я сочинил полный «Некрономикон», возник бы риск испортить эффективность рассказов, основанных на цитатах из этой книги. Я знаю, по крайней мере, одного гениального писателя, который на этом оступился, его имя Роберт Чемберс. Он на самом деле сел писать своего печально известного и ужасного «Короля в Жёлтом» (я имею в виду, естественно, пьесу, а не существующую в реальности книгу), тогда как, возможно, было бы гораздо лучше, если бы Чемберс оставил пьесу на воображение читателей. Эта пьеса — прекрасная работа, но всё же она не впечатляет и не ужасает так, как его рассказы. Удача для нас и для Чемберса, что пьеса не была опубликована, так что мы свободны в том, чтобы воображать и бояться её содержания, и никогда не узнаем, о чём в ней написано».

Однажды я сам обменялся несколькими письмами с Лавкрафтом, вы можете прочитать их в сборнике его избранных писем; мне знаком не только почерк Лавкрафта и тип бумаги, которую он использовал, но и его эпистолярный стиль. Этот листок был подлинным. Я сказал Биллу:

— Я начинаю понимать, куда ты клонишь.

— Конечно, понимаешь. Но держи в уме дату — 1937 год, тогда я ещё ничего не слышал о Чемберсе. Я раздобыл книгу с его рассказами. После этого ничто не могло удержать меня от желания увидеть саму пьесу. Я был бессознательным подростком, и потребовал, чтобы ГФЛ прислал мне копию. И вот его ответ.

Ателинг передал мне другой лист голубой бумаги. На нём было написано:

«Я действительно не знаю, что делать с «Королем в Жёлтом», потому что мы с Чемберсом никогда не были близки, и я был поражён, что он прислал мне пьесу в ответ на мою очень скромную просьбу — такую же, как вашу и других читателей насчёт «Некрономикона» и т. п. Рукопись, которая сейчас у меня в руках, кажется мне превосходной, но, как я уже говорил вам, я был бы против её публикации, что может уничтожить эффектные намёки на пьесу в рассказах Чемберса. С другой стороны, это наглядный урок, когда не нужно следовать таким намёкам; в пьесе много красоты, а также много ужаса, который не должен оставаться скрытым. Поэтому я попросил молодую леди, работающую секретаршей, в обмен за мои небольшие редакторские услуги для неё, напечатать рукопись, и я посылаю вам копию пьесы с указанием, что право на публикацию не наследуется при её передаче».

Я был убежден, что и второе письмо Лавкрафта подлинное.

— Хорошо, — заявил я. — Это было тридцать лет назад. Если ты, в самом деле, получил в свои руки пьесу, то почему тогда же и не прочёл её? Ты говоришь, что прочитал её лишь недавно. Почему?

— Я перерос Лавкрафта и всю эту тусовку. Кроме того, мне было стыдно, что меня надули с «Некрономиконом», и я не хотел, чтобы меня снова обманули. Я подрался с толстым парнем, живущим в конце квартала, из-за ещё более жирного и рыжего чувака. И много ещё чего отвлекло меня. Короче говоря, я отложил чтение на пару недель, и как раз в это время Лавкрафт умер, а я даже не успел поблагодарить его за то, что он прислал мне пьесу. После этого мне стало стыдно ещё и за своё недомыслие, и я отложил пьесу, а вскоре после этого, Джим, мне удалось совсем забыть о ней. Никакое землетрясение не смогло бы захоронить эту пьесу более тщательно, чем моё собственное чувство вины, плюс моё собственное презрение к самому себе за то, что я вообще когда-то был фанатом фантастики. Если ты не понимаешь, как это могло произойти, тогда я прерву свою историю прямо на этом месте.

— Нет, я вполне всё понимаю, — сказал я. — Я не уверен, что мне это нравится, но понимаю. Продолжай.

— Я не думал о пьесе до 1967-го, когда Эйс вновь не переиздал сборник рассказов Чемберса. Затем, конечно, мне припомнилось, что, если бы вообще существовала такая пьеса, то я единственный в мире, у кого есть копия. По крайней мере, в собственных бумагах Чемберса пьесы не находили — он умер в 1933-м, а рукопись и печатная копия Лавкрафта потерялись.

— Почему ты так думаешь?

— Литературные душеприказчики Лавкрафта опубликовали каждый клочок бумаги из его архивов, что смогли найти, включая счёт из прачечной. Если бы они нашли «Короля в Жёлтом», мир бы уже знал об этом. Если моя копия настоящая, то это последний и единственный экземпляр пьесы. Итак, я достал её из сейфа и прочитал.

— А что Саманта думает обо всём этом? — перебил я Ателинга.

— О, — ответил он, — она знает большую часть из того, что я рассказал тебе, но она считает, что я всего лишь обычный невротик. Ты же знаешь, кто такие писатели. У таких женщин из Сити-Колледжа есть объяснения от Карен Хорни и Эриха Фромма для всего; это избавляет их от необходимости думать. Я не стал переубеждать её. И, конечно, я не показывал пьесу Саманте.

— Женский здравый смысл разнесёт твои доводы в клочья за минуту, — согласился я. — И сейчас ты собираешься сказать, что и мне ты не дашь посмотреть на эту пьесу?

— Наоборот, — ответил Билл. Зловещая ухмылка отделила его усы от бороды. — На самом деле она не такая уж и страшная; я уверен, что тебе она нисколько не навредит. Как ты говорил внизу, жизнь более ужасна, чем любая книга.

— Тогда, что с тобой случилось, Билл? Ты гораздо более твердолобый, чем я; ты последний человек, которого я могу надеяться напугать Оскаром Уайльдом, Лавкрафтом, Артуром Мейченом или кем-то ещё из этой тусовки. Я не могу представить, что ты пытаешься напугать меня, ты же знаешь, что это бесполезно.

— Дело не в этом, — объяснил Ателинг. — Как я говорил, сама по себе пьеса не страшная. Но я говорю это предварительно, потому что я не всю ещё пьесу прочитал.

— Не понимаю.

— Я не могу дочитать её, — сказал Ателинг с выражением печали на лице. — Есть одно место в пьесе, на котором мне пришлось остановиться. Оно меняется каждый раз, когда я возвращаюсь к чтению, оно переходит на предыдущую или следующую страницу, но я знаю параграф, который я ещё не смог преодолеть.

Из другого письма Лавкрафта, которое я покажу тебе после того, как ты прочтёшь пьесу, я узнал, что он тоже заметил, как текст меняется, но что ему пришлось бросить чтение на несколько целых страниц раньше, чем мне. Я счёл это странным, и у меня нет никаких объяснений. Я хочу узнать, когда ты остановишься, если вообще начнёшь читать.

— Могу ли я предложить очень простой способ? — спросил я.

— О Боже, конечно. Перелистать на последнюю страницу. Я делал это. Я знаю концовку пьесы. Я помню каждую строчку. Я мог бы даже переложить их на музыку, если бы это понадобилось. Дело не в этом. Я говорю только о совокупном эффекте, а не о состоянии текста. Я хочу знать, как далеко ты продвинешься в первый раз.

— Я дочитаю до конца, — сказал я. — Ты как-то перемешал страницы рукописи, Билл?

— Нет. В конце имелись заметки, которые, очевидно, планировалось включить в более поздний проект, и я подготовил версию, в которую сам добавил их — или те заметки, которые я смог понять. Но вот в этой папке сам оригинал.

Он передал мне папку. Что ж, я попался на крючок или, во всяком случае, был готов к тому, чтобы повеселиться, и, если возможно, восхититься изобретательностью Угрюмого Билла.

— Ладно. Где я могу заночевать?

— Можешь расположиться в нашей комнате. Саманта уехала к своей матери на целую неделю — оказывать какую-то психиатрическую помощь, так что ты можешь греметь, когда захочешь. Я расположусь в гостиной. Возьми бутылку, мне она не нужна. Но не говори мне утром, что ты бросил читать пьесу, потому что испугался. Я хочу полный отчёт.

— Ты его получишь.

Я открыл папку. Внутри находилась пачка жёлтых листов второсортной бумаги с коричневыми краями, самая хрупкая пачка в мире, если бы каждый лист не был аккуратно помещён в пластиковый пакет. Я вытащил листы из папки.

II

В комнате стояла великолепная старинная кровать с балдахином, которая вполне вписывалась в интерьер дома, а на спинке кровати крепилась небольшая лампа для чтения в стиле проектора. Я умылся и успокоился. Как только я это сделал, либо включилась печь Ателинга, либо его холодильник, и все огни в доме на мгновение потускнели — очевидно, его электропроводка нуждалась в замене, что также не выглядело необычным в этих старых домах из песчаника. Это было приятное совпадение, и я наслаждался им. Затем я сделал приличный глоток бренди и приступил к пьесе.

И вот что я прочитал:

«АКТ ПЕРВЫЙ

(Балкон дворца в Хастуре с видом на озеро Хали, которое простирается до горизонта, чистое, неподвижное и покрытое тонкой дымкой. Два солнца опускаются за озеро, на котором нет даже ряби. Балкон красиво обставлен, но из-за воздействия времени он выглядит грязным. Несколько камней выпали из каменной кладки и их никто не торопится убрать.

КАССИЛЬДА, королева, лежит на кушетке, глядя на озеро. Она теребит золотую корону, украшенную драгоценными камнями, которая лежит на её коленях. Входит слуга и предлагает ей поднос, но тот почти пуст: немного хлеба, кувшин. Она безнадежно смотрит на поднос и отмахивается. Слуга уходит. Входит ПРИНЦ УОТ, дородный мужчина, возраст которого ещё далёк от миллиона лет).

УОТ: Добрый день, мама.

КАССИЛЬДА: Прощай, день.

УОТ: Вы снова смотрите на Каркозу.

КАССИЛЬДА: Нет… Никто не может увидеть Каркозу раньше, чем взойдут Гиады. Я всего лишь смотрю на озеро Хали. Оно поглощает так много солнц.

УОТ: И вы увидите, как оно поглотит ещё больше. Эти туманы вредны для вас; они проникают во всё. Вернитесь в комнату.

КАССИЛЬДА: Нет, не сейчас. Я нисколько не боюсь ни тумана, ни времени. Я видела много раз и то, и другое.

УОТ: Эта бесконечная осада! Если бы озеро поглотило Алар на этот раз вместо солнц.

КАССИЛЬДА: Даже Хали не может этого сделать, так как Алар находится на Дехме, которое является совсем другим озером.

УОТ: Одно озеро похоже на другое: вода и туман, туман и вода. Если бы Хастур и Алар менялись местами между лунами, никто бы этого не заметил. Это два наихудших города в мире.

КАССИЛЬДА: Что неизбежно, так как они единственные.

УОТ: За исключением Каркозы… Что ж?

КАССИЛЬДА: Я не уверена, мой принц, что Каркоза расположена в этом мире. В любом случае говорить об этом определённо бесполезно.

(КАМИЛЛА, принцесса, входит, затем останавливается в нерешительности).

КАМИЛЛА: Ох. Я…

КАССИЛЬДА: Проходи, Камилла, послушай нас. Секретов больше не существует. Всё истощилось, и Время остановилось.

(Входит ТАЛЬ, младший принц).

ТАЛЬ: Опять говорите чепуху, мама?

КАССИЛЬДА: Если тебе угодно так это называть, принц Таль. Что касается меня, то я всего лишь королева, надо мной можно смеяться.

ТАЛЬ: Но нет, я не имел в виду…

УОТ: Насмешка или нет, принц Таль прав. Время не останавливается. Это противоречие в понятиях.

КАССИЛЬДА: Время останавливается, мой Уот, когда ты слышишь все виды глупости бесчисленное количество раз. Происходило ли когда-нибудь в Хастуре хоть что-то? Новое слово или новое событие? Осада, как ты очень справедливо и неоднократно отмечаешь, прямо-таки бесконечна, и это всё. Ни Хастур, ни Алар никогда не одержат победу. Оба наших города превратятся в пыль или умрут от скуки в зависимости от того, что наступит раньше. Ах, мне жаль тебя, Уот, но боюсь, что ты сейчас мне напоминаешь лишь то, что у человека нет будущего. Даже будучи ребёнком, ты был немного непонятлив.

УОТ: Вы можете говорить обо мне, что хотите, потому что у королевской семьи, конечно, есть свои привилегии. Тем не менее не всё время в прошлом, Кассильда. Это в вашей власти изменить вещи, если вы не сильно устали от нас и от себя.

КАССИЛЬДА: О, мы снова говорим о престолонаследии? Нет ничего скучнее династий.

ТАЛЬ: Мама, династия должна умереть только потому, что вам скучно? Только скажите своё слово, и чёрные звезды взойдут снова. Как бы то ни было, Алар не мог противостоять им; вы знаете это. Это был бы… это был бы акт милосердия к людям.

КАССИЛЬДА: Люди! Кто они?

Ты так же мало заботишься о людях, как и Уот. Таль, я знаю твоё сердце, также как и его. Всё, что корона значит для вас обоих, — это ваша сестра. Больше нет никакой награды за то, что ты являешься королём в Хастуре. Что касается чёрных звезд, достаточно! Они излучают только ночь.

ТАЛЬ: Камилла любит меня.

УОТ: Лжец!

КАССИЛЬДА: Камилла?

УОТ: Спроси её, если осмелишься.

ТАЛЬ: Кто посмеет без короны? Ты не такой смелый, Уот. Ты нашёл Жёлтый Знак?

УОТ: Замолчи!

КАССИЛЬДА: Прекратите ваши ссоры, вы, две лягушки! Я спрошу её.

КАМИЛЛА: Я не готова отвечать на вопросы, мама.

КАССИЛЬДА: Нет? Камилла, ты можешь получить корону. Тогда ты сможешь выбрать своих братьев, и мы покончим со всеми нашими проблемами. Видишь, как я тебя искушаю. Династия продолжится, и вы будете свободны от всего этого потворства. Возможно, даже осада закончится. Ну, Камилла, говори!

КАМИЛЛА: Нет, нет. Пожалуйста. Вы не можете отдать корону мне. Я не возьму её.

КАССИЛЬДА: Интересно, почему?

КАМИЛЛА: Тогда мне отправят Жёлтый Знак.

КАССИЛЬДА: Возможно, если верить рунам. Но разве это так ужасно? Скажи нам, Камилла, что, в конце концов, происходит, когда кто-то получает Жёлтый Знак?

КАМИЛЛА (шёпотом): Он… он приходит за ним.

КАССИЛЬДА: Так говорят. Я никогда не видела, чтобы такое случалось. Но предположим, что это так. Кто за ним приходит?

КАМИЛЛА: Призрак Истины.

КАССИЛЬДА: И кто же это?

КАМИЛЛА: Прошу не спрашивай, я не знаю.

КАССИЛЬДА: И я не знаю. Но предположим, Камилла, кто бы это ни был, допустим, он реален. Что тогда? Тебя это пугает?

КАМИЛЛА: Да, мама.

КАССИЛЬДА: Хорошо. Если это так, то я передам корону одному из твоих братьев и покончу с этим досадным делом как-нибудь по-другому. Тебе останется только выбрать одного из них, как они просят. Я была бы рада устроить ваш брак наилучшим образом. По крайней мере, это было бы новшеством в нашей малочисленной компании.

УОТ: Мудрое решение.

ТАЛЬ: И важное, мама.

КАМИЛЛА: Но мама, есть что-то новое; нам пока не нужна величественная свадьба. Именно это я пришла тебе сказать, а вы снова затеяли старую ссору.

КАССИЛЬДА: И что же это?

КАМИЛЛА: Мама, в городе появился незнакомец.

КАССИЛЬДА: Незнакомец! Теперь, живой бог, услышь это. У всех вас туман Хали в ваших мозгах. Я знаю каждое лицо в Хастуре, и в Аларе тоже. Камилла, как ты думаешь, сколько людей в живом мире? Множество, и я видела их всех.

КАМИЛЛА: Этот новый человек в Хастуре.

КАССИЛЬДА: Никто, никто в наши дни не приходит в Хастур, кроме водителя катафалка. Разумные люди скрывают свои лица даже от себя.

КАМИЛЛА: Но вот именно. Вы не можете увидеть его лицо. Он ходит в маске.

КАССИЛЬДА: Ох, закрыто вуалью? Или скрывает лицо капюшоном?

КАМИЛЛА: Нет, мама. Он носит другое лицо. Белая маска — белее тумана. Глаза пусты, в них нет выражения.

КАССИЛЬДА: Хм. Действительно странно. Как он это объясняет?

КАМИЛЛА: Он ни с кем не разговаривает.

КАССИЛЬДА: Я встречусь с ним. Он будет говорить со мной. Все говорят, и тогда ему придётся снять маску.

УОТ: Но мама, это всего лишь самомнение. В древе времени это не имеет значения. Если Камилла выберет…

ТАЛЬ: И вернёт право наследования…

КАССИЛЬДА (надевая корону на свою голову): Мы поговорим об этом в другой раз. Пришлите мне Ноатальбу и человека в бледной маске. Камилла не хочет делать выбор сейчас, и я не хочу.

УОТ: Время на исходе. В Хастуре не было короля со времён покойного Альдона…

КАССИЛЬДА: Не рассказывай мне снова историю о Последнем Короле! О, я так больна, так устала от всех вас! И говорю вам, если вы будете меня донимать, в Хастуре не будет другого короля, кроме Короля в Жёлтом!

(Все потрясённо и долго молчат. КАМИЛЛА, УОТ и ТАЛЬ уходят, ошеломлённые и покорные. КАССИЛЬДА, уставшая и задумчивая ложится обратно на кушетку. Входит РЕБЁНОК, на его голове маленькая копия короны, а на пальцах перстни с драгоценными камнями).

РЕБЁНОК: Расскажи мне сказку.

КАССИЛЬДА: Не сейчас.

РЕБЁНОК: Пожалуйста, расскажи мне сказку. Пожалуйста.

КАССИЛЬДА: Мне не хочется сейчас рассказывать тебе сказки.

РЕБЁНОК (угрожающе): Бабушка?

(КАССИЛЬДА садится безропотно. Она не смотрит на РЕБЁНКА).

КАССИЛЬДА: Давным-давно…

РЕБЁНОК: Так-то лучше.

КАССИЛЬДА:…в самом сердце Гондваналэнда находилось два озера, которые назывались Дехме и Хали. Миллионы лет никто не видел эти озёра и странных рыб, что обитали в них. Затем возле озера Хали появился город…

(Пока Королева рассказывает, солнце заходит за горизонт. Над озером восходят Гиады, слегка размытые туманами).

РЕБЁНОК: Это не сказка, а только история.

КАССИЛЬДА: Это единственная сказка, которая есть. Кроме того, если ты будешь вести себя тихо, я расскажу всё остальное, что написано в рунах. Договорились?

РЕБЁНОК: О, хорошо! Я не должен знать, что в рунах.

КАССИЛЬДА: Теперь это не имеет значения. Но продолжим: У этого города было четыре особенности. Первая особенность заключалась в том, что он появился в одночасье. Вторая особенность заключалась в том, что нельзя было сказать, находится ли город на воде или за озером, на невидимом другом берегу. Третья особенность заключалась в том, что когда всходила луна, башни города оказывались позади неё, а не перед ней. Мне продолжать?

РЕБЁНОК: Конечно, я знаю всё остальное.

КАССИЛЬДА: Несчастный принц. Итак, четвёртая особенность заключалась в том, что, как только человек смотрел на город, он сразу узнавал его название.

РЕБЁНОК: Каркоза.

КАССИЛЬДА: Даже сегодня. Прошло много времени, люди пришли к озёрам и построили хижины из грязи. Хижины превратились в город Хастур, а вскоре появился человек, провозгласивший себя королём в Хастуре.

РЕБЁНОК: Альдон. Мой дед.

КАССИЛЬДА: Да, несколько веков назад. И он повелел, чтобы все цари в Хастуре впоследствии носили его имя. Он пообещал, что если его династия продолжится, то когда-нибудь Хастур станет таким же великим, как Каркоза.

РЕБЁНОК: Спасибо. Этого достаточно.

КАССИЛЬДА: Нет, не достаточно. В ту ночь кто-то услышал Альдона. Ты просил и ты должен услышать окончание истории.

РЕБЁНОК: Я должен идти. Я кое-что забыл.

КАССИЛЬДА (закрыв глаза): И в ту же ночь он нашёл Жёлтый Знак.

(Ребёнок убегает с балкона. КАССИЛЬДА открывает глаза и снова смотрит на озеро. Входит паж с факелом, устанавливает его на подставку и снова уходит. КАССИЛЬДА не шевелится. Почти в полной тьме заходит НОАТАЛЬБА, жрец).

НОАТАЛЬБА: Моя королева.

КАССИЛЬДА: Мой жрец.

НОАТАЛЬБА: Вы забыли о пятой особенности.

КАССИЛЬДА: А вы неизлечимый шпион. Я не удивлена. Во всяком случае, о Тайне Гиад ребёнку не говорят.

НОАТАЛЬБА: Нет. Но вы подумайте об этом.

КАССИЛЬДА: Нет. Сегодня все приписывают мне философию. Я не настолько рассудительна. Только тени людских мыслей обычно удлиняются во второй половине дня. Сумерки есть сумерки.

НОАТАЛЬБА: Долгие мысли отбрасывают длинные тени в любое время суток.

КАССИЛЬДА: И отсутствие новостей — это хорошие новости. Ноатальба, вы тоже собираетесь донимать меня банальными вещами? Будете говорить о престолонаследии?

НОАТАЛЬБА: На самом деле я далёк от этого.

КАССИЛЬДА: Хорошая должность, не нужно ни о чём думать.

НОАТАЛЬБА: Я рад слышать, что вы шутите. Тем не менее, мне нужно сказать вам кое-что ещё.

КАССИЛЬДА: Человек в бледной маске?

НОАТАЛЬБА: Вы слышали. Ладно. Тогда я буду краток.

КАССИЛЬДА: Хорошо.

НОАТАЛЬБА: Думаю, вам не стоит с ним встречаться.

КАССИЛЬДА: Что?! Никто меня не остановит! Неужели вы думаете, что я откажусь от единственного новшества в истории человечества, подобного этому незнакомцу? Вы меня плохо знаете.

НОАТАЛЬБА: Я знаю вас лучше, чем вы сами.

КАССИЛЬДА: И нет ничего определенного, кроме смерти и… О, живой Бог!

НОАТАЛЬБА: Вы что-то сказали?

КАССИЛЬДА: Не обращайте внимания. Почему я не должна видеть этого человека?

НОАТАЛЬБА: Нет никакой уверенности в том, что он человек. А если и так, то в лучшем случае он — шпион из Алара.

(Очень долгое молчание, как будто что-то вмешалось в действие; и КАССИЛЬДА, и НОАТАЛЬБА остаются абсолютно неподвижными. Затем их диалог возобновляется, как будто оба совершенно не заметили этой паузы).

КАССИЛЬДА: Плохой шпион, чтобы быть таким заметным. И в любом случае, бедный жрец, что есть такого, чего Алар о нас не знает? Вот почему наша война зашла в тупик: Мы знаем всё. Если бы в Аларе упал камень, о котором я не слышала, война бы закончилась, и бедняга Альдон был бы так же потрясён. Но он знает меня, и я знаю его, и на этом всё. Мы умрем от этого избытка фамильярности, он и я, лёжа в одной могиле, отмеряя друг у друга волосы и ногти в надежде на какое-то преимущество даже в смерти. Зачем ему посылать шпиона? Он отец моих надоедливых детей и архитектор моего несчастного города. О, Ноатальба, как бы мне хотелось сказать ему то, чего он не знает! Он умрёт от радости, и Алар утонет в озёрах — а затем и Хастур!

НОАТАЛЬБА: Возможно. Вы больше цените новизну, чем я; в этом ваша слабость. Но сам я не считаю это существо в бледной маске шпионом. Вы удивлены? Но нет; я лишь сказал о такой возможности: «В лучшем случае».

КАССИЛЬДА (с коротким рубящим жестом): Хорошо, я признаю это. А в худшем что?

НОАТАЛЬБА: Это существо может быть Призраком Истины. Только призраки ходят в белом.

КАССИЛЬДА (медленно): О. О. Этот момент настал? Понятно. В конце концов, я поступила мудро, прервав династию. Я нечасто бываю мудрой. Но, возможно, любой конец — это хороший конец. Если это действительно конец. Но… Ноатальба…

НОАТАЛЬБА: Говорите.

КАССИЛЬДА: Я не нашла этого знака.

НОАТАЛЬБА (снисходительно): Конечно, нет, иначе вы бы мне сказали. Но мы не можем быть уверены, что знак всегда присылают. Отправитель…

(Он замолкает. КАССИЛЬДА, видя, что она снова берёт верх, безжалостно улыбается).

КАССИЛЬДА: Король в Жёлтом.

НОАТАЛЬБА: Ну… да. Король… предупреждает… как он предупредил первого Альдона. Мы ничего о нём не знаем, кроме этого. И не должны знать.

КАССИЛЬДА: Почему нет? Возможно, он умер. (НОАТАЛЬБА резко закрывает свою голову капюшоном). Или слишком занят в Каркозе, так что он забыл отправить знак. Почему нет? Нас хорошо учили, что с Королём в Жёлтом всё возможно.

НОАТАЛЬБА (медленно снимая капюшон): Я не слышал вас. Вы не говорили.

КАССИЛЬДА: Я говорила только о том, что этот человек в бледной маске действительно может быть Призраком Истины, хотя я не нашла этого знака. И ничего больше. Вы говорили то же самое, не так ли? Молчите, если хотите. Я всё-таки рискну.

НОАТАЛЬБА: Богохульство!

КАССИЛЬДА: Разве Король — это бог? Думаю, нет. Тем временем, Ноатальба, мне бы очень хотелось увидеть лицо Истины. Это должно быть любопытно. Я заставила пасть всех остальных призраков в этом мире; приведите ко мне этого человека или призрака!»

Здесь мне действительно пришлось остановиться на мгновение — не потому, что я был напуган, а потому, что мои глаза устали после стольких потёртых страниц потемневшей от времени копии, и именно в этот момент корабль «Куин Мэри» или что бы там ни было у Ателинга в подвале, снова включилось, лампы погасли, так что буквы стали плавать перед моими глазами. Затем свет снова включился. Я сделал ещё один глоток бренди и продолжил читать.

«(НОАТАЛЬБА уходит. Входит НЕЗНАКОМЕЦ. Он одет в шёлковую мантию, на которой золотом вышит Жёлтый Знак: одиночный символ на круглом фоне, сделанный нечеловеческой рукой. КАССИЛЬДА поворачивается, чтобы посмотреть на него, а затем быстрым и резким движением срывает факел с подставки и швыряет его с балкона в озеро. Теперь остался только звёздный свет).

КАССИЛЬДА: Я не видела вас! Я не видела вас!

НЕЗНАКОМЕЦ: Вы повторяете своего жреца. Вы все слепы и глухи — очевидно, таков ваш выбор.

КАССИЛЬДА: Я… полагаю, уже слишком поздно бояться. Тогда что ж, я не боюсь.

НЕЗНАКОМЕЦ: Хорошо сказано, королева. На самом деле бояться нечего.

КАССИЛЬДА: Пожалуйста, призрак, без глупостей. Вы носите знак.

НЕЗНАКОМЕЦ: Откуда вы это знаете? Вы никогда не видели Жёлтый Знак.

КАССИЛЬДА: О, я знаю. Знак есть в роду. Вот почему я прервала династию. Ни один род не должен нести такие знания в своём сердце; и детям не должно это стать оскоминой.

НЕЗНАКОМЕЦ: Вы сталкиваетесь с фактами. Это хорошее начало. Хорошо, да, на самом деле, это знак. Тем не менее, Кассильда…

КАССИЛЬДА: Ваше Величество…

НЕЗНАКОМЕЦ: Кассильда, нечего бояться. Вы видите, как я ношу его безнаказанно. Будьте уверены, у него не осталось силы.

КАССИЛЬДА: Это… правда?

НЕЗНАКОМЕЦ: Это тень правды. Больше нам ничего не дано, королева Кассильда. Вот почему я белый: чтобы выжить в таких цветных тенях. И Бледная Маска защищает меня, также она защитит вас.

КАССИЛЬДА: Как?

НЕЗНАКОМЕЦ: Она обманывает. Это функция маски. Что-то еще?

КАССИЛЬДА: Вы не очень-то прямо отвечаете.

НЕЗНАКОМЕЦ: Прямых ответов нет. Но я говорю вам это: любому, кто наденет Бледную Маску, никогда не придётся бояться Жёлтого Знака. Вы дрожите. Тем не менее, моя королева, эта эра закончилась. Что ещё вам нужно знать? Теперь ваша династия может начаться снова; снова может появиться король в Хастуре; и снова, Кассильда, чёрные звёзды могут подняться в небо против Гиад. Осада может быть снята. Человечество может вернуть свое будущее.

КАССИЛЬДА: Так много мечтаний!

НЕЗНАКОМЕЦ: Носите только маску, и всё будет дано вам. От нас больше ничего не требуется.

КАССИЛЬДА: Кто говорит мне это?

НЕЗНАКОМЕЦ: Меня зовут Ихтилл.

КАССИЛЬДА: На аларанском языке это означает лишь «незнакомец».

НЕЗНАКОМЕЦ: И Альдон — лишь «отец» на хастурском. Что из этого?

КАССИЛЬДА: Ваши факты горче, чем ваши загадки. И что с вами будет, Ихтилл, вы с Жёлтым Знаком на груди, когда знак будет отправлен вам?

НЕЗНАКОМЕЦ: Вообще ничего. Какое отношение имела Каркоза к миру людей, когда вы все жили в хижинах из грязи? У Короля в Жёлтом есть и другие заботы, так как он сверхъестественен. Как только вы наденете Бледную Маску, он даже не увидит вас. Вы сомневаетесь во мне? Вам нужно только ещё раз посмотреть на озеро. Каркоза не находится на Земле. Она, возможно, даже не реальна, или не так реальна, как вы и я. Конечно, Живой Бог не верит в неё. Тогда почему вы должны?

КАССИЛЬДА: Вы правдоподобны, вы в своём призрачном лице. Вы говорите так, словно знаете Живого Бога. Вы также слышите, как Гиады поют по вечерам в этом мире?

НЕЗНАКОМЕЦ (отрывисто): Нет, это строго дело Короля. Это не представляет для меня никакого интереса.

КАССИЛЬДА (немного восстановив уверенность): Смею сказать. Как я могу доверять любому из этих ответов? Неужели нам не нужно ничего больше делать, чтобы спастись, кроме как надевать белые маски? Это звучит для меня как подозрительно простой ответ.

НЕЗНАКОМЕЦ: Тогда проверьте это.

КАССИЛЬДА: И умрите. Спасибо.

НЕЗНАКОМЕЦ: Не так быстро. Я бы не убил ни вас, ни себя. Я предлагаю маску, если вы простите мне игру слов. Все будут носить именно то, что они выберут, за исключением того, что все будут также носить Бледную Маску. Я сам буду носить Жёлтый Знак, как и сейчас. Когда вы все убедитесь, маски будут сняты; и тогда вы можете объявить о преемственности, все в полной безопасности.

КАССИЛЬДА: О, действительно. И тогда Король нагрянет.

НЕЗНАКОМЕЦ: И если тогда явится Король, мы все потеряны, и я потеряю свою ставку. Мне нечего терять, кроме моей жизни. Вы имеете больше. А если Король не придёт, что тогда? Думайте! Жёлтый Знак изменил свои свойства, человеческая жизнь внезапно наполнилась смыслом, повсюду расцветала надежда, Призрак Истины успокоен навсегда, и династия освободилась от всех страхов перед Каркозой и любыми живущими там монстрами, освободилась от страха перед Королем в Жёлтом и его изодранными, удушающими, нечеловеческими одеждами!

КАССИЛЬДА: О Живой Бог! Как я смею тебе верить?

НЕЗНАКОМЕЦ: Вы не смеете не…

(Во время этого разговора луна медленно поднималась, вопреки направлению заката, и звёзды погасли, хотя они не исчезли насовсем. Длинные волны из облаков начинают двигаться над поверхностью озера Хали, которое вздыхает и вздымается. Появляются брызги. НЕЗНАКОМЕЦ и КАССИЛЬДА смотрят друг на друга, испытывая то соучастие, то ненависть).

КАССИЛЬДА: Почему бы мне не посметь? Я, которая Кассильда, я, кто я?

НЕЗНАКОМЕЦ: Потому что, Кассильда, ничем не рискуя, вы рискуете всем. Это первый закон правления. И также потому что, Кассильда, в своём древнем сердце вы любите своих детей.

КАССИЛЬДА: О, вы демон! Вы нашли меня.

НЕЗНАКОМЕЦ: Вот для чего я пришел. Очень хорошо. Увидимся завтра, после заката. Наденьте маску, и все глаза откроются, все уши будут открыты. Спокойной ночи, моя королева.

КАССИЛЬДА: Если вы человек, вы пожалеете об этом.

НЕЗНАКОМЕЦ: Очень. Итак, спокойной ночи.

(НЕЗНАКОМЕЦ выходит. Кассильда кладёт руку на свою голову и обнаруживает, что на ней больше нет короны. Она ощупывает кушетку и, наконец, находит корону среди подушек. Королева хочет надеть её, а затем вместо этого останавливается у балкона, поворачивая корону в своих руках. Огни уходят в полумрак. Туман поднимается в лунном свете: звёзды исчезают. На горизонте, словно плывущие над озером Хали, появляются башни Каркозы, высокие и безликие. Центр города находится за восходящей луной, которая, кажется, капает белой кровью в озеро. Входит НОАТАЛЬБА).

НОАТАЛЬБА: Итак, доброй ночи, моя королева. Вы видели его?

КАССИЛЬДА: Кажется да.

НОАТАЛЬБА: И?

КАССИЛЬДА: Он говорит… он говорит, что Король в Жёлтом может быть ослеплён.

НОАТАЛЬБА: И вы слышали его. Теперь, конечно же, мы действительно все безумны.

(Занавес)».

Прямо в то время, когда я дочитал до середины этой последней сцены, проклятые лампы снова замигали, и на этот раз они не вернулись к полной яркости. Угрюмому Биллу действительно нужно проверить электропроводку, или когда-нибудь скоро его старый добрый, викторианский публичный дом сгорит.

Однако этот эпизод в пьесе действительно подходил для того, чтобы остановиться и задуматься. Текст до сих пор, по крайней мере, избавил меня от одного подозрения, о котором я не упомянул Ателингу: если пьесу написал не сам Билл, то, возможно, это сделал Лавкрафт. Он уже изобрёл ряд вымышленных литературных произведений, поэтому ГФЛ теоретически вполне мог придумать ещё одно.

В теории… но Лавкрафт никогда не цитировал больше нескольких фрагментов из своих собственных воображаемых книг; зачем ему пытаться создавать ещё одно полностью, к тому же придуманное другим автором? Более того, пьеса белыми стихами не может относиться к вероятным работам Лавкрафта, его поэтический дар был в лучшем случае слабым; тогда как Чемберс, как я помню, опубликовал не только несколько томов стихов, но и несколько пьес, и даже оперное либретто. Кроме того, текст к настоящему времени уже показал несколько юмористических моментов, что совершенно не характерно для Лавкрафта.

Конечно, ничто из этого не исключало, что вероятным автором пьесы являлся сам Ателинг, несмотря на старую бумагу, но я был почти уверен, что это написано не привидением из Иннсмута.

Тогда как насчет самой пьесы? Она не выглядит пугающей и даже не злой, как какая-нибудь «кровавая трагедия» семнадцатого века. Также эта пьеса выглядела производной, в основном, от Уайльда и сочинений Эдгара По «Молчание», и «Маска Красной Смерти». И стиль пьесы был ужасно устаревшим. Я полагаю, что ни один человек, живущий сегодня, не в состоянии понять, почему так много авторов 1890-х годов считали, что жёлтый был особенно зловещим цветом.

Выражая недовольство освещением, я приблизил нечёткие страницы ближе к глазам, задаваясь вопросом, почему я вообще беспокоюсь. К этому времени я устал и был нетерпелив, и, боюсь, на самом деле немного пьян, несмотря на предупреждение Ателинга.

Затем я обнаружил, что следующая страница оказалась не на своём месте. Вместо первой страницы второго акта оказалась страница «Действующие лица», которая должна была находиться в самом начале. За одним исключением, это было не что иное, как список имен — включая Короля, который до сих пор вообще не появлялся на сцене. Исключением выглядела эта запись:

«Обратите особое внимание. За исключением Незнакомца и Короля, все, кто появляется в пьесе, чёрные».

Особое внимание, действительно. Было бы трудно представить другую и единственную инструкцию, которая могла бы полностью изменить всю очевидную направленность пьесы и эффект от того, что я прочитал до сих пор. Или не трудно? Возможно, я только проецировал наши нынешние расовые проблемы на это сочинение; Чемберс, наверное, просто хотел предположить (если бы он был великим антропологом), что все наши отдалённые доисторические предки были чёрными. Затем я также вспомнил, что в самом первом рассказе о «Короле в Жёлтом» Чемберс предложил изгнать всех негров в «новое независимое, негритянское государство Суани».

Теперь, когда я проснулся и стал более дезориентированным, я отложил неуместную страницу и погрузился в:

«АКТ ВТОРОЙ

(РЕБЁНОК появляется перед занавесом).

РЕБЁНОК: Я не Пролог и не Послесловие; зовите меня Сюжетом. Моя роль такова: сказать вам, что сейчас слишком поздно закрывать книгу или выходить из театра. Вы уже думали, что должны были сделать это раньше, но вы остались. Вам это всё кажется безвредным! Никаких определенных принципов не задействовано, никаких доктрин, обнародованных на этих древних страницах, никаких осужденных, оскорблённых… но удар был нанесён, и сейчас уже слишком поздно. И должен ли я сказать вам, где находится грех? Он внутри вас. Вы слушали нас; и все равно вы остались, чтобы увидеть знак. Теперь вы наши, или, поскольку руны тоже бегут задом наперёд, мы ваши. Навсегда.

(Сцена погружается в темноту, когда занавес отодвигается. После паузы звучат несколько тихих музыкальных аккордов, и доносится пение КАССИЛЬДЫ).

КАССИЛЬДА:

Облачные волны разбиваются о берег,

Два солнца-близнеца опускаются за озеро,

Тени удлиняются в Каркозе.

Удивительна ночь, когда восходят чёрные звёзды,

И кружатся в небе странные луны,

Но всё так же необычна забытая Каркоза.

Песни Гиад, что будут звучать

Там, где развеваются лохмотья короля,

Умрут, не достигнув ничьих ушей в мрачной Каркозе.

Пропал мой голос. Песнь моей души,

Умри же невоспетой, ибо мои слёзы

Высохли в Потерянной Каркозе.[1]

(Ропот голосов и музыка возрастают на финале песни. Огни поднимаются, чтобы показать, как передняя часть сцены превратилась в многолюдный бальный зал с балконом на заднем плане. Здесь присутствуют НЕЗНАКОМЕЦ и все хастурцы; все последние носят белые маски, как у НЕЗНАКОМЦА. Каждый человек на свой вкус добавил к маске черты лица. В результате каждая маска выглядит как известный человек. Костюмы также разнообразны и фантастичны. НЕЗНАКОМЕЦ всё ещё носит шёлковую мантию с Желтым Знаком, а КАССИЛЬДА, хотя и в маске, всё ещё носит корону, как и РЕБЁНОК. Многие танцуют формально, нечто вроде сарабанды или двигаются широким шагом. КАМИЛЛА разговаривает с НЕЗНАКОМЦЕМ, стоя слева и на переднем краю сцены. КАССИЛЬДА смотрит на маскарад с балкона, Каркоза и Гиады позади неё; луна исчезла).

НЕЗНАКОМЕЦ: Вот, принцесса, вы видите, что никто не прислал Знак и не пришлёт. Бледная маска — идеальная маскировка.

КАМИЛЛА: Как бы мы узнали послание, если бы оно пришло?

(КАССИЛЬДА спускается с балкона и присоединяется к ним).

НЕЗНАКОМЕЦ: Посланник Короля водит катафалк.

КАССИЛЬДА: Ох, половина населения Хастура делает это. Это самая популярная работа в городе с начала осады. Всё это разговоры.

НЕЗНАКОМЕЦ: Я слышал, что вещали ораторы — разговоры о начале и конце; но я не говорю о начале или конце.

КАМИЛЛА: Но… получение знака? Давайте послушаем.

НЕЗНАКОМЕЦ: Также посланник Короля — мягкий человек. Если вы пожмёте ему руку, один из его пальцев оторвется, чтобы прилипнуть к вам.

(КАМИЛЛА отскакивает в деликатном отвращении, НОАТАЛЬБА, который кружил всё ближе и ближе к этой группе, теперь присоединяется к ней).

НОАТАЛЬБА: Хорошенькая история. Вы, кажется, знаете всё. Я думаю, что вы могли бы даже рассказать нам, за оплату золотом, тайну Гиад.

НЕЗНАКОМЕЦ: Он там Король.

НОАТАЛЬБА: Как и везде. Все знают это.

НЕЗНАКОМЕЦ: Он не Король в Альдебаране. Вот почему Каркоза была построена. Это город в изгнании. Эти две могущественные звезды сражаются друг с другом, как Хастур и Алар.

НОАТАЛЬБА: О, действительно. Кто тогда живёт в Каркозе?

НЕЗНАКОМЕЦ: Никого, похожего на людей. Более этого я не могу вам сказать.

НОАТАЛЬБА: Ваши источники выдумок иссякают с подозрительной быстротой.

КАССИЛЬДА: Молчи. Незнакомец, как ты всё это пережил?

НЕЗНАКОМЕЦ: Мой символ — Альдебаран. Я ненавижу Короля.

НОАТАЛЬБА: И это — Жёлтый Знак, над которым вы издеваетесь, выставляя напоказ перед миром. Я говорю вам: он не позволит над собой издеваться. Он Король, которому служили Императоры; и именно поэтому он презирает корону. Всё это в рунах.

НЕЗНАКОМЕЦ: В рунах есть великие истины. Тем не менее, мой жрец, Альдебаран — его злая звезда. Оттуда приходит Бледная Маска.

НОАТАЛЬБА: Может быть, может быть. Но я бы предпочёл оказаться в самой глубине облачного Дехме, чем носить то, что вы носите на груди. Когда Король открывает свою мантию…

(Где-то во дворце начинает бить звучный гонг).

КАССИЛЬДА: Перестаньте… Настало время, о котором я никогда не думала: я должна пойти и объявить о наследнике короны. Возможно, сам мир действительно собирается начаться снова. Как странно!

(Поскольку гонг продолжает бить, все начинают снимать маски. Появляются ропот и жесты неожиданности, настоящие или вежливые, так как личности узнаются или раскрываются. Затем возникает волна смеха. Музыка становится громче и увеличивается в темпе).

КАМИЛЛА: Вы, господин, должны снять маску.

НЕЗНАКОМЕЦ: В самом деле?

КАМИЛЛА: В самом деле, пришло время. Мы все сняли маски, кроме вас.

НЕЗНАКОМЕЦ: На мне нет маски.

КАМИЛЛА: Нет маски? (КАССИЛЬДЕ): Нет маски!

НЕЗНАКОМЕЦ: Я сам Бледная Маска. Я, Я, Я Призрак Истины. Я пришёл из Алара. Моя звезда — Альдебаран. Истина — это наше изобретение, это наше оружие войны. И видите — этим знаком мы победили, и осада добра и зла закончилась…

(На горизонте башни Каркозы начинают светиться).

НОАТАЛЬБА (указывая): Смотрите, смотрите! Каркоза… Каркоза в огне!

(Незнакомец смеётся и хватает КАМИЛЛУ за запястья).

КАМИЛЛА (в муках): Его руки! Его руки!

(От её крика музыка прерывается в дисгармонии. Затем из Каркозы через озеро Хали доносится громкий нечеловеческий голос).

КОРОЛЬ: Ихтилл!

Ихтилл!

Ихтилл!

(Незнакомец отпускает КАМИЛЛУ, которая безмолвно кричит и падает)».

Свет померк ещё больше вслед за отдалённым механическим грохотом. Мои глаза отвратительно болели, и я понял, что должен принять ванну; я чувствовал зуд. Буквы к этому времени стали настолько плохо видны, что выглядели так, будто их напечатали пеплом; целые строки я просто не мог прочитать — у меня начиналась головокружительная боль. Чёрт бы побрал Ателинга и его гипнотические трюки!

«КОРОЛЬ: Вы нашли Жёлтый Знак? Вы нашли Жёлтый Знак? Вы нашли Жёлтый Знак?

НЕЗНАКОМЕЦ (кричит): Я Призрак Истины!

Трепещи, О Король в лохмотьях!

КОРОЛЬ: Призрак Истины будет повержен. Волны лохмотьев Короля должны скрыть Ихтилла навсегда. Что касается тебя, Хастур…

ВСЕ: Нет! Нет, нет!

КОРОЛЬ: А что касается тебя, мы говорим тебе это; страшно попасть в руки живого бога.

(НЕЗНАКОМЕЦ падает, а все остальные медленно опускаются на землю вслед за ним. КОРОЛЯ теперь можно увидеть, хотя и смутно. Он величественно стоит на балконе. У него нет лица, и он в два раза выше человека. Он носит заостренные туфли под своими изодранными, фантастически окрашенными одеждами, и шёлковая лента, кажется, свисает с заостренного кончика его капюшона. За своей спиной он держит перевёрнутый факел с изогнутым и украшенным драгоценными камнями стержнем. Факел излучает дым, но не светит. Некоторым Король кажется крылатым; другим — с ореолом на голове… Эти детали для зрителей; КОРОЛЬ никогда не должен быть достаточно видимым, чтобы рассмотреть его. За его спиной Каркоза и озеро Хали исчезают. Вместо них появляется огромный скульптурный щит, по форме напоминающий двусторонний топор из оникса, на котором золотом нарисован Жёлтый Знак. Остальная часть сцены постепенно темнеет, пока, в конце концов, в качестве освещения не остаётся только разлагающееся тело НЕЗНАКОМЦА, фосфоресцирующее синим цветом).

КОРОЛЬ: Я связал Ихтилла, и Призрак Истины повержен. (Понизив голос): Отныне древняя ложь будет править как всегда… Теперь. Кассильда!

(КАССИЛЬДА беззвучно поднимается на колени).

КОРОЛЬ: Истина обещала тебе династию, и поистине ты будешь иметь династию. Королевство Хастур было первым во всём мире и управляло бы миром, за исключением того, что в Каркозе этого не хотели. Следовательно, после этого Хастур и Алар разделились; но те, кто в Аларе, послали вам Призрака Истины из Альдебарана, и всё было потеряно; вместе вы забыли Завет о Знаке. Теперь есть многое, что нужно отменить.

НОАТАЛЬБА (слабым голосом): Как, Король, как?

КОРОЛЬ: Отныне Хастур и Алар будут разделены навсегда. Вечно будешь бороться за господство и в горькой крови стремиться претендовать на высшее: во плоти или будучи призраком, чёрной или белой. В своё время, когда повернутся звёзды, эта борьба закончится; но не сейчас; о, нет, не сейчас.

КАССИЛЬДА (шёпотом): А… до тех пор?

КОРОЛЬ: До тех пор Каркоза исчезнет; но я говорю вам сейчас — моё правление вечное, несмотря на Альдебаран. Имейте в виду. Также будет обещано: тот, кто победит в этой войне, будет моим — могу ли я быть честным? — наследником, и так вернётся династия. Но подумайте: вы уже владеете миром. Самый важный вопрос: вы можете править им? Вопрос является подарком. Король в Жёлтом даёт его тебе в руки, чтобы удержать… или выпустить. Выбирайте, ужасные дети.

НОАТАЛЬБА (слабым голосом): Вы Король и самый добрый. Мы благодарим вас.

КОРОЛЬ: Вы благодарите меня? Я живой бог! Подумай о себе, жрец. Есть цена, я ещё не указал и половины её.

(Все ждут, окаменев).

КОРОЛЬ: Цена: постоянно носить Маску.

(Молчание).

КОРОЛЬ: Вы меня не понимаете. Я объясню это один раз, и не более того. Хастур, ты присоединился к Бледной Маске и носил её. Это та самая цена. Отныне все в Хастуре будут носить Маски, и под этим знаком будут известны. И война между людьми в масках и обнажёнными будет вечной и кровавой, пока я не приду снова… или не приду.

(НОАТАЛЬБА встаёт на колени).

НОАТАЛЬБА: Несправедливо, несправедливо! Именно Алар изобрел Бледную Маску! Альдон…

КОРОЛЬ: Почему я должен быть справедливым? Я живой бог. Что касается Альдона, он отец всех вас. Это цена: носить Маску.

ВСЕ: О!

КАССИЛЬДА (горько): Не на нас, о Король; не на нас!

ВСЕ: Нет! Помилуйте! Не на нас!

КОРОЛЬ: Ихтилл!

Ихтилл!

Ихтилл!

(КОРОЛЬ исчезает, а вместе с ним его трон. Гиады и Каркоза снова становятся видны сквозь ограждение балкона. Разлагающаяся масса, которая была НЕЗНАКОМЦЕМ, поднимается медленно и неуверенно. РЕБЁНОК выбегает из толпы и, схватив НЕЗНАКОМЦА одной мягкой рукой, выводит его на улицу через балкон вслед за КОРОЛЁМ. Когда они выходят, раздается низкий смешанный стон).

КАССИЛЬДА (стоя и широко раскинув руки): Не на нас! Не на нас!

КОРОЛЬ (за сценой, издалека, исчезающий): Что?! Вы думали быть людьми до сих пор?

НОАТАЛЬБА: А если мы сейчас…»

Свет полностью погас — и давно пора — я был настолько истощён, что буквально заболел. Странные звуки звенели в моей пульсирующей голове; иногда мне казалось, что я слышу, как произносятся строки из пьесы, как будто в эхо-камере, а иногда я слышал пение. Иногда также откуда-то из глубин дома доносился громкий вой; я вспомнил, что у Ателинга жили кошки, хотя я не видел ни одной за сегодняшний вечер. А грохот под землёй стал непрерывным, словно камни медленно и бездумно измельчались в порошок.

Ателинг победил — из-за внушения или алкоголя, я не мог сказать, но мне не удалось дочитать «Короля в Жёлтом» — и что еще хуже, гораздо хуже — я чувствовал себя настолько грязным, что едва мог прикасаться к своему телу; я почернел, словно лежал в куче сажи; мои кольца врезались мне в пальцы, в ушах сидели личинки, и оглохший, онемевший, ослепший, потерявший обоняние и чувствительность, изобличённый, я развалился во вселенной слизистых шафрановых тряпок.

III

Я проснулся от вспышки болезненно-жёлтого солнечного света с ощущением, что меня вот-вот обнаружат, с самым невыносимым для меня симптомом похмелья. На окнах не было ни занавесок, ни штор, что усугубляло ситуацию; независимо от того, насколько недавно я переезжал в новое место, обустройство спальни для меня являлось самым первейшим делом.

Затем я понял, что Ателинг стоял надо мной, в той позе, которую он принимает, когда думает, что собирается проиграть спор. Он выглядел нелепо и неловко в короткой ночной рубашке из красной фланели и в красной ночном колпаке с кисточками. Билл протянул мне высокий стакан с красным напитком.

— «Кровавая Мэри», — кратко сказал он. — Завтрак будет внизу через некоторое время. Где ты остановился?

Я смущенно огляделся. Страницы в пластиковых пакетах оказались разбросаны по всему полу между кроватью и окном. Встав и опасаясь головокружения, я начал поднимать их и складывать на тумбочке, немного поморщившись от резких царапин на дереве, сделанных уголками страниц.

— Не бери в голову, я сделаю это позже, — сказал Билл. — На каком месте ты остановился?

— Э-э… позволь мне подумать минутку, ладно? Ненавижу людей, которые ожидают, что я проснусь до полудня. Я остановился на… на речи Ноатальбы, сразу после слов Короля.

— Которая речь короля?

— За кулисами, где он спрашивает: «Вы думали быть людьми до сих пор?»

— Будь ты проклят, — возмутился Ателинг. — Это дальше того места, до которого я когда-либо доходил. Ты был почти, почти в конце.

— Что происходит в конце?

— Ничего. Ребёнок возвращается на сцену и опускает занавес.

— Это всё?

— Всё. Ничего не понимаю. Ты был так близко. Только одна короткая строка. Должен быть кто-то, кто сможет достичь конца с первого же прочтения. Что тебя остановило?

— Самая простая вещь в мире, Билл: твоя проклятая электропроводка. Огни постоянно гасли. В конце концов, мои глаза утомились, и я уснул. Никаких загадок. Просто напряжение глаз. Возможно, бренди помогло, — честно добавил я.

— О, — сказал Билл. А потом ещё раз: — О. Не более того. Очевидно, не важно, кто это читает, в конце концов… Оставь пьесу на тумбочке. Я положу её в свой настенный сейф и забуду о ней. Саманте не составит труда забыть об этом, она все равно думает, что всё это психосоматично. И ты можешь также забыть об этом.

— Это не самая запоминающаяся вещь, которую я когда-либо читал, это точно.

— Нет. — Некоторое время Билл стоял молча. Затем он сказал: — Но сейчас я поведаю тебе что-то неуместное.

Но не поведал. Он просто стоял на месте.

— Ну и?

— Когда я впервые купил этот дом, — продолжил Билл тихим голосом, — я планировал установить кондиционер, главным образом для того, чтобы в студию Саманты не проникала пыль с улицы. И с подоконников. Ты знаешь, какой этот город грязный.

Это действительно казалось неуместным, но, зная Ателинга, я ждал.

— Итак, — сказал он, — я переоборудовал дом на двести двадцать вольт. Сверху вниз. Протянул современный кабель. Нам пришлось вырвать половину стен, чтобы сделать это. Обошлось в целое состояние, но я мог бы сейчас запустить здесь механический цех, если бы понадобилось.

— Тогда… — я сглотнул и вздрогнул. — Тогда что, чёрт возьми, урчит в подвале? Это не могло быть только утомлением глаз.

— Тебя слишком долго не было в городе, — сказал Билл. — Седьмая Авеню в настоящее время проходит всего в двух кварталах отсюда. У меня нет тяжёлой техники, и с проводкой нет никаких проблем. Ничего.

Он продолжал протягивать мне напиток через кровать, но я больше не лежал в кровати, по крайней мере, пять минут. Грубый солнечный свет отражался от слепой и бледной маски его лица через грязные окна без штор. Он продолжал смотреть через мое плечо, или туда, где мое плечо располагалось бы, если бы я находился там, где, по его мнению, должен был находиться.

Я покинул дом Билла так быстро, насколько позволяли приличия. Недавно я услышал, что Ателинги бросили всё и переехали в Англию. Думаю, мне следует беспокоиться о них, и я бы сделал это, если бы не сломал четвёртую пару новых очков прямо на середине длинного нового романа.

Мне иногда становится интересно, что он сделал с пьесой, но не часто. Старая поговорка хоть и печальна, но правдива: «С глаз долой — из сердца вон».

© Перевод: Алексей Черепанов, декабрь 2018

Примечания

1

Если это правильный текст песни, все остальные испорчены в последнем стихе.

Content

Джеймс Блиш
БОЛЬШЕ СВЕТА

Примечания