Чарльз Гарофало

Полночь в Провиденсе

Время остановилось в Провиденсе в полночь. Именно тогда. Оно застыло, когда земля на старой могиле потрескалась… задрожала… а потом взорвалась, разлетаясь осколками во все стороны. Скелет Говарда Филлипса Лавкрафта встал из гроба и выбрался на поверхность. Неуверенно двигаясь и спотыкаясь, скелет старого писателя осмотрел раскинувшиеся вокруг красоты мемориального парка, залитого лунным светом. Участок, где был захоронен Лавкрафт, почти выходил на залив Наррагансетт. Скелет увидел, что ему придётся пересечь территорию довольно большого кладбища, чтобы достичь дороги. Очень медленно он направился к кладбищенской ограде.

В ту ночь ни один поклонник сверхъестественных ужасов тайно не дежурил возле его могилы. Смотритель кладбища, в лучших традициях историй Лавкрафта, был чрезмерно пьян, чтобы заметить что-то дурное или неправильное. Никто не видел, как скелет, с костей которого свисали лоскуты старомодного костюма, покидает кладбище Суон-Пойнт. Даже будучи мёртвым, худой и неатлетичный писатель, неловко перелезающий через ограду, представлял собой весьма смехотворное зрелище.

Целью покойника являлся квартал на другой стороне города, строительство которого началось намного позже смерти самого Лавкрафта. Но он знал об этом, как и о том, что должен идти туда. Смерть в его случае стала парадоксом. Лавкрафт покоился в могиле все эти годы, но каким-то образом ведал о любом деле, которое даже отдалённо касалось его, будь то история с переизданием его книг, статья критика, сочинение биографа или даже разговор двух читателей о его персоне. Для писателя такая судьба может расцениваться как рай или ад, это зависит от того, кто о нём вспоминает. Поскольку Лавкрафт ожидал, что после смерти человека ожидает только небытие, как это предсказывают атеисты, он не только смирился со своей судьбой, но и принял её.

То, что творилось в странном мрачном доме, расположенном в другом конце Провиденса, лично затрагивало Лавкрафта. И он никак не мог смириться с происходящим.

Лавкрафт понимал: ему повезло, что время остановилось, как это часто случалось, когда происходило сверхъестественное явление. Впрочем, иного способа пересечь город не было. Шаркающий скелет просто не мог добраться куда-либо быстро. Он даже не рассчитывал поймать такси. По правде говоря, на ночных улицах Провиденса оказалось намного больше машин, чем в прежние времена ещё живого Лавкрафта, и маловероятно, чтобы обычный водитель остановился и подвёз ходячий скелет.

Лавкрафт медленно, но целенаправленно ковылял вдоль витрин магазинов и через переулки в районе Колледж-Хилл. Отчасти ему хотелось бы выделить себе час-другой, чтобы навестить любимые им когда-то места, но он понятия не имел, как долго время будет «оставаться на месте». Впрочем, он не мог не заметить перемен: старые здания, которые Лавкрафт нежно любил, обветшали, а многие вообще были снесены, и на их месте возникли современные дома. Ему, любителю старины, было печально видеть, как изменился родной Провиденс. Да, эти старые здания выглядели уродливыми и чересчур декоративно украшенными — даже Лавкрафт признавал это, но они обладали своей индивидуальностью, чем-то таким, чего очень не хватало безвкусным однотипным сооружениям, которые воздвигли на их месте. Случайное старое здание (церковь или особняк), которое хорошо сохранилось или, скорее всего, было отреставрировано предположительно до своего исходного состояния, служило ещё более наглядным напоминанием о печальном упадке города. В то время, как Лавкрафт тащился по Энджелл-стрит, он почти с облегчением отметил, что здание «Флер-де-Лис»[1] не изменилось. Однажды он назвал его безобразным, и таким оно и было. Но теперь это старое викторианское нагромождение камней выглядело несомненно красивым по сравнению с расположенным неподалеку от него новым зданием «Лист Арт»[2] с его ультрасовременным и чрезмерно уродливым дизайном. Ах да, он уже знал об этом сооружении. Ведь ради возведения этого новостроя его старый дом, где из-под пера Лавкрафта вышел рассказ «Скиталец тьмы», был перемещён на один или два квартала. Такие перемены едва ли ускользнули от внимания писателя, даже если бы он оказался мёртвым. Не удивительно, что преступность росла и мораль падала, думал скелет. Обычному человеку было бы проще приспособиться к жизни в одном из тех инопланетных городов, о которых он писал, чем существовать в этих бесплодных современных муравейниках.

При всей неприязни к новому Провиденсу Лавкрафту приходилось прилагать усилие, чтобы сосредоточиться на своей цели. Были искушения, следуя ностальгии, посетить Колледж-стрит; соблазн, который книжные магазины таили для него даже после всех этих лет (и подумать только, плоды его жалких усилий теперь продавались во многих из них!).

Те немногие люди, которые встречались Лавкрафту на пути, не пытались остановить его. Разумеется, застрявшие в промежутке между проходящими мгновениями, они стояли, застыв и просто пялились, не способные увидеть его. Как он и предсказывал в своих работах, некоторые из людей, которые ему попадались, выглядели как иностранцы. К тому же надписи на вывесках нескольких магазинов были уже не на английском языке.

Лавкрафт остановился понаблюдать (он не мог сказать «восхищаться») на своё отражение в большом зеркале в витрине магазина. Очень жаль, что этого здания не было раньше, и черви обглодали тело Лавкрафта до костей. Увиденное скелету очень не понравилось, но, впрочем, разлагающееся тело с отслаивающейся кожей было бы ещё более ужасным и эффектным зрелищем. Воскресший труп из его рассказа «Изгой» теперь был бы как раз к месту.

Что же, он имеет дело с тем, что у него есть, и остаётся надеяться, что этого хватит…

* * *

В том районе жили состоятельные люди: каждый его житель находился на вершине среднего класса или являлся откровенным богачом. Всё новое и свежее; все здания имели привлекательный архитектурный облик, несмотря на самые разные вариации архитектурных стилей; Лавкрафт также отметил припаркованные машины, большие и блестящие.

Как же часто в его историях убогие и нищие полукровки-иностранцы творили зловещие ритуалы в старых многоквартирных домах в сердце угрюмых трущоб! Приближаясь к своей цели… симпатичной, хотя и неточной имитации старинного немецкого охотничьего домика, он услышал тихое пение и понял, что нужно поторапливаться, если он хочет совершить доброе дело, так как время вновь пришло в движение.

— Пх'нглуи мглу'нафх… — звучно пел кто-то.

— Пх'нглуи мглу'нафх… — эхом откликалось более дюжины голосов.

Сохранись от лица Лавкрафта хоть что-то, он бы позволил себе улыбку, а так он довольствовался скелетообразной усмешкой. Это «древнее песнопение», придуманное им для своей истории, звучало жутко, когда цитировалось в соответствующих обстоятельствах, но в данный момент это был набор из непроизносимых бессмысленных слов — именно так и называли эти заклинания критики-недоброжелатели.

Скелету нужно было попасть в дом как можно быстрее.

Кратчайшим путём служила задняя дверь. Добротная тяжёлая деревянная дверь, прочно запертая. Все те, кто скрывался в доме, несомненно, не желали незваных гостей, которые могли бы войти и увидеть, что они задумали.

Лавкрафт врезался своим плечом в дверь. Вместо того чтобы его незащищённые кости пошли трещинами — на подобный исход он вполне рассчитывал, — дверь слетела с петель, и две её половинки рухнули на пол. Сила и долговечная стойкость рыхлой соединительной ткани, которыми писатели наделяли оживших мертвецов, у Лавкрафта присутствовала вполне.

— Ктулху Р'льех, — медленно продолжил невидимый оратор.

— Ктулху Р'льех… — вторил ему хор голосов.

Они находились в подвале…

— …вгах'нагл фхтагн.

— …вгах'нагл фхтагн.

Снова и снова они повторяли странные слова, с каждым разом немного ускоряясь и становясь всё эмоциональнее. Лавкрафт понимал, что они делали, он был знаком с оккультизмом и религиозными практиками. Церемония не могла начаться, пока её участники не введут себя в состояние, близкое к экстазу, разновидности ярости берсерка, когда никому нет дела до того, что он или она делает.

Выбив дверь в подвал, покойный автор быстро и с грохотом начал спускаться по ступенькам, почти потерял опору и чуть ли не скатился по лестнице вниз.

Его появления хватило, чтобы прервать ритуал. Лавкрафт стоял у подножия лестницы, разрушив всю таинственную атмосферу. Пятнадцать человек, все обнажённые, уставились на него. Тринадцать человек были одеты в алые балахоны с каббалистическими и астрологическими символами. Двое детей, мальчик лет девяти и девочка лет пятнадцати, имели обычные белые балахоны для жертвоприношений. Оба с кляпами во рту, каждого из них силой удерживали двое культистов. И, видимо, дело уже шло к тому, чтобы жертв привязали к алтарю, когда Лавкрафт вмешался и прервал ритуал.

Незрячими глазами Лавкрафт обвёл комнату, в то время как поклонники зла попятились от него. Здесь проводилась чёрная церемония, настоящая «сборная солянка» — её устроители почерпнули знания о ней у Кроули, Уэйта и ещё из дюжины других источников. И чего тут только не было: и богомерзкий алтарь, и лежащее на полу большое и разбитое на три части распятие, и пентаграмма, и чёрные свечи, и чаши для сбора жертвенной крови, и хлысты, а также ножи для жертвоприношений и причудливые садомазохистские приспособления…

Культисты оказались не иммигрантами, не иностранным сбродом, с которым у Лавкрафта всегда ассоциировалась чёрная магия. Ох, здесь имелась личность, предки которой точно жили в Китае или Японии, и парочка темнокожих латиносов. Но не так уж сильно они отличались от большинства участников обряда — ВАСПов. Этим словом называли выходцев из англосаксонской протестантской Европы, и даже Лавкрафт слышал его в тех местах, где он жил. Все культисты — взрослые люди, определённо состоятельные, у каждого была отличная работа, и они пользовались уважением в своём кругу. Он, Говард, и прочие заблуждались… а вот Натаниэль Готорн, написавший рассказ «Молодой Гудман Браун», оказался прав насчёт того, кто мог поклоняться дьяволу во мраке ночи.

Вот только поклонялись эти люди не дьяволу. Вместо этого за алтарём на чёрном троне на корточках восседал объект их обожания. Ктулху как живой. Перед Лавкрафтом возник образ того самого бога, которого он придумал. Выше человеческого роста, отталкивающе толстый, чешуйчатые лапы и ноги с огромными когтями, крылья из плеч, непристойно уродливое и злобное лицо, наполовину сокрытое щупальцами как у осьминога… если Ктулху и мог существовать на самом деле, то именно так, как здесь и сейчас.

Лавкрафт двинулся в сторону собравшихся, его руки тянулись, чтобы схватить их и разорвать.

— Что за чертовщина…? — начал мужчина в маске, изображающей лик Ктулху, очевидно, лидер культа. Его слова сменились блеянием, когда скелет набросился на него. Цепкие когтистые пальцы неловко схватили балахон и сорвали его.

Культисты в ужасе попятились. Внешность скелета оказала на этих закоренелых развратников намного более сильный эффект, чем Лавкрафт ожидал. Ни один из них на самом деле не верил в сверхъестественное: чёрная магическая церемония служила только поводом для потакания их пристрастию к порокам и жестокости. Но все они понимали вполне, что означает ходячий мертвец и что он собой представляет.

Лавкрафт быстро направился к культистам, которые держали предполагаемых жертв. Испуганные развратники расступились, отпуская мальчика и девочку, и те смогли убежать. Лавкрафт знал, что воспоминания об их похищении и о его появлении будут терзать спасённых еще многие годы. И всё же, если учесть, что безумцы задумывали устроить с ними, дети ещё легко отделались.

Однако Лавкрафту пришлось стремительно провести отвлекающий маневр прежде, чем кто-либо догадался бежать следом за спасшейся парочкой. Скелет метался по комнате, хватая всех подряд, клацая своей нижней челюстью и гремя костями изо всех сил. Его движения не отличались точностью, но этого и не требовалось. Люди кричали, уворачивались, бросались в дюжину разных направлений. Каким-то образом каждый раз, когда кто-то бежал к двери, Лавкрафту удавалось преградить ему путь. Их крики ужаса усиливались из-за отражения от стен со звукоизоляцией, которые скрывали их тайные делишки ото всех — ото всех, кроме мертвеца со сверхъестественным знанием обо всём происходящем.

То, что творилось, очень напоминало нелепую игру в пятнашки. Вскоре Лавкрафту это надоело, хотя и не так быстро, как культистам, которые утратили интерес намного раньше.

— Я выдумал Ктулху, — кричал Лавкрафт, — …чтобы забавлять людей. И только. Я рассказывал истории, чтобы развлечь себя и других.

Тут он с изумлением понял, что способен говорить, хотя его голосовые связки пропали давным-давно. То, что он слышал (не имея ушей), напоминало глубокий нечеловеческий голос, такой гулкий, словно тот доносился из гробницы. Тем не менее его новый голос произвёл желаемый эффект на культистов.

— …Всего лишь истории, чтобы развлечься! — повторял он. — Если бы писатели-подражатели создали серию плохих подделок по мотивам моих рассказов, не страшно, ведь они не стремились к великой цели. Если бы на основе моих историй были сняты плохие фильмы, что же, большинство фильмов так или иначе дурацкие!

Лавкрафт достиг алтаря, и его костлявый кулак обрушился на него. Хрупкая фанера легко поддалась.

— Но использовать мои творения для оправдания своего разврата, — рычал он, хватая один из хлыстов и ломая его о своё колено.

— …и ваших богохульных оргий, — продолжал Лавкрафт, топча предметы на полу.

— …и вашей жестокости, — не унимался писатель, набрасываясь на статую Ктулху, — этого довольно, чтобы поднять кого угодно из его могилы!

Статуя Ктулху была из папье-маше. Твёрдо намеренный довести дело до конца, скелет быстро расправился и с ней.

Нескольким дьяволицам в конце концов удалось сбежать. Прочие не могли мыслить ясно, чтобы сделать то же самое. Одна женщина в углу истерично кричала, а другая стояла на четвереньках и умоляла о прощении. Ещё один мужчина, упав на колени, отчаянно пытался убедить Господа и Деву Марию в том, что за прошедшие две минуты он полностью исправился и отвернулся от греха, встав на путь истинный.

Не имело никакого смысла ругать этих людей за их поступки — никто из них не мог понять речь скелета.

Вдали Лавкрафт услышал звуки сирен. Сбежавшие дети устроили достаточный переполох, чтобы привлечь полицию. С культом Ктулху — с культом, который возник из-за него, было покончено.

Скелет внезапно рухнул наземь, наделявшие его силы ушли. Лавкрафт парил над разрушающимся костяком, который так долго удерживал его дух. Если он стал причиной всему, что тут случилось, даже ненамеренно, то, возможно, его удерживали на земле, не давая покоя, чтобы он мог всё исправить. И он полагал, что это справедливо.

Неожиданно он заметил то, что не видел прежде. Лестница в подвал уходила дальше вниз, гораздо дальше. И, может быть, она насчитывала семь тысяч ступеней. И Лавкрафт начал свой долгий спуск. Каким-то образом он чувствовал, что скоро вернётся в тот Провиденс, который он помнил и любил так ласково и нежно.

© Перевод: Иван Аблицов

Редактура: Алексей Черепанов, июнь 2022

Корректура: книгодел, 2025

Примечания

1

«Флер-де-Лиз» (Fleur-De-Lys Studio) — дом в Провиденсе, построенный художником Сиднеем Берли как арт-студия в 1885 году. Это здание обладает одним из самых эклектичных фасадов в Новой Англии. Структура с вырезанными на ней барельефами совершенно не вписывается в традиционные здания колониального типа. В этом доме жил вымышленный герой Генри Уилкокс из повести «Зов Ктулху» Говарда Лавкрафта.

2

List Art Building — учебное здание Университета Брауна, его строительство было завершено в 1971 году. Проект был запущен на пожертвования частных коллекционеров и меценатов — Альберта и Веры Лист. Дизайн здания вызвал и продолжает вызывать неоднозначную реакцию.

Content

Чарльз Гарофало
Полночь в Провиденсе

Примечания