Дональд Тайсон

ИСТОРИЯ КИНОЛОГА

1.

Всё началось с того, что я нашёл те забавные камни в форме звёзд. До тех пор всё шло гладко, как говаривала моя хозяйка, упокой её Господь. Единственный несчастный случай произошёл на торосе, когда мы потеряли двух собак, но это была естественная проблема, не похожая на то, что случилось позднее.

Но я вижу, что забегаю вперёд. Я никогда не умел хорошо рассказывать истории. Позвольте мне начать с самого начала.

Меня зовут Джек Хоббс. Я родился и вырос недалеко от Лондона, но последние четырнадцать лет живу в Аркхэме, штат Массачусетс, работаю в Мискатоникском университете. Числюсь я там как плотник, но я также чиню проводку, прочищаю канализацию, когда она засоряется, ремонтирую автомобили и делаю практически всё, что необходимо для бесперебойной работы университета.

Когда весной 1930 года распространился слух, что профессор Дайер, профессор Пэбоди и некоторые другие планируют эту университетскую экспедицию в Антарктиду и ищут добровольцев, я записался к ним в качестве помощника. Я могу выполнять любую работу, но Дайер назначил меня одним из кинологов, потому что я сказал, что раньше занимался собаками в Англии. Мне нравятся все виды собак — большие, маленькие, свирепые, ручные — и почти все собаки любят меня.

Примерно за четыре месяца до того, как мы покинули бостонскую гавань на борту двух старых, деревянных китобойных судов, переименованных в «Аркхэм» и «Мискатоник», университет купил пятьдесят пять ездовых собак на Аляске. Они прибыли поездом с западного побережья, в основном это были аляскинские маламуты и хаски, и несколько смешанных пород. Все они были хорошими собаками, и их уже научили тянуть сани, так что всё, что нам, кинологам, нужно было сделать, это разделить их на команды и заставить работать вместе. У нас в распоряжении было целое лето для подготовки, так что мы довольно хорошо научили собак терпеть друг друга.

Но вы, возможно, кое-чего не знаете о ездовых собаках. Они не совсем похожи на собак, которых вы держите в качестве домашних питомцев. В них всё ещё осталось много от волков, и это дикие звери, которые убьют друг друга, если среди них не будет порядка как в волчьей стае.

Я прекрасно провёл время, тренируя своих собак. Они были лучшими из всех, потому что я вроде как добрался туда первым, когда их выгрузили с поезда на Северном вокзале, и я выбрал семь собак для своей команды. Лучший из них — мой ведущий пёс Сержант, громадный маламут с белой маской и широкой чёрной полосой на верхней части морды. Маленькая хаски, сука по имени Рядовая, — почти такая же хорошая ведущая собака, но далеко не такая сильная.

Все собаки в моей команде имеют военные клички. Вы можете назвать это глупостью, но я использовал такие смешные клички, чтобы выделить свою команду среди других собак. Основная команда — Сержант во главе, Рядовая за ним, затем Капрал, Генерал, Полковник, Бригадир и Майор. Я знаю, что воинские звания идут в другом порядке, но именно так мои собаки тянут сани лучше всего.

О путешествии из Массачусетса в Антарктиду писать особо нечего. Все собаки были собраны на барке «Мискатоник», а большая часть другого груза для экспедиции, такого как буровые установки, отправилась в трюм брига «Аркхэм». Естественно, я и другие кинологи находились рядом со своими собаками. Мы покинули бостонскую гавань второго сентября, чтобы добраться до пролива Мак-Мердо в тёплую погоду (я должен упомянуть для тех, кто, возможно, не знает, что, когда в Новой Англии зима, здесь, в Антарктиде, лето).

Каким прекрасным было утро, когда мы подняли трап и отчалили от Длинной пристани! Мэр и его жена присутствовали там, чтобы проводить нас, вместе с личным помощником конгрессмена Уильяма Дж. Грэнфилда. Студенты университета приехали на поезде с марширующим оркестром. Я до сих пор слышу звуки тромбонов и барабанов, а также возгласы хора, которые перекрывали грохот наших паровых двигателей.

Мы использовали их только для того, чтобы отплыть подальше от доков и переполненного входа в гавань. Как только мы миновали Олений остров, экипажи обоих кораблей подняли паруса, и двигатели были выключены, чтобы сэкономить уголь. Ветры благоприятствовали нам на протяжении всего пути вдоль Атлантического побережья. Какое-то время меня укачивало, но мне стало лучше, когда мы прошли через Панамский канал в Тихий океан.

Собаки справились лучше меня, хотя в течение первой недели или около того некоторые беспокоились из-за качки и отказывались есть. Мы кормили собак в основном мясом, чтобы они были сильными: вяленой говядиной, солониной и консервированным лососем — источником рыбьего жира. По правде говоря, собаки ели лучше, чем мы, кинологи, но я никогда не жалел для них еды, потому что знал, что они понадобятся нам в хорошей форме, когда мы выйдем на лёд.

Мы провели большую часть нашего корабельного времени в переполненном трюме «Мискатоника» с собаками, я, Зак Ивенс, Стью Зулински, Билл Муни и юный Генри Лейк, сын профессора Лейка, которому было всего семнадцать лет — ему исполнилось восемнадцать к югу от ледника Бирдмор, и мы шутили, что у него ещё не было бороды, чтобы побриться, да упокоится он с миром. Огромные дубовые балки, установленные в трюме для защиты бортов корабля от пакового льда, оставляли нам очень мало места; нам пришлось повесить гамаки среди собачьих клеток.

Мы все создали свои собственные команды и тренировали их в Аркхэме, используя сани с колёсами, чтобы кататься по пыльным летним дорогам, но, можно сказать, для страховки имелись и другие собаки на случай, если одна из команды заболеет, или станет хромой, или будет разорвана в драке так сильно, что не сможет работать.

Было ещё много драк, хотя к этому времени каждая собака знала своё место в упряжке. Сержант сам распределил роли для других собак. Он был лучшим псом, и когда он скалил зубы и издавал своё грозное рычание, другие собаки не обращали на него внимания, но нам, кинологам, всё равно приходилось быть начеку. Эти собаки были только наполовину домашними, и иногда в них проявлялся сильный волк.

Их нужно было регулярно тренировать на палубе корабля каждый день, иначе они сошли бы с ума в этом тёмном трюме. Вот тогда и случались драки — когда мы вытаскивали собак из клеток и давали им размять лапы. У меня есть неприятный шрам на тыльной стороне левой руки, как напоминание о том, что нельзя быть беспечным. Сейчас она почти зажила, просто кривая белая линия на моей коже.

Я был счастлив, когда ветер над Тихим океаном стал холодным, и мы увидели первый айсберг. Это был большой плоский стол изо льда. Моё тело создано для зимы — я не выношу жару июля и августа. Сейчас я бы отдал всё за частичку того тепла! Иногда я даже не могу вспомнить, на что похож летний день.

Тот первый вид на Большой Барьер, который открылся нам, когда мы подплывали к заливу Мак-Мердо, почти оправдывает всё, что произошло позже. Это было зрелище, за которое стоило умереть, и это правда. Полуденное солнце стояло низко в безоблачном небе за нашими спинами, и барьер, все двести футов в высоту, необычно сиял синим, зелёным и розовым цветами. Таких оттенков вы никогда не увидите в Массачусетсе, даже в середине зимы.

Лёд был весь прозрачный, так что солнечный свет, казалось, проникал в него глубоко и освещал изнутри. Лёд светился в основном бледно-голубым, а прозрачная вода холодного моря отливала зелёным оттенком; небо было ясным, тёмно-синим, без единого облачка. Я мог видеть птиц, парящих над возвышающимся льдом, таких маленьких, что они были похожи на пятнышки сажи, которые вылетали из трубы, когда работал паровой двигатель.

На горизонте возвышалась огромная гора, похожая на большой тёмный конус. Я спросил капитана Торфиннссена, как называется эта гора, и он сказал, что это Эребус. Из его верхушки поднимался шлейф чёрного дыма. Это вулкан, если вы можете в это поверить — вулкан среди всего этого льда. На заднем плане виднелась ещё одна большая гора, которую Торфиннссен назвал Террор. Хорошее название для горы, но, на мой взгляд, она и близко не так впечатляет, как Эребус, даже если она выше.

Собаки чувствовали запах земли. Вы бы слышали, как они лаяли, чтобы выбраться из этого трюма. Мы, кинологи, не меньше других стремились ступить на сушу, или, точнее, на лёд, потому что почвы видно не было, кроме нескольких скальных выступов. Руководитель экспедиции, профессор Уильям Дайер, не терял времени даром. Он провёл совещание с Дугласом, капитаном «Аркхэма», и вместе с Торфиннссеном они разработали план, как доставить всех собак, машины, еду и другие припасы с кораблей на лёд.

Сначала они выгрузили всё на остров Росса и провели инвентаризацию того, насколько хорошо буровые установки, самолёты и собаки перенесли это путешествие. Когда все люди и оборудование были выгружены, начался их подъём на вершину Большого Барьера.

Морякам-янки нет равных в транспортировке грузов, даже если это говорит англичанин. Они выполняли работу с помощью канатов и шкивов, и было почти волшебством видеть, как ящик за ящиком поднимаются на вершину этой светящейся зелёным скалы. Собаки выли в своих упряжках, как проклятые души, когда они висели на высоте около двухсот футов, все четыре лапы болтались и брыкались в замёрзшем воздухе, но мы не потеряли ни одной собаки.

Самой большой проблемой стали детали для пяти самолётов, которые нужно было собрать вместе, как только они окажутся на вершине Барьера. Некоторые из них, например двигатели, весили тонны. Без самолётов мы никогда не смогли бы так быстро продвинуться далеко на юг — собачьи упряжки предназначались для того, что можно назвать местным транспортом, но именно самолёты перевозили нас из лагеря в лагерь.

Обустройством Барьерного Лагеря, как его стали называть, могла бы гордиться даже армия. Механики собрали эти самолёты так аккуратно, что вы бы никогда не узнали, что их когда-либо разбирали на части. Это были огромные штуковины, каждая с четырьмя огромными двигателями и стойками выше человеческого роста.

Они были оснащены специальными нагревателями, чтобы двигатели и топливопроводы не замерзали. Как сказал мне профессор Пэбоди, было важнее уберечь двигатели от замерзания, чем уберечь от этого членов экспедиции. Он всегда шутил, пытаясь поднять нам настроение, но даже не улыбнулся, когда сказал это. Мне жаль, что я никогда больше его не увижу, он был хорошим человеком.

Я нашёл время отойти немного в сторону от лагеря и осмотреться. На востоке и западе, насколько хватало глаз, не было ничего, кроме льда, да кое-где виднелось несколько чёрных скальных хребтов, а вдалеке на юге возвышались горы, которые нам предстояло пересечь, чтобы добраться до внутренней части континента.

Ветер пробирал меня до костей. Дело было не в холоде — температура была не ниже двадцати градусов или около того, и все мы были одеты в эскимосские костюмы, сделанные из тюленьих шкур, — дело было в том, откуда взялся ветер и какие пространства он пересёк, чтобы добраться до нас. Ни дерева, ни растения, ни травинки, ни клочка мха, ничего, кроме льда и нескольких крошечных кусочков камня, которые выглядели так, как будто они тонули во льду.

И не думайте, что лёд был таким же, как на поверхности замёрзшего озера в Аркхэме. Ничего подобного — лёд был весь изломан, скошен и повален. Некоторые участки занесло снегом, и они казались достаточно плоскими, чтобы по ним могли ехать сани, даже если они имели коварные пустоты внизу, но некоторые участки были настолько неровными, что всё, что мы могли сделать, это перетащить стальные полозья саней вручную, помогая собакам.

Мы держали их в упряжке и тренировались в тот первый день, чтобы привести собак в форму после долгого морского путешествия. Как им нравилось тащиться по этому льду! Им было всё равно, что это Антарктида, они знали только, что снова могут свободно бегать, и они постоянно делали это.

Когда я впервые запряг Сержанта, он был так взволнован и счастлив, что всё его тело сотрясалось. Он повернул ко мне свои карие глаза в знак благодарности и издал долгий вой, которого было достаточно, чтобы у вас кровь застыла в жилах, и все остальные собаки подхватили этот вой, так что они зазвучали как стая волков. Может быть, это было по-детски с нашей стороны, но мы, кинологи, сами издавали крики и вопли; мы были так рады сойти с этого корабля.

Большая часть экспедиции установила палатки на вершине Барьера, а суда с их командами матросов встали на якорь. У профессора Лейка, преподававшего биологию в Мискатоникском университете, в лагере была установлена радиостанция, и такие же имелись на каждом самолёте. На «Аркхэме» с грот-мачты свисала огромная антенна, достаточно большая, чтобы посылать сообщения обратно в университет. Таким образом, экспедиция никогда не теряла контакта с Новой Англией, хотя это и принесло нам мало пользы, когда начались неприятности.

2.

Поначалу всё шло хорошо и гладко. Это должно было заставить меня нервничать, но я позволил всем этим экспертам убаюкать себя их самодовольством. Почти все участники этой экспедиции являлись экспертами. Большинство аспирантов могли летать на самолётах и работать с радиостанциями. Механики следили за самолётами и буровыми установками, чтобы те работали как швейцарские часы. Собаки вели себя смирно и не болели. Я должен был понять, что всё было слишком хорошо, чтобы быть правдой, но я хотел, чтобы экспедиция прошла спокойно, поэтому я не прислушивался к тому тихому шёпоту предупреждения в глубине моего сознания, который советовал мне быть осторожным.

Двадцать первого ноября мы погрузили в четыре больших самолета сорок пять собак, четверо из пяти саней, буры, ящики с динамитом, палатки и другие припасы, и полетели на юг на расстояние около семисот миль. Мы разместили один самолёт и одну собачью упряжку в Барьерном Лагере для экстренного использования, руководствуясь старым принципом, что держать все яйца в одной корзине — значит искушать судьбу.

Муни остался там со своей командой собак. В то время я жалел его, но теперь я хотел бы поменяться с ним местами… нет, это неправда, я бы никому не пожелал такой судьбы, что ожидала меня. Муни — хороший человек, он заслужил спасения. Только я бы хотел, чтобы на его месте оказался юный Генри Лейк, потому что у него вся жизнь была впереди.

Профессор Дайер начал обустраивать Южный лагерь. Даже тогда мы все могли видеть, что между Дайером и профессором Лейком собирались грозовые тучи. Дайер, возможно, и являлся официальным руководителем экспедиции, но Лейк хотел идти своим путём и не желал, чтобы ему указывали, что делать. Они не часто общались между собой даже когда мы достигли Антарктиды.

Я лично считаю, что Дайер был неподходящим человеком для руководства экспедицией. У него имелись знания, чтобы руководить, это правда, но у него не хватало воли отступить, когда кто-то оспаривал его приказы. Он всегда говорил своим тихим голосом: «Хорошо, хорошо, давайте соберёмся с мыслями и тогда всё решим». Такой руководитель может пригодиться в университете, но не в Антарктиде.

В самолётах не было места для обычных кресел, поэтому мы сидели на скамейках вдоль бортов, а груз был сложен под сетками везде, где для него нашлось место. Было забавно наблюдать за молодым Лейком и его отцом, сидящими бок о бок, когда мы летели над этими бесконечными милями битого льда и зазубренных выступов чёрных скал. Они вели себя так, как будто едва знали друг друга, они были такими официальными и вежливыми, как будто познакомились всего неделю назад. Лейк не хотел проявлять благосклонность к своему сыну, а юный Генри не хотел выглядеть так, будто просит о каких-то одолжениях, поэтому они просто кивали и бормотали друг другу, отводя глаза.

Погода была хорошей. Мы разбили постоянный лагерь к югу от ледника Бирдмор, недалеко от горы Нансена. В те первые дни было много веселья. В середине декабря профессор Пэбоди, который являлся не только инженером, но и альпинистом-любителем, поднялся на гору Нансена с двумя аспирантами, Гедни и Кэрроллом, и водрузил на её вершине американский флаг.

Несколько недель спустя профессор Дайер, который прилетел из Барьерного лагеря на самолёте с некоторыми припасами, решил взять два самолёта и пролететь над Южным полюсом. Лейк, Пэбоди и все семь аспирантов отправились вместе с Дайером. Я не полетел с ними, потому что меня не звали. Слава и почёт — для лидеров, а не для плотников, которые работают с ездовыми собаками. Однако молодой Генри Лейк тоже отправился в полёт. Дайер придумал какую-то причину, по которой он должен быть в самолете, и профессор Лейк не возражал против этого, но было видно, что ему стало не по себе. Я думаю, что со своей стороны Генри был бы счастлив остаться с собаками, но он не имел права голоса в этом вопросе.

Всё это время профессор Лейк пребывал в восторге от найденных им окаменелостей, когда он использовал свои нагреватели, чтобы растопить лёд, а установки Пэбоди — для бурения горных пород под ним. Лейк смог исследовать только несколько мест, где скала выступала пиками у поверхности; лёд был слишком толстым, чтобы просверлить его до самого дна. Тем не менее, Лейк обнаружил некоторые вещи, от которых у него волосы встали дыбом. Я признаю, что это было нетрудно сделать — если вы видели фотографии профессора Лейка, вы знаете, что его волосы стоят почти вертикально даже после того, как их расчесали, — но вы понимаете, что я имею в виду.

Профессора держали нас в напряжении, заставляя бегать туда-сюда с образцами окаменелостей папоротников и забавных маленьких моллюсков. Я привёз с собой плоские камни, из-за которых Лейк завёлся и захотел двигаться на запад, а не на восток, как планировал Дайер. Камень был разорван на куски взрывом динамита, но Лейк собрал его воедино, как головоломку. Тогда я не знал, почему его так обеспокоил этот камень — это были просто какие-то линии, похожие на отметины, если пальмовый лист вдавить в грязь. Профессор Дайер тоже не придал этому большого значения, но Лейк чуть с ума не сошёл от волнения.

Лейк начал перемещать наши сани всё дальше и дальше на северо-запад в течение всей середины января. Он был похож на дикаря и не слушал слов предостережения. Ездить по такому снегу было опасно. Лёд под ним имел широкие трещины, которые профессор Пэбоди назвал расщелинами, уходящими вниз на бесконечную глубину, но снег заносило ветром, который дул каждый день, так что мы не могли определить, где эти расщелины, пока не оказывались над ними и не слышали, как снег начинает хрустеть и проваливаться под ногами.

Забавно, однако, что, когда произошёл несчастный случай, причиной его была не трещина, а один из тех гребней, где лёд выталкивается вверх. Мы с Генри Лейком мчались из лагеря туда, где Пэбоди и двое студентов вырыли в скале яму. Они хотели поскорее собрать окаменелости, чтобы мы все могли двигаться дальше, поэтому всё происходило в спешке. Я должен был предвидеть несчастный случай. Генри был всего лишь юношей, и его не следует привлекать к ответственности за случившееся.

Он пытался опередить мои сани, преодолевая неровные участки льда, наклонённые как горки. У меня хватило ума объехать это место стороной, и я подумал, что он поступил так же. Генри не смог бы победить Сержанта и других моих собак в честной гонке, и он это знал. Так вот, он взлетел на огромную плиту льда размером с половину футбольного поля и не увидел, что на другой её стороне обрыв.

Его сани перевалились через край. Юный Генри выпрыгнул из них в последний момент. Две собаки сильно пострадали при падении на острые края льда внизу. Одна умерла примерно через десять минут, но мне пришлось перерезать горло другой, милой голубоглазой хаски, чтобы избавить её от страданий. Генри не мог этого сделать — он начал лить слезы, и они примерзали к его щекам и ресницам на ветру, так что он ничего не видел.

Мы смогли добраться до места раскопок с его пятью оставшимися собаками, но это было неприятное дело. Оглядываясь назад, я вижу в этом предзнаменование того, что должно было произойти, но в то время я не беспокоился о будущем, а думал лишь о том, соберётся ли Генри с духом и выполнит ли свой долг как мужчина. Когда ты участвуешь в такой экспедиции, как эта, нет такого понятия, как бросить её на середине — ты должен довести дело до конца, несмотря ни на что.

Профессор Дайер и профессор Лейк почти ничего не сказали о потере двух собак. Я предполагаю, что они ожидали потерь, и именно поэтому они взяли с собой запасных животных. Когда мы с Генри вернулись в лагерь, они спорили о том, куда направиться дальше — на восток или на запад. Дайер хотел ехать на восток, но Лейк и слышать об этом не хотел. Он потребовал, чтобы самолёты были направлены на запад, в ту часть Антарктиды, которая ещё не нанесена на карту и не исследована. Лейк утверждал, что окаменелости вели его на запад и что он должен был идти по их следу.

Профессор Лейк проявлял железную волю, когда чего-то хотел. Дайер не мог противостоять ему. Они спорили несколько часов, но в конце концов было решено, что Лейк направит четыре самолёта на запад с буровыми машинами и большей частью собак и людей. Лейк попросил Дайера отправиться с ним, потому что Дайер был геологом, но тот отказался. Мы все видели, что его чувства были задеты. Он решил остаться в Южном лагере с профессором Пэбоди и пятью мужчинами. Одним из них был Зулински — Дайер хотел взять с собой собачьи упряжки на случай, если он будет отрезан от самолётов из-за погоды или механических проблем.

Мы покинули Южный лагерь и полетели на запад над горами двадцать второго января. Лейк был в приподнятом настроении. Он добился своего и верил, что мы найдём окаменелости, которые сделают нас всех знаменитыми на всю жизнь. Может быть, он был прав, но я никогда об этом не узнаю. Это был последний раз, когда я видел профессора Дайера и остальных.

3.

После нескольких часов в воздухе мы приземлились, чтобы Лейк мог провести бурение и взрывные работы для получения образцов. Мы нашли ещё несколько тех странных окаменелостей, похожих на пальмовые листья, которые так взволновали профессора Лейка. Примерно через восемь часов мы снова взлетели. Не было никаких причин останавливаться и разбивать лагерь — солнце стояло над горизонтом весь день и всю ночь. Оно никогда не поднималось очень высоко в небо и не заходило совсем, если только не оказывалось за соседней горой. Небо никогда не темнело.

Это было забавно — пытаться заснуть, когда не было ночи. Я обнаружил, что бодрствую двадцать, двадцать два, иногда более двадцати четырёх часов подряд, а затем сплю десять или одиннадцать. Я всё время чувствовал себя уставшим. Все остальные тоже. Мы действовали друг другу на нервы и перестали разговаривать, за исключением тех случаев, когда нам нужно было что-то сказать.

Пролетев ещё около семи часов, мы увидели огромный горный хребет, не отмеченный ни на одной карте. Мы никогда раньше не видели таких гор. Никто не видел. Говорят, Гималаи — самые высокие горы в мире, но теперь я знаю, что это не так.

Один Господь знает, что мог бы сделать профессор Лейк, если бы судьба не вмешалась в происходящее. Он поговорил с аспирантом Данфортом, который летел на нашем самолёте. Они склонили головы друг к другу — никто из нас, сидевших сзади, не мог слышать, что они говорили, но я думаю, что Лейк пытался убедить Данфорта перелететь через эти горы. Это было бы безумием. Зазубренные чёрные пики были похожи на отвесную каменную ограду до самого неба. Они были так высоки, что на них не лежал снег. Но, как я уже сказал, судьба приложила к этому руку.

В самолёте, которым управлял аспирант Моултон, забарахлил двигатель, и он решил приземлиться для ремонта. Он сел на плоское пространство льда и снега прямо у подножия гор. Поэтому и Лейк решил разбить там лагерь. Мы установили палатки и соорудили временный снежный загон для собак.

Ветер разбушевался. Я никогда в жизни не чувствовал такого холода. Если на десять секунд убрать шарф с лица, то нос и щёки замерзали, вот как было холодно. У нас имелись защитные очки, но они постоянно запотевали и покрывались льдом, так что мы с трудом могли видеть во время работы.

Ветер издавал какой-то странный свистящий звук, который собакам совсем не нравился. Мой вожак, Сержант, привык стоять, повернув голову по ветру, навострив уши, сузив глаза и растянув губы, обнажая зубы в подобии рычания. Когда я подходил поговорить с ним и погладить, чтобы утешить, он скулил и смотрел на меня как бы извиняясь, виляя своим пушистым хвостом, как шваброй для пыли, но, когда я возвращался к работе, он снова начинал рычать.

Звук ветра был жутким. Мы с Генри Лейком не раз переглядывались, слушая ветер, но между собой это не обсуждали. От разговоров о подобных вещах не было ничего хорошего. Обычный ветер. Мы не могли остановить его, поэтому притворялись, что не слышим.

Ветер гнал снег горизонтально по равнине, так что временами мы не могли видеть дальше дюжины ярдов. Мы держались поближе к самолётам и палаткам. Лейк понял, что палатки никогда не выдержат сами по себе, и приказал нам построить из снежных блоков баррикады, чтобы они служили защитой от ветра. Мы разместили их с наветренной стороны палаток и перед самолётами, которые стояли против ветра и были привязаны десятками стальных якорных канатов, вбитых длинными стальными колышками в лёд.

Лейк беспокоился, как невеста в день своей свадьбы. Он не мог дождаться, пока мы закончим строительство лагеря, и отправил команду людей и одну из буровых установок на скальную гряду, которую он обнаружил почти непокрытой снегом недалеко от лагеря. Через некоторое время ветер начал немного стихать, и это облегчило работу, но дуть он не переставал. Он всегда был здесь, свистел с гор, что бы мы ни делали, куда бы ни шли. Спасения не было.

Я как раз закончил кормить своих собак, когда Гедни принёс известие, что буровая бригада под его руководством нашла пещеру. Они просверлили отверстие в скале и установили заряд динамита, и взрыв открыл проход в пещеру. Мы бросили свои дела и побежали смотреть.

Дыра была ненамного больше дверного проёма, но в неё было достаточно легко пролезть. Она открывалась в пещеру с достаточно высоким потолком, чтобы под ним можно было стоять. А в темноте мы разглядели столбы из рифлёного камня, похожие на колонны, которые можно увидеть в церкви, только более грубые.

Я пробрался в пещеру вслед за остальными. У Лейка был электрический фонарик, и он использовал его, чтобы осмотреть стены. Насколько я мог судить, этой пещере не было конца. Я слышал, как Лейк сказал Гедни, что это известняковая пещера и что она возникла под воздействием воды. Если так, то вода давно ушла, потому что там, внизу, было сухо.

Вся поверхность пола пещеры была покрыта рыхлыми раковинами и костями, таким толстым слоем, что невозможно было ходить по ним без хруста. Кости перекатывались и скользили под моими ногами при каждом шаге и издавали какой-то скрежещущий звук, когда тёрлись друг о друга. Воздух был наполнен хрустом, потому что около дюжины мужчин решили осмотреться. Их ботинки подняли белую пыль, которая застряла у меня в горле.

Лейк сказал Гедни, что пещера, должно быть, когда-то была открытой, и в ней жили существа, от которых остались эти кости, но затем пещеру завалило, и она оказалась скрытой от внешнего мира по меньшей мере на тридцать миллионов лет. Я думаю, Лейк знал, что я тоже его слышу. Он как бы смотрел на меня, пока говорил, и в уголках его губ играла лёгкая улыбка. Похоже, он не возражал против того, что я подслушивал.

Я никогда раньше не был в такой пещере. Пещеры в Новой Англии маленькие. Цвета известняковых колонн — Лейк называл их «сталагмитами» — были чем-то чудесным: голубые, зелёные и розово-красные. Я не знаю, как возникли эти цвета, может быть, из-за каких-то веществ в воде, которая создала эту пещеру. Я был рад выбраться оттуда, как бы интересно всё это ни было, потому что треск костей напоминал мне скрежет зубов, и ещё там был странный запах, от которого у меня сводило живот.

Когда я возвращался в собачий загон, мой пёс Генерал цапнул меня за руку, когда я попытался погладить его по голове. Он попятился, опустив уши и оскалив зубы, и зарычал на меня. Сержант достаточно быстро разобрался с ним, несколько раз гавкнув и щёлкнув зубами, но даже Сержант отшатнулся от меня, когда я позвал его подойти поближе, поэтому после нескольких попыток успокоить их я просто оставил их в покое, решив, что полёт на самолете расшатал их нервы.

Когда Лейк делал свои открытия в пещере, он отправил студентов бегом обратно в лагерь с записками, чтобы Моултон мог отправлять сообщения о находках в Южный лагерь и на судно «Аркхэм» по радио с одного из самолётов. «Аркхэм», в свою очередь, смог отправить сообщения в Мискатоникский университет, используя свою длинную антенну. Из-за этого, я думаю, участники нашей экспедиции погибли не зря.

Моя собачья упряжка стала той, что привезла звёздные камни в лагерь. Именно так я назвал их, когда увидел — у них не было собственного названия, потому что никто никогда раньше не видел ничего подобного. Они были сделаны из восковидного зелёного камня, вырезанного или каким-то образом сформированного в форме морской звезды шести дюймов или около того в поперечнике от острия к острию.

Я начал складывать их на сани у входа в пещеру, прежде чем заметил, что собаки капризничают. Их расстраивал странный запах камней, похожий на запах внутри пещеры, только сильнее.

Юный Лейк попытался погрузить камни на свои сани, но его собаки этого не допустили. Они подняли такой шум и так сильно запутали поводья, что я попросил его прекратить эти попытки, и сказал, что я сам отвезу эти камни в лагерь. Моим собакам они тоже не понравились, но Сержант держал их в узде. Они стояли в своих упряжках, их ноги дрожали, хвосты были опущены, они завывали и лаяли, но они не пытались вырваться, и я смог перенести проклятые камни в лагерь, но только благодаря Сержанту. Он знал, как заставить других собак вести себя хорошо, и это было чудо.

4.

Я спал в своей палатке, когда они нашли эти уродливые серые растения. Криноиды, как назвал их профессор Лейк. Я никогда не видел ничего подобного, даже в книгах. Я оделся и направился вместе с остальными ко входу в пещеру. К тому времени, как я добрался туда, мужчины вытащили троих существ через дыру на поверхность. Им пришлось выколачивать этих тварей из цельной скалы, потому что известняк стекал вниз и затвердевал вокруг них, удерживая криноидов в тех колоннах, о которых я говорил раньше.

У них были тела, похожие на ребристые бочонки, и забавная морская звезда вместо головы со стеклянными глазами на концах. Они стояли вертикально, около восьми футов в высоту, на пяти плавниках. Их руки, если их можно назвать руками, были похожи на ветви дерева с ободранными листьями, а между гребнями, которые поднимались по бокам их тел, имелись маленькие сложенные крылья. Профессор Лейк смог потянуть за крылья и немного раскрыть их, потому что эти окаменелости не были каменными, а были сделаны из чего-то гибкого и прочного, типа бычьей шкуры.

Лейк улыбался от уха до уха, говорил и смеялся, чтобы развеселить нашу группу. Когда он увидел своего сына, он обнял его и хлопнул по спине.

«Мы сделали это, Генри», — услышал я его слова. — «Это находка века. Никто в мире никогда не видел ничего подобного, мой мальчик».

Мне было приятно видеть, как исчезла его вечная сдержанность. Впервые с тех пор, как мы отплыли из Бостона, эти двое вели себя как отец и сын.

И последнее. Мы, кинологи, вернулись в лагерь за тремя санями, чтобы перевезти наши находки. Но никакие наши ухищрения не смогли заставить собак перевозить этих существ. Даже Сержант не хотел приближаться к ним. Он лаял вместе с остальными, белая пена клочьями летела из уголков его оскаленной пасти. Я думал, он сломает себе все зубы, так сильно он стучал челюстями.

В конце концов, нам пришлось отвести собак обратно в лагерь. Мы сами тянули сани с этими существами. Всего их было четырнадцать, хотя я слышал, как один из студентов сказал, что только восемь из них выглядели целыми. Остальные шесть были повреждены, у них отсутствовали некоторые части. Некоторых раздавили камни в пещере.

Профессор Лейк велел нам построить ещё один загон для собак, подальше от палаток, чтобы запах этих существ не так сильно их беспокоил. После того, как эти твари появились в лагере, собаки не переставали лаять и выть. Мы, кинологи, ничего не могли сделать, чтобы успокоить их. Мы привязали их к цепям на другой стороне ледяного хребта и построили ещё один загон дальше от лагеря, на противоположной стороне от большой научной палатки, где хранилось лабораторное оборудование. Мы поставили новый загон так далеко от лагеря, как только осмелились, но этого было недостаточно. Собаки всё не переставали лаять.

Они почувствовали запах крови, если это можно назвать кровью, которая сочилась из одного существа, которого профессор Лейк принес в палатку, чтобы разморозить и препарировать. Я тоже почувствовал этот запах, когда вышел из палатки с подветренной стороны. Пахло не то, чтобы плохо, просто неестественно, я никогда раньше не нюхал ничего подобного. Это заставило мой желудок скрутиться, но более того, запах заставил меня почувствовать страх. Я думаю, что именно это чувствовали все собаки — страх перед неизвестным.

Лейк приказал, чтобы другие существа, вытащенные из пещеры, были выстроены в ряд на снегу перед научной палаткой. Они представляли собой странное зрелище — склонённые друг к другу, как поле прямостоящих гигантских дынь с цветущими на их верхушках морскими звёздами. Было достаточно холодно с этим дьявольским ветром, так что не было никакой опасности, что они оттают, но солнечный свет, косо падающий через ледник на юг, освещал верхушки морских звёзд всевозможными цветами. Я думаю, это был первый раз, когда они увидели солнечный свет за миллионы лет.

Ни у кого не было много времени, чтобы глазеть на уродливых тварей, потому что ветер не утихал, а дул всё сильнее и сильнее. Это сделало строительство второго загона для собак ужасно тяжёлой работой. Нам пришлось переводить собак по две штуки, они так безумно хотели добраться до этих монстров на льду. Когда они увидели их, то чуть не разорвали поводки. Нам с юным Лейком пришлось использовать дубинки, чтобы заставить собак обратить на нас внимание и пойти в новый загон, а я никогда так не поступаю с собаками.

Мне не понадобилась палка для Сержанта. Он каким-то образом сохранил самообладание, но я видел, что он так же стремился добраться до этих существ, как и другие собаки. Но я разговаривал с ним так, как обычно, тихо и медленно, и он меня выслушал. И это тоже хорошо, потому что я сомневаюсь, что мы смогли бы удержать Сержанта, если бы он вздумал вырваться на свободу.

Как бы то ни было, мы закончили перемещение собак в новый загон, накормили их и напоили. Другие помощники и механики были заняты изготовлением более высоких ветрозащитных стен, чтобы укрыть самолёты и палатки. Тот шторм, который дул с тех гор, был подобен дыханию из пасти ада. Большинство людей думают, что ад горячий и обжигающий, но мой старый отец читал греческую классику — он получил образование в колледже, и он сказал мне, что ад на самом деле — это место льда и холода; только он всегда называл его Аидом. Раньше я смеялся над ним, да простит меня Бог, но теперь я знаю, что он был прав. Я был в аду, и это очень холодное место, холоднее смерти.

Когда я закончил с собаками, я подошёл к большой палатке, чтобы спросить профессора, не требуется ли ему ещё какая-либо помощь. В палатке было так тесно, что я с трудом протиснулся сквозь полог. Все, кто не работал снаружи, пришли посмотреть на то чудовище, которое Лейк разделывал на столе для образцов. К тому времени, как я туда добрался, он уже разделил существо на отдельные органы. Мне пришлось зажать нос рукой и дышать ртом, настолько отвратительным был запах. Даже когда я это сделал, я всё ещё чувствовал его вонь.

Из того, что я подслушал, Лейку и выпускникам удалось вскрыть существо ледорубами вдоль тех швов, которые шли вверх и вниз по его телу. Оно уже было частично расколото от дробления в пещере, когда на нём образовался известняк, так что тело не было слишком твёрдым. Я заглянул через плечи тех, кто стоял передо мной, но ничего не смог разобрать. Всё, что я увидел — массу серых и коричневых комков, что могли быть органами, и несколько длинных белых волокон, которые, насколько я знал, могли служить венами, сухожилиями или даже нервами.

Я выскользнул из палатки на холод и поднял меховой воротник, защищаясь от ветра. Он дул маленькими резкими порывами, которые заставляли меня пошатываться и не давали мне сохранять равновесие. Я прошёл мимо тварей, оставленных на снегу, возвращаясь к своей палатке. Они раскачивались взад-вперед на ветру, и те ветки деревьев, которые у них были вместо рук, кружились в воздухе, как будто они ожили. От одного взгляда на них меня бросало в дрожь, поэтому я держался на расстоянии и не поворачивался спиной, пока не оказался далеко от них.

5.

Меня разбудили крики. Я приподнялся на койке в своей палатке, прислушиваясь к вою ветра и хлопанью брезента. Сначала я подумал, что всё ещё сплю, и что в моём сне кричала женщина, но, когда крики раздались снова и стали громче, и к ним добавился вой собак, я понял, что проснулся и что происходит что-то ужасное.

Внутри палатки царил полумрак. Мы создавали темноту на время сна, чтобы это больше походило на ночь, хотя солнце никогда не заходит в Антарктиде в течение летних месяцев. Света было достаточно, чтобы я увидел, что все койки пусты, кроме койки молодого Лейка. Юноша только что проснулся, как и я. Он уставился на меня широко раскрытыми глазами.

— Что происходит, Хоббс? — спросил он дрожащим голосом.

Я выглянул в открытый клапан палатки, который раскачивался взад-вперёд на ветру. Всё, что я мог видеть, — движущийся снег, который нёсся прямо справа налево, как картечь, выпущенная из ружья.

— Кого-то убивают — ответил я ему.

Я не знаю, почему я это сказал. Я ничего не видел и не понимал, что происходит. Это были просто крики, такие высокие и протяжные, как женские, только среди нас не было женщин, чтобы их издавать.

Из-за холода мы спали в одежде, так что мне осталось только надеть сапоги и рукавицы. Я схватил первое попавшееся мне пальто с вешалки. Только позже я понял, что оно было не моим, а принадлежало кому-то другому, вероятно, одному из механиков. Прежде чем выйти наружу, я прихватил топор. У нас имелись топоры с большими широкими лезвиями для прорубания снега и льда.

Лейк последовал за мной. Мы постояли секунду или две, не зная, что делать, а потом услышали крики, доносящиеся со стороны научной палатки. Мы не могли видеть больше чем на дюжину футов или около того перед собой из-за метели. Снег создавал расплывчатую белую дымку. Время от времени ветер со снегом стихал, позволяя нам сориентироваться.

Того, что мы увидели, когда подошли к научной палатке, было достаточно, чтобы у меня кровь застыла в жилах. Один из этих огромных, высоких монстров из пещеры держал в своих ветвистых лапах человека. Монстр поднял его высоко в воздух и швырнул на лёд. Я слышал, как сломались кости человека, когда он ударился. Он был мёртв еще до того, как его тело перестало двигаться; я думаю, он сломал позвоночник. Монстр полуобернулся, как будто смотрел на нас, и издал странный свист, похожий на звук флейты, когда на ней играет ребёнок, не знающий, какие отверстия зажимать. Такие же звуки доносились откуда-то из-за палатки. Затем ветер поднял снег и заставил это существо исчезнуть.

Я схватил Лейка за плечо и вроде как встряхнул, чтобы привлечь его внимание.

— Идём, — прокричал я сквозь ветер. — Мы должны добраться до твоего отца.

Это заставило юношу пошевелиться. Я шёл впереди с поднятым топором. Это существо, должно быть, переместилось куда-то ещё, потому что мы с ним не встретились.

То, что мы увидели перед большой палаткой, напомнило мне одну из тех старинных церковных картин с демонами. На снегу лежали мёртвые тела, оторванные головы и руки, красная кровь забрызгала белый снег. Один бедняга, которого я не узнал из-за повреждённого лица, был разорван пополам.

Двое из этих монстров сражались с профессором Лейком и аспирантом Уоткинсом, которые держали в руках топоры. Ещё один монстр лежал на льду позади них. Он не был мёртв, но, похоже, не мог стоять. Части его тела отсутствовали. Эти топоры были очень острыми, и мы часто ими работали.

— Отец! — закричал юный Лейк и побежал вперёд.

Профессор повернул голову на голос своего сына. Существо, с которым он сражался, опустило одну из своих рук и прорубило ему череп, как будто он был не твёрже спелой тыквы. Профессор упал навзничь. Юный Генри Лейк бросился на тварь и ухитрился обхватить руками часть её макушки, где были глаза.

— Назад! — крикнул я Лейку и начал рубить существо сбоку, пытаясь не задеть юношу. Казалось, монстр обращал внимание на топор не больше, чем бык на метёлку из перьев. Тело этого бочкообразного существа было твёрдым.

Тварь обхватила бедного Лейка двумя руками и притянула его к себе. Я слышал, как его кости ломаются одна за другой. Куда делся раненый монстр, пока это происходило, я не знаю, потому что меня окружила метель. Из палатки доносились удары топоров и крики, но я не думал ни о чем, кроме как расправиться с дьяволом, убившим Лейка и его сына.

Внезапно повсюду появились собаки, лающие и воющие, как демоны. Должно быть, они вырвались из загона, когда услышали шум борьбы. Сержант бросился на монстра, и тот уронил тело юного Лейка на землю, пытаясь схватить собаку, но Сержант был слишком быстр для этого. Пёс кусал монстра за ногу, когда ему удавалось приблизиться, и отскакивал, когда монстр пытался ударить его своими руками-ветвями.

— Держи его, Сержант, держи! — крикнул я.

Моя кровь бурлила. Говорят, что человек в припадке злости видит красный цвет, и это, должно быть, правда, потому что перед моими глазами висела красная дымка. Я не думаю, что это была кровь, меня пока не ранили. Я просто сошёл с ума от убийственной ненависти. Что-то глубоко внутри меня твердило мне, что эта тварь не принадлежит моему миру, что она чужая и должна быть уничтожена. Собаки чувствовали то же самое. Их страх сменился убийственной яростью.

Монстр издал что-то вроде жужжания, по всему его телу появились маленькие крылышки и начали вибрировать. Я думаю, их было пять, хотя я и не собирался считать. Они бились быстро, как крылья стрекозы, и монстр поднялся в воздух, но далеко не улетел. Ветер перевернул его, и он упал на бок примерно в двадцати ярдах от нас.

Сержант не колебался, он побежал за монстром, а я последовал за псом. Это существо вело нас по снегу. Время от времени оно пыталось взлететь, но не могло справиться с ветром и в конце концов сдалось. Метель мешала мне следить за монстром, но он мог передвигаться по снегу так же быстро, как и я, так что я не мог догнать его с топором. Собака продолжала кусать его за пятки, или там, где они должны были находиться, но существо не обращало на него внимания.

Когда оно внезапно исчезло из виду, я понял, что мы вернулись ко входу в пещеру. Тварь нырнула в дыру. Или, может быть, в пещере было что-то, что оно хотело использовать в качестве оружия. Пёс прыгнул сразу за монстром, так что я не мог остановиться, не так ли? Как я мог позволить этому псу погибнуть самому, не попытавшись ему помочь? Я забрался в дыру вслед за Сержантом, и, оглядываясь назад, я ни капельки не жалею об этом.

Монстр пытался пробежать между колоннами, но не мог очень быстро передвигаться по неровному полу пещеры, и он не мог летать, поэтому мы поймали его, прежде чем он ушёл слишком далеко. Теснота помогала нам и мешала ему. Сержант зашёл с одной стороны, а я подобрался к монстру с другой. Он поднял собаку и швырнул её о колонну. Вот так у Сержанта сломались рёбра. Я обнаружил, что могу разрубить монстра, если ударю топором по голове и тому месту, где эта морская звезда соединялась с верхней частью его туловища.

Через проход в пещеру просачивалось немного света, но его было достаточно, чтобы разглядеть движущиеся тени. Может быть, эта тварь так же не могла видеть в темноте, как я и мой пёс. Во всяком случае, монстр был почти мёртв, когда я допустил оплошность. Я поскользнулся и упал. Чудовище опустило одну из своих конечностей на мою левую ногу, и я услышал, как кости затрещали, как горсть крапивы, брошенная в огонь. Вот тогда Сержант схватился за его голову. Его зубы впились в неё там, где она была самой мягкой, тварь издала что-то вроде свистящего крика и упала на бок. Пёс продолжал вгрызаться в него, даже после того, как монстр перестал двигаться; Сержант рычал как дикий зверь, которым, я полагаю, он и был в тот момент.

Боль и шок от сломанной ноги, должно быть, вырубили меня. Я не знаю, как долго я пролежал без сознания. Меня разбудил сильный грохочущий звук. У меня кружилась голова, и сначала я не мог понять, где нахожусь. Я почувствовал, как Сержант облизывает моё лицо, и постепенно начал приходить в себя. Моя левая штанина была пропитана засохшей кровью, так что я предполагаю, что один из кусочков кости проткнул мою кожу.

Я попытался встать, но не смог. Моя больная нога не выдерживала никакого веса, и от боли я чуть не потерял сознание. Я попытался ползти, но я не мог перенести вес на колено, поэтому я начал подтягиваться на животе к крошечному пятну света, которое, как я знал, было входом в пещеру. Свет был далеко не таким ярким, каким должен был быть. Сначала я подумал, что у меня что-то не так с глазами, но когда я добрался до входа, то понял, что произошло.

Пока я пребывал без сознания или спал, профессор Дайер и люди из Южного лагеря прилетели на пятом самолёте и обнаружили всю эту смерть и разрушения вокруг научной палатки. Дайер, должно быть, прямо тогда решил запечатать вход в пещеру на случай, если там остался кто-нибудь из тех монстров, что проснулись. Он сделал это самым быстрым и надёжным способом, что пришёл ему в голову, свалив все тяжёлые буровые установки, запасные части и отрезки труб в дыру, одну за другой.

Я долго кричал, но это было бесполезно. В то время сквозь проход всё ещё просачивалось немного света. Позже маленькое отверстие, через которое проникал дневной свет, завалило снегом, и в пещере стало совсем темно. Прежде чем это произошло, я нашёл электрический фонарик, который один из аспирантов, должно быть, оставил прямо у входа.

Я знаю, о чём вы думаете. Почему Сержант своим лаем не предупредил Дайера о том, что в пещере кто-то есть? Я не могу этого объяснить, потому что был без сознания. Если хотите знать мое предположение, пёс действительно залаял, но он не отходил от меня, а Дайер и остальные были слишком напуганы тем, что может выбраться из пещеры, чтобы спуститься и посмотреть.

Может быть, они услышали лай Сержанта и решили не идти за ним, потому что он был всего лишь собакой. Я не могу сказать, что я слишком сильно виню их, учитывая то, что они, должно быть, нашли в лагере. Эти монстры были ужасно сильны и жёстки, как сапожная кожа, и их было просто слишком много. Они застали нас врасплох, но даже если бы мы были готовы, они всё равно бы победили нас.

У нас не было другого оружия, кроме топоров. Я думаю, может быть, у профессора Лейка имелся револьвер, хранившийся в рюкзаке, я его никогда не видел, но один из выпускников как-то пошутил на эту тему, когда мы были на судне, что Лейк пристрелит нас, если мы не будем выполнять его приказы. Оружие всё равно ничего бы не изменило — пули не могли повредить этим тварям.

6.

Батарейка в фонарике прослужила дольше, чем я предполагал, учитывая, что с самого начала она была разряжена наполовину. Я держал его выключенным так долго, сколько мог просидеть без света. Темнота была такой густой, что мне казалось, будто я плыву или тону в ней. Мое сердце заколотилось, я весь вспотел и в то же время задрожал. Когда мне показалось, что я не могу дышать, я снова включил фонарик на несколько минут. Я продолжал делать это в течение долгого времени, как мне показалось — во всяком случае, часов.

Сержант всегда был рядом, тихо сидел и наблюдал за мной, навострив уши. Темнота его совсем не беспокоила. Может быть, он мог слышать эхо от каменных колонн, или, может быть, он мог чувствовать запах земли достаточно хорошо, чтобы ему не нужно было видеть.

Он даже не заскулил, хотя я этого и не ожидал. Он никогда не был такой собакой, чтобы показывать слабость. В конце концов кровь засохла на его правом боку. В свете факела его шерсть превратилась из блестяще-красной в тускло-коричневую. Имейте в виду, что сам фонарик к тому времени уже тускнел. Когда он, наконец, перестал включаться, независимо от того, как сильно я его тряс или стучал им по стене, я просто сел, прислушиваясь к своему сердцебиению и ровному тяжёлому дыханию пса.

В пещере было не очень холодно. Должно быть, откуда-то из глубины поднималось тепло через какую-то трубу или трещину. Я никогда не пытался найти эту трещину в темноте, это было бы самоубийством, а у меня и в мыслях не было убивать себя. Моя нога была сломана настолько сильно, что я, вероятно, всё равно не смог бы отползти очень далеко.

Вонь от этой мертвечины стала настолько сильной, что я скорчился и откатился на дюжину ярдов или около того от монстра, затем приподнялся и сел, прислонившись спиной к колонне. Пёс последовал за мной. Казалось, он не возражал против вони, теперь, когда тварь умерла. Должно быть, Сержант испытывал жажду — последний раз собак поили примерно за шесть часов до нападения. Нельзя было оставлять воду на открытом воздухе в загоне, потому что она замёрзла бы через десять минут или около того. Лёд нужно было растопить на плите, чтобы собаки могли пить.

Мы с Сержантом долго сидели в темноте. Боль в ноге усилилась, но я старался не обращать на неё внимания. Нет смысла размышлять об этом. Я нашёл блокнот и карандаш во внутреннем кармане своего пальто, когда обыскивал его в надежде, что тот, кто им владел, оставил там немного вяленой говядины или бисквита. Я открыл блокнот и провёл пальцами по страницам. Только на первой я нащупал какие-то записи, поэтому я вырвал её и начал писать то, что вы читаете. Почему бы и нет? Что ещё мне оставалось делать?

Писать в темноте не так сложно, как вы могли бы подумать. Всё, что требуется, — это чтобы строки были красивыми и ровными, и ещё надо следить за тем, чтобы карандаш не соскальзывал с края страницы. Мой складной нож, который я всегда носил в кармане брюк, сохранял карандаш острым. Это был способ потратить немного времени.

Кто знает? Может быть, когда-нибудь другая экспедиция откроет вход в эту пещеру и найдёт меня и собаку. Наверняка они заинтересуются тем, что случилось со всеми нами. Может быть, профессор Дайер возглавит и следующую экспедицию. Нет, если кто-нибудь спасёт меня, я ни за что не вернусь снова в эту адскую, богом забытую ледяную пустыню. Но, похоже, этого не произойдёт.

Я слышу, как Сержант стоит возле мёртвого монстра, обнюхивает его и ковыряется в нём зубами. Я не слышу никакого жевания. Это либо слишком жёсткое блюдо для него, либо ему не нравится вкус, хотя к этому времени он, должно быть, уже проголодался. Я думаю, мы находимся здесь уже несколько дней. Должно быть, прошло не меньше недели, но трудно сказать. Время как бы бежит в темноте.

Иногда я, должно быть, сплю, но не могу сказать, сплю я или бодрствую, пока не запишу свои мысли в этот блокнот. Я начал видеть вещи в темноте. Картинки, но большие, как будто я сижу в кинотеатре на первом ряду, прямо у экрана. По какой-то причине это в основном то, что я помню с тех пор, как был мальчиком в Англии. Лондон, улицу Пикадилли, рынок Ковент-Гарден и Стрэнд.

Моя бабушка жила в коттедже в деревне, и иногда я вижу, как она стоит у открытой входной двери и машет мне рукой, чтобы я зашёл к ней, как она делала, когда меня отправляли к ней в гости на лето. Я чувствую запах её роз, которые росли по бокам дорожки перед домом, и вижу её серого кота Лаггера, вытянувшегося на подоконнике открытого переднего окна.

Я не вижу образов из Аркхэма или университета. Это странно. Может быть, это означает, что вещи, которые я делал в университете, не были настолько важными, чтобы их стоило запоминать. Или, может быть, воспоминания, которые мы создаём в начале жизни, возвращаются к нам, когда мы приближаемся к концу.

На какое-то время я, должно быть, заснул. Разбудил меня язык Сержанта. Он лизал мою сломанную ногу, где шов брюк разорвался, а кровь просочилась и засохла на штанине. Пёс отступил, когда услышал, что я просыпаюсь, но издал лишь тихий звук. Это было скорее урчание, чем рычание.

Я просил его не возражать и говорил, что он хороший пёс, снова и снова, пока, наконец, он не подошёл ко мне и не позволил мне погладить его по шее, как я обычно делал, когда мы тренировались с колёсной упряжкой в Новой Англии на пыльных летних дорогах. Он лизнул мою руку и как бы уткнулся в неё мордой. Его нос был не совсем в порядке. Он был горячим, а не прохладным и влажным, как должно быть.

Он хороший пёс, но, должно быть, он уже сильно проголодался. Как я уже говорил вам в начале этого дневника, ездовые собаки не совсем похожи на собак, которых вы держите в качестве домашних питомцев. В них есть дикость, которую никогда не укротишь. Где-то глубоко внутри они наполовину волки, а ни один волк не может вынести запаха крови и мяса, когда он умирает от голода.

Я не хочу, чтобы вы в чём-то обвиняли Сержанта. Он хороший пёс, лучший пёс, который у меня когда-либо был. Я просто хотел бы, чтобы он был моей личной собакой, но почему-то, учитывая мои обязанности в университете и то, что после смерти моей Мэри я жил один в съёмном доме, завести собственную собаку мне не представлялось разумным. Но то, что Сержант собирается сделать, это не его вина, просто помните об этом.

Теперь он тихо рычит. Думаю, что это продлится недолго. По крайней мере, мне не нужно будет нюхать эту гниющую тварь из ада. Может быть, когда Сержант поест, он наберётся достаточно сил, чтобы обыскать эту пещеру и найти выход наружу. Может быть, в лагере всё ещё найдется кто-нибудь, кто отвезёт его домой. Надеюсь. Пёс не заслужил того, что с ним случилось. Никто из нас этого не заслужил, но, по крайней мере, мы, люди, знали, во что ввязываемся. Собаки просто перестали нам доверять.

Мне жаль, что я подвел тебя, старина. Ты хороший пес, Сержант, да, это так, ты хороший пёс…

* * *

Дополнительная записка профессора Старквезера, руководителя антарктической экспедиции Старквезера-Мура 1935 года из Мискатоникского университета, Аркхэм, Массачусетс:

«Приведённый выше отчёт, написанным карандашом, был найден рядом с телом Джека Хоббса, сорокачетырёхлетнего плотника, нанятого Мискатоникским университетом, который сопровождал экспедицию 1930 года в качестве кинолога. Он был вдовцом, детей не имел.

Хоббс держал блокнот в левой руке, а в правой сжимал огрызок карандаша длиной не более двух дюймов. Рядом с ним лежал открытый перочинный нож, а кедровые стружки на его вытянутых ногах указывали на то, что он много раз затачивал карандаш. Судя по всему, он умер от заражения крови, вызванного сложным переломом левой большеберцовой и малоберцовой костей.

Поперёк его ног лежал мёртвый большой ездовой пёс маламут. Причиной смерти пса стал голод. Состояние его тела указывает на то, что каким-то образом ему удалось оставаться в живых в течение нескольких недель, возможно, целых двух месяцев, после смерти Хоббса. Я могу лишь предположить, что псу удалось найти какой-то источник воды глубже в пещере, но там не было еды. Пёс не пытался кормиться телом мёртвого Хоббса».

2014

© Перевод: Алексей Черепанов, октябрь 2022

* * *

Пожертвования автору:

ЮMoney: 41001206384366

Альфа-Банк: 4261 0126 3102 4651 (до 08/24)

(Кстати, пожертвования приходят мне только 1–2 раза в год, вот такое бедственное положение в стране)

Content

Дональд Тайсон
ИСТОРИЯ КИНОЛОГА

1.

2.

3.

4.

5.

6.