Русский бунт. Интервенция

Глава 1

Бывший начальник корпуса 1-й армии генерал Долгоруков удивленно присвистнул. И тут же честно себе признался — он недооценил полководческий дар Петра Федоровича. На него глазах разыгрывалась невероятная драма: два русских еле обученных полка в клочья разорвали три пруссопольские линии, составленные из пяти полков, и теперь добивали разбежавшиеся батальоны, за исключением одного полка, самого крайнего. Того, который планомерно выкашивали с безопасной дистанции пешие и конные егеря. Конечно, русским колоннам противостояли не ветераны, а фактически такие же рекруты, но зато с мощным офицерским и унтер-офицерским составом. Как знаток военного дела, Юрий Владимирович не мог не восхититься тактической новинкой. Он пошел служить к царю, выговорив жизнь сестре Александре. Это горе семьи, эта здоровенная бабища, похожая на египетского сфинкса, измывалась и собственноручно секла своих крестьян, за что была приговорена к карнифексу. Государь согласился сохранить ей жизнь и заключить навечно в Алексеевский монастырь, а генерал-поручик поклялся отплатить верной службой. Теперь же он был вынужден признать, что попал в достойную компанию, что его честь не так уж и пострадала, и пообещал себе не ударить в грязь лицом.

Как было предусмотрено разработанным накануне планом, центр русской армии отошел на свои позиции, как только фон Гудериан начал движение своих полков. Долгоруков справедливо опасался натиска на свой фланг и даже отсечения части полков от линий русской армии. Отход был совершен почти без потерь, поляков знатно потрепали. Теперь пришел черед действовать левому крылу, а центру — ждать итога реализации очередной задумки военного совета. Московский легион оставался недвижим, укрывшись за рогатками, а Оренбуржская бригада простуженного Коновалова двинется в обход через болото.

«Ох уж, эти рогатки… — недовольно поморщился Долгоруков. — Мы в Силистрии от них давно отказались, как от сковывающих наступательный порыв, а бывшая 2-я армия все по-старинке. Не орел Баннер, не тот генерал, который нужен такому грубому, но решительному мужику, как самозванец».

Оренбуржцы в начале боя прятались за фашинами, поставленными на попа. Когда они начали движение, полякам могло показаться, что на болото надвигается стена из связок прутьев и хвороста. Эти туго скрученные длинные пучки полетели в жижу, образуя широкую гать размером с Невский проспект. И не таким уж непроходимым оказалось болото — вовсе не глубоким, без опасных бочагов и топей. По дороге из фашин смогли даже протащить легкие пушки.

— Вперед, в реку! — приказал побогравевший, постоянно перхающий Коновалов и, подавая пример своих солдатам, двинулся в ледяную воду.

За ним пошли офицеры, унтер-офицеры и, обгоняя бригадира, капральства, погрузившись в воду по грудь и держа в задранных вверх руках мушкеты и патронташи. Мокрые и окоченевшие, они выбрались на противоположный берег и, быстро построившись, бросились к Алфимово. Поляки настолько уверовали в неприступность позиции, что ограничились лишь легкими караулами. Оренбуржцы их легко опрокинули и растеклись по деревне, без жалости расправляясь со всеми встречными. Сплошной темно-серый поток в мокрых шинелях поднимался от реки. Усиленные упряжки выволакивали из воды пушки. Обслуга накинулась на них яростно, с матюгами, обихаживая, чтобы изготовить к стрельбе.

Богатый обоз достался солдатам почти без единого выстрела. С визгом разбегались бойкие маркитантки. Возчики прятались под возами и молили о пощаде. И в Алфимово вышла полная виктория — в захваченном штабе в руки Коновалова попались старик Чарторыйский с сыновьями и Радзивилл. Считай вся верхушка.

— Ваши шпаги, панове магнаты! — закричал бригадир, вбежав в избу.

Покачнулся, выкашливая легкие, с него ручьями текла вода, а от мокрой шинели в жарко натопленной по-черному избе валил пар. Бледные поляки сдавали шпаги, косясь на нацеленные в животы страшные русские штыки. Чарторыйский-старший схватился за грудь и, стеная, повалился на стол, заставленный бутылками с анжуйским и глиняными плошками с солеными огурцами.

— Кто-нибудь, помогите ему, — распорядился Коновалов.

Он вышел из избы, держа на вытянутой руке богато украшенные драгоценными каменьями шпаги, словно пучок надерганной на огороде морковки.

— Деревня наша! — радостно доложил командир 1-го полка.

— Что-то мне нехорошо, Костя. Бери на себя командование и выдвигай пушки в тыл батальонов Браницкого. Двигайтесь вдоль берега и сбивайте мосты. Никто не должен уйти. Где-то за дорогой, на этом берегу, должны стоять два русских кавалерийских полка — кирасиры и карабинеры. Отправь к ним парламентеров. Обязательно найдите ротмистра Шилинга и передайте ему одно слово: «Пора».

— Понял! Все понял, Пармен Евстратыч! Все исполню — вы, главное, поправляйтесь. Вам бы на печь горячую отлежаться да пропотеть.

— Лечиться будем, когда ляха в бараний рог согнем.

Заговорили легкие пушки, посылая смертельные гостинцы в тыл людей Браницкого. Этим ребятам, имевшим за плечами годы войны с конфедератами и турками, сразу стало ясно, что дело швах, что нужно срочно уносить ноги. Но куда? Браницкий приказал развернуть артиллерию против Алфимово и сдвигать полки ближе к центру, стараясь не смешаться с толпившейся за линией из волонтерских батальонов потрепанной шляхетской конницей. Если бы в этот момент Московский легион начал атаку, правое крыло поляков было бы смято. Но Баннер предпочел отсиживаться за рогатками.

Конный разъезд оренбуржцев с превеликим трудом смог пробиться через дорогу, которую уже запрудили первые отступавшие в беспорядке ляхи. Добрались до места, где стояли кирасиры около своих здоровенных коней заграничных кровей, с тревогой наблюдая за происходящим за рекой. В этом месте Каспля расширялась. Десяток наскоро возведенных мостов внушали людям фон Гудериана надежду на спасение.

— Где ротмистр Шилинг?

— Туточки я, кто интересуется?

— Вам поклон из Смоленска, просили передать, что пора.

— Наконец-то! Седлайте коней, ребята!

К строящимся поэскадронно кирасирам подскакал Романус.

— Что происходит, ротмистр? Кто приказал⁈

— Царь Петр Третий!

С этими словами Шилинг разрядил в голову командира Польского корпуса свой трофейный кавалерийский пистолет. Романус повалился на гриву своего белоснежного коня, присланного ему из Вены в подарок от императрицы Марии-Терезии. Благородное животное из Липице захрипело и помчалось прочь.

— Поджигай мосты, ребята! И генеральского коня ловите!

Деревянные настил занялись неохотно, нещадно дымя. Но это зрелище окончательно сломило пруссополяков. Бросали строй, бежали к Каспле, к озеру. Пруссаки, поляки — неважно. Бежали! Сбитого метким выстрелом егеря фон Гудериана собственные солдаты затоптали до смерти.

Долгоруков снова пошел в атаку. Уже не в каре, в полудивизионах.

— Стреляй, стреляй! В штыки!

Конница ляхов во главе с Огинским тут же бросилась отступать через реку и, смяв несерьезный заслон оренбуржцев, помчалась на юг, нахлестывая коней. Волонтерские полки продержались недолго. Рухнули на землю братья Костюшко, прибывшие из Франции на зов своего короля — один за другим, от романтики парижской да в смоленскую грязь.

Ах, если бы Баннер начал атаку! Если бы… Московский легион так и не стронулся с места, позволив Брагинскому прикрыть отступление центра через реку по восстановленному мосту, где погиб Сытин. Этот хвастун и дуэлянт неожиданно показал себя на высоте. Потерял под шквальным огнем половину своих солдат, но смог организованно отойти. И уже на другом берегу реки еще час отбивал атаки оренбуржцев и кирасиров Шилинга, позволив остаткам наголову разбитых поляков улепетывать в свою Речь Посполитую.

* * *

Победа полная. Сокрушительная. Такого разгрома поляки, да и пруссаки, давно не знали. Фон Гудериан мертв, коронный гетман Брагинский понес страшные потери, Огинский — в бегах. Остальные командиры в плену. Русская армия, моя народная армия, доказала свою силу. Не числом, а умением, тактикой, новыми идеями. И старой доброй русской массой, и штыком, когда надо. И, конечно, верностью. Те, кто мне присягнул, бились, как львы. А предатели… получили по заслугам.

Я получил свою порцию славы, когда построившиеся после битвы полки оглушительными, неуставными криками приветствовали меня, мчащегося вдоль шпалер войск на военном трофее — на белоснежном липицанере из венской императорской конюшни, прежде носившим предателя Романуса.

Не только конь нам достался. Толпа пленных, военных трофеев не счесть и вишенкой на славном торте «Виктория» группа магнатов, богатейшие люди Речи Посполиты. У меня на них злодейские планы. Захотят жить — пусть деляться неправедно нажитым. Я вез их в Петербург, где их ждали патентованные специалисты по отъему денег, Шешковский и Хлопуша. Последний, кстати, повинен в прибытии Августы. И как только его бабы уговорили? Его! Клейменого и крученого-перекрученного! Стартанул вместе с дамами в Питер сразу, как стало известно о победе над шведами под Выборгом.

Августа, Агата!.. Победитель жаждет женщину. Это то ли неписаный мужской закон, то ли концентрированный импульс, идущий откуда-то изнутри, в пещерном веке вложенный в альфа-самца, который превозмог, всех-всех победил и принес своей скво тушу бизона. Меня от воспоминаний о своем мини-гареме пробивало на дрожь, и хотелось не в поле на белоснежном красавце гарцевать, а соколом лететь на север, чтобы…

«Стоп! Хватит! — решил я, маша рукой кричащим солдатам. — Думаем о насущном, о государственных делах! Например, о том, что нужно снять с должности труса Баннера».

* * *

Карета качалась и поскрипывала на поворотах. Меня в нее буквально запихнули бодигарды, напирая на проблемы с моей безопасностью. А я спорить не стал: верхом ехать — поотморозишь себе все на свете.

Обнаружился сей экипаж в городе Опочка. Между прочем, в столице Псковской губернии. Вот такие странности меня встречали на каждом шагу. Древний Псков есть, Псковская губерния есть, а столица в Опочке. Нет, пора и за местную реформу приниматься, и приводить страну к понятным и знакомым мне административным единицам. Иначе ум за разум зайдет. Вот только кому поручить?

Может, Долгорукову, который Крымский, а не полный тезка основателя Москвы? Мне от него письмо гофкурьер доставил. Хорошая такое письмо, проникновенное, хоть и с ошибками написанное. Настоящая исповедь. Не то чтобы я ему поверил безоговорочно, но резоны генерал-аншефа мне стали понятны. Между строк ясно читалось: я твой должник за то, что ты Романовых извел. Ну и славы хотел еще генерал — этого он тоже не скрывал.

Потянет ли он должность министра внутренних дел? Можно ли ему доверить столь ответственное дело? Тут и выборы, и развитие местного самоуправления, и полиция, которую я хочу преобразовать по аналогу со американской службой шерифов… Время покажет, что он за гусь лапчатый. В любом случае из Крыма его пока выдергивать нельзя — там ничто еще не закончилось. Вот разберется Суворов с ногаями, переброшу его в ханство с крымцами принципиально решать вопрос. Тогда можно будет Долгорукова вытянуть в Москву. А пока ограничусь маленьким водопадом наград: генерал-аншефу — звание генерал-фельдмаршала и почетное звание Крымский, его офицерам — ордена и повышения.

В списке для награждения из Крыма оказался один подполковник, который меня очень заинтересовал. Его я через одну ступеньку произвел в бригадиры и вызвал в Смоленск принимать родной Московский легион, гренадерским батальоном которого он в настоящее время командовал (1). Заменю им тюфяка Баннера — очень меня этот генерал-майор разочаровал. Долгоруков, который Юрий, пытался его оправдать: мол, рогатки действительно мешают наступать, а привычка к ним еще не изжита. Меня эти доводы не убедили. Мне потребны инициативные генералы, умеющие мыслить нестандартно, а не те, которые за уставами скрывают свою нерешительность.

Новый бригадир как раз из таких — из отчаянных. Мне все сказала его фамилия. Кутузов, Михаил Илларионович. Историческая фигура, такими не принято разбрасываться. Но согласится ли он присягнуть мне? Думаю, еще как согласится! Что я, не знаю, какой он законченный карьерист? В той истории, которую я уже бесповоротно стер, он Зубову, фавориту Екатерины, каждое утро кофе в постель подавал. Лично. Мне кофе в постель не нужно. Мне нужно поляков дожать. Так что приезжай, дорогой бригадир, и шагом марш на Варшаву!

Перед моим отъездом из армии, я с Подуровым все порешал, цели наметил, как и порядок их выполнения. Пополнить войска, поставить в строй раненых, и вперед, на Варшаву! Речь Посполитую будем примерно наказывать. Пусть хоть кто-то в Европе посмеет меня осудить! Нарушив все клятвы, разорвав полувековой давности договор о союзе, король объявил мне войну, а сейм поддержал. Короля и польскую монархию — на свалку истории, шляхетство со всеми его закидонами, вольницей и привилегиями — под крестьянский нож! Украинцы с белорусами начнут, а люд польский продолжит. Тут только спичку поднеси — так полыхнет, что моря не хватит пожар народной войны залить.

И пусть мне хоть слово скажут из Вены или Берлина. Отвечу по простому:

— Если бы Понятовский Львов осадил, ты, возлюбленная сестра моя, стерпела бы?

Это вопрос для Марии-Терезии. А для Старого Фрица такой:

— Польские полки под Кенигсбергом — как тебе такое, старый хрыч?

И все! Крыть нечем! Утрутся и по своей шакальей привычке тут же начнут выторговывать себе сладкие косточки: венской ханже Краков подавай, Фридриху — Данциг. Да забирайте, не жалко! На склонности к хомячеству у моих ближайших соседей построен мой расчет. Но и на осторожности.

— Ты сразу не спеши на Варшаву, — предупредил я Подурова. — Мне еще со Швецией нужно разобраться, и Прибалтику к ногтю прижать. Да и не дело зимой воевать, поморозим войска. Постарайся в Орше Понятовского захватить, а если не получится, большими силами в Речь Посполитую пока не лезь. Дождемся весны. Пусть армия отдохнет после большого перехода: четыреста верст с гаком отмахать — это не шутка.

— А чем я войска кормить буду? — задал мне мой главнокомандующий резонный вопрос.

— Во-первых, мы взяли богатый польский обоз. На первое время хватит. А во-вторых, пока готовишься — посылай команды фуражиров. Армии у Станислава уже нет, можно заходить в польские земли малыми силами. Как у казаков принято — загонной сетью. Только наша цель — не полон, а зерно, продукты. Потрошить будем магнатов, крестьян не трогать. Наоборот, им землю поможем захватить и поделить. А склады в богатых поместьях на Волыни, в Умани и в ближайших к нам воеводствах гребем подчистую. И на возы. Санный путь встанет — повезем это зерно по всей России. Особливо в пострадавшие от войны районы. Иначе зиму не переживем: мне народ нужно накормить.

— А ценности?

— Все, что найдете — забирайте. Дорогую посуду, мебель… И не только стулья да шкафы, но и картины, скульптуры, книги старинные, породистых лошадей… Все то, что в крестьянском хозяйстве без надобности. А то я знаю этих пейзан — нагребут до кучи все, что под руку подвернется… Нет, мы магнатов так распотрошим, что с сумой пойдут по шляхам побираться!

— До Волыни далече мне будет.

— А Овчинников тебе на что? Крымский корпус, считай, уже наш. Нависать над Румянцевым нет нужды. Наш главный кавалерист сейчас где, в Киеве? Вот пусть и выдвигается. И начнет прямо с Белой Церкви, со староства Брагинского. Он заслужил, пся крев, чтобы его от души пощипали… И еще зимние вещи! Нам в папахи и полушубки нужно всю армию одеть. Особенно легион Зарубина. У меня на него большие планы…

Вот такой наказ получил от меня Подуров перед отъездом.

* * *

Скрипела карета, качалась. Мысли путались, перескакивали с третьего на десятое. За запотевшим окошком рассвело, и рассеянный свет позволил наконец взяться за корреспонденцию, которую отложил на потом.

Быстро проглядел отчет Перфильева. Ничего экстраординарного, но проблем у канцлера все больше и больше. Тут ведь как? Ухватился за конец ниточки — и поползло, одно за другое цепляясь. Ничего, дай бог, разгребем.

А вот «секретное мнение» Безбородко. Вечно у этих дипломатов все изподвыподверта. Назвал бы документ, как Афанасий Петрович, доклад, отчет или еще как. Так нет, нужно обязательно выпендриться. Мнение, понимаешь, да еще секретное…

Прочитал.

Новости не то чтоб напрягли, но и особо не порадовали. Неспокойно в Европе, тучи сгущаются. Насторожил один абзац. Министр доложил, что в Петербург прибыл сеньор Фарнезе с персоной, пожелавшей остаться неизвестной. Даже лицо скрывала эта загадочная личность за капюшоном сутаны. И по ощущениям Безбородко, это инкогнито не с Фарнезе прибыл, а Фарнезе с ним. То есть ко мне на встречу заявился очень серьезный волк из иезуитской стаи. Если бы не знал, что Черный Папа сидит в римской тюрьме, предположил бы, что именно он в гости зашел на чаек. Видимо, кто-то из его замов. И предстоят нам переговоры непростые, но крайне важные. Так что скорее в Петербург! Дела дальневосточные, китайские тоже не след из виду выпускать…

Под днищем кареты что-то хрустнуло, ее подкинуло, я впечатался головой в крышу и выпустил из рук «секретное мнение». Треск, вопли снаружи с облучка и от охраны — задний угол кузова резко осел. Не иначе как колесо потеряли. Вот вам и прокатился с комфортом! Дороги и дураки, дураки и дороги — как же мне с вами справиться?

(1) Московский легион в описываемое время был разделен на две части. Отдельные батальоны, включая гренадерский с М. И. Кутузовым во главе, находились в Крыму.

Глава 2

Желтый лондонский туман, воняющий угольным дымом и нечистотами, не без успеха проникал в плотно закрытое окно в кабинет графа Саффолка, Секретаря Северного департамента при кабинете премьер-министра лорда Норта. Его ведомство, конкурент Южного, уже больше двухсот лет занималось делами Нидерландов, германских государств, а также России (1). Именно по этой причине сэр Ховард выслушивал отчет Джекинса, успевшего выехать из Петербурга морским путем до того, как лед сковал Финский залив.

Английский политик и дипломат сидел в кресле у горевшего камина вполоборота от докладчика, стоявшего навытяжку. Саффолк не предложил ему присесть — не из вредности, так было принято.

— Наверное, соскучились по дымам отечества, Джордж? Я же от них так устал! Когда правительство соблаговолит подарить нам достойный дом и перестанет держать нас в арендованных помещениях, в которых дует изо всех щелей этой лондонской взвесью, по недоразумению названной воздухом⁈

— Если бы вам, сэр, довелось переночевать в русской курной избе, вы бы переменили точку зрения.

Граф покатал на языке варварское слово «curnaia», как сухой боб, скривился и уточнил, о чем идет речь.Он был любопытен от природы, ценил новые впечатления и обожал путешествия. В его расспросах о России не было обычной светской любезности — подлинный живой интерес.

— Это означает «протопленое по-черному помещение», — вежливо пояснил посланец лорда Норта в далекую Московию.

— Бог мой, какая дикость! Надеюсь, в дворцах, где вас принимали, все обстояло иначе?

— Вполне цивилизованно, сэр, даже с избытком. Русские зимой топят очень жарко.

— А как они справляются с морозами, выходя на улицу?

— Шубы, русские меха. Но не подумайте, что на мягкой рухляди можно хорошо сэкономить. Мне за шубу пришлось выложить три тысячи фунтов стерлингов. Наш министр сокрушался, что на гостином дворе при закупки зимней потребности посольства издержали более сорока тысяч фунтов стерлингов.

— Недешевая жизнь, однако, в Петербурге.

— Сейчас все очень подорожало, сэр. Война с османами, смута… Русские даже ввели у себя бумажные деньги, зачем-то привязав их к меди, а не к золоту или серебру. Я вам покажу.

Джекинс протянул начальнику русскую ассигнацию номиналом в 25 рублей. Сэр Саффолк изумленно вздернул брови, не решаясь касаться этого жалкого клочка бумаги.

— Что за примитив! Это не банкноты, а обычные расписки — никакого сравнения с нашей купюрой в десять фунтов. Их же легко подделать!

— Уже, сэр. Умельцы легко превращают цифру 25 в 75. Новый финансист русского царя, — сэр Джордж с трудом выговорил фамилию Бесписьменного, — собирается отменить 75-тирублевую ассигнацию.

— Умное решение в таких обстоятельствах. Но мало что меняющее. Я вижу хорошие возможности для финансовых спекуляцией при наличии параллельных денег в стране.

— Я указал на этот момент в докладе для лорда Норта.

Оба собеседника от души рассмеялись как два великолепно понимающих друг друга партнера. Вслух ничего не нужно говорить — и так понятно, что будут отданы соответствующие приказы и поручения английским купцам, торгующим с Московией.

— Что с вашим отдельным заданием, Джорджи? — спросил граф, переходя на доверительный тон. — Удалось что-то выяснить?

— О, да! Перспективы ошеломительные. У русских новые золотые прииски на Урале, и о «серебришке» они не догадываются. Используют тяжелые крупинки вместо дроби.

Столь презренным словом когда-то окрестили испанцы платину, не подозревая о ее истинной ценности. Четверть века назад испанский же исследователь де Ульоа доказал, что речь идет или о новом металле, или о белом золоте. Финансовый мир насторожился, но проблема была в том, что Мадрид категорически отказывался завозить платину в Европу, предпочитая даже топить ее в океане (2). Британский деловой мир искал независимые источники поставок, и Джекинсу было поручено разузнать о русских перспективах. Смута очень мешала, но и она открывала некоторые возможности. Смерть Екатерины и утверждение на троне маркиза де Пугачев превратила грани возможного в конуры осуществимого.

— То есть мы можем попытаться организовать скупку платины по дешевке?

— Именно так, сэр, именно так.

Саффолк вскочил и возбужденно потер руки. Он всегда принимал решения на основе практических соображений, не без оснований гордясь своими аналитическими способностями. Вот почему он задал следующий вопрос, не удосужившись присесть, а напротив, подойдя к Джекинсу ближе, чтобы смотреть ему прямо в глаза.

— Что царь Петр, он человек дела или очередной сотрясать основ, после которого остается лишь пепел?

— С ним можно делать бизнес, сэр. Он человек, твердо стоящий на земле. От него поступили более чем конкретные запросы. Я поостерегся пока выдвигать встречные требования и промолчал про платину, решив сперва посоветоваться с вами.

— Скажите мне, Джордж, как нам реагировать на казни аристократов? Вы должны понимать, для многих в Лондоне эта тема весьма болезненна, — 12-й граф Саффолк многозначительно постучал себя по желтому, тусклого оттенка жилету в районе левой стороны груди, напоминая собеседнику, где бьется сердце Великой Британии.

Джекинс равнодушно пожал плечами.

— Сколько мы знаем московитов, они все время кого-то казнят. Иван Грозный, царь Питер Великий… Последней постаралась Анна Иоанновна. Допускаю, что массовые казни царя Петра Федоровича — лишь дань национальной традиции. Что поделать? Варварство пустило слишком глубокие корни в этих схизматиках.

Национальные традиции сэр Ховард уважал, о чем неоднократно заявлял с трибуны Парламента. Объяснение посланника его удовлетворило. Тем более, что ему нравился наметившийся вектор европейской политики — такой, что можно и закрыть глаза на некоторые издержки, всегда следующие за государственным переворотом. Лес рубят — щепки летят!

— Поступающая к нам по политическим каналам информация внушает серьезный оптимизм. Петр Феодорович бьет по полякам и шведам, а ойкают наши давние соперники с другого берега Канала. Если он еще смог бы отпинать тещу французского короля, Марию-Терезию, это было бы великолепно. Тогда Парижу станет не до нас, и Людовик XVI не полезет в нашу свару с американскими колониями, где дела идут все хуже и хуже.

— Так все плохо, сэр?

— Увы. Я уже начал переговоры с Гессеном о найме полков для американской экспедиции.

Джордж мысленно присвистнул.

— Дозволено ли мне будет задать вопрос, сэр?

Граф благосклонно кивнул и отправился к своему месту в кресле у камина.

— Почему русские военно-морские флаги развиваются почти у Лондонского моста в районе доков?

— Это эскадра контр-адмирала Грейга. Тяжелое плавание в Бискайском заливе потребовало серьезных восстановительных работ.

— Но, сэр! Для этого существует Портсмут!

Граф Саффолк усмехнулся и уставился в камин, будто желал найти приемлемый ответ в игре пламени.

— Портсмут занят под погрузку экспедиционных войск… — сделал паузу он и, поколебавшись, продолжил. — К черту! Все равно вы вскоре и сами поймете. Мы загнали сюда корабли Грейга, чтобы они подольше не появились на Балтике. Ни к чему, чтобы они оказались втянуты в подобие гражданской войны в России. Пусть там все успокоится. Этим мы окажем услугу царю, о чем вы ему сообщите, когда вернетесь в Россию, чтобы договориться о закупках платины.

Джекинс обрадованно закивал и добавил:

— Полагаю, что проблема еще и в деньгах. Грейгу нечем платить за ремонт.

— Вы, как всегда, прозорливы. Мы можем себе позволить столь расточительную выходку, как предложить царю рассчитаться с нами «серебришком».

Собеседники дружно засмеялись. В который раз. Они были так уверены в несокрушимости своего положения. В силе и мощи Британской империи, которой они служили. В великих возможностях, которые открывало владычество над морями. Ничто, казалось, не могло омрачить их настроения.

До первых выстрелов в английских солдат в американских штатах оставались считанные недели.

* * *

Двухдечник «Святой великомученик Исидор», сильнейший линейный корабль русского флота, совершенно терялся в лесу мачт доброй сотни торговцев, набившихся в Доки Сюррея в районе Сити. Как и линейные «Александр Невский», «Жён Мироносиц», «Дмитрий Донской» и два фрегата, «Павел» и «Наталия», входившие в пятую эскадру. Этой дивизии русского флота все время не везло. Она прибыла в Средиземное море к моменту заключения мира с османами и славы не сыскала. Вице-адмирал Елманов отправил ее домой, на Балтику, как единственную эскадру, не требующую серьезного ремонта — и снова неудача. Ноябрь не лучшее время для плавания в Заливе — шторм в Бискае так сильно повредил такелаж, что пришлось просить англичан о помощи. Сунулись в Портсмут, но комендант порта в довольно бестактной форме выпихнул русских в Темзу. Пришли в Лондонские доки — все верфи заняты. «Ждите своей очереди».

Ждали, куда деваться? Торговцы отбывали и прибывали, зарабатывая деньги своим владельцам, — эскадра медленно, но верно разлагалась. Эль и крепкие напитки никогда не заканчивались в пабах Доклендс, где грубая матросня накачивалась, дралась и спорила из-за женщин с бесчисленной армией портовых рабочих. Число пострадавших на берегу русских моряков, а то и сбежавших росло день ото дня, несмотря на суровые наказания на баке. И некуда деться: время упущено, Балтику в ее восточной части уже сковал лед.

— Я в совершенном отчаянии, дорогой граф! Мы смогли своими силами привести в порядок четыре из шести кораблей эскадры. Закупили нужные материалы у частных подрядчиков, подготовили к походу. И все! Деньги закончились!

Грейг стоял у скошенного окна своей адмиральской каюты и всем своим видом изображал вселенскую скорбь. Даже его георгиевский крест, казалось, не гордо висел на черно-оранжевой ленте, а болтался на середине груди. Взгляд контр-адмирала был направлен не на собеседника, а на облепивших «Исидора» «остиндийцев», на которых шла активная подготовка в плаванию. Бесили! Как же хотелось бравому шотландцу их сжечь! Точно также, как он лично сжег брандерами в Чесменской бухте турецкий флот.

Роман Воронцов оторвался от дегустации средиземноморских деликатесов из капитанского погреба. Он прибыл в Лондон разведать обстановку, оставив дочь в Париже, где все уже было на мази. Катя развила кипучую деятельность среди парижских радикалов, основала свой салон, удачно подгадав момент: знаменитый салон мадам Жоффрен доживал последние дни, старушка серьезно болела, а ее дочь не жаловала энциклопедистов (3). Центр интеллектуальной жизни Парижа переместился в дом боярыни-рюс, как окрестили Екатерину Дашкову острые языки аристократов. Сие мероприятие щедро субсидировалось из России.

— Царь Петр не оставит моряков своей заботой. Я решу вам этот вопрос. В крайнем случае, возьму займ у лондонских банкиров.

Грейг резко развернулся. Всплеснул руками.

— У вас есть такие полномочия⁈ Неужели? Знали бы вы, Роман Илларионович, в каком двусмысленном положении я оказался. Капитаны не бросили мне ни слова упрека, но в их молчании я слышу намек на мое шотландское происхождение.

— Вы обесцениваете свои заслуги, контр-адмирал. Россия никогда не забудет вашего подвига! И ваш русский безупречен! — польстил собеседнику граф по-французски.

Алексей Самуилович действительно прекрасно говорил по-русски, освоил его за считанные месяцы. И не только язык, но и повадки русского барина. Его белый мундир с зелеными обшлагами и отворотами и зеленый камзол были щедро украшены золотым шитьем, не уступая в роскоши и изысканности кафтану графа.

— Расскажите мне, что происходит в России. До нас доходят весьма противоречивые слухи, а в середине лета мы перестали получать даже указания из Петербурга. Все знают, что в стране случилось большое несчастье, что династия пресеклась, что на престоле новый царь. Но кто он — самозванец? Узурпатор? Вице-адмирал Елманов отправил меня в помощь Кронштадту, а я его так подвел!

Воронцов охотно откликнулся на предложение, даже предложил позвать офицеров. Просторная каюта заполнилась моряками. Все слушали графа, затаив дыхание. Его версия событий в России не то чтобы поразила, но взволновала. Особенно известия о судьбе южной армии, коварстве шведов и предательстве поляков. Но призыв Воронцова принять как есть воцарение Петра III не вызвало энтузиазма. На борту эскадры было немало крепостных, прислуживавшим морским офицерам, своим господам.

В свое очередь, Грейг рассказал Воронцову о состоянии дел в эскадрах, оставшихся в Архипелаге. Оно было удручающим. Три линейных корабля, включая героический «Не тронь меня!», пришлось разобрать на дрова. Для ремонта остальных требовалось не менее полугода и килевание, а также до 300 палубных и до 15 тысяч обшивочных досок, достать которые можно было только в Ливорно. Фрегаты «Слава», «Наталья» и «Архипелаг», а также множество зафрахтованных торговых судов челночными рейсами, пока позволяла навигация, перевозили в Россию греческих переселенцев и пиратов-арнаутов.

— Насколько я осведомлен, — поведал по секрету Грейг, — Елманов намерен ввести в Черное море как можно больше кораблей. С такой просьбой к нему обратился наместник Румянцев в начале осени. Единственное, что останавливает вице-адмирала, — это отсутствие надежной якорной стоянки и базы для зимовки. Генерал-аншеф Долгоруков обещал заключить с крымским ханом договор аренды Ахтиярской бухты. Там уже возводятся укрепления…

Граф Воронцов покинул гостеприимных моряков в смешанных чувствах. Судя по сухому прощанию капитана 1-го ранга, командира «Исидора» Сурмина, далеко не все моряки готовы принять перемены в России.

«Пожалуй, я пока воздержусь решать финансовые проблемы нашего флота в Лондоне», — к такому выводу пришел Роман Илларионович.

* * *

Без меня меня женили!

А что мне еще могло прийти в голову, когда по возвращении в Петербург я узнал, что у меня завелась ни много ни мало… фаворитка! Таковой назначили Агату Львовну Курагину!

Кто назначил? Вот тут непонятно. То ли молва народная, то ли некие силы бывшего двора, прячущиеся пока в тени.

Об этом мне поведал Жан, пока помогал переодеваться с дороги. А ему — Антошка, бывший камердинер Павла, отбивавший чечетку каблуками своих башмаков, чтобы занять место возле моей персоны. Как ни странно, мой французик не возражал, объемы Зимнего его пугали. И среди придворной челяди он себя чувствовал белой вороной.

— Господин Шешковский месье Антуана проверили, возражений не имеется.

— Да погоди ты со своим Антошкой! Ты мне толком расскажи, что тут такого стряслось, что все на ушах стоят. Дворец не узнать: кареты у входа, в коридорах суета…

— Царевна Наталья Алексеевна прием в вашу честь готовят. И гостей изволят принимать. Также и мадемуазель Курагина. У нее теперь в покоях аншлаг. Посетители с прошениями, подарки, цветы посыльные доставляют…

Я почесал в затылке.

— Ничего не понимаю. Какие покои с подарками? Разве Курагина не со всеми фрейлинами поселилась?

— Ваше Величество, как же можно? — Жан закатил глаза — так обычно слуги намекают, что хозяин-то того, недоумок каких поискать. — В ее положении⁈ А вдруг вы соизволите ее навестить? Да и где ей давать частные аудиенции?

— Так, стоп! Куда въехала Августа? В свои бывшие комнаты?

— Никак нет. В них теперь обитает мадемуазель Агата. А царевна заняла покои бывшей императрицы.

Вот это я понимаю! Вот это сквоттинг высшей пробы! Самовольное занятие жилых помещений наипервейшего разряда во всей Империи! Ну я им сейчас устрою!

— Жан! Твой Антошка далеко?

— Ожидает решения своей судьбы под дверью, — невинно разъяснил француз.

Его настойчивость и эта наигранная простота со всей ясностью мне подсказывали, что Жану хорошо так позолотили ручку за протекцию. Ну-да и черт с ним! Как ни меняй порядки в империи, все равно старые неписанные законы пока берут свое.

— Пусть этот претендент на мой ночной горшок мухой метнется к обеим красавицам и сообщит, что я немедленно их жду в своем кабинете! Немедленно!

— Как прикажите!

Жан исчез, а я, недовольно бурча себе под нос, отправился в кабинет посмотреть бумаги, пока жду Августу с Агатой. В запасе не меньше получаса. Ни на секунду не поверю, что уложатся за меньшее время. Прическу поправить, надушиться, срочно поменять ленту или бантик, который вдруг разонравился…

Разодетый в новую ливрею Жан торжественно меня сопровождал и сдал с рук на руки Почиталину.

— Что нового, Ваня? Есть что интересное?

— Рад видеть, Ваше Величество, в добром здравии и с венком победителя!

Я нервно вздрогнул. И этот туда же! Что с людьми чертоги императорские творят! Дезинфекцию что ли назначить? Атмосфера здесь что ли заразная? Скоро в ноги падать начнут.

— Ваня! Брось ты эти политесы! Я все тот же Петр Федорович! Не мы ли с тобой мерзли зимой под одним тулупом в оренбуржских степях?

Почиталин смутился.

— Принцесса Августа…

Остановил его резким взмахом руки. Теперь понятно, откуда ветер дует.

— Доклад!

— Наиболее интересной, — моментально подобрался Почиталин, — нахожу корреспонденцию от московских архитекторов.

— Давай!

Я заинтересовался не на шутку посланием, изучив которое остался очень доволен присланными эскизами. В восторге, так правильнее! Когда взял в руки эскиз Баженова с изображением моего будущего дворца, аж крякнул от удовольствия. Хочу, хочу, хочу! Узнаваемые строгие пропорции дома Пашкова. И неузнаваемые — дворец венчал воздушный бельведер со словно парящими парными колоннами, с круговой галереей, переходящей в широкую обзорную площадку. Наверняка, вид с нее на Москву будет потрясающим (4).

Не разочаровал и проект нового здания Московского Университета от Казакова. Тут как раз без неожиданностей. Все узнаваемо, разве что несколько путала точка обзора, выбранная для эскиза — противоположный зданию берег Неглинки.

«Одобряю!» — размашисто начертал я на обоих проектах и принялся составлять записку Безписьменному, чтобы выдал архитекторам достойную премию. Ну и включил траты в бюджет. Вот бы чем заняться в первую очередь на досуге. Впереди у меня война, а она пожирала деньги… стремительно! Сейчас меня спасали военные трофеи, плюс уральское золото. А дальше? Чиновникам и армии плати, порох и ружья покупай, а теперь еще на бюджете гирей повиснут все эти роскошные дворцы!

Я оглядел бывший рабочий кабинет Екатерины, словно примеряясь, что бы такого продать.

Стены украшены гобеленами с видами Петербурга и портретами предшественников — Петра Великого и Елизаветы Петровны. В центре — два стола с изящными изгибами, соединённые между собой. На одном — стопки бумаг: доклады правительства, проекты указов. Вторая часть стола — для письма. Стоит массивная малахитовая чернильница, большое пресс-папье. В углу — этажерка с книгами: Монтескьё, трактаты по праву, стихи Державина. Над полками висит карта империи. Вот ее то я точно снимать не буду — полезно втыкать булавки в новые территории, напоминать себе, чем заняться в приоритете.

Особое место занимает «кладовая» — шкаф с драгоценными тканями для подарков и мелочами вроде лент для фрейлин. Тут ничего не разграблено, все как было при Екатерине. Надо бы своим мамзелям отдать — вроде как подарки привез, может, и поверят.

На стене — портрет кисти Рокотова: профиль, напоминающий античные камеи. Рядом эскиз Левицкого, где изображена жрица Правосудия, бросающей мак в огонь — символ жертвенного служения. Наверное, тоже оставлю.

— А вот и мы! — раздалось с порога, и в кабинет впорхнули Августа с Агатой, не удосужившись спросить разрешения войти.

Они бросились мне на шею и засыпали поцелуями, не дав подняться из кресла. Моя решимость устроить им выволочку исчезла без следа.

— Наш победитель! Наш герой! Мы так соскучились! Завтра же праздник! Ликование! Фейерверки и триумфальная арка в огнях! Ночь наша! Только посмей уклониться!

Я, весь обслюнявленный, по-идиотски хлопал глазами, не пытаясь даже вставить хоть слово. Лишь осторожно тискал за талию чертовок, которые, похоже, уже победили. Ибо мои руки уже сползли ниже талии и прихватили приятные округлости чуть пониже.

Когда первые восторги схлынули, все же собрался с духом и обрушил свой гнев на головы своевольниц. Ну как гнев? Так, на минималках. Скорее даже раздражение.

— Сперва вопрос к тебе, Августа? Кто разрешил переезд?

— Петя! Что за странный вопрос? Ты понимаешь мое положение?

—?

— Вообще-то, я теперь хозяйка твоего двора!

— Поясни!

— Прекрати сверкать глазами! Мне нисколечко не страшно. Я высшая на данный момент дама в империи по своему статусу. И пока ты не женился, обязанности хозяйки дома нести мне. Увы, это мой крест! И я к этому готова!

Августа в лицах изобразила трудности несения креста. Судя по шикарному платью (это так одеваются в третий квартал траурного года⁈), бриллиантам в ушах и на груди трудности ее ждут серьезные.

Черт побери, а ведь она права! Хотя… В Москве упустила свой шанс, будучи ошеломленной и напуганной происходящим. Да и не перед кем там было блистать. А сейчас, попав в привычную среду обитания, немедленно взяла быка за рога. И хрен ее теперь остановишь. В монастырь отправить? А за что? Может в госпиталь санитаркой? Великие княгини не чурались… Но ведь не пойдет! С характером. А скандал мне сейчас совсем не нужен. Послы, дипломатия, высшие чиновники…

— Ты сам требовал от меня, чтобы я занялась чем-то полезным! — Августа наклонилась ко мне, показала полукружья груди в декольте.

Знает, чертовка, чем бить. Почти нокдаун. И ведь бьет меня моим же оружием! Переселенческий вопрос, как говорил один классик — он «архиважный».

— Кто мне обещал назначить министром⁈

— Эээ…

И, правда, обещал. Хорошо не подумав. Как представлю реакцию Перфильева на женщину в его Правительстве…

Откашлялся. Встал в полный рост.

— Августа! Твоя идея стать хозяйкой Зимнего правильная и достойна награды!

Царевна исполнила книксен и, гордо вздернув голову, потребовала:

— Нам нужно многое обсудить! Бюджет, расписание приемов и балов, как будем проводить парадные обеды…

— Не гони лошадей, невестушка! У меня война, забыла?

— Ты отправишься в Польшу, — не спросила, а констатировала Агата и со вздохом добавила. — Польки такие красавицы!

Я постарался как можно суровее на нее взглянуть.

— Теперь с тобой. Что за новости⁈ Какая еще фаворитка⁈

Княжна мило покраснела и пискнула:

— Это не моя идея! Это все принцесса Августа! Я не хотела, Петербург меня пугает…

— А что не так⁈ — взъярилась царевна и даже подбоченилась. — Все привыкли к фаворитизму. Между прочим, такая персона есть важная часть государства. Значительное лицо! Во Франции мадам Помпадур даже вела собственную политику!

— Мы не во Франции. И копировать худшие образцы предыдущего правления не имею никакого желания, — огрызнулся я, чувствуя, что мои доводы звучат слабовато — Потом у мадам Помпадур не было отца, который покушался на Людовика.

Агата вспыхнула, уже была готова выдать что-то резкое. Но Августа схватила ее за руку, сказала:

— Прежде всего, Ваше Величество, вы одинокий мужчина. И было бы странно, если рядом с вами не появилась бы женщина. И какую участь вы ей уготовили? Тайной содержанки? Или можно решить все цивилизованно, как принято в просвещенных странах?

— И чем ты нынче занимаешься, важное лицо государства? — с усмешкой поинтересовался я у красной как рак Агаты.

— Ко мне ходят люди со всякого рода прошениями. Получить место при дворе. Облегчить участь родственника, попавшего в ссылку. Пристроить детей на службу. Хлопочут о пенсиях, о потерянных имениях. Иногда просто хотят завязать знакомство. Приглашают к себе в дом. Расспрашивают о том, что всех ждет. Дипломаты пристают с вопросами о политике.

— Вы уже до послов добрались⁈ — ужаснулся я.

— Какие к нам претензии⁈ — тут же вмешалась Августа. — Так принято!

— Так принято, так принято… — передразнил я ее. — Много воли взяли! Накажу!

— О, мы этого так ждем! Накажи нас, государь!

Они снова на мне повисли.

Шах и мат, царь-батюшка! Увы и ах, мужчины побеждают на поле брани, а женщины в альковах и в дворцах. Так принято! Тьфу…

«Впрочем… — задумался я,– в идее фаворитки что-то есть».

Вдруг меня прошиб холодный пот. А что будет, если Агата залетит? Почему только Агата? И Августа!

Я обнял девушек и незаметно пошарил рукой, пытаясь понять, не потолстели ли они.

«Нужно попросить Максимову их осмотреть. Обязательно».

(1) В 1782 г. Северный и Южный Департаменты были объединены, и появился знаменитый Форин Офис.

(2) Платина легко вступает в соединение с золотом. Поскольку считалась бросовым металлом, ее активно применяли фальшивомонетчики. Поэтому до 1778 г. испанская корона всеми путями пыталась ограничить поставки платины в Европу.

(3) Салоны Парижа сыграли важную роль в подготовке Французской революции. Но два важнейших — салоны мадам Жоффрен и Жюли Леспинас — прекратили свое существование к 1776 г. Единственное исключение — салон мадам Анн-Катрин Гельвитус, просуществовавший до взятия Бастилии. Но он находился в пригороде, в отличии от придуманного нами салона боярыни-рюс.

(4) Деревянный бельведер на доме Пашкова сгорел в пожаре во время оккупации Москвы Наполеоном. Восстановлен в каменном виде и в несколько отличном от первоначального.

Глава 3

Я поднимался по лестнице в неприметном доме на задворках здания Сената, чтобы встретиться с загадочной персоной, которую привез сеньор Фарнезе. И дом, и прислуга принадлежали Тайной экспедиции. Мой давнишний знакомый иезуит сразу по прибытии в Петербург попросил о строжайших мерах изоляции и не возражал, чтобы ею занимался Шешковский. Так что в моей безопасности можно не сомневаться, если только человек-маска не накинется на меня с каминной кочергой. Все остальное, что можно было бы использовать как оружие, давно изъято. Даже тщательный обыск провели на предмет обнаружения флакончика с ядом. И осмотрели перстни на предмет скрытых игл. Все было чисто. И покорность моих гостей однозначно свидетельствовала: мне демонстрируют самую высокую лояльность. Хитрые иезуиты знали, как растопить лед моего недоверия и начать переговоры в куда более доброжелательной атмосфере, чем та, в какой протекала моя первая беседа с Фарнезе.

Мне было чем ответить, шел не с пустыми руками, — с подарком. С хорошей волчьей шубой, неприметной, как любят иезуиты, и теплой. Впрочем, захотят соболя — будет им и соболь. Если придем к взаимоприемлемому договору. Чтобы он состоялся, я нес с собой тяжелый портфель с бумагами.

Все не так просто, как я нарисовал итальянцу. Пока готовился к встрече, выяснил, что мое предложение насчет Амура — в некотором смысле, шкура неубитого медведя (или волка, ха-ха!). Принадлежность левого берега Амура России документами, которые мне предоставили сотрудники азиатской экспедиции МИД, не подтвердилась. Нерчинский договор, будь он неладен, заключенный под жерлами маньчжурских пушек (1). И последующее пограничное разграничение. Была у меня мысль схитрить, сослаться на неоднозначность трактовок переводов, предъявить, в конце концов, на коленке сварганенную фальшивку… Ан нет, не выйдет! Тексты договоров на сложных переговорах в 1689 году составляли… иезуиты. Брали от наших взятки мехами, а играли против нас. Так что мне предстоит выкручиваться, если я хочу и впредь иметь дело с Орденом Иисуса. И у меня есть план, как выйти из трудного положения.

Вошел в зал без стука, без предупреждения — как хозяин, которым собственно и являюсь. Загадочный незнакомец меня ждал с открытым лицом, откинув капюшон. Стоял около камина, грея спину в тепле его очага. При моем появлении низко поклонился. Но я успел заметить землистый цвет его худого лица и мягкие черты коренного южанина-средиземноморца. А ведь ему должно быть чертовски холодно!

— Я принес вам подарок, — сообщил я по-немецки, и иезуит принял сверток, дав понять, что языковых сложностей в общении не будет, — Шубу с царского плеча. У нас так принято. Возьмите и укройтесь без церемоний. Каминного жара вам явно недостаточно, чтобы согреться.

— Холод темницы, кажется, навечно впился в мои кости, и его не изгнать даже солнцем благословенной Флоренции, моей родины. Благодарю за подарок, Ваше Величество, и разрешите представиться. Генерал ордена иезуитов, Лоренцо Риччи.

Черный папа⁈ Я удивленно вздернул брови, ничуть не рисуясь. Иезуит остался доволен моей реакцией. С явным удовольствием взял шубу и накинул на плечи. Позволил себе легкой улыбкой обозначить удовольствие от подарка.

— Присядем? — изобразил я радушного хозяина.

— С преогромным удовольствием. Уместно ли мне предложить вам, государь, горячего вина?

Я покрутил головой в поисках чайника. Риччи, мягко улыбаясь, продемонстрировал мне искусство глинтвейнщика. Плеснул из бутылки красного вина в оловянную кружку и сунул в нее раскаленную в камине кочергу, предварительно сыпанув немного специй. Зашипело. В воздухе разлился резкий винный запах и тонкие нотки корицы, гвоздики и померанца. Так быстро и ловко все проделал, что я не успел испугаться горяченного железа в его руках.

Кочерга вернулась в камин. Риччи разлил ароматное вино по небольшим толстым глиняным кружкам и, не говоря ни слова, протянул одну из них мне. Свою демонстративно пригубил первым.

Мне нравилось его спокойная уверенность. Вся его манера держаться, не суетная, деловая, говорила об одном: ему привычны встречи на высшем уровне, его не смутить ни королевским, ни императорским титулом. Я решил воздержаться от вопросов об обстоятельствах его освобождения; захочет– сам расскажет.

— С чего начнем?

— На усмотрение вашего величества.

— Тогда — с моих вопросов. Почему вы здесь? Нет, я понимаю, что ваша цель — прийти к соглашению, что не может меня не радовать. Особенно после некоторых недоразумений под Казанью, попытки моего отравления… — я сделал паузу, в надежде услышать оправдания, но их не было. Черный Папа спокойно смотрел мне в глаза. — Почему изменились ваши мотивы?

— Суть вопроса понятна, — кивнул Риччи. — Попробую объяснить, хотя это непросто. Я увидел в вас правильного Государя! Вы опираетесь на Церковь. В отличие монархов Европы, непонимающих, что творят. Куда они ведут свои государства! Какого монстра пробуждают. Бездуховность под флагом просвещения. Аморальность под лозунгом «гламурного века». Отрицание веры как принцип познания! Будто одно противоречит другому. Будто мы, иезуиты, веками не несли в народы образование! Наше падение — это не частный вопрос крушения смысла жизни членов братства. Это знак, первый шаг заката христианской цивилизации.

Пока он говорил, его голос окреп. Он словно пророчил будущее, и я его хорошо понимал. Как ни грустно это сознавать, но будущий упадок Европы прописан между строк в трудах энциклопедистов. Но с другой стороны, подобные речи, уверен, выдавали в эфир и какие-нибудь тамплиеры перед своим крушением, розенкрейцеры с иллюминатами. Ладно, послушаем дальше.

— Вы же, — продолжил генерал, — даете миру шанс, создаете оазис духовности. Ваш указ о веротерпимости, он вселяет надежду на мирное сосуществование разных религий. Быть может, он даже покончит с войнами за веру. Иллюзия? Кто знает? Но это куда лучше новой волны реформации, которая ждет Европу. Языческие обряды под защитой штыка? Мерзкие секты? Деисты, ретуалисты, вроде масонов, безбожники…

Риччи задохнулся от волнения и отпил из кружки горячего вина. Я воспользовался паузой, чтобы вставить слово:

— По-моему, вы переоцениваете значение моего указа. Я даже не знаю рецепта, как преодолеть раскол нашей церкви.

— Вы, по крайней мере, пытаетесь. Что-то получится, что-то нет. Мы, иезуиты, никогда не были догматиками, за что и пострадали если вспомнить наш провал в Китае. Но об этом чуть позже. Сейчас же я просто излагаю свое видение ситуации.

— Мне предстоит война с католическими странами. Вас это не оттолкнет? Не заставит отказаться от наших соглашений?

— Польша! — презрительно бросил генерал. — Мы воспитали ее аристократию, и она нас предала. Поделом ей! Тем более, как я понимаю, в случае, если вы решите расширить границы на запад, мы сможем восстановить свои миссии на законной основе.

— Вне всяких сомнений! — кивнул я. — Но только в случае лояльности и помощи. Наше соглашение придется подтвержать каждый год. Вы это понимаете?

— Вне всяких сомнений, — повторил за мной Риччи. — В нас вы найдете верных друзей. Караван наших судов с несколькими тысячами штуцеров со всей Европы, а также с селитрой и другими запрошенными вами грузами готов отплыть к Архангельску, как только позволит навигация. Наши разведки в Европе показали хороший результат совместной работы, и она не прервется.

— Благодарю за помощь, оказанную в Москве вашим человеком при задержании убийцы подосланного Разумовским, — Черный Папа склонил голову, показав, что благодарность принята. Я же не мог не задать другой важный вопрос. — А мои контакты с масонами? Они вас не смущают?

Риччи тонко засмеялся.

— Прошу меня простить за откровенность, но я уже не сомневаюсь в вашей гениальности. Уверен: масоны для вас — лишь полезные идиоты. Но тссс… Я ничего не говорил.

— А себя вы к идиотам не причисляете? — заострил я тему.

— Причисляем! — огорошил меня иезуит. — Мы же приходим в чистое поле, пашем, сеем, а взошедшие ростки собирают те, кто понял, что наши услуги больше не нужны. Идиоты! Мы идиоты!

— В вас говорит крушение надежды.

— Нет. Я говорю о нашей миссии на Земле и об оценке ее теми, кто судит нас по себе.

Я глотнул вина, покатал чашу между ладоней. Откровенность Риччи требовала осмысления. Иезуитам палец в рот не клади — хитрецы каких поискать. Даже чистой правдой могут так запутать, что не разберешь, верить или нет.

— Как я понял вашу сложную конструкцию, вы готовы прийти, создать и уйти, если так сложатся обстоятельства. Мне этого не нужно. Изгонять вас в мои планы не входит, — решил уточнить формулировку.

— Люди смертны.

— Увы. Но вы готовы рискнуть.

— Да!

— Тогда перейдем к делам практическим.

Я встал и выложил на стол кипу документов. О них пахло архивной пылью и веяло энергией людей, канувших в прошлое, но пытавшихся привести этот мир в подобие порядка. Не только от древних печатей, но и от самих текстов, на которых остались и жирные следы от пальцев чжурчжэней, и капельки чьей-то не то крови, не то случайно пролитого вина. И от неровных строчек, выведенных рукой дрожащего от волнения или страха писца.

— Это договора и протоколы разграничительных комиссий с картами и примечаниями, — указал я на выложенную кипу бумаг. — Говорим на чистоту! Амур нам не принадлежит! Ни левый, ни правый берег.

— Я знаю, — кивнул генерал, не скрывая удовольствия от моей честности.

— Вы осведомлены об этом из отчетов португальца Тормаса Перейры и француза Жана Франсуа Жербильона — членов вашего Ордена, сделавших все, чтобы русские, осажденные маньчжурами в Нерчинске, заключили крайне невыгодный для них договор, но с удовольствием принявшие от тех же русских меха в качестве взятки.

— Ваш подарок — отличная шуба — после этих этих слов… Вы умеете шутить, Ваше величество, — улыбнулся главный иезуит, ничуть не смущенный коварством своих предшественников. Он его одобрял!

— Дальнейшая история амурского разграничения, полагаю, скрыта от вас, ибо папа сделал все, чтобы разрушить миссионерскую деятельность в Китае. Его испугала конкуренция с конфуцианством.

Сеньор Лоренцо отсалютовал мне кружкой.

— Вы великолепно осведомлены о делах вашего восточного соседа.

— Увы, не так, как хотелось бы. Итак, дальнейшие переговоры уже этого столетия. Они, вопреки изначального намерения, не только не улучшили нашу границу — они ее ухудшили, сдвинув ее дальше к северу и создав некую амурскую дугу на левом берегу, хотя Амур как граница между двумя империями — это прекрасный водораздел.

— Тогда что же мы обсуждаем? Где собственно предмет для нашего договора?

Риччи веселился. Он давно догадался, что у меня есть туз в рукаве.

— Вы слышали о Даурии? О стране неисчислимых богатств?

— О ней говорят, — резко посерьезнел генерал. — Есть неточные карты. Скорее наброски, созданные с чужих слов. Некая земля, лежащая за Амуром, куда китайцы так и не смогли проникнуть из-за твердой позиции Цинов, запретивших даже переселение китайцев в приамурье на правом берегу.

— Далеко на севере, в стране Якутия, сидел сто с лишним лет назад любопытный воевода. Он тоже прослышал истории об этом необыкновенном крае. И отправил на юг казаков. Они дошли до большой реки, до ее устья. И создали карту страны Даурия. Это была великая тайна. Когда заключали Нерчинский договор, наши послы знали о ней и специально настояли, что вопрос пограничного разграничения этой земли нужно отложить до составления точных карт. Логично, если учесть, что они сидели в осаде. Территория между реками Уде и Амуром так и осталась за рамками договора.

Я бессовестно врал. Были и воевода Головин, и якутские казаки. Вот только до моря они не дошли, потопили на порогах порох и свинец, вступили в жестокую схватку с местными князьцами, понесли большие потери и не рискнули выполнить задание начальника. В России в подробностях не знали об устье Амура.

А может, и не врал. Существовала другая версия, согласно которой экспедиция письменного головы Василия Пояркова, «проведывание неясачной землицы», добралась и до Амура, и проплыла по Охотскому морю от его устья. Но вот беда: документов о ней, о плавании в амурском лимане мне предоставить не смогли. Что-то могло сохраниться в Якутской приказной избе или в московских архивах. Но карт точно не было.

И все же в злосчастном Нерчинском договоре действительно существовала лазейка для того, чтобы побороться за Даурию. Ни Петр, ни, тем более, его наследники этой возможностью не воспользовались. Я же планировал исправить эту ошибку. В том числе, с помощью иезуитов.

А Риччи… Он слушал меня, ловя каждое слово. Будто я рассказывал историю новых конкистадоров, которым выпало совершить невероятное и сверхмалыми силами завоевать целый континент. И подготовить приход иезуитов — своих более педантичных последователей и первопроходцев. Сеньор Лоренцо, словно воочию, уже видел, как в окружении сопок и диких кочевников вырастают иезуитские миссии.

Я продолжал соблазнять:

— Даурия прекрасна. Жирная земля, богатейшие недра, реки, полные ценной рыбы. К моменту вашего появления на этой земле там будет стоять русский форт под моим красным флагом!

— Как это возможно⁈ — вскричал Риччи. Былая выдержка его оставила лишь на секунду, но он тут же взял себя в руки, прокрутил возможные варианты в голове. —.Вы отправите туда свои корабли впереди нас? Те, что сейчас застряли в Портсмуте?

Я не торопился с ответом. Он ждал.

— Признаюсь откровенно, у меня была такая мысль. Но по зрелому рассуждению, я пришел к выводу, что так поступать неправильно. Люди не пешки. Заранее предвижу ваши контраргументы: присяга, приказ, военно-морские силы для того и созданы, чтобы бороздить океаны во славу своей страны… Но нет! Прежде мой флот должен присягнуть именно мне, а моряки — принять взвешенное решение в соответствии с нашими новыми законами, служить им далее на хрупкой скорлупке, где их положение хуже каторжников, или покинуть корабли.

Черный Папа в дискуссию вступать не стал. Принял мою позицию, как она есть, и уточнил:

— Получается, нам навстречу выйдет экспедиция по суше.

— Вы не успеете добраться до нужного места в навигацию текущего года. Речь о следующей. Когда вы появитесь, вы найдете моих людей здесь!

Я вытащил заранее подготовленную карту — не древнюю, а созданную по моим подсказкам — и ткнул в нужную точку. Сеньор Лоренцо впился в пергамент таким взглядом, будто перед ним, как минимум, ключи от храма Господнего. Он судорожно сглотнул.

— Почему на карте перед континентом изображен остров?

— Потому что это Сахалин, и этой действительно остров. Он отделен от материка проливом, проходимым для кораблей. Я назвал его Татарским.

— Вы там были!

— Нет. Но название — в моей власти. Вы понимаете, какой секрет я вам только что открыл? Англичане и французы попытаются открыть его с юга и не преуспеют. И будут трубить на весь мир, что вход в реку заперт мелями. А вы уже будете там, в устье…

Риччи будто меня не слышал. Его глаза были прикованы к карте, а пальцы жадно теребили край пергамента.

— Генерал, очнитесь! Эта карта для вас! Нет смысла пытаться ее запомнить.

— Что от нас потребуется?

— Я еще не услышал нужного слова.

— Да! Да, да, да!!!

* * *

Атаман Лысов мне не нравился, я ему не доверял, и не без оснований. Но стоит ли мне вести себя, как девушке из будущего, которая, глядя на себя в зеркало и решив, что ее не устраивает нос, бежит к пластическому хирургу? Отрезать мешающее проще простого, но искусство правителя — найти, как применить неправильный «нос», сыграть сданными картами, а не менять их все время на новые из колоды.

Дмитрий хитер и коварен. Качества, плохо подходящие, по моему разумению, сибирскому губернатору, но незаменимы для… переговоров с маньчжурами и китайцами. Он даже немного на них похож — низкорослый, с козлиной бородой и неярко выраженными раскосыми глазами.

Лысов амбициозен, он рвался к самостоятельности, интриговал — я спровадил его подальше на Восток от греха подальше. Теперь у меня есть что ему предложить, есть чем сыграть на тонких струнках его черной души. Хочешь, атаман, славы Ермака и Хабарова? Хочешь, чтобы имя твое веками в песнях звучало? Так ступай и добудь себе Имя!

В конце концов, в настоящую минуту Лысов должен двигаться от Кяхты к Нерчинску с традиционным зимним объездом Сибирской губернии. То есть, даже в географическом смысле он единственный из моих людей ближе к нужной мне точке — к устью Амура, куда кровь из носа нужно вытолкнуть большую Даурскую экспедицию.

Расстояние между Нерчинском и устьем Амура по моим прикидкам выходило в полторы тысячи верст. По сибирским меркам — рукой подать. Но это по прямой, и не все так, увы, просто: горные речки, хребты, бездорожье или водный путь без разрешения по китайской территории — какой выбрать маршрут, решать атаману, но экспедиция обещала быть трудной.

Деньги на нее у Лысова под рукой, к концу зимы в Кяхте скопится огромная сумма. Пошлины с китайских купцов составляли треть всех поступлений от таможни Российской империи. Обороты русско-китайской торговли немалые, хоть и снизились из-за смуты. Больше двух миллионов рублей.

Есть и нужные специалисты. В Нерчинске давно работала экспедиция, занимавшаяся картографической съемкой и исследованиями реки Хилок. Прямой продолжатель дел знаменитой Второй Камчатской экспедиции, она окажет бесценную помощь в изучении возможностей судоходства по Амуру, сухопутных путей будущей Даурской губернии или Приамурского края (2).

Инструкции… И письма! Мне нужно найти такие слова, такие доводы, чтобы атаман мне не запорол своей самодеятельностью эту важнейшую экспедицию. Я оттачивал и оттачивал формулировки, советуясь со многими, вплоть, до князя Щербатова.

Нравился мне этот старичок, я его часто приглашал к себе во Дворец. Поручил ему нарисовать герб и знамя будущей Даурской губернии. Заодно поинтересовался его мнением насчет планируемого торжества по случаю победы при Каспле — я решил использовать князя в качестве лакмусовой бумажки, чтобы ненароком не зазвездиться.

— Фейерверк, парад у триумфальной арки, награждения отличившихся — как думаешь, князь, палку не перегнул?

— Как можно, государь! Славу русского оружия не токмо можно, но нужно всячески поддерживать! Ты ж палить праздничными огнями собрался для героев, а не для своей фаворитки!

Подколол?

Изменился старинушка — мундир свежий, в глазах молодой блеск, спина уже не горбится. С Перфильевым спелся, работает по его заданиям, списки награжденных сводит воедино, всю плешь мне проел насчет организации Инвалидного Дома по типу французского. Дело это важное и срочное. Только по-другому назову. Дом ветеранов! Так оно красивше звучит. Кому только его припоручить? Максимовой? Она в предсвадебных хлопотах после обручения с Ожешко. Торжество наметили на лето…

Итак, письмо и инструкция Лысову. Второй день над ними бился вместе с Почиталиным. Задергал Безбородко и всех чиновников, до коих дела китайские и сибирской губернии отношение имели.

— Ваня! Прочти мне вслух, что мы там записали для Дмитрия насчет состояния Подсолнечной империи (3)?

Секретарь откашлялся, стал зачитывать с листа:

— «Империя Цин сейчас не та, что в момент заключения Нерчинского договора, чжурчжени сильно поддались китайскому влиянию и погрязли во взятках и разврате. Айсиньгёро Хунли, шестой маньчжурский государь маньчжурской династии Цин, правит уже сорок лет под девизом 'Цяньлун», «Непоколебимое и славное». Он еще бодр и полон планов на завоевание окрестных земель. К счастью, его не интересует Даурия, а амурское правобережье искусственно ограждено от китайских переселенцев. Левобережье все также остается для Цинов неизвестной землей. Если встретишь там китайских торговцев, расправляйся с ними безжалостно, никто и слова не скажет — они есть контрабандисты и преступники по законам соседней с нами империей.

С маньчжурами действуй лаской и подкупом. Трать серебро и меха щедро. Чем дольше нашу крепость «не заметят», тем легче потом будет договориться. Если сможешь какой-нибудь договор о чем угодно с маньчжурским наместником заключить, то нам будет в радость. Пущай потом этого чиновника богдыхан казнит, зато мы с бумажкой останемся. Войны избегай всячески, помни о важности торговли в Кяхте, а придут корабли иезуитов, устрой чжурчженям демонстрацию, показав им дальность орудий наших союзников и их силу. Если трижды задумаются, стоит ли с нами воевать, тож в нашу пользу'.

— Так, давай-ка слово «искусственно» поменяем на «законом», иначе Лысов не поймет. Теперь прочти кусок про взаимоотношения с местным населением.

Ваня нашел нужный отрывок и снова принялся читать вслух:

— «Дауров обижать не смей! Не следуй дурному примеру атамана Ярофея Хабарова и не забывай, что его свои же товарищи в цепях привезли московскому царю, понеже своими злодействами и притеснениями он не токмо казаков мучил, но и ясачный народ обижал. Действуй лаской, от ясака освободи на десять лет, а прибудут иезуиты, во всем им помогай. Головой мне отвечаешь за них! Реченым иезуитам миссионерской их работе не препятствуй, но и веру православную держи крепко среди своих людей. Сии кондиции чти свято!»

— Это нормально получилось, — я задумался, пытаясь сообразить, что упустил. — Вот еще добавь: «Захотят дауры на правый берег уйти, им не мешай. Вернутся, пашню не бросят. А ежели увидят милосердие наше и помощь бескорыстную в лечении, а также честную торговлю, станут нам верными подданными. Не о барыше мечтаю, а о том, чтобы встать крепкой ногой на берегу Тихого океана. Тебе ж от того будет слава и почет, и награда великая от меня». Записал?

— Да, государь.

Я хрустнул позвонками, распрямляя спину. Потер покрасневшие глаза.

— Устал. Надо перерыв сделать. Еще бумаги остались на подпись?

— Указ о назначении генерала Овчинникова гетманом всея Малой Руси.

— Давай подпишу.

Почиталин протянул рукописный, с красивыми завитушками, указ. Я поставил размашистую подпись.

(1) Нерчинский договор 1689 года и русские, и китайцы считают невыгодным и унизительным. Заключался он в странных условиях — во время осады маньчжурами Нерчинского острога. В перерывах между заседаниями шли бои. В итоге, появился документ, по которому русские оставляли албазинское воеводство, сохранив за собой левый берег верховьев Амура. Пограничное разграничение огромной территории, к востоку от будущего Хабаровска, было отложено на потом. Деятельность разграничительных комиссий первой половины XVIII века, этого края не коснулась. К этому вопросу вернулись после экспедиций А. Гаврилова 1846 и Г. Невельского 1849 гг. Последний доказал, что в Амур возможен проход судов

(2) Секретная Нерчинская экспедиция планировала сплавиться по Амуру в 1755 г. и готовилась дипмиссия в Пекин, чтобы договориться о свободе судоходства. Но предательство одного каторжника-перебежчика, который наболтал китайцам сказки о целях похода, похоронило этот план.

(3) Так в русских документах того времени называли Поднебесную империю Цин, причем с маленькой буквы.

Глава 4

Киев — не захолустный Тамбов, состоявший из одной улицы и деревянных домов, и не полковые городки с казармами на границе со Степью. Мать городов русских, выкупленная у поляков за огромные деньжищи. Когда Овчинникову с высотки верстах в пяти от переправы открылся вид на древнюю славянскую столицу, панорама была поистине великолепна. Возвышенность, на которой расположен новый город, крепость на правом берегу Днепра, позолоченные церковные купола — бравого генерала проняло до слез.

Дальше — больше. Его встречали как наипервейшую персону, он даже в какой-то момент украдкой глянул назад — вдруг в толпе следовавших за ним всадников затесался кто-то очень важный? Нет, значительного лица не нашлось, одна родненькая казацкая оголтелая босота с такими же, как у атамана, вытянутыми от удивления физиями. Так ведь было чему удивляться! Вдоль Андреевского спуска, по которому цокали копыта разномастных лошадей, и далее выстроился почетный караул из киевских мещан и купцов с торжественными лицами, с ружьями в руках и знаками их обществ на груди. От Печорской крепости до Мариинского дворца толпились девицы в малороссийских кафтанах, числом не менее трехсот и почему-то с корабликами на голове. В кавалькаду полетели цветы и конфекты. Звонили колокола. Архиереи в полном составе ждали на ступенях храма, а по бокам стояли лучшие люди города в шубах. При виде приближающегося Овчинникова шубы полетели на землю, даже со знатных особ женского пола. Андрей Афанасьевич в какой-то момент решил, что над ним потешаются. Но нет, все было всерьез, хоть и с налетом балагана.

Отстояли службу, поехали в голубой нарядный дворец, где отныне атаману предстояло жить. Ему, помимо армейских забот, спихнули Малороссийское генерал-губернаторство, и что с этим делать, Овчинников не знал. Подсуропил, государь, знатно, расхлебывай теперь!

По прибытии во дворец получил возможность лицезреть все руководство города и губернии за малым исключением в виде особо упрямых. Атамана дружно заверили, что все как один за истинного царя, что службу готовы нести исправно и честно, что присягнуть жаждут не сходя вот с этого места и лично, и от лица вверенных им казенных и гражданских учреждений…

— А что, дворяне есть? — постарался напустить на себя грозный вид новый генерал-губернатор.

— Да ниии… — напевно ответствовали киевляне в больших чинах. — Уси мы разночинного сословия. У нас и косичек нема.

Пригляделся Андрей Афанасьевич и признал: парики есть, косички отсутствуют.

— Пожалуйте отобедать, чем Бог послал!

Банкетировали Овчинникова два дня и две ночи, а на третий успокоились и вернулись к прежнему дремотному состоянию, пресытившись впечалениями. К неспешным прогулкам по Крещатику с важным видом, если погоды дозволяли. К ежедневным визитам к знакомым — столь многочисленным, что и остаться отобедать ну никак не находилось времени. К карточными играм в приличной комапнии, в которую непонятным образом затесались братья Зановичи из Далмации, приговоренные за мошенничество к смертной казни в Венеции. К застольям богатых купцов, на которых подавали на огромнейших блюдах целые туши говяд, поросей, вареников разных в лоханях, горы дичи, яиц, пирогов, подносимых без всякого порядка, некстати и в таком множестве, что самые отважные желудки могли оконфузиться…

Овчинникову оставалось лишь умилиться от сего благолепия и удивляться. Все города на пути его армии — и Тула, и Орел, и Харьков, и Полтава, и Батурин — после счастливого окончания стояния на Оке стелились к ее ногам как опавшие осенние листья, будто пытались соответствовать времени года. Но Киев всех переплюнул своим показным радушием и глубинным безразличием к происходящему в стране. Андрей Афанасьевич покрутил головой, попытался вникнуть, пораспросить, убедился, что все прекрасно работает и без него и занялся привычным делом — тренировкой войск.

Взбодриться вышло, когда пришел приказ пощипать Белую Церковь и ближайшее Правобережье вместе с известием о победе при Каспле. Претерпевая стужу и мокроту, казачки смотылялись до владений пана Браницкого и знатно его очистили. Заскрипели волы, влекомые волами, доверху наполненные зерном и парижскими безделушками, до которых коронный гетман был особо охоч. Овчинников вернулся в Киев, где его ждал прибывший в гости Румянцев, а призрак колиивщины скользнул из небытия и загулял по степям украинским, удаляясь все дальше и дальше на запад. Позднее случившееся назовуть волынско-галицкой резней.

Заднепровский наместник в Киев примчался не просто так, горилки попить да борща отведать. Война с Польшей, неожиданная, не ко времени и абсолютно глупая для Варшавы требовала от хозяев юга Российской Империи согласования действий. Была у Петра Александровича и задняя думка, но с ней он не спешил. Подходящий момент настал, когда разомлевший от обильного застолья Овчинников разоткровенничался и спросил прямодушно в лоб:

— Не зазорно тебе, генерал-фельдмаршал, со мной горилку трескать?

— А что не так?

— Ты вона кака птица, а я…

— А что ты? Особенный? Сидишь, почитай, в гетманском дворце. А кто гетманом раньше был? Сын пастуха, а брат его — певчим в хоре. А ты из каких будешь? Небось, старшинский сынок? Депутатом от Яицкого войска, слышал, тебе выбирали не раз. Целой армией назначен командовать, хоть и с чином тебя прокатили. Так что ты для меня компания без урона чести. Все, успокоился?

— Дай я тебе поцелую! — полез обниматься Овчинников.

Троекратно облобызались.

— Можа, чо надо, сосед?

— Отдай мне Елисаветградскую крепость.

— Как же я можу? Без царского указу?

— Можешь! Ты пойми, — Румянцев не лукавил и говорил то, что на сердце, — спать не могу по ночам. У меня в крепости Александршанц гигантские ценности хранятся. Страшно мне за них — а вдруг война! Впрочем, она уже началась, а как оно все дале пойдет, то не моего ума дело. Отдай Елисаветград! Мне его государь обещал, ежели выполню один его урок. Выполню! Непременно. Уже и людишек послал, чтоб искали то, что поручено.

— Боязно! Петр Федорович крутехонек, когда осерчает.

Румянцев с досады хватанул рюмку анисовой, хотя алкоголь не любил и предпочитал кислые щи. К ним его приохотил покойный Потемкин.

В окна давила декабрьская безлунная ночь, когда Киев проснулся от пушечной пальбы.

— Что за диво? — всполошили генералы, оставив недопитые рюмки.

В провинциальном городе нет секретов, там все узнается тотчас — вплоть до секретных указов или важнейших назначений. Или о том, что Овчинникову доставлена гетманская булава.

Сначала в Киеве никто не понял его назначения гетманом. Какой, к бису, гетман без Гетманщины, если осталась Малороссийская губерния? Все решили, что сие есть царева блажь — захотелось Петру Федоровичу потрафить своему ближнику и прислал ему булаву. Не будет теперь генерал-губернатора, а будет гетман, а губернию на Гетманщину обратно менять не станут. Ну, царь, ну, бывает…

Как прознали про указ, с ночи принялись палить пушки, а церкви откликнулись благовестом. На следующий день в соборе — отслужили торжественную заутреню, причем евангелие читали сразу на четырех языках — греческом, латинском, русском и французском — и… отметили важное событие небанально. Церемонией открытия приказа общественного призрения, которая закончилась несколько неожиданным образом: дан был обед для 24 убогих старцев, а потом каждому из них выдано пристойное платье, обувь и по целковому. А под занавес дня театральное представление — был показан сочиненный для сего случая торжественный пролог. Ну и, конечно, бал. Куда ж без него?

В общем, разгулялась фантазия провинциального чиновничества и лучших людей город на полную катушку. Но очень скоро только дураки не догадались, что все не так просто…

— Может, на радостях все ж отдашь Елисаветград? — подкатил к растерянному Овчинникову хитрый генерал-фельдмаршал.

Гетман Малой Руси скомкал приказ, доставленный вместе с указом о назначении, и обреченно махнул рукой:

— Да забирай ты к лешему свою крепость! У меня тепереча об ином голова болит. Отправляюся под свою руку земли украинские приводит аж до цесарской границы!

Через два дня сорокатысячное войско двинулось в Умань, чтобы далее проследовать в Тульчин и сделать богатейшего магната Станислава Щастного Потоцкого глубоко несчастливым. Словно стремительно расходящийся в стороны степной пожар, понесся огненный вал народного гнева параллельно с маршрутом движения овчинниковских полков.

* * *

Весной 1774 года, когда война с турком была еще в разгаре, напал хан Девлет-Герей, претендент на крымский престол, с большим войском на небольшой отряд донцов у реки Калалах в ставропольских степях. На каждого казака приходилось полтора десятка врагов — татар, черкесов, некрасовцев и даже арабов.

— Донцы! Положим головы в честном бою за край наших отцов, за православную веру, за наших братий, за матушку-царицу — за всё, что есть на свете святого и драгоценного для русского чувства! — закричал молоденький полковник и повел своих людей в безнадежный бой.

Несколько часов шла битва, а русские еще держались. Когда число убитым приблизилось к седьмому десятку и была отбита восьмая по счету атака, неожиданно подоспела помощь — крохотный отряд из трехсот человек. Но казаки воспряли духом и яростно атаковали. Крымцы дрогнули, отступили, и тут им в тыл ударила картечь. Это примчали гусары подполковника Бухвостова. Было татар видимо-невидимо, а стало много-много мертвых.

За сей выдающийся подвиг жалована была казачьему полковнику, всего полных двадцати годков, большая золотая медаль в полтора вершка. Звали этого героя, у которого еле-еле пробились усики, Матвей Платов. Многие черкесские князья желали теперь стать его кунаками — за Кубанью царил культ рыцарства, и столь доблестный уорк, как Матвей, не мог не превратиться в кумира (1). Даже несмотря на то, что сражался на стороне врага.

— Что тебе говорят твои дружки-черкесы? — спросил Суворов у молодого полковника в синем чекмене, напряженно вглядываясь в противоположный берег мелевшей большой реки.

За рекой, в урочище Керменчик, в 12 верстах от места впадения Лабы в Кубань, скрывались остатки объединенной ногайской орды. После предательского нападения людей Шехин-Герея на пьяных мурз и старейшин ногаи пытались отомстить. Дважды штурмовали Ейск, но не преуспели, устрашенные картечным огнем. Суворову удалось навязать им решающее сражение на реке Ея. Его астраханцы и регулярная кавалерия наголову разбила степняков. Уцелевшие бежали за Кубань, в земли черкесов, в надежде, что сюда не дотянется карающая рука Сувор-бейлербея. Но у того был приказ от государя: или присяга царю и переселение в оренбургские степи, или никакой пощады вечным терзателям русских южных пределов. Ногаи сами выбрали свою участь.

— Князья адыгов вмешиваться не станут, — уверенно ответил Платов.

— Это хорошо! — кивнул генерал-поручик. — Атакуем, когда в ногайском стане начнется утренний намаз.

Стоявший рядом Николай Смирнов, бригадный комиссар в ранге генерал-майора, делал карандашом зарисовки неведомого края с постепенно возвышающейся грядой Кавказского хребта. Ее вот-вот должны окутать снега, закрыв перевалы, ведущие к Черному морю. Древние непроходимые леса покрывали все предгорье — лишь обширные плоскости непосредственно за Кубанью позволяли пасти стада откачавывшим сюда на лето степнякам. В лесной чаще им делать было нечего, это была земля племен натухайцев, темиргоевцев и шапсугов — отважных воинов, живших одним разбоем и работорговлей.

— Красотища! — не мог не восхититься комиссар. — Александр Васильевич! Спросить хотел. Вы в приказе по деташементу написали: «Войскам отдыха нет до решительного поражения, истребления или плена неприятеля. Если он не близко, то искать везде, пули беречь, работать холодным оружием». Не слишком ли жестоко?

Суворов передернул плечами и тряхнул всклокоченной гривой.

— Вот вы, Николай Трофимович, образованный человек, столько всего знаете, а важное упустили. Как-то раз, лет сто назад, один европейский путешественник присутствовал при возвращении татар и ногаев из набега. И знаете, что он воскликнул? — Смирнов покачал головой. — «Да остались ли еще люди в том краю, куда ходил за полоном крымский хан⁈» Веками нас терзали эти ненавистные людоловы. Сколько на их руках крови, изломанных судеб, разлученных семей!

Бригадный комиссар давно уже не был мальчиком-идеалистом Коленькой, мечтавшим о красотах Италии. Повидал немало и сердце свое если не ожесточил, то точно закалил.

— Я вас понял, генерал-поручик! Именно так я и прикажу своим подчиненным комиссарам настраивать солдат на бой.

На рассвете, когда над рекой еще клубился наползавший от кубанских топей туман, войска начали переправу. Продрогшие и мокрые солдаты быстро обувались, строились в колонны, чертыхаясь, если у кого подмокла патронная сумка. Вдали послышались крики муэдзинов, созывавших правоверных на молитву. Им вторили свистки капралов. Эту новацию Петра Федоровича Суворов оценил на пять с плюсом и уже внедрил в своих батальонах. Лишь одна царская идея ему не нравилась — приказ офицерам держаться позади строя. Генерал-поручик считал, что только личным примером можно заставить людей идти на смертный бой.

Фыркали лошади, вынося на левый берег Кубани, своих седоков и вытягивая пушки. Кавалерия занимала отведенные ей в строю места. Верстах в десяти вверх по течению переправлялись иррегуляры — башкиры и калмыки. Они должны были выйти к Лабе напротив Керменчика и не допустить бегства орды.

Суворов перекрестился.

— С богом!

Войско двинулось в поход скорым шагом. Оно торопилось раз и навсегда разобраться с ногаями — не только отомстить, но и навсегда уничтожить древнего врага.

Когда урусы набросились на ногайский стан, степняки поняли, что пришла их последняя битва. Оставив в юртах вместе с рабами женщин, детей и стариков, уже не способных держать оружие, мужчины и юноши бросились в бой с отчаянием обреченных. Все понимали, что бежать некуда, что в зимних кавказских лесах ждет только смерть или рабские цепи у черкесов.

Бой длился до темна, и лишь ближе к полуночи ногаи стали отступать, открыв урусам дорогу к становищам. Среди юрт и овечьих кошар, при лунном свете продолжались разрозненные схватки. Солдаты Суворова не щадили никого, особенно когда обнаружили часть полона, уведенного с летним набегом. Женский плач, детские крики, стоны раненых, горящие кибитки, дикие вопли испуганных верблюдов, блеяние мечущихся овец, звон стали, свистки капралов, сигналы горнистов, ржание лошадей, отрывистые команды, свист картечи — все смешалось в дикой какофонии этого апофеоза войны (2).

Бои и преследование, добивание или пленение выживших продолжалось еще два дня. На третий в разоренную истерзанную стоянку поверженных ногаев начали съезжаться черкесы. Они выменивали рабов на коней, хорошие клинки, орехи, свежие фрукты и бочонки с медом. Принцип мусульманского братства с ними не работал, адыгские племена в большинстве своем исповедовали язычество, поклоняясь дубам, хотя среди них и встречались хаджи, обмотавшие белой или зеленой тканью свои высокие папахи.

— Матвей! — окликнул Платова генерал-поручик. — Передай черкесским вождям, что жду на переговоры.

Князья заинтересовались не столько предметом для обсуждения, сколько возможностью лично поглядеть на прославленного маленького шайтана на гнедом коне, как они прозвали Суворова.

— Я не хочу с вами воевать, прославленные воины!

Собравшиеся сидели, поджав ноги, в генеральском походном шатре. Их оружие, по черкесскому обычаю, было развешано на решетчатых стенах генеральской кибитки, превращенную в походную кунацкую. Их угощали водкой и плиточным калмыцким чаем. Другого угощения князья попросили не подавать.

— Мы бы не отказались помериться с тобой силой! — улыбнулся старик в роскошной панцире древней работы, удивительно подвижный для своих лет. — Но ты только что принял тяжелый бой, генерал. Бесчестно сейчас сражаться с тобой.

— Я хочу предложить вам другое. Великий набег! Слава о нем заживет в ваших сказаниях и песнях.

— Мы слушаем тебя очень внимательно.

— Южный берег Крыма. Я пособлю вам переправиться на другой берег Керченского пролива. Флот наш поможет. И вы пройдете железной метлой по татарским аулам, возьмете богатую добычу и вернетесь по льду, когда замерзнет пролив.

Князья задумались, не ведая, что Суворов выполнял четкий наказ государя. Им самим хотелось отомстить крымскому хану за долгие годы унижения, за требования подчинения. Но вдруг это ловушка?

— Я понимаю ваши сомнения, дорогие гости. Но возьмите в рассуждение: крымцы больше не под защитой султана. И мы им не помощники, ибо не хотят нашего покровительства.

— Куда же мы столько мусульман продадим? — спросил самый наивный и прямодушный князь. — Ногаев вон сколько! Хотя добыча обещает быть знатной.

Все закивали, показывая, что почти согласны.

— Я потому и предложил вам прогуляться вдоль южного берега, а не в степной части. Крымцы-южане лицом как славяне. Сколько у них матерей из ясырок? Несчесть! А степные татары больше похожи на ногаев. Их можно не трогать.

— А ваша крепость в Керчи?

— Даю слово, что не умыслил зла супротив вас, честью солдата своею клянусь! Да будет каждый из вас свидетелем! Мой царь поручил мне вас обласкать и сделать нашим хорошим союзником. Кабардинские князья услышали его просьбу и уже отправили посольство в далекую Москву.

Кабардинцев адыги очень уважали. И их коней, и одежду, и кодекс «Уорк хабзе». Кабардинец был эталоном, на которого равнялись. Упоминание об их посольстве к царю решило дело.

— Мы принимаем твое предложение шайтан-генерал!

Через несколько недель Суворов мог наблюдать, как серебряный поток сверкающих доспехов, блестящих на зимнем солнце шлемов, под разноцветными значками, устремился на многочисленные длинные черкесские гребные лодки и арендованные турецкие кочермы, капитанам которых хорошо заплатили. Южный берег Крыма ждала страшная участь.

(1) Уорком черкесы называли свободного воина, не дворянина, почитавшего рыцарский кодекс «Уорк хабзе». Статус уорка был довольно высок. Известны случаи, когда им доверяли командование большими отрядами.

(2) Во избежании обвинения нас в разжигании национальной розни, укажем, что описали реальную историю, случившуюся 1 октября 1783 года. Этот день у ногайцев принято считать днем национального траура, а в определенных кругах — днем бесчестия А. В. Суворова. Не оправдывая и не осуждая случившееся, напомним, что ногаи не были белыми и пушистыми зайчиками и сами призвали русское отмщение на свои головы.

Глава 5

Чику ждал Кронштадт, и Чика влюбился.

Удалого атамана настигла стрела Амура, как всегда, нежданно-негаданная.

К своим сорока как-то не вышло подумать о зазнобе с его-то бунтарством. По дороге на Волхов изведал Чика наслаждение любить и быть любимым разрумяненными вадайскими девками, славившимися на всю Россию своим темпераментом. Все не то! И вдруг приключилось! Случаем налетел он на петербурхском проспекте на обидчиков девы юной, чернобровой. Какие-то ухари тянули из возка визжащую молодку. А рожи-то злодейские. А дева-то свежа и румяна, и волосом удалась. Взыграло в Зарубине казацкое лыцарство — пошла гулять плеть по загривкам!

— Чо ржете, як кони,а ну подсобляй! — гаркнул атаман своему эскорту.

Тут-то и вышла полная виктория.

Потом Чика узнал, что «ухари» были людьми Шешковского, крутившего очередные петельки своей паутины. А дева оказалась дочкой покойного сенатора родом не то из греков, не то из сербов. Кто их там разберет, балканцев?

Перед Иванычем потом повинился, не без насмешки в глазах. Перед девой вдруг захотелось пройтись гоголем. С чего бы? Да больно смешливая попалась, а глаз огнем горит, а в мотне от ее бесового хохоточка вдруг стало тесно.

Решил навестить.

Денщик полдня драил шпоры, пуговицы и пряжки и вслух проклинал всю женскую братию, что сбивают с пути истинного справного казака. Зарубин посмеивался, скрывая растерянность: кто знает этих столичных мамзелей, чего их душеньке угодно?

— Ты ей башмаки с пряжками подари, — посоветовал сосед по комнате, Сенька Пименов, которого Зарубин выбрал в свои сожители как геройского и серьезного офицера. Не жить же одному в казарме? — Я, когда в армию-то уходил, своей Аленке пообещал: вернусь с башмаками!

— Молод еще мне советовать! — огрызнулся Зарубин, но зарубку в памяти сделал.

Вот только вышла промашка, как ему показалось. Когда он прибыл по нужному адресу, прижимая сверток с ботиночками из Гостиного двора, когда увидел дом с колоннами, где проживала несравненная Анастасья Леонидовна… Рухнул сверток в первый столичный снежок, и на сердце рубец пошел наискось, как от удара драгунской саблей.

Покачался на каблуках, царапая звездчатыми колесиками мостовую… Не в тот двор ты, Ванюша, заглянул!

— А вы к нам, господин генерал? А мы вас заждались! Все очи проглядели, в окошке дырочку надышивая, — выкатилась из дверей в зимнюю мерзлость дворовая девка-хохотушка без тулупа. — Пакетик ваш? Что ж вы такой неловкий, в снежок-то его обронивши. Пожалуйте внутрь!

Растерявшийся Чика, не зная, куда себя девать, позволил втащить свою фигуру в парадную. И понеслось… Он на голых баб мраморных в нишах пялится, а с него епанчу стаскивают. Он на светильники уставился в виде арапов черных в золотых тюрбанах, а ему уже в руки башмаки купленные суют, будь они неладны!

— В залу, в залу проходьте, — толкают пятившегося назад Чику.

Так его, упирающегося всеми костями, и занесли на Голгофу. А там… Мама дорогая, ороди меня обратно! Барыня стоит — вся из себя гренадер первой роты первого полка лейб-гвардии, пусть земля ей будет пухом

Улыбнулась, будто заглушку из жерла полковой пушки долой!

— А мы вас ждали! За дочку гран мерси! — присела, будто на коня бросится хочет, стремян не замечая. — Вдовая сенаторша я буду, Дарья Лукинишна, урожденная Трепыхалина.

Чика совсем оробел и сверток с ботиночками выставил как багинет.

— О, какая прелесть! — заохала почтенная вдовица, и Чика понял, что вляпался по полной.

Полшажка сдал назад, еще…

В светлый зал, залитый скупым питерским солнцем, явилась Она, чернобровая смешинка, вся в рюшах и девичьей прелести.

Зарубин замер.

Дальнейшее в голове отложилось плохо, ибо его утащили отобедать по-домашнему. Пока он путался в вилках с ножами и обливал от волнения горячительными жидкостями лосины на ляжках, пока ему что-то пытались рассказать из семейных преданий, пока он костерил самого себя почем свет, что поперся в такую засаду, хуже во стократ, что шведы под Выборгом… Пока…

— Иван Никифорович! Вы заезжайте по-простому, без гонцов и визиток, — напутствовала его госпожа сенаторша на прощание.

Несчастный (или счастливый?) командир легиона собственного имени по простоте души ничего не понял. А меж тем все открылось бы ему сразу, спроси он Шешковского. Вся его разбойничья сущность, видная опытному глазу, весь его атаманский кураж ровным счетом ничего не значили в глазах Дарьи Лукинишны. Сановный Петербург для себя уже все решил. Что ей, что многим другим пенсионным вдовцам до грубых нравов понаехавших генералов из простых казаков, когда сажень дров раньше стоила рупь двадцать, а нонче за два не найти? Можно подумать, их мужья или тести из благородных. Да вся высших рангов рать столичная не пойми какого корня! Муж-то девицы Трепыхалиной и вовсе из семьи торговцев салом И что⁈ Семейство богатое, на Невском свои дома. А муж вознесся в чины, момент ухватив. А она, дочка столбового дворянина и торгашка по мужу, вознеслась вместе с ним! А сейчас, когда отменили дворянские привилегии, да думать о спеси иль об ухватках столичных? Церемонии, политес? В другой раз. А сейчас пришел дочери черед на Олимп забраться, а матушке — клювом не щелкать, как глупой сороке.

Бравый Зарубин, ни бога, ни черта не боявшийся, сам не понял. как его силками обложили. Его бы тещу будущую — да в создающийся Генштаб! Похож на конокрада чаемый зятек? Да вы ослепли! Ладно важный орден на груди — орденоносней видали! А кто за плечом царя стоит во время парадных приемов⁈

Все-все про будущего зятя повыяснила Дарья Лукинишна. И про его статус при дворе, куда он заходит, дверь ногой открывая. И про его жалкое существование в офицерских квартирах Измайловского лейб-гвардейского полка, в коих проживает совместно с другим офицером нижнего чина. А должен уже дворец свой иметь, как любимец государя! Ничего не могут в жизни добиться эти бывшие обер-офицеры! Так что — за дело, помогай господь!

Чику тянули и тянули в дом сенаторши. А он не сильно сопротивлялся. Радость от встреч с ненаглядной Анастасьей Леонидовной перевешивала все доводы рассудка. Ему уже позволялось многое как другу семьи. В том числе, посидеть с объектом его страсти в малой приемной в присутствии лишь одной приживалки.

Заехав в очередной раз в дом зазнобы, Зарубин застал ее в слезах.

— Что, барышня, с вами случилось, отчего печаль в глазках?

— Письмо получила от московской подружки.

— И что пишет?

Настя уже знала, что ее кавалер грамотностью не блистал. Маменька научили на грубости и несуразности генерала внимания не обращать, а более смотреть на большую медаль, на коей отбито резцом «За взятие Петербурга», сиречь, за спасение всего, чем живет сановная столица, и семейство Колерджи, в частности.

— Подружка моя страдает, Иван Никифорович! Дайте я вам прочту, дабы прониклись вы всем ужасом ее положения.

Чика кивнул, не имея, правда, никакого желания слушать сопли и стенания, и не ошибся. «Невеста» всхлипнула и с выражением принялась зачитывать:

'Можно ли ту беду описать, что со мной приключилась? Ребеленов злоба на нас не умалилась со смертью папеньки, а больше умножается. Велено было в три дня собираться, да многого с собой не брать. Лишь для себя и всяких нужд разну мелочь, манжеты кружевные, чулки, платки шелковые, платье черное, в чем ходила по папеньке, да шубу, а боле запретили. Боже мой, какое это их правосудие!

Не дали время попрощаться. Да и с кем? Кто руку помощи подаст? Сродников потеряла навечно, и честь, и богатство, и отчий дом. Кавалерий лишилась, бриллиантов и жемчугов лишь малую горсть сохранила и табакерку золотую, подарок государыни. Хорошо хоть повезли на нас на общий кошт, казна моя уж больно истончала. Раба моя, воспитательница, и та богаче меня, сунула мне в дорогу все, что было ею нажито, 60 рублей. Все дорогу даю волю глазам и плачу, сколько хочу. Так и ехала три недели вся заплакана.

А как не плакать? Другой раз в пути приходилось стать в поле на ночевку. Поутру, как постелю сниму, мокро, иногда и башмаки полны воды. Или особливую квартиру в иной деревне нам отведут в сарае, где сено складывают. Для услуг никого не разрешили брать, так и ехала одна-одинешенька. Варвар, глядя на это жалкое позорище, умилосердился бы.

Во власти аспидов меня мучить и уязвлять мое тело. Бог сподобил, добралась жива до назначенного нашей партии маленького пустого местечка, где с нуждою иметь можно пропитание. Лишь молитва меня спасает. Отец мой Небесный предвидел во мне, что я поползновенна ко всякому злу, окаянна и многогрешна, не с благодарением принимала и всячески роптала на Бога, не вменяла себе в милость, но в наказание, но Он, яко Отец милостивый, терпел моему безумию и творил волю Свою во мне. Буде имя Господня благословенно отныне и до века! Пресвятая Владычица Богородица, не остави в страшный час смертный! Одной надеждою ныне живу, что возвращусь в прежнее свое состояние'.

Анастасья вздохнула и с надеждой уставилась на «жениха». Чика изобразил вселенскую скорбь. Его так и тянула выдать, как говорил легионный комиссар: «платья, шелка и бриллианты? Да вы не ох?!.» Отчего-то письмо «несчастной» навеяло воспоминание, как он прыгал по льдинам Волги, как распирал кураж от кружащей за спиной старухи с косой…

Он сглотнул и сжал кулаки. И спросил, сердцем замирая:

— Анастасья Леонидовна! Не угодно ли вам мне составит компанию на рождественском балу у Императора?

* * *

— Батальоны! К церемониальному маршу…! Шагом арш! — командовал генерал-майор Зарубин Рождественским парадом.

Войска — Чикин легион, сводный батальон из прибывших на награждение героев битвы при Каспле и конные егеря Петрова — прошествовали мимо Дворца и остановились у иордани. Началось освящение знамен, в том числе, выделявшегося среди прочих своим необычным крестом на белом фоне штандарта знаменитого 2-го батальона 1-го егерского полка, которым командовал георгиевский кавалер Арсений Пименов. По завершению святой процедуры егерям поднесли по кружке горячего сбитня. и они прямо от стен дворца двинулись в направлении Кронштадта. Завтра им предстояла непростая операция. Конногвардейцы остались патрулировать улицы, муромцы как стояли в оцеплении, так и стояли, а будущие кавалеры солдатского Егория потянулись в зал, где должна была состояться церемония.

С ней все пошло не так, как я задумал. Не успел я вызвать первого, как меня остановил Перфильев.

— Общим решением офицерского корпуса армии, сражавшейся с ляхами, повелено мне, Государь, наградить тебя первым солдатским крестом! Дабы и значение особливое сему орденскому знаку придать, и отметить твою храбрость во время битвы! Не токмо план ты придумал победоносный, но и с небес храбро руководил войсками. Заслужил! Солдатский Егорий — награда знатная. Ее и любому офицеру носить в почет выйдет, и генералу, и даже тебе, царь-батюшка! Прими и носи с честью!

Весь зал заорал, заулюкал, застучал ногами. Кто-то принялся аплодировать.

Я махнул рукой, соглашаясь. Чувствуя ком в горле, наклонил голову. Афанасий Петрович ловко накинул ленту. Поправил простенький крест.

— Служу царю и Отечеству! — гаркнул я, почувствовал некоторую нелепость своего ответа, но поправляться не стал.

* * *

Полонез — это вам не брейк-данс, учиться недолго. Запомни главные фигуры, спину держи ровно, подбородок повыше, на лице сохраняй важное выражение, ступай степенно и слушай подсказки Агаты — в грязь лицом не ударишь. Вышло вроде достойно, но весьма утомительно: расхаживать по залу 30 минут — так себе удовольствие.

Завершив свой выход и сорвав аплодисменты, уселся за столик — единственный в зале, поставленный для меня, Августы и Агаты. Все остальные вынуждены были стоять, но нисколько об этом не жалели. Гости были в маскарадных костюмах. Я изображал персидского вельможу, Агата — шамаханскую царицу, а Августа — греческую не то музу, не то нимфу, и костюмчик себе выбрала на грани приличия. Сестра английского посланника Гертруда Гаррис не сводила с нее удивленного взгляда, и будь ее воля, наверное устроила бы царевне выволочку.

Гости мужского пола шпорами не звенели. Категорически было запрещено появляться на балу в сапогах. Тем, кто пытался, все быстренько объясняли крепкие парни в ливреях и выставляли их в те залы, где были накрыты закуски в буфетах и установлены рождественские ряды. Этакий спецназ из лакеев — есть, как оказалось, и такой. Что еще входит в их обязанности? Надо бы у Шешковского узнать.

При Екатерине рождественский бал был иным. На него допускались лишь персоны первых четырех табельных рангов. У меня же все было попроще. И подобных чиновников и генералов по пальцам пересчитать, и демократизм — наше все. В Зимнем дворце толпилось множество народу, раньше и не мечтавшего сюда попасть. И награжденные, и купцы важные, много кто заявился. Но хочешь танцевать, изволь быть в башмаках. Вон Чика лихо отплясывает с какой-то девицей кадриль. Когда успел сапоги поменять?

Закончив танец Зарубин провел свою даму к высокой мадам, которая не преминула в него вцепиться. Чика оглянулся с видом обреченного. Чтобы его выручить, поманил рукой. Почему-то он не обрадовался. Шел ко мне с таким выражением на лице, будто я его позвал, чтобы отчитать.

— Чего хмурый такой? Не слышал разве приказ Августы, чтоб на балу все веселились и грустных рож не корчили?

— Башмаки жмут. Это ж не обувь, а пытка какая-то, — честно признался победитель шведов.

— С размером не угадал?

— Если бы… Дарья Лукинишна присоветовали выбрать размер поменьше, чтоб большую ногу всем не показывать. Принято так при дворе, сказали.

— Вот чудак ты человек! Глупости всякие слушаешь. Без ног останешься, а тебе скоро в бой.

— Лучше уж в бой, чем на эту Голгофу! — кивнул Зарубин на зеркала, в которых отражались сходящиеся в английском танце пары и блестящий паркет. Зеркала были так искусно расставлены, что зал казался больше и светлее.

— Антошка! — окликнул я своего камердинера. — Отведи господина генерала в мои комнаты и подбери его башмаки поудобнее.

— Ты мой спаситель, Государь!

Мой слуга утащил Чику переодеваться, а я развернулся лицом к залу. Там гости устроили большой круг, связав длинную ленту, и началась игра «рукобивка». Девушки громко взвизгивали, получив по ладошкам, кавалеры мужественно терпели и улыбались.

Смотрел я на это веселие, на этих манерных людей, знатоков танцевальной науки и тихо закипал. Система «свой-чужой» начала ощутимо давать сбой. На хрена мне этот бал? Большевики, когда власть захватили, маскарадов не устраивали. Правда, и Ленин себя царем не назначил. Он с товарищами все с чистого листа начал, а у меня так не вышло. Шапку Мономаха на голову водрузил — изволь соответствовать. Но и держать себя в рамках мне никто запретить не может. Придворная жизнь? Вот и не угадали! Хватит мне одной фаворитки, и так большая уступка с моей стороны. Августе пора губу закатать, а то, видишь, размечталась: игры, переодевания, парадный обед в хрустальном шатре, фаршированный черте чем поросенок, вплоть до оливок с анчоусами… Хорошо хоть пора уже двигать на военный совет, который я специально назначил на сегодняшнюю ночь, чтобы был предлог отсюда сбежать.

* * *

Я уже давно знал о трагедии в Орше. О том, как ворвавшаяся в город шляхетская кавалерия набросилась на охранявших короля нашебуржцев и многих порубила, застав на улицах в патрулях. Потом был тяжелый бой, попытка Огинского вывезти Станислава, во время которой Понятовский был тяжело ранен.

Нашебуржцев было жалко, короля нисколечко. Если б он отдал богу душу, на на секунду бы не огорчился. Мне его смерть многое бы облегчила. Поэтому спроси прямо с порога:

— Новости есть из Варшавы?

Все собравшиеся отрицательно покачали головой.

— Тогда приступим к нашим баранам.

Канцлер удивленно вздернул брови, но переспрашивать не стал. Сам догадался, чего я хочу.

Поскольку Подуров и Крылов находились при армии, докладывал Перфильев, которому помогал Почиталин.

— Как ты, царь-батюшка, повелел, решено было упростить систему устроения всей армии, приведя ее к единообразию и убрав путаницу, навроде легионов и бригад. Самая большое соединение — это армия. В нее входят корпуса, дале дивизии, полки, батальоны, роты, взводы и капральства. Поменяли мы и табель воинский. Теперь армией должен командовать полный генерал или генерал-аншеф. Корпусом — генерал-поручик. Дивизией — генерал-майор, полком — полковник, батальоном — майор, ротой — капитан, взводом — поручик. Для исполнения нужных обязанностей по полкам и батальонам оставлены подпоручики и прапорщики. Для знамен — подпрапорщики. Больше никаких секунд- и премьер- майоров и бригадиров. Само собой остались в штате комиссары. Они показали себя очень хорошо.

Я задумался насчет самый высших званий. Два генерал-фельдмаршала есть, но они, почитай, не при военных делах. Не пора ли звание маршала ввести? По крайней мере, полными генералами уже следует сделать Подурова и Овчинникова, а Крылова минимум генерал-поручиком.

— Чика обидится, — вдруг влез Почиталин.

— С чего б ему обижаться? — удивился я. — Развернем его легион в дивизию. Он как раз подходящего звания.

— Тогда Ожешко дуться станет.

— Не станет! Он у нас военный комендант Санкт-Петербурга, а не девочка-припевочка. Должность почетная и очень ответственная.

Перфильев вздохнул, пошуршал бумагами.

— Предстоит нам большая работа всех офицеров переаттестовывать.

— Зато потом будет проще, с теми же выплатами, к примеру. Да и не твоего ума это дело, Афанасий Петрович. Министерство обороны нам на что? Что, кстати, с военной коллегией и Адмиралтейством?

— Коллегия давно уже влилась в министерство, а флотские хосты крутят.

— Да им и командовать некем. Жду я больших трудностей с набором экипажей. Разбегуться матросики, кто пять лет прослужил. Чем их заманивать теперь на корабли? Это не солдаты, ать-два, их долго учить надо.

— Так, может, найдется желающие? — предположил Почиталин.– Не до конца же жизни.

— Это — да, — согласился я. — Будем тех, кто по призыву прибывает, писать в моряки.

На совете присутствовали помощники Подурова и Крылова, оба в звании полковника. Им было предоставлено слово, когда закончили с общими вопросами.

— Диспозицию и роспись по всему войску имеем такую. Самая большая часть у нас в центре под командованием Подурова общей численностью 75 тысяч человек. Ей присвоена цифра один.…

— Вот и назовем ее 1-я армия «Центр».

— Слушаюсь! Состоит эта армия из следующих корпусов. Долгоруковский с дислокацией в Полоцке (22 тысячи), Крылова — в Витебске (29 тысяч), и в Смоленске создан Резервный корпус, на который предлагаем поставить Куропаткина. Он командовал прорывом линии пруссополяков, его бывший Крестьянский полк станет основной корпуса. Сейчас там 24 тысячи, но Тимофей Иванович задумал довести его до тысяч 35 за счет навербованных. Много народу по призыву пошло после нашей победы, особливо из Белой Руси. Вот и будет Куропаткин призывников готовить. Ну и поддержит в случае надобности оба передовых корпуса.

Докладчик держался уверенно и все показал на большой карте.

— Толково! Мне нравится. Можно национальные полки собрать.

— Так и хотели: Западнославянский, польский и другие.

— До ста тысяч нужно «Центр» довести. Ему главная роль отводится в кампании 1775 года.

Я был почти на 100% уверен, что весной-летом мне придется не только добивать Польшу, но и воевать с Фридрихом. Просто потому, что кормить стопятидесятитысячную армию банально нечем — страна разорена гражданской войной. Значит, надо идти вперед и захватывать хлебные магазины противника. А Старый Фриц на месте не усидит. Рванет мне навстречу. И хорошо, если только в Польше. Но может и Прибалтику для удара выбрать.

— Слушаюсь! Все передам, — уверил меня помощник Подурова.

Я встал и прошелся вокруг стола, не отводя глаз от карты.

— Я вот что не пойму. У Румянцева в бывшей 1-й армии было только пехотных 38 полков. Куда подевались все солдаты?

Тут же взял слово помощник Крылова:

— Всего по выходу из Силистрии армия насчитывала 70 000 человек. В пехоте убыль штатного состава составляла 40–60%, в кавалерии — 30–40%, лошадей — 40–50%. Нами восполнение этой убыли проводилось за счет расформирования полков из новобранцев, проходивших обучение в подмосковный лагерях, за исключение Оренбуржской дивизии. Численность пехотных полков доведена до 80%, в кавалерии до 90%. Ветераны научат новобранцев трудной солдатской науке, а вчерашние мужички, добровольно влившиеся в ряды армии, объяснят «южанам», что да как нынче в России.

Я одобрительно кивнул.

Докладчик поклонился и продолжил:

— Следует не забывать и о том, что полк мог быть представлен одним-двумя батальонами, остальные на квартирах. В реальных боевых действиях участвовало еще меньше — много нестроевых, извозчики, понтонеры, полковые лекари и прочие. В корпусе погибшего генерала Вейсмана было всего пять тысяч человек.

— Службу полковых лекарей нужно всячески развивать. Максимов справляется? Я не допущу более таких потерь из-за заразы, как случилось в Силистрии у Румянцева.

Обратился снова к помощнику Подурова:

— Что у нас с Овчинниковым? С другими соединениями?

— У Андрея Афанасьевича сорок тысяч войска. Дислоцировалось в Киеве, но нынче движется в сторону Волыни.

— Как бы он Львов не захватил ненароком, — хохотнул я, но полковник моей шутки не понял.

— Весь маршрут движения 2-й армии тщательно продуман. Границу с Австрией приказано не нарушать.

— Ага! То есть, вторая — это Овчинников. Назовем ее «Юго-запад». А третья есть?

— Никак нет. Остальное — отдельные корпуса и деташементы. У Румянцева корпус половинного состава, десять тысяч. У генерал-поручика Суворова, когда он переправиться в Крым и объединиться с войсками генерал-аншефа, образуется полнокровный корпус, чуть меньше 20 тысяч солдат. Имеем также на северо-западе отряд, дотягивающий до корпуса, если считать муромцев, легион Зарубина, заводские полки Ожешко, конных егерей Петрова и прибывшую кавалерию из бывших 1-й и 2-й армий. Еще преображенцы просились на свои старые квартиры, но мы пока не решились без вашего приказа.

— Нет! — удивил я собравшихся. — На базе этого корпуса будем разворачивать полноценную армию. Оружия здесь много. Пусть пополнение из внутренних губерний направляют сюда, а не в Смоленск. Назовем эту армию 3-й, «Север».

— На Швецию ее нацелим? — предположил полковник и не угадал.

— Другая задача у нее будет. А Швеция…– я пренебрежительно махнул рукой. — С ней и Зарубин справится. Полукорпусом.

— Так он же на Кронштадт пошел!

— Там и поднатореет, — загадочно ответил я.

Глава 6

Полушубок, овчинная безрукавка, варежки, папаха, валенки — такая одежда русскими военными уставами не предусмотрена. Да мало ли какие еще нововведения придумает царь, уставы ему не указ! Говорят, они написаны кровью — кровью тех, кто сложил головы, чтобы подсказать будущим поколениям: вот так и так, оно лучше будет. Но Государь не хотел, чтобы кровью. Он солдатские жизни ценил, а потому еще осенью приказал готовить новую зимнюю форму. Словно заранее знал, что пригодятся. Что придется егерям по льду идти отбивать Кронштадт.

Еще приказал накидки белые егерям пошить. Вот тут-то и выяснилось, что Чика тоже умеет думать не по писаным правилам-распорядкам и даже самого императора поправить.

— На темно-сером льду, царь-батюшка, лучше сгодится нам небеленая холстина. Я на месте был, все осмотрел: ветер снег сдувает, голый лед. Крепкий уже. Полыньей нет.

Петр Федорович с ним согласился, но и белые накидки поручил готовить: кто знает, где доведется по зимнему времени егерям ползать. Эти, как их обозвал царь, халаты очень пригодились, когда выставляли цепь секретных караулов вдоль берега — снега там намело прилично.

Между Ораниенбаумом, ближайшего к острову Колин населенным пунктом, и Кронштадтом по прямой семи верст не будет. Как встал лед, морячки и жители города стали шастать на материк, чтобы выменять продуктов. Требовалось не допустить сообщений о том, что прибыл легион. Всех, кто пытался вступить на лед, тут же хватали и волокли в кутузку для дальнейшего разбирательства.

Полки разместились в многочисленных дворцовых помещениях — в Меншиковском дворце, в Китайском, где за порядком следили люди князя Щербакова, уже готовившего открытие Геройского дома, и в Петерштадте. Отдыхали после длинного дневного перехода, отмахов без малого сорок верст. Так притомились, что равнодушно среагировали на окружающую их интерьерную роскошь. Поудивлялись, поохали, да и провалились в сон.

Ближе к вечеру полевые кухни накормили отдохнувших егерей. Каптенармусы раздали теплую одежду и накидки. Под дружный хохот и подначки переоделись, став похожими не то на ямщиков, не то на чудо-юдо лесное. С последними лучами солнца ровными цепями вступили на лед — без конницы и артиллерии, лишь одна легкая пехота с лестницами и мостками для преодоления полыней на руках.

Очень скоро все погрузилось во тьму. Огней не зажигали. Интервалы держали между ротами и полудивизионами с помощью прихваченных с собой канатов. Ориентировались на редкие огни — только в самом Кронштадте, но не на зимующих во льдах кораблях. На них, лишенных мачт, продолжали нести службу половинные экипажи. И военным, и торговым судам категорически запрещалось разводить огонь на борту из-за соображений пожарной безопасности, и опасения были не напрасными — 23 июля 1764 года пожар уничтожил большую часть Кронштадта. Даже готовить еду морякам приходилось на острове, в специальном длинном деревянном бараке, разделенным на отсеки. Это здание общей кухни располагалось между неухоженным Итальянским прудом и Купеческой гаванью, и его мерцающие светом окна служили наступавшим егерям неплохим ориентиром.

Деревянный, грубо устроенный город и нашпигованная пушками крепость продолжали жить своей жизнью, будто ничего и не случилось в России, лишь закрылись ото всех, как устрица, захлопнув створки. В Морском корпусе готовились к отбою. Допоздна работали верфи, мастерские, кузницы и заводы — недавно открытый канатный англичанина Кука, дяди знаменитого мореплавателя, кирпичный, сухарный. Приезжие нанятые англичане суетились возле разобранной «махины» — паровой машины, которая предназначалась для откачки воды из дока. В общих банях, стоявших на сваях у берега, вместе мылись мужчины и женщины. У кого завалялась лишняя денежка, мог купить себе шайку горячей воды. Никто и не догадался о приближении серых призраков, подобных ожившим лесным чудовищам из страшных чухонских преданий.

Первым пал Кроншлот, вынесенный в залив форт. Его по зимнему времени немногочисленный гарнизон — поручик и двадцать два артиллериста — так ничего и не поняли. Внезапно в орудийные бойницы полезли один за другим солдаты в незнакомой форме и быстро всех скрутили. Дольше все сопротивлявшийся поручик получил по голове прикладом и в беспамятстве был связан. Точно также, без единого выстрела, была взята батарея Св. Иоанна.

Зарубина не интересовал ни город, ни торговые склады, ни таможня, ни даже зимующие суда — только цитадель. Егеря ближе к стенам плотины с ее батареями попадали на лед и поползли. Подобрались к самым бревенчатым засыпным брустверам и, приставив лестницы, принялись карабкаться наверх.

На вооружении крепости состояло 358 пушек, 11 гаубиц и 19 мортир, из них 257 орудий защищали фарватер. В составе гарнизона числились 71 офицер и 2664 нижних чинов. Серьезная сила, если бы ожидалась атака со стороны материка. Но по старому русскому «авось пронесет!» ночной штурм просто прошляпили. Когда первые егеря оказались на стенах, цитадель ожила, заговорили пушки — столь редкие, что позднее генерал-майор Зарубин на докладе императору назовет их огонь «поздравительной пальбой». К рассвету сопротивление было подавлено — с минимальными жертвами с обеих сторон. Комендант крепости сдал свою шпагу, гарнизон построили и привели к присяге. Несогласные, включая офицеров, отправились пролеживать бока в гарнизонный гауптвахт. Дольше всех упорствовали юные кадеты со своими воспитателями, забарикадировавшиеся в Итальянском дворце. Их пришлось уговаривать до позднего вечера.

Одиннадцатилетний Дима Сенявин плакал навзрыд, когда раскрылись двери Морского корпуса и в здание вошел странный горбоносый генерал с орденом на груди и в сопровождении своих офицеров — все в полушубках нараспашку и с безумной искоркой в глазах, как у людей, сыгравших в орлянку со смертью.

Зарубин потрепал мальчишку по вихрастой голове и сунул ему в руку несвежий платок.

— Сопли, шкет, подбери! Ты же будущий адмирал. Некогда мне тут с вами возиться. Меня Стокгольм заждался.

Дима глаза промокнул и недоверчиво посмотрел на старшего офицера. Швеция, зимой? Шуткует? Заглянул в усталые, злые глаза генерала, рассмотрел упрямые складки у губ и вдруг ясно осознал: этот сможет и зимой!

* * *

Василий Михайлович Долгоруков-Крымский стоял на вершине Карантинного мыса в Керчи, кутаясь в свой широкий офицерский плащ. Несмотря на еще теплый, но уже ощутимо осенний ветер, дувший с моря, было промозгло. В центральной России уже прошли первые снегопады, а в Крыму пока льет и льет дождь. Виды здесь открывались дикие, почти первозданные, далекие от привычного великолепия столичных или даже малороссийских резиденций. С одной стороны — безбрежная свинцово-серая гладь Черного моря, сливающаяся на горизонте с таким же свинцовым небом. С другой — узкий пролив, ведущий в Азовское море, на том берегу которого смутно виднелись таманские берега и дикие, иссушенные степные просторы.

Он прибыл сюда всего три дня назад, получив приказ временно принять главное начальство над всеми сухопутными и морскими силами в Крыму и на Кубани. Приказ этот исходил из Москвы. От той Москвы. От того Правительства. Осознание этого до сих пор казалось абсурдом. Румянцев, светлейший князь, победитель турок, его бывший соратник на долгой войне — присягнул. Он, Долгоруков-Крымский, князь старинного рода, тоже присягнул. После ошеломляющей вести о гибели императрицы, после первых, сбивчивых и противоречивых донесений из Петербурга, после того, как стало ясно, что Румянцев не только не разбит, но и заключил мир, и признал… признал Петра Федоровича.

Василий Михайлович вздохнул. Здесь, на краю земли, казалось, жизнь текла своим чередом. Солдаты гарнизона, морские офицеры на берегу, местные жители, смутно понимающие, что происходит где-то там, в сердце России. Они ждали приказов, ждали ясности. А ясность была только в одном: прежней России, с ее Екатериной, с ее Сенатом, с ее Паниными и Чернышевыми — больше нет. Есть другая. С другим царем-самозванцем, с другими правилами и манифестами, с другими, порой совершенно невероятными, людьми у власти.

Его раздумья прервал адъютант, молодой офицер с испуганным лицом.

— Ваше сиятельство… простите… там… фрегат прибыл. Подходит к рейду.

Долгоруков повернулся к морю. Вдалеке, медленно рассекая волны, действительно шло парусное судно. Фрегат. Разглядеть подзорную трубу было еще трудно, но силуэт был знакомым. Русский фрегат.

— Русский? Не турецкий? — все же решил уточнить.

— Никак нет, сиятельство! Наш. Флаг Святого Андрея.

Вскоре стало видно и имя на борту — «Святой Николай». И флаг… да, Андреевский.

На палубе столпились люди. Фрегат подошел ближе, спустил якорь. От борта отвалил командирский катер.

— Капитан фрегата просит дозволения на высадку, ваше сиятельство. И… с ним вице-адмирал. Сенявин. Его вымпел.

Долгоруков нахмурился. Сенявин? Алексей Наумович? Старый морской волк, один из немногих, кто остался на Черном море после того, как бОльшая часть всего российского флота была переброшена с Балтики в Средиземное море во время последней войны. Фрегат не «черноморец», а как раз из тех эскадр, которые под командой вице-адмирала Елманова. А Сенявин… он, кажется, собрался зимовать со своей Донской и Азовской флотилией где-то… под Очаковом? В Балаклаве? Или на Босфоре с одним из своих кораблей?

— Дозволяю. И велите проводить контр-адмирала сюда, на мыс. Я его здесь приму. И поставьте временную ставку. Стол, стулья… И чаю бы. С коньяком. Хоть и не по уставу, но замерз я.

Адъютант кивнул, побежал отдавать распоряжения. Вскоре на мысу, у невысокой сторожевой башни, появился походный стол, накрытый поспешно брошенной скатертью, два складных стула и дымящийся самовар. Долгоруков подошел к столу, налил себе чаю, плеснул коньяка из бутылки. Приезд Сенявина был неожиданным. Что могло его привести сюда, да еще и на не своем фрегате, в такое время? И что за груз на борту? Лица моряков на палубе корабля казались чересчур скорбными.

Вскоре по склону мыса поднялись люди с катера. Впереди, тяжело ступая, шел контр-адмирал Сенявин. Мундир его был в складках, словно он долго ночевал в нем в тесной каюте. Лицо осунувшееся, глаза покрасневшие, на лбу — испарина, несмотря на прохладу. За ним следовал командир фрегата и несколько офицеров. А чуть поодаль… четверо матросов в строгой одежде, несущих нечто длинное, обернутое темной тканью. У Долгорукова оборвалось сердце. Гроб.

Сенявин подошел, с трудом склонил голову в приветствии.

— Ваше сиятельство… князь… какая неожиданная встреча.

— Примите соболезнования, Алексей Наумович, — Долгоруков кивнул на гроб. — Кто… кто это?

Голос Сенявина дрогнул.

— Елманов. Вице-адмирал Елманов. Михаил Иванович.

Долгоруков снял шляпу, перекрестился. Елманов… Один из старых, заслуженных адмиралов. Что с ним случилось?

— Как… как это произошло? Он был болен?

— Сердце, князь, — Сенявин тяжело вздохнул, провел рукой по лицу. — Не выдержало. Он… он очень переживал. Вести из имения… страшные. Крестьяне… разграбили всё. Сожгли дом… Зверства… Михаил Иванович принял это слишком близко к сердцу. Говорил… говорил, что жизнь кончена… И вот…

Он махнул рукой в сторону гроба.

— Скончался две недели назад. Завещал… завещал похоронить себя в фамильном склепе.

Сенявин взглянул на гроб, потом на Долгорукова, потом на степные просторы, лежащие перед ними. В его глазах читалась полная растерянность.

— Я… я забальзамировал тело. Как смог. И повез. На фрегате. Куда же еще? На дорогах… неспокойно, говорят. Грабежи… мятежные казаки… Я думал, морем… через пролив… а там…

Он осекся, снова посмотрел на Долгорукова. Ждал сочувствия, понимания трудности своего положения. Как провезти гроб через всю страну, охваченную бунтом?

Василий Михайлович поставил чашку чая на стол. Подошел к краю мыса, вгляделся в степь. Потом обернулся.

— Дороги, Семён Иванович, сейчас вполне безопасные. По крайней мере, те, что контролирует новое Правительство. А насчет мятежных казаков… Вы ошибаетесь. Они не мятежные. Они правительственные.

Сенявин вздрогнул. Видимо, слухи о новом порядке, о Петре Федоровиче, до него в полной мере еще не дошли. Или он отказывался в них верить.

Долгоруков решил не тянуть. Лучше сказать сразу.

— Алексей Наумович. Я… и генерал-фельдмаршал Румянцев… мы присягнули.

— Самозванцу⁉

Гроб, стоявший неподалеку, казалось, покачнулся. Сенявин побледнел. Его офицеры замерли, уставившись на князя с широко раскрытыми глазами.

— Присягнули? Кому… кому вы присягнули, князь?

— Петру Федоровичу. Императору Всероссийскому. Он в Москве. Точнее уже в Петербурге. Принял присягу Румянцева и моей армии на Оке. Мир заключен. Вся 1-я армия и большая часть 2-й перешли под его командование. И я здесь, в Крыму, принял начальство по его указу. Получил чин генерал-фельдмаршала и приставку Крымский к фамилии.

Сенявин опустился на стул, словно подкошенный. Он обхватил голову руками.

— Господи… Что… что происходит…

Долгоруков собственноручно налил контр-адмиралу чаю, не экономя, как и себе, налил туда коньяку.

— Происходит то, Алексей Наумович, что прежней Императрицы нет. Она погибла. А Россия без Государя не может быть. Присяга принесена. Порядок восстанавливается. Насколько быстро — зависит от нас. Вам я тоже советую присягнуть. Пишите в новое Адмиралтейство. В Москве. Пишите напрямую Петру III. Он быстро отвечает, курьерская служба уже восстановлена.

— Адмиралтейство… А как же Кронштадт? Там же дом у многих офицеров… — прошептал Сенявин, словно не веря. — А… а как же эскадры? Они в Аузе. На ремонте. Зима… шторма… Как я… что мне делать? Какие приказы ждать?

Он совершенно не походил на себя — на адмирала, вставшего полгода назад на пути втрое превосходящего турецкого флота и не пропустившего его в Азовское море.

— Пишите, Алексей Наумович. Новое правительство начало работу. Поступают средства на выплату окладов в армии, продовольствие. Значит, и флот не оставят. Придется перегнать линейные корабли и фрегаты после ремонта и килевания сюда. В Керчь.

Сенявин поднял голову. Его глаза все еще были полны растерянности, но в них мелькнула искра профессиональной оценки.

— В Керчь? Но Ахтияр и Балаклава… Там бухты лучше. Глубокие, защищенные. Для линейных кораблей… Но вряд ли их пропустят турки…

— Возможно. Как решат в столице. Так что готовьтесь. Пишите в Адмиралтейство. И… подумайте о присяге.

Сенявин встал. Поправил мундир. Его офицеры все еще молчали, потрясенные.

— Я… я поговорю с офицерами Архипелагской экспедиции, князь. Отправлюсь тотчас, если позволит погода. И… и дам вам ответ. Но… перевезти тело… как же мне быть?

— Поговорите с комендантом крепости. Я отдам все распоряжения.

Долгоруков видел, что Сенявин еще не принял до конца новую реальность. Шок от известия о смерти Императрицы, груз скорби по товарищу, неопределенность собственного положения — все это смешалось в нем. Но приказ о перегоне эскадр в Черное море скоро поступит. Долгоруков в этом не сомневался.

* * *

Ботнический залив, как и Финский, зимой замерзал, но по-иному. Мелководье, лед тонок, налетевший шторм со стороны открытого моря мог его взломать. В декабре так случалось не раз. Расколотые льдины наползали друг на друга, смерзались, образовавшиеся трещины засыпало снегом. В итоге, образовалась целая мини-горная система, укрытая метровым слоем снега и совсем не похожая на ровную ледяную плоскость перед Кронштадтом. Протащить через нее полки, чтобы добраться хотя бы до Аландских островов, казалось невозможным.

Но император думал иначе. Почему-то он был уверен, что такой подвиг по плечу Зарубинским чудо-богатырям, подкрепленным полками из навербованных карелов, архангелогородцев и вятских мужиков. Переформирование легиона в усиленную дивизию или полукорпус проводилось вопреки всем правилам — по сути прямо на марше, пока зарубинцы двигались по территории Финляндии в направлении Або. Шведского сопротивления не было. Часть армии уже извели под Выборгом, часть просто разбежалась и уже вернулась в родные городки и поселки. Никто и помыслить не мог, что можно решиться на военные действия зимой.

Арсений Пименов, получивший после переаттестации майорские звезды на воротник, на долгом переходе не изломался. Эка невидаль сугробы! В уральских предгорьях с детства к ним попривык. Другое его мучило — распорядительные хлопоты. Не успел он худо-бедно батальон восстановить, как свалил на него Зарубин новую напасть. «Помогай, — говорит, — пополнениям в дивизию вливаться». А у тех хорошо если месяц-другой учебных лагерей за плечами. И командиры все какие-то косорукие, в егерской науке ничегошеньки не понимающие. На одном только духе и святой молитве выезжали.

Одна польза от северян была, этого не оспоришь. Привезли с собой нарты с собачьими упряжками. Обозу сразу вышло большое облегчение, а скорость движения возросла. Порох, свинец, продукты — все волочили на себе упрямые злые собачки. В полку ходили слухи, что лично царь-батюшка настоял на том, чтобы привлечь поморов к экспедиции.

Зарубинцы сделали небольшую остановку под Фридрихсгамом, передохнули и 22 января перешли границу со Швецией. Гельсингфорс обошли, чтобы не задерживаться. Або, к которому стремились, сдался без единого выстрела. Малочисленный шведский гарнизон и помыслить не мог сопротивляться 12-титысячному русскому отряду с многочисленными пушками на санях. Колеса к пушкам везли отдельно. На них сделали специальные зарубки, чтобы орудия не откатывались далеко по льду. Ну и колёсные пушки, по 4 ствола на ободе — оренбургскую инвенцию — не забыли. Выстрелил картечью, повернул, тут же новый выстрел…

Чика отдал приказ немедленно готовиться к переходу. До острова Большой Аланд, где стояла крепость и зимовал шведский флот, напрямки по льду 90 верст. От него до материка еще 40. Точка выхода на материк была намечена в 70 верстах от Стокгольма.

На последнем совещании, на котором командиров усиленной дивизии, ознакомили с диспозицией, почерневший и высохший от хлопот Зарубин резко бросал слова и бил кулаком по карте, а не показывал маршруты выдвижения двух колонн, которые должны были выйти к Большому Аланду с двух сторон.

— Господа офицеры! — хрипел он простуженным голосом. — Двигаться только вперед! Остановка — смерть. Если нужно, бросайте обозы, пушки, лошадей, но только вперед.

— Три дня будем плестись. Как людей накормить горячим и дать немного в тепле поспать? На льду костры не разожжешь, — резонно спросил майор Пименов.

— Все учтено, — устало мотнул головой генерал-майор. — Нам поможет цепочка мелких островов. Квартирьеры уже провели разведку почти до самого Большого Аланда. Нужные места обозначены флажками. Дрова повезете на нартах. Полевые кухни на полозьях и на железных поддонах. Горячая пища будет. Щи да каша — пища наша.

Офицеры — почти все выходцы из крестьян и низовых казаков — посмеялись.

* * *

3-го февраля на берегу Ботнического залива Пименов построил свой батальон и прикрепленные к нему роты новобранцев. Сильный ветер трепал новое белое знамя с красным лапчатым крестом, ощутимо подморозило, изо ртов солдат клочьями валил пар.

— Егеря! Не посрамим памяти павших героев под Выборгом! Поклянемся на нашем святом штандарте, что не отступимся! Не сдадимся! Порвем супостата! С нами царь, Бог и воля!

— Бог и воля! — закричали сотни глоток в едином порыве.

Знамя наклонили. Каждый по очереди подходил, целовал полотнище и шел к батюшке за последним напутствием.

Тронулись.

Под ногами опасно потрескивал лед. Люди проваливались в снег по середину бедра. Лошади ломали ноги в скрытых трещинах. На коротких остановках солдаты жались друг другу, облепляли теплые бока походных кухонь, и от офицеров требовалось немалое усилие, чтобы снова поднять роты в дорогу. За отрядом оставалась вытоптанная тропа, разбитые бочки, мешковина из-под сухарей, полупроволившиеся в сугробах разломанные повозки, черные пятна от редких костров, но не человеческие тела — всех подбирали и несли с собой, никого не бросали.

На утро четвертого дня похода шатавшиеся от усталости полки вышли к десяткам скованных льдами шведских кораблей у Аландских островов. Экипажи были застигнуты погруженными в сон. Десятки орудий, сотни пленных достались победителям.

Пришел черед десятитысячного гарнизона Большого Аланда. Серьезные укрепления отсутствовали. Средневековый замок Кастельхольм недавно сгорел в большом пожаре, часть его стен разрушилась, а сами шведы были абсолютно не готовы к битве. Явление русских на острове было подобно грому молнии в ясный день. Пока шведы очухались, пока им подтащили из цейхгауза патроны и худо-бедно построили в шеренги, русские уже яростно атаковали.

Откуда только взялись у них силы? Разобрали на дрова несколько шведских судов, недолго погрелись у костров, пока артиллерию приводили в боевое положение — и вот уже плотные цепи егерей надвигаются на противника, засыпая его меткими выстрелами. С громким «ура!» двинулись колонны рекрутов, нацеливаясь на фланги. Заговорили пушки, засыпая шведские ряды шрапнелью и дальней картечью.

Враг не выдержал и пятнадцати минут короткого боя. В панике бросился убегать, а за ним устремилась кавалерия на подкованных зимними подковами конях. Дивизии достались более трех тысяч пленных, десятки орудий и все зимовавшие у островов корабли.

Никогда еще в своей недолгой военной карьере Сенька не испытывал такого куража, такого душевного подъема, такого упоения победой! Подбежал к Зарубину, стиснул руками его кисти:

— Никифорыч! — завопил он, сверкая воспаленными глазами, напрочь позабыв про уставы. — Дай волю суседей навестить да свинцовым подарением наградить!

Чика и сам был как на шарнирах, разве что не приплясывал. Виктория кружила голову, бешено гнала кровь по жилам.

— На Стокгольм хош первым? А давай!

(Это маршруты ледового похода князя Багратиона в 1809 году. Был еще один, севернее и более сложный, отряда Барклая де Толли. В нашей версии истории они уже вряд ли понадобятся)

Глава 7

Батальон Пименова снова двинулся по льду вслед за убегающими шведами. Никаких ориентиров не нужно, вешками служили трупы окоченевших солдат, которым не достало сил спасти свою шкуру. Русским хватило морально-волевых, чтобы совершить еще один суточный марш! Выбрались на материк у какой-то деревни, вконец обессилев. Заняли дома обывателей, набившись в тесные помещения, как сельди в бочку, и завалились спать. Лишь караулы расставил майор, проверял их каждые полчаса и менял через два. Ни на минуточку не прилег, будто он семижильный.

Появление русских «изо льдов» в поселке Грислехамн, в двухсуточном переходе от шведской столицы, вызвало в Стокгольме панику, граничившую с безумием. Ежесекундно ожидалась орда казаков или самоедов-людоедов на собачьих упряжках. Самые трусливые немедленно бросились прочь из города. Несчастный король Карл XIII, младший брат Густава, втравившего Швецию в беду, не знал, что ему делать.

— Я не хочу воевать с русскими на суше! Я моряк, а не пехотинец!

Этот изящный молодой человек никаким настоящим моряком никогда не был. Он являлся всего лишь тенью своего покойного брата, во всем полагался на своих советников — кукла, а не монарх.

— Нужно соглашаться со всеми русскими условиями для заключения скорейшего мира, — тяжело вздохнув, сообщили королю члены Тайного совета. — Потом нас порвут в клочья патриоты, но выхода нет. Только капитуляция!

Прибывшие в Грислехамн парламентеры застали момент выхода на сушу основной части дивизии Зарубина. Их вид поразил шведов до глубины души. Красно-белые обветренные или обмороженные лица, пропахшие дымом полушубки, какие-то дикие лохматые головные уборы. Им, обитателям утонченных гостиных Стокгольма, показалось, что они очутились не на армейском бивуаке, а в становище орды гуннов, прибывших стереть с лица земли великую скандинавскую нацию. Дрожащим от страха и волнения голосом государственный секретарь и глава делегации, выбранный за знание русского языка, Юхан Лильенкрантс еле выдавил из себя:

— Пощады! Мой король просит пощады!

Чика сидел перед ним на барабане, примостив саблю между ног. Отдыхал. Последний переход выдался особенно тяжелым, ибо в проливе изрядно подморозило. Часть лошадей погибла, хорошо хоть собачки не подвели.

— Вся ли Швеция готова смириться?

— Увы, генерал, пока не вся. Южная полностью склоняет голову перед вашей отчаянной храбростью. Но северные гарнизоны городов и 7-тысячный корпус генерала Гриппенберга… Мы ждали вас на границе с Финляндией… Они могут не подчиниться.

— Сколько войск в Стокгольме?

— Только батальон лейб-гвардии. Он полностью послушен королю.

— Значит, так… — задумался Чика. — Пименов! Твой батальон у нас самый отдохнувший. Топайте в столицу, донесешь до Карлы ихнего царскую волю. Полная капитуляция. Мы же дух переведем, дождемся от тебя весточки и двинем на север, чтоб оставшихся вояк пощелкать.

— Слушаюсь! — бодро откликнулся майор, а сам подумал:

«Одного братца уже укокошил. Можа очередь и до второго дошла?»

Батальон выдвинулся немедленно. Дорогу показывали люди Лильенкрантса. Юхан остался в лагере возле Грислехамна не то как заложник, не то как почетный гость.

— Почти прибыли, еще немного, и мы на месте, — сообщил швед, склоняясь с седла, шагавшему рядом майору.

Сенька его не понял, но догадался, что двухдневный марш подходит к концу. Впереди виднелись шпили и острова шведской столицы, удивительно похожей на Петербург, только не такой неряшливой.

— А ну подтянись! — заорал он на роты. — Плететесь как сонные мухи! Песенники — за-пе-вай!

— Эх, егеря, егеря… — затянули взбодрившись солдаты.

Их песню прервали частые звуки выстрелов. Одним из них на землю с лошади был сбит швед-проводник. Стреляли из-за длинной изгороди, подходящей к дороге острым углом. Не залпом, а беглым огнем.

— Аларм! — закричал майор. — Из походной колонны — в цепь!

Егеря начали перестроение, подхватывая раненых и убитых товарищей.

* * *

Кто знает, чему виной ошибки в критической обстановке? Последующие разборы действий нижестоящих командиров чаще всего оцениваются не по уставу, а по результату. Нет, бывает и наоборот. Ты победил, вопреки науке солдатской или приказам вышестоящих командиров, а тебя за это — по загривку! В общем, случается и так, и этак…

К батальону майора Пименова было придано несколько рот резервистов. Обычные пехотинцы, не егеря — из них, разбросанных по батальонам бывшего легиона, Зарубин планировал впоследствии собрать полноценные полки, когда под приглядом опытных майоров они всерьез понюхают пороху. Одной из весомых причин такой системы был слабый офицерский состав свежесобранных рот. «Понабрали по объявлениям господина Новикова», — так нелицеприятно оценил их уровень Арсений Петрович, когда познакомился с присланными к нему поручиками. Газеты министра просвещения регулярно взывали к военной молодежи, к бывшим выпускникам Сухопутного и Шляхетского кадетского корпусов, присоединиться к победоносной армии царя Петра III. Эти призывы нашли горячий отклик в среде военной молодежи, особенно, после победы при Каспле, вызвавшей патриотический подъем, и потери семейных имений, оставившей дворянских недорослей без средств к существованию. Вчерашние кадеты принялись активно записываться в армию, и им, как людям, знающим языки чужестранные и грамоту, давали чин поручика и взвод — те из них, кто успел прослужить после выпуска хотя бы год, получали роту. Недостатки, ошибочность этой системы проявили себя моментально: «поколению поручиков» довелось обильной кровью утверждать свое место в армии.

В частности, очень быстро выяснилось, что хваленый Сухопутный корпус, благодаря возвышенному просветителю Бецкому, взрастил поколение кадетов, обученных весьма посредственно и к дисциплине не приученных (1). Отмена порки сказалась самых тягостным образом на усмирении юности, а идея Бецкого, что «фухтелем не вобьешь добродетели», дала обратный результат. Вероятно, исполнители, то есть, иностранцы-воспитатели, подвели? Кто знает, быть может, розги в нежном возрасте вразумили бы командира роты мушкетеров, поручика Володю Арсеньева и он не отдал бы приказ броситься в штыки своим солдатам, в то время как майор Пименов требовал разорвать дистанцию с засевшим за изгородью неизвестным неприятелем? Или роковую роль сыграло отсутствие в батальоне комиссара — в армии их катастрофически не хватало.

Владимир достойно проявил себя во время тяжелейшего «ледового похода» и скоротечной битвы на Большом Аланде. И теперь он вознесся. Так бывает с новичками. Например, взяв несколько уроков верховой езды и совершив самостоятельный выезд, не самый умный ученик посчитает себя состоявшимся мастером. Со всеми вытекающими… Вот и юный поручик, не сообразив, что его успеху способствовал пригляд старшего сержанта из егерей, Васятки Щегаря, принял решение вопреки приказу командира. Товарищ детства майора Пименова только и успел заорать «Куда?», как ему пришлось догонять воодушевленных пехотинцев.

Мушкетеры, сомкнув ряды, бросились за изгородь. За ней они столкнулись с гражданскими в круглых шляпах — с членами бывшей партии реваншистов, решившими отдать жизнь, но не пропустить захватчиков в родную столицу. Эти горе-патриоты, отведав русского штыка, начали разбегаться. Рота Арсеньева их преследовала, все дальше и дальше отрываясь от батальона. Поручик уже чувствовал себя победителем, когда, добравшись до очередной ограды, взводы оказались под огнем профессионалов — на них наступали королевские лейб-гвардейцы, пренебрегшие приказом Карла XIII и вступившиеся за своих сограждан.

Виктория Арсеньева обернулась поражением. Он и все офицеры пали, сраженные залповым огнем. Щегарь принял командование на себя.

— Сигайте через изгородь! — Васятка, поднатужившись, перекинул раненого поручика через забор и бросился навстречу наступавшим шведам, во главе кучки таких же смельчаков, чтобы прикрыть ретираду роты.

Лейб-гвардейцы не зевали. Навалились со штыками наперевес на немногочисленных мушкетеров. Очень быстро всех перекололи.

Всех, кроме Щегаря. Старший сержант, перехватив свою короткую фузею наподобие дубины, ожесточенно крушил головы в «цилиндрах» с потешными султанами. В него втыкались штыки, но он словно не замечал острой стали. Крутился и крутился, весь залитый своей и вражеской кровью, сбивал с ног очередного сине-желтого, пока восемнадцатый — восемнадцатый! — удар не поверг его на землю.

Торжествовать победу у шведов не вышло. На них обрушился огонь егерей. Добежавшие до ограды люди Пименова буквально смели лейб-гвардейцев. Майор всаживал пулю за пулей, целя не в фигуру, а точно в голову. Пленных он брать не собирался. Сердце сдавила чья-то жесткая рука, дыханья не хватало. Ярость стучала в висках, но самообладания он не утратил.

Когда немногие уцелевшие сине-желтые бросились наутек, Сенька перепрыгнул через забор и кинулся к лежащему на земле Щегарю. Опустился на колени, обхватил друга руками. Из глаза выкатилась слеза: ему казалось, что сейчас оборвалась последняя ниточка, связывающая его с Косым Бродом, с родной уральской деревней.

— Ну как же так, Васятка⁈ Как же я без тебя⁈

— Живой я, живой! — вдруг прохрипел, едва разлепив глаза, очнувшийся старший сержант.

— Лекаря! Найдите мне лекаря! — заорал майор и прижал к груди окровавленное тело друга.

* * *

В главном зале для приемов в Королевском дворце в центре Стокгольма собрались все выдающиеся деятели Швеции — сам король, Тайный совет, министры и 349 членов риксдага. Все напряженно молчали, не позволяя себе даже кашлянуть, лишь переминались с ноги на ногу. Бледный как воск Карл XIII в аккуратном белом парике с косичкой, перехваченной бантом, нервно стискивал руки и не отрывал глаз от раскрытой настежь, резной с позолотой двери.

Сгустившуюся тишину разорвал гулкий звук печатных шагов. Хлоп! Хлоп! Хлоп! Если бы собравшиеся не слышали, что эти шаги принадлежат одному человеку, они бы решили, что приближается военный караул. Для чего? Чтобы всех арестовать? Разогнать?..

В зал вошел офицер с суровым неулыбчивым, как у всех русских, лицом. Его мундир, потрепанный, со следами сажи и крови, ярко контрастировал с нарядными кафтанами сановных скандинавов. Его звание осталось неизвестным. Лишь белый крест на черно-оранжевой ленте немного ниже подбородка указывал на его непростой статус. Знающие люди в зале поспешили уведомить соседей, что сей орден в Российской империи выдается за выдающийся подвиг и что нынче в моде стало среди военных носить его не на бедре, а на шее в подражание своему царю, награжденному простым солдатским крестом. Знали бы они, за что получил свой орден бравый егерь!

Майор Пименов сурово обвел глазами толпу перед собой. Вызванный его появлением легкий шум моментально стих. Все ждали. Чего? Никто не брался делать предположений, но большинство понимало, что сейчас случится что-то страшное. Предчувствия их не обманули.

— Я и члены моего правительства искренне сожалеем о случившимся недоразумении. Виновные будут наказаны… — начал оправдываться Карл, но русский не дал ему договорить.

— Кончилось ваше время, господа шведы! Отныне вам не придется думать о войне, лишь о мирном созидательном труде! Так повелел мой император! — громко объявил майор Пименов, слегка запинаясь и сверяясь с текстом документа, который получил от Зарубина перед своим походом на Стокгольм. Его слова переводил заранее вызванный знаток русского языка.

— Мы готовы немедленно заключить мир! Я готов подписать…

Арсений Петрович, ранее смотревший поверх голов, перевел взгляд на молодого короля, показавшегося ему похожим на бабу. Косичка, бантик, жеманные манеры…

— Отныне шведская монархия объявляется упраздненной! Так потребовал наш царь, Петр Федорович. Быть по сему!

Последние слова майор выкрикнул, будто выплюнул в охнувшую толпу.

— Но как же… — залепетал Карл, но русский нагло его перебил.

— 24 часа на то, чтобы покинуть Швецию. Иначе я тебя пристрелю.

Эти слова вызвали в зале бурю возмущений, но сам король почему-то поверил в них безоговорочно. Он выбежал из зала, устремился в свои покои собирать вещи. Он все для себя решил сразу и окончательно — сегодня же он исчезнет из Швеции и отправится… Куда? Сперва в Данию, потом, возможно, в Берлин…

Возбужденные депутаты риксдага продолжали кричать, в руках замелькали обнаженные парадные шпаги.

— Это неслыханно!

— Мы этого так не оставим!

— Не спешите, не спешите, быть может, возвращается «эра свободы»? (2)

— Молчать! — гаркнул майор, и все поняли его без переводчика. Дождавшись восстановления порядка, он продолжил зачитывать царский ультиматум. — Правительство и риксдаг распустить! Армию и флот распустить! Сословия отменить! Провести внесословные выборы в новый парламент! Это собрание обязано принять законы об упразднении шведского королевства! О присоединении к Российской империи! О создании Шведско-Финляндского генерал-губернаторства! О передаче всего военного имущества и, в первую очередь, флота в ведение нашего Адмиралтейства. О переводе в казну всех рудников…

С каждым пунктом русского ультиматума атмосфера в зале все больше и больше наэлектризовывалась. Лица шведов выражали всю гамму чувств — от отчаяния до ярости.

— К оружию! Это оккупация!

Майор спокойно достал из кармана свисток и дунул. Резкий звук изумил собравшихся, но еще больше они опешили, когда в ответ на свист из коридоров, ведущих в зал, раздался грохот барабанов. В двери повалили русские солдаты — не в парадной, а в потрепанной походной форме, зато с примкнутыми к фузеям и мушкетам штыками. Их обветренные грязные лица, злые и беспощадные, пугали. Пименовский батальон не забыл о недавней гибели товарищей и был полон решимости заколоть любого, осмелившегося сопротивляться.

— Членам правительства остаться, все остальные… Вон! — отчеканил Арсений Петрович.

Штыки надвинулись. Барабаны продолжали выбивать дробь. Депутаты дрогнули и побежали.

— Мы члены Тайного Совета! Нам разрешили остаться! — заголосили братья Шеффер, а Ульрик добавил. — Я канслипрезидент!

— Этих не трогать! — устало махнул рукой майор.

* * *

Сырой берлинский вечер неумолимо сгущал тени, проникая во все щели средневековой крепости на Шпандауэрштрассе. Воздух во внутреннем дворе, окруженном высокими, глухими стенами, был неподвижен, тяжел от запахов нечистот и чего-то еще, едкого и железистого. Скорее всего запаха страха, запекшейся крови и близкой смерти. Тем не менее, сегодня здесь было оживленно, даже празднично, на свой извращенный лад.

Наспех сколоченные деревянные трибуны, устланные темным сукном, громоздились вдоль одной из стен. На них уже рассаживалась публика — не просто толпа зевак с улицы, а отборные зрители: офицеры гвардейских полков, чиновники из министерств, члены Тайного совета, несколько иностранных дипломатов, получивших особые приглашения, и неизбежные берлинские остряки и сплетники, жаждущие нового зрелища. Солдаты в парадной форме, с ружьями на караул, оцепили двор, их лица были бесстрастны, как и полагается на подобном мероприятии. Посредине двора, под тусклым светом факелов, зловеще чернела свежевыкрашенная виселица. Под ней, окруженный палачами в красных одеяниях, стоял низкий эшафот. Все было готово для траурной пьесы — оставалось дождаться актеров. И они не заставили себя долго ждать.

Внезапно над шумом голосов пронесся низкий гул, нарастающий с каждой секундой. Толпа на трибунах затихла, вытягивая шеи. У массивных ворот тюрьмы показался эскорт — кирасиры в начищенных до блеска доспехах, «гусары смерти» с вышитым серебряной нитью черепом на высоких киверах, — а следом за ними легкая коляска, запряженная парой быстрых коней. Это прибыл король.

Фридрих II, одетый в простой, но в непривычно свежий, отглаженный мундир, проворно выпрыгнул из коляски. Несмотря на свои годы и привычную сутулость, в движениях его чувствовалась стремительность. На лице играла улыбка, глаза блестели — он явно был в приподнятом настроении или искусно изображал таковое. Все присутствующие поднялись, поклонились. Не останавливаясь и бросая шутливые реплики на ходу, король быстро поднялся по ступеням трибуны, постукивая по ним своей тростью и приветствуя собравшихся легким кивком головы.

— Ach, meine Herren! Небось, думали, что я пропущу такое представление? Ни за что! Обещали казнь особо важного шпиона, так я не устоял перед искушением посмотреть на этого зверя в клетке. Надеюсь, никому не пришло в голову, что я потерплю подлое убийство своего генерала, доблестного фон Гудериана?

На трибуне его встретили генералы и высшие сановники. Фридрих занял центральное место, жестом пригласил своего адъютанта и канцлера занять места рядом с ним. Палачи внизу засуетились, подталкивая приговоренного к центру эшафота.

Толпа на трибунах зашепталась, указывая на фигуру на ступенях. Это был Волков — бывший сенатор, тайный посланник Пугачева. Он стоял, выпрямившись, насколько позволяли связанные руки, его некогда пышные одежды были измяты и запачканы, на лице — недельная щетина, но взгляд… Взгляд его был прикован к Фридриху, умоляющий, отчаянный. Он пытался что-то сказать, но рот его был заткнут куском грубой ткани. Только нечленораздельные звуки вырывались из стиснутых губ, и глаза, огромные в бледном, осунувшемся лице, продолжали молить короля.

Фридрих, казалось, не замечал его. Он обращался к графу Финкенштейну, прусскому послу в Варшаве, который только что вернулся из Польши.

— Ну что, Карл, как наш Стасик? Все такой же меланхоличный любовник? Или варшавские красотки вдохнули в него немного прусского духа? Я слышал, русская Государыня ехала к нему… Полагаю, теперь ему не до визитов, после того как его подстрелили в Орше. Гниет заживо и готовится соединиться с любовью своей жизни в могильном склепе? Или выкарабкается? Интересно, как он отреагирует на новость.

Король кивнул в сторону Волкова.

— Ваше величество! — граф Финкенштейн начала путано и долго объяснять нюансы восточной политики. Фридрих быстро потерял к нему интерес.

Тем временем палач подошел к Волкову, накинул на его голову грубый холщовый колпак. Тело сенатора напряглось. Глашатай начал громко зачитывать приговор. В нем бывшего сенатора признавали виновным в шпионаже против прусской монархии.

Фридрих отвернулся от эшафота. Палач внизу ждал сигнала. Король отыскал взглядом генерала фон Шарнхоста, подозвал его к себе.

— Meine Herren! Объявите готовность по гвардии. Нам предстоит небольшой победоносный поход на Восток. Думаю, десять пехотных полков, три гусарских и семь гренадерских будет вполне достаточно. По артиллерии и кирасирам решите сами. Ах, да включите в корпус осадные орудия. Возможно, мы завернем сначала к Данцигу. Хватит уже терпеть этот нарыв, пора его вскрыть!

Король сделал вид, что поправляет манжету, затем небрежно махнул рукой палачу.

«Повесить его».

Шум во дворе усилился, но не от криков ужаса, а от оживленных разговоров на трибунах. Зрители обсуждали слухи, сплетни, делились впечатлениями. Лишь редкие, более чувствительные натуры, отворачивались, не желая смотреть на последние конвульсии висящего тела.

Им было невдомек, что за фразочками Старого Фрица скрывались игра на публику, неуверенность, ложь и серьезные опасения. Естественно, он еще не обезумел, чтобы бросаться на орды маркиза Пугачева столь малыми силами и без союзников. Всю армию привести в полную боеготовность и немедленно связать с венским двором, чтобы договориться о совместном выступлении — такой он наметил себе план.

(1) В 1766 г. по инициативе секретаря Екатерины II И. И. Бецкого был принят Устав Сухопутного корпуса, дабы «вкоренить добронравие и любовь к трудам; новым воспитанием новое бытие даровать и новый род подданных произвести». Отменялись телесные наказания, предписывалось избегать напряжения детского ума. Учили всему и ничему. Кадеты к девяти годам не знали арифметики, к двенадцати — геометрии. Дисциплина страдала. Те же новомодные идеи воспитания детей от Руссо и Монтеня были применены в Инженерном и Артиллерийском Шляхетском и Морском корпусах. От них стали избавляться в 1784 г.

(2) Эра свободы — период с 1718 по 1772 гг., когда после поражения в Северной войне в Швеции были введены парламентское правление и многие гражданские права.

Глава 8

Заходишь в Зимний дворец и сразу будто в другой мир попадаешь. Мир, где не пахнет ни землей, ни потом, ни даже ладаном. Пахнет… чем-то сладковатым. Духами? Пудрой? Паркетом, что трут без устали, чтоб блестел, как у кота… кхм… ладно. Чистотой какой-то стерильной, что аж жутко. Не по себе.

Я вот, хоть и царь теперь, хоть и ношу шапку Мономаха, а все одно — чувствую себя здесь чужаком. Гостем, что заявился без приглашения на чужой праздник. Все эти залы бесконечные, анфилады, что тянутся, кажется, до самого горизонта, теряясь в зеркалах, которые множат их до бесконечности. Стены расписные, потолки, уходящие в небо. Золото, золото, золото! Везде! Не просто так, полосками или узорами. Оно тут живет. Оно заполняет все пространство, кричит о себе, давит. На лепнине, на мебели, на картинах в рамах. Картины, кстати, одна другой краше. Сюжеты разные — нимфы какие-то голые, мужики бородатые с умными лицами, бабы пышнотелые с румяными щеками. И все это — на фоне золота.

Иду я по этим залам, а мои орлы за мной плетутся. Охрана из казаков все никак не привыкнет. Почиталин головой крутит. Вроде уже не один месяц как тут обживаются, а все-равно обстановка бьет по башке. Прислуга. Это отдельная песня. Сотни их, наверное. Целая армия. Чистые, напомаженные, в ливреях, что иному полковнику не снились. Стоят вдоль стен, не шелохнутся почти. Тени. Смотрят тебе в спину, и не поймешь, что у них на уме. Страх? Уважение? А главное — их много. Зачем столько? Что они тут делают весь день? Полируют золото? Сдувают пылинки с этих пышных жоп на картинах?

Мне этот дворец — как тюрьма золотая. Бездушная. Красивая, конечно, спору нет. Но… не живая. Не дышит, как Москва. Здесь все напоказ. Для послов, для гостей заморских, для тех, кто ценит эту мишуру. Царская резиденция? Да пусть сами в ней живут! Мне хватит Теремка в Москве. Или даже избы в Оренбурге. Там хоть понятно, для чего ты живешь, за кого воюешь.

Ладно, хватит дум. Сегодня — прием. Очередной. И снова посольский. В большом Тронном зале.

Добрались наконец. Зал, конечно, впечатляет. Гигантский. Трон на возвышении, под балдахином. Иностранцев, масонов, просто чиновников из МИДа — видимо-невидимо. Все в парадных мундирах, платьях, с орденами. Гудят, как пчелиный рой. Стоят группками, переговариваются. Как только я вошел, шум стих. Все взгляды на меня.

Иду медленно. С достоинством. Шапка Мономаха на голове тяжелая. Кафтан парадный красный, вышитый. Не люблю такую одежду, но надо. Это — образ. Это — власть. Даже бороду ради нее отращивал. Чтобы выделяться.

Поднимаюсь на эскедру. Сажусь на трон. Поерзал. Мягко. Языком по зубам пощелкал — ну что, готовы слушать нового царя?

Откашлялся:

— Господа послы, представители держав дружественных и… не очень. Приветствую вас в столице нашей обновленной России!

Некоторые заметно напряглись. Пусть привыкают.

— В прошлый раз, помнится, меня отвлекли смоленские дела. Пришлось ненадолго отлучиться из Москвы. Не закончили разговор тогда. Надеюсь, в этот раз никакие… варшавские дела нам не помешают?

Усмехнулся я. Шутка, понятная только тем, кто в курсе моих планов насчет Польши и того, как я помешал там одной особе. И намек ясный на то, что я вижу все их интриги. По залу пронесся легкий ропот. Несколько послов нервно переглянулись. Польский посланник, кажется, побледнел.

Махнул рукой, оркестр заиграл что-то бравурное. Лакеи начали разносить шампанское на подносах. Прием пошел своим чередом. В толпе блистала Августа со свитой, управляла слугами одним взмахом веера. Коротко переговорил с французским послом — тот все витиевато рассыпался в комплиментах, говорил о традиционной дружбе. С английским — осторожный, прощупывает почву, интересуется уральскими приисками. С австрийским — тот лебезит, боится, видно. С остальными по мелочи, общими словами. Все чего-то ждут. Каких-то заявлений. Каких-то перемен в политике.

Я не собирался им ничего важного говорить. Зачем раскрывать свои планы?

Пусть Безбородко отдувается. Ему за это жалованье идет. Весь мне мозг выел, что прошлый раз неладно вышло, надо повторить, успокоить европейские монархии. А как их успокоишь, когда Стокгольм взят, войска готовятся к прыжку на Варшаву? Тут как говорится, даже идиоту все будет ясно. Но умиротворять будем до последнего — об этом я дал отдельные инструкции Безбородко.

Пообщавшись с дипломатами, заметил Агату. Княжна была в черном открытом платье с такими глубоким декольте… Что я просто утонул взглядом в нем. Еще и мушку прилепила на грудь, почти рядом с еле закрытым оборками соском. Платье обтягивает, подчеркивает все изгибы. Возбуждающее до черта. Нет, а такое можно на официальном приеме⁇

— Сейчас же иди за мной! — тихо рыкнул я, кивая в сторону выхода.

Прошел по анфиладе в какой-то из пустых кабинетов, запер дверь. Уже собрался отчитать девушку… Но не смог.

Подхожу. Молча. Хватаю ее за руку, подтягиваю к себе. От нее пахнет сиренью. Свежестью. Не пудрой или духами, как от придворных дам.

Надоела эта мишура. Надоели эти разговоры пустые. Надоела эта вечная игра. Хочется… простоты. Животности.

Агата дрожит. Я обхватываю ее, прижимаю к себе. Чувствую ее тело сквозь тонкую ткань платья.

Руки сами скользят по ее спине, вниз. Попка упругая.

— Юбки…

Она послушно приподнимает подол. Кружево шуршит.

Быстро. Поднимаю пакет из нескольких юбок еще выше. Агата прикрывает глаза.

Здесь, в этом золотом склепе, среди всей этой мертвой красоты, я наконец чувствую себя живым. Настоящим. Разворачиваю девушку к себе спиной, наклоняю над столом.

Всего несколько минут. Быстро. Напряжение, что копилось весь день, всю неделю, что висело тяжестью власти, ответственности, риска… уходит. С потом, с криком, с забытьем.

Опускаю юбки, зажатые в кулаке. Агата распремляется, стоит, тяжело дыша. Потом начинает поправлять волосы. Красивая. С покорными глазами. Чертенята ушли, можно сказать, с криком сбежали.

— Ты наказана! Изволь одеваться соответственно обстоятельствам. У нас тут сегодня не древнегреческий пир Афродиты.

— Да, мой господин!– Агата приседает в книксене

Ведь издевается! Чую, что внутри смеется надо мной. Ну ладно, пора возвращаться обратно на прием. Все эмоции — прочь. Я снова царь. Снова камень и кремень.

Открываю дверь. Выхожу в анфиладу. Иду по ней, быстрым шагом. Надо возвращаться на прием. Дела.

И тут меня перехватывает Августа. Стоит у дверей Тронного зала. Бледная, как полотно. Глаза красные, в них слезы. Дрожит вся.

— Петя! О, Петя!

— Что случилось? — резко останавливаюсь. Такой ее не видел давно. Смертельно напугана.

— Курьер… Прискакал курьер из Берлина…

Сердце екнуло. Берлин?

— Что? Говори же!

— Фридрих… Он… Он казнил Волкова! Повесил как шпиона. И за своего генерала.

Слова бьют, как кулаком под дых. Волков? Мой посол? Казнил? Фридрих? Этот сукин сын⁈

Кровь приливает к голове. В глазах темнеет. Весь мир сужается до одной точки — наглости, жестокости, оскорбления. Мой посол! Мой представитель! Казнен⁈

Варшавские дела, говорите? А как насчет берлинских⁈ Этот старый лис, этот ублюдок в треуголке, осмелился⁈ Это же плевок! Плевок мне в лицо! России!

Я взрываюсь. Не могу сдержаться. Ярость, чистая, незамутненная, обжигает изнутри.

Вижу рядом с собой какой-то столик. На нем — вазы. Китайские. Голубое с белым. Наверное, бесценные.

Сношу столик ногой. Вазы летят на пол. Разбиваются с хрустальным звоном. Осколки разлетаются по паркету.

— Ах ты ж… прусская тварь! Казнить⁈ Моего человека⁈

Подбегаю к другой вазе, побольше. Эпохи Мин, наверное, хрен ее знает. Бью по ней, сталкивая с постамента. Грохот. Еще одна.

Лакеи, что стояли неподалеку, в ужасе шарахаются. Один, старый какой-то, седой, в ливрее, стоит у дверей и смотрит на это побоище, как на конец света. Глаза стеклянные. Закачался и медленно, как подкошенный, падает в обморок. Мешок с костями.

— Слабаки! — рычу сквозь зубы. — Дохлятина! Уберите его! Уволить! Нам тут слабаки не нужны!

Августа стоит в стороне, прижав руки к груди, почти плачет.

— Петя… что теперь делать? Прием… Там же прусский посланник! Он ничего не знает! Выгонять его? Скандал…

Скандал? Я замираю. Скандал…

Лицо мое, только что искаженное яростью, растягивается в жуткой улыбке.

— Скандал? Ах, Августа, дорогая моя… Это же отлично! Почиталина сюда! И охрану.

Прибегает секретарь, получает от меня срочное задание, бежит выполнять. Сзади выстраиваются казаки из конвоя.

По дороге наступаю на осколки вазы. Не замечаю. Ярость еще кипит, но она уже под контролем. Превратилась в холодную решимость.

Перед входом в Тронный зал слышу музыку — оркестр играет что-то итальянское.

Вхожу, быстро иду к возвышению. Машу рукой оркестру. Те перестают играть. Ищу взглядом графа фон дер Гольца. Высокий, сухой, как палка. Лицо бледное, нос острый. Весь какой-то накрахмаленный, в белом парике с косой, в голубом мундире с серебряным шитьем. Стоит прямо, смотрит на меня с едва скрываемым презрением. Ах ты ж, прусский таракан!

Стоит тишина. Тревожная, звенящая.

Народ толпится внизу. Лица — тревожные, недоуменные. Голос мой разносится по гигантскому залу, отражается от расписных потолков.

— Слушайте все! Князья, графы, послы держав иностранных! Слушайте и запоминайте! Только что пришла весть! Весть страшная! О злодейском убийстве!

Пауза. Напряжение нарастает.

— Мой посол! Посол Российской империи в Берлине! Господин Волков! Казнен!

По залу проносится приглушенный крик. Шепот. Глаза расширяются.

— Казнен! По приказу Фридриха, так называемого короля Прусского!

Снова общий вздох. Это уже скандал. Невероятный.

— Сим объявляю: Фридрих! Ты! Ты осмелился поднять руку на моего посла! На представителя моей державы! Ты! И династия твоя! Которая позволяет такое! Не должна существовать!

Чеканю каждое слово.

В зале шум. Переполох. Послы переговариваются на разных языках.

— Стража! — рычу я. — Схватить графа фон дер Гольца!

Двое охранников решительно направляются к группе немецких дипломатов.

Фон дер Гольц, кажется, наконец понимает. Лицо его искажается ужасом. Он что-то кричит по-немецки, отступает назад, пытается спрятаться за другими послами. Те шарахаются от него, как от прокаженного.

Охрана хватает его, валит на пол. Посол кричит, вырывается. Схватка. Дипломаты в ужасе. Женщины — дамы из свиты, жены послов — визжат. Зал превращается в хаос.

Я достаю из-за пояса кинжал. Подхожу к поваленному послу.

Женщины визжат еще сильнее. Несколько человек в зале, кажется, готовы упасть в обморок. Вот теперь на лицах настоящий, животный ужас.

Присаживаюсь на корточки рядом. Наваливаюсь сверху, прижимая к полу. Один охранник держит его за ноги, другой — за руки и плечи. Посол извивается, мычит.

Нахожу взглядом его накрахмаленную косу. Тонкий хвост из чужих волос, перевязанный черной лентой. Символ дворянства, символ этого старого, прогнившего мира.

Кинжал в руке. Оттягиваю косу. Резкий взмах.

Вжик!

Коса падает на паркет. Фон дер Гольц кричит.

— Заткнуть ему пасть! — приказываю.

Телохранитель ловко вытаскивает платок из-за пояса и, несмотря на сопротивление посла, запихивает его в рот.

Но это еще не все. Это только начало.

Поднимаю его голову, сдернув парик. А фон-то лысоват. Лицо бледное, глаза вытаращены от ужаса. Пот струится по лбу.

Ко мне протискивается Безбородко.

— Ваше величество! — умоляющим голосом говорит он

— Молчи! — затыкаю я его.

Почиталин подбегает. Бледный, но твердый. В руке — плошка с черной тушью и кисть.

Беру кисть. Окунаю в тушь.

— Держите крепче!

На гладком лбу посла, над бровями, пишу. Не торопясь. Крупными буквами. По-немецки.

KRIEG

ВОЙНА!

— Вот, Фридрих! — говорю я, обращаясь скорее к небу, чем к послу. — Вот мой ответ!

Отшвыриваю кисть. Встаю. Отираю руки.

— Выкинуть его! — приказываю охране. — Гнать пинками до самой границы! Пусть донесет своему королю мой привет! И пусть скажет, что война объявлена!

* * *

Я лежал в постели, уже успокоившийся, но сон не шел. Перевозбудился. Гонял в голове разные мысли, так или иначе сводящиеся к одной.

Старый Фриц окончательно слетел с катушек — я не мог не прийти к этому выводу, как только получил известие о случившемся в Берлине. Если ты, о Великий, хотел меня впечатлить вопиющей жестокостью, считай, у тебя получилось. А у меня?

Волков шпион… Так я и поверил! Если он и шпионил, так для самого Фридриха. Шешковский меня просветил об обстоятельствах и мотивах, побудивших сенатора присоединиться к моей компании и заявлять всем направо и налево, что я именно тот, у кого он был секретарем. В моем решении отправить Дмитрия Васильевича в Берлин скрывалась приличная порция сарказма.

Фридрих соврамши дважды. За генерала он обиделся, ага… Неслыханная для «галантного века» история — публичная казнь дипломата — это брошенная мне в лицо перчатка, а не ответка за гибель фон Гудериана. Никаких политесов и расшаркиваний. Все по-взрослому, с солдатской прямотой. «Я не признаю тебя монархом и объявляю тебе войну до победного конца. Умрешь ты или я. Без вариантов», — так следует все понимать. Я и понял. И соответствующе ответил.

Почему он так сделал?

Тут как раз варианты возможны. Его не может не пугать растущая сила моей армии. Решил расплющить паровоз, пока он чайник? Ну-ну, думаю ты опоздал, старый грубиян. Хотя… Не пора ли выпускать Суворова? Нужно его в Петербург вызвать и поручить ему корпус, который со временем превратиться в армию «Север». Справиться, поставлю на 1-ю армию, чтобы Подуров смог сконцентрироваться на делах министерских.

Да, Фридрих хочет не допустить развития событий по худшему для него сценарию, но главный его мотив я усматриваю в другом. В его реакции на мое решение относительно судьбы Швеции. Он не мог не догадаться, какую участь я уготовил монархиям Европы. И банально запаниковал. Дерьмо человек, но с головой дружит. Скоро и до других дойдет, и тогда ко мне побегут за разъяснениями первостепенные послы — австрийский, французский, английский. За ними потянуться остальные…

Почему я решился на присоединение Швеции?

Однозначно ответить трудно, я все еще колебался. Понимал, что таким наглым актом могу объединить против себя всю Европу. Что придется держать оккупационные гарнизоны в тот момент, когда мне могут понадобиться все силы. И все же…

И все же я хорошо помнил, чем закончился либерализм русских царей в отношении скандинавов. Сколько еще раз Швеция смогла подняться против России с оружием в руках. Какой черной неблагодарностью ответила Финляндия. Автономия, свободы, собственные правительство и деньги, множество экономических преференций. И что в итоге? Резня русских, учиненная в Выборге в 1918 году? Союз с Гитлером и нападение на СССР?

Финны проглотят создание генерал-губернаторства, не поперхнувшись. А шведы? Шведам я так дам прикурить, что мало не покажется. Наберу чухонцев и сделаю из них полицейские силы. Шведы всегда задирали нос и смотрели как на второй сорт и на финнов, и на эстонцев, и на латышей. Вот и придет их черед поквитаться. Горячие прибалтийские парни быстро научат бывшего соседа царя-батюшку любить!

«Нужно в приказе по всем армиям отметить подвиг унтер-офицера Василия Щегаря как пример отчаянной мужественности перед лицом численно превосходящего противника! Пусть зачитают перед строем,» — мелькнула у меня последняя мысль, перед тем как я погрузился в сон.

* * *

Долина среднего Рейна прекрасна в любое время года. И весной, когда все расцветает, когда виноградники, сбегающие с высоких отрогов, надевают свой салатовый наряд. И летом, когда на них наливаются спелостью золотистые гроздья, обещая сентябрьский веселый праздник нового вина. И осенью, когда вся долина покрывается багрянцем, и по неспешным водам отплывают корабли с бочками рейнского на север и юг, чтобы озолотить терпеливых немецких виноделов. И зимой, когда на спящую лозу ложится снег, когда густые леса теряют свой убор, а Рейн меняет цвет с голубого на серо-стальной — даже тогда эти земли радуют глаз: замки один другого краше на горных вершинах, романтичная скала Лорелей, белая барочная таможня Пфальцграфтенштайн на острове Фалькенау…

Король Фридрих ненавидел и саму долину, и все, что с ней было связано. Ах, романизм, ах, вино, ах, добрый нрав пфальцев… Там, где все видели россыпь древних замков, радующих глаз своими готическими очертаниями, он усматривал владения бесчисленных имперских рыцарей, мелких князьков, ландсграфов, аббатов. Кляйнстратерия или раздробленность, этот средневековый бич божий немецкой земли — Старый Фриц видел свое предназначение в том, чтобы с ним решительно покончит. Объединенная Германия с Пруссией во главе — вот его идеал!

И первый шаг на этом пути сделан, решение принято. Он заберет себе большую часть Польши и за короткое время сделает из ляхов отличных солдат. И тогда никто не сможет ему противостоять — ни толпа германских карликов, ни напыщенная Мария-Терезия с ее сынком-недотепой. Есть лишь одно препятствие, одна помеха. Российская империя с ее ордой из безграмотных полуваврварских мужиков. Разбить ее, загнать в пределы древней Московии — и дело в шляпе! Он пытался провернуть все руками этого странного маркиза Пугачева — не вышло. Но зато самозванец дал ему такие козыри! Такие убедительные доводы, что ими грех не воспользоваться! Именно с их помощью он заставит австрийскую «юбку» сплясать по его дудку. Вытащить для него каштаны из горящего огня. И самой же вырыть себе могилу — пускай остается королевой венгров, чехов и прочих ненемцев, а Священная Империя германских государств ляжет в пыль у прусских сапог!

Для этого он готов на все. Забыть о своем злословии и прикинуться паинькой, обещать все что угодно и даже заявиться сюда, в Адлершлосс, уютное новенькое поместье на вершине горы, у подножья который притаился пряничный фахверковый Рюдисхайм-ам-Рейн. Мария-Терезия дала согласие на тайную встречу на нейтральной территории. В Пфальце она себя чувствовала, как и Фридрих, в безопасности. А в «Орлином гнезде» — еще и комфортнее, чем во всех других замках Рейнской долины, отставших от современности на несколько столетий. Эти замки годились для баронов-разбойников, грабивших или собиравших дань с купцов, проплывавших по Рейну, но не для приема столь знатных персон — повелителей большей части Европы.

Раздался шорох юбки.

Идет!

Фридрих налил в высокие бокалы из богемского стекла молодое рейнское. Когда Мария-Терезия вошла в уютную гостиную, он ее уже ждал, протягивая ей наполненный фужер.

Императрица покачала головой.

— Боишься, что отравлю?

Мария-Терезия гордо вздернула подбородок и прошествовала к креслу. Уселась, расправив черные юбки. Вопросительно взглянула на короля, приглашая начать разговор.

— Любезная сестра! — начал официально король. — Случившееся в Швеции несчастье создало опаснейший прецидент.

Императрица кивнула головой в знак согласия.

— Согласна с тобой, добрый брат! Аннексия целой страны с королем, который является таким же легитимным, как и захватчик, без какой-либо другой причины, кроме простого желания? Одно дело — присоединить к себе территории оставшиеся без монарха из-за прерыва династии, и совсем другое — та наглость, которую выказал Петр III. Это вопиющие нарушение всех правил. Сегодня ты свергаешь законного монарха, как ты хотел когда-то проделать с саксонским, а завтра кто-то может решить стереть Пруссию с лица земли.

Владычица Австрии откровенно передергивала. Никакие правила ей не помешали навязать Петербургу раздел Польши. Кроме того, она была готова вот-вот свернуть на старые обиды. Король попытался их погасить.

— Ты никак не хочешь забыть войну за австрийское наследство, добрая сестра.

— Как же мне ее забыть, если мои армии были разбиты, а ты вдвое расширил свои границы?

— Тогда мне стоит напомнить, что прежде чем вступить с тобой в противостояние, я предлагал тебе союз. У меня была лучшая в Европе армия. Война могла бы закончиться гораздо раньше, если бы она вообще началась. Австрия получила бы территории, утраченные в Бельгии, за счёт Франции и в Италии — за счёт Испании. Кроме того, Лотарингия вернулась бы к твоему мужу, императору Стефану. Вместо этого, ты многое потеряла.

Фридрих, сам того не желая, ткнул в незаживающую рану. Любимый почивший супруг, быть может, прожил бы на свете дольше, если бы не лишился своей Лотарингии. Мария-Терезия упрямо сжала губы, а потом словно выстрелила:

— Я взяла свое в Семилетнюю войну. Как ты бегал от русских! О, это было незабываемо!

Фридрих печально покачал головой.

— Мы бросились в истребительную схватку, в которой тобой руководила ненависть ко мне — скорее эмоциональная, как свойственно дамам. В глазах ревностной католички, каковой ты являешься, я выглядел безбожным вольнодумцем. Я же никогда не питал к тебе подобного чувства.

— Не питал? Да ты, добрый брат, ненавидел меня всеми фибрами души!

— Глупость! Да будет тебе известно, я писал во Францию философу Д’Аламберу: «Мария-Терезия делала честь своему трону и роду, я с ней воевал, но врагом её не был».

Императрица недоверчиво покачала головой.

— Послушай, любезная сестра, неужели ты не понимаешь, что сейчас все куда серьезнее, чем в 40-м году? — Старый Фриц изобразил на лице крайнюю степень тревоги.

— Опять твои игры, добрый брат? — императрица скорчила недовольную гримасу.

— Игры? Игры⁈ — вскричал потрясенный Фридрих. — Самозванец не просто позарился на огромный кусок, ему не принадлежащий. Он не только грозит стереть нас в порошок, опрокинуть монархические престолы. Его указы ниспровергают самые основы Европы, основы твоей империи, в конце-то концов!

Мария-Терезия внезапно почувствовала, что в горле пересохло. Молча протянула руку за бокалом. Король понял, что от него хотят, и поухаживал за собеседницей. Она пригубила вина.

— Поясни.

— Что тут пояснять? И так все ясно как божий день. Ты королева Венгрии. Кто твоя опора в Пеште? Магнаты! Богатейшие латифундисты, на землях которых работают славяне.

— Ты полагаешь, что самозванец и туда доберется? — взволновано спросила Мария-Терезия. Мадьярские земли — это становой хребет империи, без них Австрия, даже с Богемией в своем составе, превратится в жалкое княжество.

— Это еще не все! Посмотри в окно. Что ты там видишь?

Императрица перевела взгляд на прекрасную землю Рейнской долины, но не смогла угадать правильный ответ. Фридрих пришел ей на помощь.

— Сотни имперских рыцарей, имперских городов, независимых князей церкви… Все они входят в Священную Римскую империю твоего сына. Как ты думаешь, что с ними станет, если придет Пугачев? Он лишь приблизился к твоим границам, а в Австрии уже неспокойно. Думаешь, я не знаю, что Червоная Русь пылает?

Венская паучиха поежилась. В Галиции русины принялись энергично резать польских панов. Пришлось вводить войска, чтобы защитить соляные шахты в Величке — одно из ценнейших приобретений от раздела Речи Посполитой.

— Ты прав, братец Фридрих. Галицийский край объят бунтом, но в нем есть и свои достоинства. Поляки бегут во Львов и готовят его к обороне. Минус в том, что бегут и в Краков, а у меня есть на него планы.

Разговор пошел в нужном для Фридриха русле. Быстро договорились о совместных действиях против Речи Посполитой, «деликатно» решив не ставить Францию в известность. Вена заберет себе Краков, Берлин — коронный город Данциг. И если Пугачев решится вторгнуться в Польшу, они вместе, объединенными армиями, ударят по его войскам. Первым союзническим актом решили сделать публичное заявление Вены и Берлина об объявлении Петра III самозванцем и агрессором.

Они не знали, что Пруссии уже объявлена война и что больше никогда не встретятся. Мария-Терезия даже и представить себе не могла, что ее решение действовать рука об руку с Фридрихом, старым врагом и новым другом, никогда не осуществиться. Вот она бы удивилась, если бы кто-то в Адлершлоссе сказал бы ей, что все ее планы пустит коту под хвост простой яицкий казак, которого не звали Емельяном Пугачевым.

Глава 9

Изнуренный до крайности, с черной повязкой на лице Генерал отставил в сторону недопитый травяной чай и сердито зыркнул единственным глазом на своих офицеров из чехов. Как они могут постоянно пить пиво⁈ Если бы он последовал их примеру, то через полчаса наверняка упал бы головой на стол и захрапел. Последние дни спал урывками, хорошо если на охапке листьев, а не в седле.

Это пристрастие богемцев и моравов к пенному напитку выводило из себя. Какое поместье не захвати, обязательно вылакают из погребов все, что влезет, а остальное разольют. Тут же тебе и падение дисциплины, и песни до утра. Куда только подевался боевой дух гуситов, который, как уверяли Генерала, все еще жив в сердцах чехов? Порастеряли славянские братья ярость предков, продали ее за кружку пива да колбаски. Никакого сравнения с порядками в войсках царя-батюшки. Как положил он в армии запрет на горячительные вина, так сразу дело пошло. Лишь в Москве позволил чуток разгуляться, праздную великую победу.

Генерал вспомнил военный совет в Кремле, на котором он докладывал в последний раз обстановку. После той памятной встрече в Теремном дворце и предшествующего ей публичного наказания за смерть цесаревича Павла Мясников исчез для всех, растворился, будто и вправду отбыл на каторгу. Но нет, Петр Федорович глупостями не занимался. Он направил своего главного специалиста по тайным операциям с секретнейшим заданием — готовить в Богемии восстание по образу и подобию яицкого. То, что казаков среди западных славян нет, то не беда, сказал царь. Зато есть в Рудных горах, как на Урале, множество заводских рабочих и горняков, обездоленных, замученных страшной работой. А сельскую местность несколько лет подряд мучает голод — так простой народ извелся, только спичку поднеси…

Поехал.

Сперва ничего толком не выходило. Чужак, его никто всерьез не принимал, хотя за два летних месяца удалось сколотить небольшую ватагу и худо-бедно наладить шпионскую сеть. Прорыв случился, когда через агентов-шведов получилось установить связь с гернгутерами, подпольной религиозной сектой, охватывавшей почти всю чешско-моравскую возвышенность. Их человек, кузнец Карел Достал из Лготы Маховской добрался до Москвы, встретился с нужными людьми и с оказией секретной сумел передать весточку своим сподвижникам — Нивлту, Жегаку и Зайделю. Встретились, поговорили.

Чешские братья так прониклись рассказами Мясникова, что окрестили его Генералом, не погрешив против истины — он и был взаправдашним генералом в войске Петра III — и стали всячески помогать. Тут же распределили обязанности. Троица подпольщиков взялась за создание комитета, который должен был заняться рассылкой прокламаций по всей Чехии, Моравии и вплоть до Славонии (1). Найти нужных людей в селениях и поручить им раздувать пламя народного гнева. А также отбирать тех, кто успел послужить в армии, и отправлять в Рудные горы, в тайные лагеря, который брался устроить Тимофей Григорьевич. Он же обещал подготовить из этих людей костяк будущей мятежной армии. Деньги на это у Мясникова были.

Положение облегчалось тем, что Нивлт, Жегак и Зайдель были мэрами городков в предгорьях, тесно связанных с горной добычей, с медными, серебряными и угольными рудниками. В короткий срок Генерал не только подобрал себя будущих командиров из отслуживших унтер-офицеров, но и организовал регулярные экзерциции для сотен горняков, которые буквально рвались в бой. Одно было плохо — отсутствовало оружие, и стрельбе обучить толком не выходило. Ружья и амуницию планировали захватить в двух арсеналах при центрах сбора рекрутов для австрийской армии.

Общее выступление назначили на май 1775 года. Подготовка к нему ускорилась, когда накануне Рождества от Овчинникова из украинской части Речи Посполитой начали прибывать небольшие группы офицеров, в основном, знакомые казаки Мясникова. Все шло в соответствии с планом, начертанным еще в Москве царем-батюшкой. И как только он, еще даже не короновавшись и не решив вопрос ни с Катькой-изменщицей, ни с южной армией, смог так далеко заглянуть за горизонт событий⁈ Генерал не переставал восхищаться государевым даром предвидения. Ведь он даже смог заранее, не окунувшись в местные дела, предсказать трудности, с которыми столкнется его «чешский Пугачев».

Вышло по-евоному.

В январе по всей Чехии вспыхнули мелкие бунты крестьян, разрозненные, без общего центра устроения восстания, без ясного осознания целей и задач. Где-то крестьяне требовали от помещиков письменного отказа от барщины. Где-то просто грабили имения или церкви, а еще охотнее набрасывались на пивоварни. А где-то просто поорали, прошлись гурьбой до ближайшего городка, поцеловали закрытые ворота и разошлись. Эти стихийные выступления оказались неплохой завесой для тайных лагерей Генерала на севере и северо-западе Богемии, но они заставили правительство насторожиться, отправить комиссию для следствия и ввести в королевство Богемия кое-какие войска. В арсеналах была усилена охрана.

Второй проблемой стал религиозный вопрос. Гернгутеры, например, отвергали присягу, что плохо сказывалось на объединении. Кроме того, если сельская местность поголовно была заражена духом сектантства, то в городах хватало немцев и окатоличенных. Рассчитывать на их поддержку не приходилось. Наоборот, горожане скорее встанут на баррикады для защиты своих жилищ — Мясников насмотрелся на сей казус на первом этапе похода на Москву.

В-третьих, тройке лидеров комитета чешского братства не хватало единства. Нивлт был за то, чтобы попытаться договориться с властями. Мэр Слатина Жегак вынашивал сказочные планы тайного похода на Прагу армией из 36 тысяч крестьян — по три человека от каждой деревни и местечка Богемского королевства. А самый радикальный из троицы, Антонин Зайдель настаивал на ускорении вооруженного выступления.

В подготовительных мероприятиях промелькнул январь, почти весь февраль.В самом конце зимы события понеслись вскачь. Крестьянские выступления ширились. Масла в огонь добавляли известия из России, Речи Посполитой и Галиции, где развернулись настоящие сражения русинов с коронными войсками. От царя Мясников получил простое указание: если готов, начинай, не жди мая. Генерал был готов.

Стремительным броском заранее подготовленных групп были захвачены два арсенала, и в Рудных горах немедленно сформировались два богемских полка. Затем пришел черед серебряных рудников, и у Генерала появились приличные средства, чтобы кормить и обувать свою армию. Он выступил в поход в сторону замка Карлова Коруна близ Хлумека-над-Сидлиной, который осаждала тысяча бунтовщиков из ближайших окрестностей. По дороге к войску Генерала присоединялись сотни и сотни крестьян — огромная толпа в кожухах и высоких меховых колпаках, вооруженных топорами и цепами. Приказам они подчинялись плохо, тащили по дороге все, что плохо лежит, но при должном управлении их буйную ярость можно с успехом направить в нужное русло.

К замку опоздали. Разведка донесла, что прибывшие войска рассеяли мятежников, загнав в пруд и утопив под сотню селян. Пришел черед поквитаться и дать своим полкам почувствовать запах пороха и крови в реальном бою.

— Хватит прохлаждаться! — сердито гаркнул Генерал на сидевших за столом сподвижников. — Айда Машку австрийскую за вымя подергаем!

* * *

Мясников не был бы самим собой, если бы вывел в чистое поле свои полки и устроил регулярное сражение. Ну уж нет! Он был и остался мастером хитрых засад и нападений исподтишка. Даже имея трехкратное преимущество перед противником, решил действовать по привычке.

На первый раз не рискнул без пригляда отправить на дело «ватагу», как он прозвал созданный в его армии отряд для засад и лихих налетов. Конная группа с ним во главе обошла колонну марширующего цесарского полка и добралась до отставшего артиллерийского обоза.

— Вурст! — ткнул пальцем чех Ян в опрокинувшийся длинный узкий зарядный ящик на колесах.

Повозка лежала на боку. При падении она придавила несколько человек из орудийного расчета, выбравших на свою беду не хорошо идти, а плохо ехать. Зарядный ящик закрывала двускатная крыша в виде обтянутой кожей подушки. На этой штуке ездили верхом. Обоз из пяти таких ящиков на колесах встал, чтобы пушкари смогли помочь пострадавшим товарищам и продолжить движение.

— Причем тут вурст? — с раздражением откликнулся Мясников, прикидывавший, как бы половчее захватить пушки. — Вечно у вас, богемцев, одна колбаса на уме!

— Вурст! — упрямо повторил чех и попытался на ломанном русском донести свою мысль. — Артиллерийский колбаса есть названий зарядный ящик.

— У всего есть конец, и лишь у колбасы два! — отозвался Генерал немецкой поговоркой. — Сейчас мы эту «колбаску» как раз с двух сторон и прихватим.

Разделившийся пополам отряд стремительно атаковал пушкарей с фронта и тыла. Без единого выстрела пушки были захвачены со всем огневым припасом.

— У вас, ребята, есть два выхода, — развил свою шутку про колбасу довольный Мясников. — Или вы идете с нами и помогаете восставшему народу. Или развешу вас на деревьях, как вурст в коптильне. Что выбираете?

Артиллеристы приняли решение мгновенно. Поставили на колеса упавший ящик, перевязали пострадавших товарищей, пристроили их на крышах «колбас» и тронулись в путь, ведомые конвоем ватажников.

Теперь у Генерала был полный набор. В каждом полку, в отличие от цесарцев, имелся егерский батальон — страшная сила при правильном использовании. И свои пушки! Есть чем встретить гусар. Карателей, которым обещали легкую прогулку, ждали незабываемые ощущения. Крестьянский мятеж в Богемии превращался в серьезную войну.

* * *

Деньги есть кровь войны. Для войны нужны всего лишь три вещи — деньги, деньги и еще раз деньги… Эти избитые выражения то и дело приходили мне на ум, пока я готовил будущий бросок на Варшаву.

Отложил дело до весны. Не из-за морозов и снега, а из жадности. Захваченные под Смоленском магнаты после должной обработки прониклись искренним чувством филантропии. Буквально мечтали поделиться со мной неправедно нажитым добром. А у них, что называется, в закромах было. Радзивиллы тянули на миллион. Чарторыйские, управлявшие государственными имениями, от них не отставали. Как и Жевуские, занимающиеся внешней торговлей. Но всех переплюнул Станислав Щастный Потоцкий, которого прихватил в Тульчине Ольшевский. Этот богатенький Буратино имел в год три миллиона дохода.

Понятно, что большинство активов магнатов составляли земельные наделы и сотни тысяч крепостных. Но кто сказал, что при должном желании нельзя имения продать, заложить или обменять? Я не гордый: мне сгодятся и вексельные бумаги еврейских банкирских домов из Франкфурта или от ганзейцев из Гамбурга. Вот чем занимались зимой мои агенты в Польше параллельно со сбором военной информации. Если бы я поспешил с вторжением, этот увлекательный процесс отъема ценностей мог бы прерваться.

На конец марта назначил большое совещание правительства по бюджету. Неужели найдется смельчак мне заявить, что так неправильно, что в конце первого квартала годовой бюджет не составляют? Во-первых, когда хочу, тогда и составляю — мне никто не указ. Во-вторых, о чем-то серьезном в плане нашей работы с государственными финансами можно было говорить лишь с прошлого лета — если бы мы попытались сверстать годовой бюджет перед Рождеством, то полноценной картины составить бы не смогли. Ну и, в-третьих, больше откладывать было нельзя. Война на носу, а хватит ли нам финансов ее потянуть?

— Положение катастрофическое, — ожидаемо сообщил на совещании Перфильев. — Поднял бумаги коллегий. В 1773-м бюджет состоял из 26,7 млн руб. доходов при 29,4 млн расходов, из них на армию и флот ушло 54%. Разницу закрывали внешними займами. В прошлом году произошел обвал доходов, но и сокращение ассигнований на армию в связи с прекращением войны с османами и общего развала финансовых связей внутри страны. Сбор подушной подати сократился втрое. Поступление таможенных пошлин в связи со смутой и упадком внешней торговли резко просело. Серебро из Кяхты отдано Лысову. Платежи от винных откупщиков выросли. Отмена помещичьей монополии на винокурение вельми тому благоприятствовала. Что в целом дыру в бюджете не перекрывает. Мы банкроты. Хотя не явные. Даже прекращение войны с турками, даже при условии, что мы не станем воевать с пруссаками, положения не изменит. Никогда, как мне объяснили знающие люди, не выходило вернуться после большой войны к довоенному бюджету. Привычка к большим расходам, она сохраняется, увы. Золота из Швеции и Польши оказалось достаточно, чтобы временно выровнять бюджет. Но перспективы…

— Внешние долги есть? — спросил я канцлера.

— Заём в 1 млн пиастров для финансирования средиземноморской экспедиции у генуэзского банкира маркиза Мавруция и другой заём в 2,5 млн ходячих гульденов у амстердамского банка де Сметов. Их можно погасить за счет контрибуции, которую обязалась уплатить Высокая Порта. Это четыре с половиной миллиона рублей.

— Турецкие деньги нам самим пригодятся, — тяжело вздохнул я. — Румянцеву нужно наместничество поднимать, для флота базу строить.

— А голландцы? — поинтересовался Бесписьменный.

— Кому я должен, всем прощаю, — хохотнул я. — Состояние войны есть обстоятельства исключительные. Появятся представители банкиров, так им и объясните. Будут сильно горевать, отдайте им вексельные бумаги из Франкфурта.

— Ваше Величество! Не внешний долг над нами боле всех висит, а государственные расходы. Где нам брать деньги на выплату армиям? На общие нужды, включая пенсии и госпиталя господина Максимова? Как виконт Мирабо начнет в Москве запланированные стройки?

— Мы же кучу имущества конфисковали у собственных аристократов!

Бесписьменный вскочил и с жаром пояснил:

— Дома, картины, бриллианты и прочее — это не звонкая монета, государь!

Не мог с ним не согласится. Но и плакать нет смысла. Будем искать дополнительные ресурсы, хотя мысль существовать за счет потрошения наглых интервентов уже плотно засела в моей голове. Если ляхи и шведы временно закрыли мне бюджетную дыру 1774-го, то кто сказал, что с Пруссии в 75-м нам достанется меньше? Интересно, кормил Наполеон Францию или нет за счет ограбления Европы? Почему-то мне кажется, что кормил да еще как! (2)

— Полагаю, мы можем рассчитывать на рост сбора подушной подати. Число ее плательщиков выросло — за счет лишившихся льгот и появления новых подданных. Тех же бывших дворян, шведов и финнов. Да и в губерниях все больше порядку, служба камериров постепенно восстанавливается, — доложил Немчинов, отвечавший, помимо всего прочего, и за сбор налогов.

Я кивнул, подтверждая, что мысль уловил, и в то же время слегка пригорюнился: выходило, что бюджет мы можем построить исключительно на прогнозах. А если отталкиваться от текущей ситуации, то все смотрится намного хуже, если не безнадежно.

Перфильев догадался о моих выводах.

— Мы еще с циферками поколдуем, ваше величество. Полагаю, если реквизиции усилить, миллионов 25 соберем.

— Что у нас с поставками золота с Урала?

— Все замечательно, Петр Федорович, — тут же откликнулся Рычагов. — Урок твой в четверть уже перекрыли.

— То есть запасы золота растут?

— Так точно!

— Ладно. К этому еще вернемся. Что у нас с торговым балансом?

— Вот тут, государь, у нас все очень интересно! — посветлел лицом канцлер. — Россия всегда вывозила больше, чем завозила. У нас охотно брали хлеб, лен, лес, пеньку, сало, деготь, юфть, канаты и парусину, щетину, металл. А взамен везли колониальный товар и дорогие вещицы — шёлк, бархат, парчу, каракуль, фарфор, вина… Спрос на них сильно упал. Некому стало ни кофий покупать, ни фарфоровые безделушки. На сахар бы денег наскрести бывших дворянам, а крестьянин отродясь сахару не едал. Иными словами, если мы восстановим в прежних объемах вывоз, то большой доход поимеем. Еще и интерес проявляют купцы заморские к твоим, царь-батюшка, инвенциям…

— Не восстановим! — отрезал я.

— Как же так, кормилец⁈ — хором охнул весь финансовый блок правительства.

— Хлеб более не вывозим — самим бы зубы на полку не положить! Лес и металл — товары стратегические, сиречь, до всей державы имеющие касательство. Шведские медь и железо еще можно англичанам отдать, да и то не всё — олонецкие заводы лучше оттуда снабжать, чем с Урала. Продажу леса пора переводить на поставки готового материала, а не кругляка. Захотят англичане с голландцами нашей древесины, хай лесопилки строят. А не захотят, Кулибину дадим поручение приспособить свою машину к распиловке.

— Лондон будет сильно недоволен, — хмуро заметил Безбородко.

— И что мне с того? У англичан о другом уже голова болит.

Министр иностранных дел кивнул:

— Вы оказались правы, ваше величество, в своем предсказании о судьбе американских колоний. А голландцы?

— Этих клещей нужно из России выводить постепенно. Присосались к дармовщине — не оторвешь.

— Но как же торговый баланс? — едва не навзрыд воскликнул Рычагов. — И займы они всегда готовы нам выдать.

— Внешние заимствования — штука весьма опасная. Можно так вляпаться, что начнешь займы брать, чтобы проценты оплатить. Лучше изыскивать внутренние резервы. Вот, например, соль. Она сейчас как белое золото, продукт наиважнейший. Поручил я наместнику Заднепровскому взять в аренду от хана крымского соляные озера. И вот тебе, Саша, задание: свяжись с Румянцевым и Долгоруковым-Задунайским, чтобы они наладили торговлю с черкесами солью. Снабжать ею весь Северный Кавказ и далее — это же золотое дно.

Министр иностранных дел тут же записал себе мое поручение.

— Далее, персы. С ними тоже нужно товарообмен поднимать. А через них искать выход на индийские рынки. Зачем нам посредники-европейцы в колониальной торговле? Все всё поняли?

Министры закивали.

— Теперь поговорим о делах внутренних, купеческих…

Канцлер подобрался. Не хотелось ему говорить о плохом, но что ж поделать?

— В расстройстве пребывает коммерция, государь. Кредит исчерпан, деньга обесценивается. Купцы волком воют. Просят разрешить им торговать зерном, которое мы реквизировали в Польше.

— А вот хрен им во все грызло! На народной беде хотят нажиться? Спекуляции затеять? Повелеваю: устраивать в губерниях хлебные магазины, с коих торговать дешево, ежели цены на зерно вверх поползут. А будут найдены районы пострадавшие, те кормить бесплатно!

— Понял! — вздохнул Перфильев, получив новую заботу.

— Значит, с денежным оборотом у нас швах, так я понимаю? Бумага, медь, серебро… А не пора ли, други мои, нам замахнуться на денежную реформу?

Рычагов, Бесписьменный и Немчинов грустно на меня посмотрели, предчувствуя мой очередной финт ушами. Знали уже, что могу крепко удивить.

— Вот сами посудите… Все привыкли к серебру. Нас, можно сказать, к нему цепями приковали. Кто с этого выгоду имеет? Цесарцы, германцы да испанцы. Они нам серебро продают на монету, своей добычи нам не хватает. А зачем нам немца кормить, когда у нас золота уже в достатке?

Бесписьменный, как главный по монете, всполошился.

— Неужто ты хочешь, государь, серебро упразднить? Мы золотые империалы и полуимпериалы используем в основном для внешней торговли. Первый идет по 246 рублей, а второй — по 130. Золотые рубль и полтина используется только для дворцового обихода, для внутренних расчетов. Двор нынче в упадке, так что и толку от них не много. Мне уже жаловались.

— Какое установлено соотношение золота к серебру?

— Один к пятнадцати.

— То есть золотой рубль должен стоить 15 рублей серебром? А империал — 150?

— В серебряном рубле чистого серебра три четверти… Извини, государь, понимаю, что цифры не сходятся, но не мною сие придумано.

Боже, как все запущено! С этим нужно покончить решительно и бесповоротно. Я догадывался, что хитрые игрища с весом и кросс-курсами монет — всего лишь ловко спрятанные косвенный налог для пополнения казны. Но того не понимали умники, насоветавшие такую систему, впрочем как и медную монету, привязанную к ассигнации, что под финансы страны закладывается мина. Причем не замедленного действия, а контактная. Что это мина уже взорвалась, и дальше пойдет цепная реакция.

Я откашлялся и начал вещать:

— Всегда в стране, вступившей в войну, падает кредит доверия к деньгам государства. Это аксиома. Войны мы избежать не можем, она уже объявлена. Остается лишь один выход — поднять доверие экстренными мерами. Чрезвычайными! К таковым отношу замену ничего не стоящей по сути меди на истинную ценность. На золото! Чай англичане не дураки, раз ввели у себя гинею. И нам так поступить незазорно. Как нам все это провернуть, чтобы не обрушить финансы государства, изложу в секретной инструкции.

— На упразднении медной монеты и бумажной ассигнации можно неплохо заработать, — задумчиво произнес Бесписьменный, уже начавший прокручивать в голове варианты реформы.

Перфильев упрямо помотал головой.

— Неправильно сие. В народе говорят: золото у барина, серебро у купца, серебряная копейка у лавочника, а у мужика медный пятак. Негоже царю народному крестьянина обижать. Каков мелкий размен на рынках будет?

— Верные слова говоришь, Афанасий Петрович. И совету твоему последуем. Мелкая монета нам нужна. Пятачок и копеечку медную оставим. Обязательно. Но и мелкую золотую монету надо сделать. Приравнять к серебряному рублю. Или к двум.

«И постепенно вытеснить серебро. Но об этом вы, ребята, узнаете позже».

— Хватит ли нам золота? — встревожился Рычагов.

— Есть у нас внутренние резервы, господин министр финансов. Сейчас я вам расскажу.

Смотреть на лица членов правительства после изложения моего плана было сплошным восторгом! Наверное, соратники мои и думать не думали, что царь может встать на кривую дорожку фальшивомонетчика высочайшего класса.

(1) Славония — старое название Словакии.

(2) Контрибуции составляли важную часть бюджета наполеоновской Франции, но не основную. В 1805 г. от Австрии было получено 100 млн франков — пятая часть бюджета страны за тот год. Другие доходы — это кабальные торговые договора. Французские товары не облагались пошлиной.

Глава 10

Еще до Рождества в одном из приемных залов Зимнего я принял делегацию Императорской Академии наук в ее полном составе, и, честно признаться, эта встреча оставила после себя неоднозначное ощущение. Завершилась она следующей ремаркой с моей стороны:

— Господин Эйлер, я вас глубочайше ценю как ученого, но это же ни в какие ворота не лезет!

Великий математик за годы своей слепоты, от которой он избавился совсем недавно, разучился скрывать выражение лица, и оно отразило еще больший скептицизм, чем мое уважение к нему.

— Я слышал о вас удивительные вещи, ваше величество, — твердым голосом ответил мне вице-президент Академии, — но позвольте все же нам, академикам, судить, в верном ли направлении развивается Российская наука.

С трудом сдержался, чтобы не взорваться. Мало того, что флагман этой самой науки был обезглавлен (его президенты Разумовский и самодур Владимир Орлов удрали за границу, от чего Академия только выиграла), так вдобавок — и превыше всего — большинство из 60 академиков не могло похвастать серьезными успехами. И сейчас они спрятались за спиной маститого деятеля мировой науки. Зачем? Чтобы скрыть свое ничтожество?

Есть такая замечательная профессия на свете — удовлетворять собственное любопытство за счет государства. Это про ученых кто-то сказал — довольно метко, если хорошенько подумать. Не то чтобы я людей науки не уважал, вовсе нет… Но и не мог не испытывать к ним некоторой настороженности. Так и тянуло спросить: а что ты, сукин сын в парике и черной мантии, сделал полезного для державы? В чем практическая польза от тебя, живущего на мои деньги?

Глупо с подобным аршином лезть даже к завалящему лаборанту и, тем более, к академику. Кто знает, а вдруг он совершил или вот-вот совершит открытие, которое прославит в веках не только персонально его, но и Россию? Он даже может об этом не догадываться — пути научного познания извилисты и загадочны, как сама жизнь. Всё я прекрасно понимал — и все равно ничего с собой поделать не мог. Как заказчик, как главный деньгодатель, я хотел видеть результат своих финансовых затрат на ту же Академию, на содержание ее членов здесь и сейчас. Дайте руками потрогать или, на худой конец, глазами посмотреть, прочитать, услышать.

Ничего удивительного, что мой подход академики разделяли. Только с обратным знаком. Хочешь от нас результат, гони деньгу. Вот так — просто и доходчиво. Как платите, так и работаем. Или иначе: вы делаете вид, что нам платите, а мы делаем вид, что работаем. Все, как в позднем СССР.

Конечно, на встрече с академическим сообществом эти виртуозы искусства красноречия мне эту мысль донесли в столь витиеватых выражениях, что нужно было сильно поднапрячь мозги, чтобы все это сообразить. Я сообразил. Проникся. И задумался.

Два направления, бесспорно, следует отнести к реальным достижениям.

Выдающиеся Академические экспедиции под общим руководством академика Палласа за шесть лет — во время, между прочим, тяжелой войны — совершили реальный научный подвиг, проведя описание обширных территорий Поволжья, Урала и Сибири, а также на Русском Севере, в Прикаспии и на Кавказе. Собрали богатейшие коллекции региональных природных и биологических ресурсов. Кавказский поход моего казанского визави Иоганна Гюльденштедта был составной частью этой эпопеи. Я был несказанно рад его видеть среди собравшихся — уже в мантии академика, а не профессора. Впрочем, все участники Академических экспедиций заслуживали серьезной награды лично от меня, о чем я не преминул сообщить собравшимся. Вставить шпильку Палласу за непозволительные шалости всегда успею. (1)

Второе направление сводилось не к большой группе ученых, а к одному лицу, к почтенному Леонарду Эйлеру — подлинной глыбище российской науки. Мне не хотелось его хоть чем-то унизить в присутствии коллег. А посему я свернул обмен мнениями и, наплевав на приличия, подхватил старика под руку и утащил в свой кабинет. И там припер его к стенке неопровержимыми фактами. Например, тем, что вице-президент Академии годами не посещал ее заседания, и не потому, что ленился, а потому, что там сложилась невыносимая атмосфера.

Старик пустил слезу:

— Ну, что вы хотите, государь? — всхлипывал он. — Этот Орлов, он же довел Академию до полнейшей анархии. Он уволил большинство художников, продал за бесценок многие книги, отказал во вступлении в наши ряды выдающимся французским ученым, а принял лишь Дидро и Гримма. Последний за семь лет ни разу не выступил с публичным докладом. Академия в долгах. Здание в отвратительном состоянии. Химическую лабораторию разграбили. Вы правы, ваше величество, я перестал туда ездить на заседания.

Увы, Америки мне великий ученый не открыл. Я уже все это знал, и у меня был план.

— Гатчина. Я передам Академии дворец моего сына, но оставлю его на своем коште, буду оплачивать кабинетными деньгами (2). Хорошо, что там еще не приступали к внутренней отделке. Все оборудуем в соответствии с пожеланиями ученых. Лаборатории, жилые помещения…Но и дам им план научных изысканий, которые требуется выполнить, чтобы отработать мою щедрость. И туда отправятся только те, кто действительно будет работать, а не благодушествовать за пожизненным званием академика.

Эйлер промокнул платком слезящиеся глаза и грустно усмехнулся.

— И кто же будет решать, кто достоин, а кто нет? Сборище академических болтунов? Или очередной временщик?

— Вы будете решать. Лично! Только вам доверяю. Екатерине была нужна не Академия, а выставка. Перед друзьями-просветителями хвалиться. Мне же нужны открытия! И те, кто их сможет внедрить или показать пути, как это можно сделать.

Эйлер долго сопротивлялся, не желая взваливать на плечи такой груз, становиться объектом черной зависти и интриг, шельмования перед европейским научным сообществом коллегами. Наконец, он сдался, выговорив себе двух помощников в рангах вице-президента и ученого секретаря по своему выбору, и был настолько любезен, что осведомился, не может ли он оказать мне какой-то услуги.

— Можете. Мне нужны лучшие мастера фейерверков, химик, готовый работать с взрывчатыми составами, и толковый математик, — честно изложил я свою потребность.

— Боже, и вы туда же, в игрушки? Вы! Тот, кого называют Арканумом и обладателем чистого знания⁈

— Нет, почтеннейший учитель, речь о другом. Мы будем создавать чудо-оружие.

* * *

После этой памятной встречи прошло почти три месяца. В самые сжатые сроки я получил готовый прототип и тысячу заготовок для начинки моих… ракет. Да-да, все проще паренной репы: я «создал» «Катюшу» для своей армии.

Ничего особого изобретать не пришлось, лишь добавить ряд важных деталей и подсказать конструкцию. Идея давно лежала на поверхности, а в Индии в княжестве Майсур ракеты и даже ракетные установки появились давным-давно, и вот-вот солдаты ост-индской армии с ними познакомятся. Потом англичанин Конгрэв украдет эту концепцию и добьется впечатляющего результата при осаде Копенгагена. Все это теперь, возможно, и не случится, потому что я готов выпустить джина из бутылки. Но с соблюдением строжайшей конспирации, с разделением главных этапов сборки всей конструкции, тщательным подбором допущенных к ним мастеров и с получением от них подписок о неразглашении под угрозой смертной казни. Враг не дремлет! Остроконечную пулю поляки уже пробуют перенять, уверен, что Фридрих уже точно ей вооружится. Шрапнель тоже не бином Ньютона, можно освоить.

Так что строгости нужны. Я не хотел, чтобы ракетное оружие попало в чужие руки и было использовано против моих же войск. Если оберегать свои секреты, то моим противникам придется изобретать свою версию. Быть может, им попадется в руки неразорвавшаяся ракета или ловкий наблюдатель увидит момент запуска — этого мало. В конце концов, те же ракеты Конгрэва скопировали лишь лет через пятнадцать после их первого применения, и это после того, как союзники могли воочию наблюдать действия ракетчиков в битве под Данцигом, получить образцы и ознакомиться с книгой автора патента. Да и то русским, к примеру, до инженера Александра Засядько так и не удалось создать боевую ракету с удовлетворительными характеристиками.

Вообще удивительно, что мир до сих пор не допер до идеи начинить ракету гранатой. В армиях уже много лет с успехом применяются осветительные ракеты. Искусство фейерверков достигло невероятных высот, и особенно им славились именно русские. Артиллерист Михаил Данилов даже написал книгу «Довольное и ясное показание, по которому всякой сам собою может приготовлять и делать всякие фейерверки и разныя иллюминации» с подробными чертежами. Еще не опубликованная, она уже была известна в Канцелярии главной артиллерии и фортификации. Главный артиллерист 1-й армии генерал Петр Мелиссимо, присягнувший мне на Оке, славился как искусный мастер «огненных потех». И накопив столько знаний, Европа в целом, и Россия в частности, так и осталась без ракетного оружия в XVIII веке.

У грека Мелиссимо не сложились отношения с Чумаковым, и вместо службы в войсках он получил от меня задание создать в Петербурге при Артиллерийском ведомстве нечто вроде испытательного центра новых орудий и боеприпасов. Я выдал ему чертеж ракеты и пресек в зародыше все дискуссии. Потребовал рассчитать количество дымного пороха, способного перенести на приличное расстояние снаряд с 8-фунтовой гранатой, начиненной картечью, и после этого изготовить цилиндр из жести нужной длины. В чертеже присутствовала одна деталь, которой в боевой ракете будет отсутствовать — к ней якобы будет прикреплена длинная палка для стабилизации полета. Вопросов она у генерала не вызвала: точно также снаряжались снаряды для фейерверков.

Для разработки ракетного «топлива» привлек уже проверенного в деле Иоганна Гюльденштедта. От него требовалось немногое: добиться равномерного сгорания порохового заряда. Он объединил усилия с морскими артиллеристами, и они выдали неплохую смесь, уже проходившую испытания на флоте: пороховая мякоть, селитра, мягкая сера и молотый ольховый уголь.

Мастерская Академии получила задание изготовить двойные спиральные направляющие в виде длинного тубуса и устройство для регулировки угла подъема, столярка в Кронштадте — футляры для них и станину для монтажа пакета из 16 пусковых установок. Самый секретный элемент, съемные стабилизаторы, по частному заказу склепали на фабрике для производства медной и жестяной посуды. Там даже не поняли, что у них заказали — не то примитивную подставку, не то заготовку, непонятно для чего.

Потом пришел черед Чумакова и самых преданных ему людей. Пушкарские навыки не имели значения — ракетные войска русской армии создавались с нуля. На секретном полигоне была собрана пусковая установка, одну ракету оснастили стабилизатором, подожгли заряд примитивным подрывом холостого заряда.

«Вжуууух…» Дымный след повис в сыром мартовском воздухе.

Ракета с муляжом вместо боевой части в станине не взорвалась, благополучно ее покинула и долетела почти до границы полигона — две полные версты одолела, воткнувшись в талые сугробы. Из укрытия, где мы прятались с моим начальником артиллерии, место ее приземления можно было рассмотреть лишь в подзорную трубу. Чумаков снял с головы генеральскую двууголку, достал платок, вытер обильно вспотевший лоб и выдал странное заключение:

— Не пушка.

Я рассмеялся и успокаивающе похлопал Федора по плечу.

— Конечно, не пушка. Ракета! Не переживай! Никуда твои драгоценные орудия не денутся.

— Много чего учесть нужно, — до Чумакова дошел весь объем предстоящей работы. Вот же самородок, на лету схватывает.

— Работы непочатый край! Я дам тебе хорошего математика. Это Фусс, зять великого Эйлера. Нужно как можно точнее определить воздействие разной силы и направлений ветра и составить таблицы с углами возвышения станины для точной стрельбы. Мне важно, чтобы ракеты летели точно в заданный квадрат, а не как бог на душу положит.

* * *

Духота южной зимы — сырая, промозглая, несущая за собой запахи начинавшей таять земли и прелой листвы — стояла над бескрайними степями. Суворов ненавидел эту пору. Раскисшие дороги, кони, тонущие по брюхо, скрип постромок кибитки, вытягиваемый из плена только волами. Распутица — это слово, как старая рана, ныло при одной мысли о долгой дороге. Но приказ царя был однозначен — срочно явиться в столицу, в министерство военных дел.

Вот и летел Александр Васильевич, не жалея почтовых троек, на север. Февраль только-только перевалил за середину, но по ночам уже не трещали морозы, а днем солнце пригревало предательски, размягчая верхний слой наста на полях и превращая укрытые от ветра участки дороги в подлую, хлюпающую кашицу. На санях — пока еще санный путь, слава богу! — но чутье старого вояки подсказывало: долго это не продлится. Еще неделя-другая, и весь этот кажущийся твердым настил пойдет ходуном, превращая сотни верст в непроходимое болото.

Путь был долгим, однообразным. Степь сменилась перелесками, потом пошли старые боры средней полосы. Изредка попадались деревеньки, убогие, серые, с покосившимися избами и дымящимися трубами. Виды привычные, глазу знакомые. Но что-то было не так. Что именно — Суворов поначалу не мог уловить. То ли слишком тихо, то ли, наоборот, слишком… оживленно?

На подъезде к одной из деревень, где предстояла смена лошадей, слух уловил непривычные звуки. Песни. Провожали рекрутов в армию. И провожали весело. Не похоронные причитания или пьяные вопли. Нет. Это было… задорно?

«Что за оказия?» — пробормотал Суворов, выглядывая из-под полога. Кибитка остановилась у дома старосты, чуть в стороне от собравшейся толпы.

У самой избы, расписной, с новыми наличниками на окнах — тоже диво, староста, мужик лет сорока, ладный, с окладистой бородой, стоял, окруженный дюжиной парней. Парни эти — выглядели… не хмурыми и не забитыми. Смеются, перешучиваются, кто-то плясовую отбивает ногами по утоптанному снегу. Вокруг народ — бабы, старики, ребятишки. Песни. Рожки, дудки — откуда только взялись?

Суворов выбрался из саней, ступая на снег осторожно, прихрамывая на раненую ногу. Поправил шубу, надвинул на лоб треуголку.

— Что за гуляние? — спросил он, подходя ближе. — Рекрутов провожаете, а веселитесь, будто на свадьбу?

Староста обернулся, в глазах — ни тени прежнего холопского страха. С почтением, но твердо поклонился.

— Здравствовать желаем, господин генерал. Рекрутов, так точно. Вернее, добровольцев и призывников. В армию царя-батюшки Петра Федоровича идем служить.

— Служить идете. Так отчего ж веселье? Не на смерть разве же провожаете? Или не слышали какая нынче заруба идет с поляком да шведом?

Староста разгладил бороду, улыбнулся — широко, от души.

— А отчего ж не веселиться, господин генерал? Раньше-то как было? Угоняли парней, считай, на всю жизнь. Мало кто возвращался. Ждут дома — а его нет. Умер где-то или сгинул в полку. Слезами обливались, как живых хоронили.

Он кивнул на парней.

— А теперь? Пять лет — и домой! Срок-то известен. Да и слухи идут, что и раньше могут отпустить, ежели хорошо служить. И что, по вашему, мы тут слезами-то заливаться должны? Или передние зубы молодым парням выбивать, чтоб не забрили?

Суворов слушал, качал в удивлении головой. Фраза про зубы его не удивила: тех, кто не мог скусить патрон, в армию не брали.

— Пять лет… слыхал об том, был указ по осени.

— Так точно, господин генерал! Царь-батюшка срок понизил. Указом своим. Да и… — староста оглянулся на парней, на народ. Голос его стал тише, почти заговорщицким, но глаза горели твердостью. — За свою волю идем, господин генерал. За ту, что нам царь-батюшка дал. От бар идем защищаться. Что хотят нас обратно в крепость загнать. Знаем мы, что те, кто не присягнул, зуб на нас точат. И не дадимся! Потому и веселье. Не на смерть, а на битву за свою правду идем! С честью вернуться, а не с позором в яму лечь! Потому и добровольцы.

Мужик говорил без подобострастия, без тени прежнего страха перед барином, перед военным чином. Говорил как равный с равным, объясняя свою позицию. Суворов был поражен. Рекрутчина — вечная каторга, слезы матерей, проклятья отцов — это было частью русского быта, таким же незыблемым, как зимние морозы или летняя жара. И вдруг… это. Песни, пляски, готовность идти, чтобы защитить свою волю. В армию по доброй воле…

Он молча кивнул, отступил к саням. Забрался внутрь. Лошадей уже поменяли, сани тронулись, оставляя позади шумную, непривычно радостную деревню. Александр Васильевич сидел, откинувшись на подушки, и переваривал услышанное. Вот она, та самая «воля», та самая «свобода», о которой толковал Петр Федорович. Она не осталась на бумаге, не сгинула в вихре бунта. Она вот тут. В глазах старосты, в песнях рекрутов, то бишь, призывников. Она живая.

Путь продолжался. Летели через стылый, но уже пахнущий весной лес. Весна… Приближение распутицы становилось все более явным. Кое-где на открытых участках уже проступала мокрая земля. Вода собиралась в колеях.

Перед широкой рекой под названием Проня пришлось остановиться. Переправа по льду выглядела рискованно. Лед был серым, пористым, у берегов проступала вода. А вдали, метрах в ста от реки, на пологом холме, кипела работа.

Крестьяне. Десятка два, не меньше. Дружно, слаженно, таскали бревна. Кругляк, добротный, сосновый. Складывали его в аккуратные штабеля. Рядом стояли телеги, пустые и груженые. Топоры звенели, раздавались крики погонщиков, управлявших лошадьми, что вывозили из леса все новые и новые стволы.

Суворов снова вышел из саней. С ним подошли офицеры эскорта. У самого края льда, где начинался пологий спуск к воде, стоял человек. То ли староста местный, то ли десятник. Тоже бородатый, в ладном зипуне.

— Что тут делаете, братцы? — окликнул его Суворов.

Мужик обернулся, поклонился. Лицо тоже открытое, без тени прежней забитости.

— Лес готовим, господин генерал. По лету мост строить будем.

— Мост? — удивился Суворов. — Через эту реку? Она же широкая. Это же дело не одного года, не одной сотни рублей.

— Так то раньше, господин генерал. А теперь… — мужик хитро прищурился. — Губернатор у нас новый. Из Москвы прислали. Шибко грамотный. Говорят, какой-то… фармазон.

Он произнес это слово с некоторой опаской, но и с уважением. Мол, что за зверь такой, непонятно, но толк есть.

— Масон… — поправил Суворов, и в голове промелькнули обрывки разговоров о тайных обществах, о людях с идеями о братстве и равенстве. Они приехали заниматься гражданским управлением уже и в южные губернии.

— Он самый, — кивнул мужик. — И честный, ей-богу! Не ворует. Приехал, всех собрал, послушал. Говорит: нужна вам, говорит, переправа добрая, чтобы с земли торговать, с городом связь иметь. А то, говорит, на лодках да зимой по льду — не дело. А то еще, говорит, и войско пройти может, коли нужда будет.

— Войско… — Суворов кивнул. Понятно. Стратегическая мысль у масона есть.

— И денег дал! Из казны! Раньше такого не бывало. Все губернаторы только тянули да рвали. А этот… этот все толкует о светлом будущем, о братстве каком-то. Нам, конечно, что он толкует — все едино, пусть болтает, коли ему охота. Мы люди темные. Но денег дал! На мост! Велел к лету лес подготовить, чтобы сразу, как вода спадет, плотники взялись. Авось и успеем.

— Успейте, братцы, успейте, — буркнул Суворов.

Он отошел от края, вернулся к саням. Приказал найти броды пониже или выше, где лед еще крепок.

Сидя в санях, проезжая мимо усердно работавших крестьян, Александр Васильевич думал. Думал о рекрутах-плясунах. О том, что с такими солдатами и воевать веселее выйдет. И о старосте, говорящем с ним как равный. О грамотном губернаторе-«фармазоне», который не ворует, а строит мосты. Денег дает. О светлом будущем толкует.

Это была другая Россия. Не та, которую он знал. Не та, где крестьяне — бесправное быдло, которое продают, покупают, проигрывают в карты, гонят на пожизненную каторгу и на смерть в рекруты. Не та, где губернатор — лишь узаконенный вор и вымогатель. Не та, где о нуждах народа вспоминали лишь тогда, когда он брался за топор.

Эта новая Россия… она еще пахла кровью недавней войны, насилием, хаосом. Но она уже показывала иное лицо. Лицо, повернутое к народу.

(1) В записках Е. Дашковой есть момент, где она нелицеприятно отзывается о П. Палласе, обвиняя его в том, что он составлял никому не нужный словарь языков малых народов Сибири, гоняя туда казенных курьеров, чтобы уточнить одно-два слова.

(2) Кабинетные деньги, «комнатные деньги», «государева шкатулка» — личные деньги русских императоров. Источники — соляной сбор, жалованье, если числился на службе, сборы с Колыванских и Нерчинских заводов, остаточные деньги ведомств на конец года, подарки и пр.

Глава 11

— Вы любите цветы, сударыня, — что ж, я хочу преподнести вам букет, — с этими словами Людовик XVI подарил супруге полгода назад версальский Малый Трианон, небольшой замок-дворец в неоклассическом стиле, окруженный рвами.

Его построили для мадам Помпадур, которая скончалась прежде, чем завершились работы. Поселившаяся в нем фаворитка мадам дю Барри была изгнана с позором, как только умер король-Солнце. Столь одиозные владельцы Марию-Антуанетту не смутили — она была настолько в восторге от замка, что решила ничего не переделывать, лишь сменила вензеля на лестницах и стенах. Малый Трианон превратился в ее личное убежище. Даже венценосный супруг мог посещать его только по приглашению.

Сегодня такое приглашение последовало — идея была в том, чтобы подчеркнуть приватный характер приема несчастного Карла XIII. Он сбежал из Стокгольма в Копенгаген, но последовал дальше, чтобы обрести надежду на возвращение трона. Были мысли о Фридрихе, но по здравому рассуждению свергнутый король бросился в объятья Франции, давнего шведского союзника. И вот он здесь, с тоскою в лице и, кажется, лишенный надежд. Если бы Париж был настроен протянуть ему руку помощи, его бы пригласили на официальный прием, а не на частную беседу — скорее дань вежливости, чем политический расчет.

В Малый Трианон вела лишь одна единственная калитка, через которую прошли трое — Людовик, Карл и граф де Верженн, министр иностранных дел. Королева ждала гостей в одном из залов для приемов. Изящная простота, минимум позолоты, расписанные вручную обои, рокайльная мебель — шведский король ничего не замечал. Он мог думать и говорить лишь об одном:

— Вы бы видели этого русского, Ваши Величества. У него были глаза прирожденного убийцы. На меня смотрела сама Смерть!

— Вы многое пережили, мой дорогой, Париж приведет ваши нервы в порядок, — успокаивала его королева.

Разговор свернул на нейтральные темы. Карл упорно желал получить ясный ответ на единственный интересующий его вопрос и изощрялся в словесных уловках, пытаясь направить беседу в правильное русло. Наконец, он не выдержал и, отбросив неуместную сейчас сдержанность и такт, спросил прямо в лоб:

— Любезные брат и сестра! Вы поможете мне? Вы поможите несчастной Швеции, стонущей под пятом наглого захватчика?

Людовик поморщился, и ему на помощь пришел граф де Верженн.

— Ваше величество! Францию сотрясают мучные бунты! В прошлом году мы пережили несколько неприятных инцидентов — беспорядки в Сен-Дени, Нантерре, Сен-Жермене. Даже в самом Версале! Ситуация не улучшилась, а только ухудшилась после Рождества. Мой король поручил мне оберегать внешнее спокойствие Франции и сохранять выдержку, пока в стране все не уляжется.

— Но мой трон…

— Неужели вы серьезно рассчитываете на десантную операцию королевского флота? У нас на это просто нет средств, не говоря уже о том, что воевать с Россией, не имея с ней общей границы — стратегически бессмысленно. Мы будем действовать дипломатическими мерами.

Марии-Антуанетте этот разговор был неприятен, она с благодарностью посмотрела на графа.

— Не выпить ли нам чаю с бриошами?

Не дожидаясь согласия, она позвонила в колокольчик. На ее зов явился арапчонок в красной курточке и белом тюрбане с пером — один из немногих из числа прислуги, допущенных в королевские залы и комнаты. В Малом Трианоне даже пищу сервировали на цокольном этаже и с помощью механического стола поднимали в столовую.

— Пусть накроют чай в малой столовой на четыре персоны.

Карл понял, что большего не добьется. С трудом допив свой чай, он поспешил откланяться. Скрылся за дверью, такой же несчастный, как мартовский дождь, поливавший версальские парки.

— Вы уверены, граф, в возможностях дипломатии в шведском вопросе? — поинтересовался король.

— Сир! Любые изменения границ в Европе невозможны без одобрения всех заинтересованных сторон. Созовем конгресс, и выставим царю ультиматум.

— Он сейчас занят войной с Пруссией.

— Так это прекрасно. Кто бы ни победил — я, конечно, ставлю на Фридриха, — и Петербург, и Берлин выйдут из схватки сильно ослабленными. Будут посговорчивее. В европейском концерте русская балалайка и прусские барабаны не главные инструменты.

— А что моя теща и шурин? Что они намерены предпринять? Венский двор молчит…

Де Верженн бросил украдкой взгляд на Марию-Антуанетту и, скрепя сердце, был вынужден сказать:

— Боюсь, Вена нацелилась на Краков. Что задевает наши интересы как давних защитников Польши.

— Мама занята умиротворением Богемии и Королевства Галиции и Лодомерии. Бунты инспирированы из Кракова. Это беспокойное гнездо ей придется выжечь каленым железом, дабы вернуть в австрийскую империю законность и порядок.

Министр галантно кивнул, хотя в душе у него все клокотало. Австрийцы продолжали нахально нарушать статус-кво, менять границы по своему хотению, обвиняя в этом своего русского соседа. Дай бог, европейский конгресс сумеет поставить на место всех, а не только зарвавшегося Петра III. С ним-то спрвиться легко, а вот с Мариеей-Терезией… Руки де Верженна связывала супруга короля, и с этим можно бороться исключительно через парижские газеты.

— Что слышно из Лондона, граф? — перевел разговор с щекотливой темы Людовик.

— Наши соседи по ту сторону Ла-Манша больше смотрят на запад, чем на восток, Ваше Величество. На американские колонии.

— Ну хоть одной проблемой меньше. Чем меньше английского присутствия в Европе, тем чище здесь воздух!

* * *

Фредерик Норт был взбешен. Он метался по кабинету, тряс пухлыми щеками и совсем не походил на себя, немного ленивого, немного комформиста, искавшего в собеседниках одобрения и признания и готового отвечать им проявлением искренней эмпатии. Сэр Ховард Саффолк не мог его узнать, а Дженкинс сжимался от ужаса, чувствуя себя глубоко виновным, понять бы только в чем?

— В тот момент, в ту роковую минуту, когда парламент признает, что в колониях началось восстание, когда все силы и средства английской короны должны быть направлены за океан, русские проглатывают Швецию как яйцо на завтрак. Меня уже начинают обвинять в некомпетентности.

— Но, сэр, шведы сами навлекли на себя молнии и громы. Их вторжение в Россию, которые мы никогда не поддерживали и не одобряли…

Премьер-министр резким взмахом руки оборвал секретар Северного Департамента.

— С московитов довольно и того, что они обрели славу победителя Густава III. Но присоединить большую часть Скандинавии… У меня не укладывается это в голове. Вот просто так, взять и объявить об аннексии! Черти что! Без предварительных консультаций, без зондажа, без одобрения европейских кабинетов… Невозможно!

— Сэр, — попытался вставить слово Джекинс. — Всегда во всем есть свои плюсы. Теперь у нас появится возможность скупать в Швеции лес и металлы по низким русским ценам!

— Ну да, плюсы и минусы… Если ваша молодая супруга оказалось не девствинецей, вы можете успокоить себя мыслью, что вам меньше придется мучиться в первую брачную ночь, — Норт приблизился к Джекинсу вплотную, испепеляя его взглядом. — Знаете, почему вам никогда не стать секретарем Северного Департамента?

— Почему, сэр?

— Вы слишком поглощены вопросами коммерции, Джордж. Поменьше бегайте в Сити, и быть может, сможете разглядеть кое-что еще за стопками гиней и биржевыми котировками.

— Я что-то упустил, сэр?

— Что-то — это слабо сказано! От меня только что вышел датский посланник. Король Кристиан VII в панике. Его уния с Норвегией под угрозой. Он просит срочно оказать ему помощь и напоминает, что его мать никто иная, как дочь нашего покойного короля Георга Второго!

12-й граф Саффолк не выдержал:

— Он бы еще сослался на королеву Каролину Матильду Великобританскую, с которой развелся и заточил в тюрьму, откуда мы ее еле вытащили. У короля очередной приступ болезни души. Чем может Петр III грозить Норвегии? Она не вторгалась в его земли. И вообще… Что такое эта Норвегия? Кому она интересна?

— Беда в том, господа, что кому-то в Осло пригрезилось, что казаки на подходе.

— Вы уверены, сэр, что известие пришло из Норвегии, а не явилось плодом очередного видения короля Кристиана?

Норт тяжело вздохнул:

— С Кристианом никогда ни в чем нельзя быть уверенным. Король болен, король не в себе. Вот же напасть на нашу голову!

— И как же нам реагировать?

— Если бы я знал…

В кабинете повисло тягостное молчание. За окном завывал ветер, долетевший с Атлантики и принесший с собой проливные дожди. В комнате пахло сыростью, несмотря на все ухищрения прислуги дома на Даунниг-стрит, 10. Не спасал даже горевший камин.

— Мы можем предъявить царю ультиматум, подкрепив его военно-морской демонстрацией на Балтике? — разомкнул уста лорд Норт. — Потребовать убраться из Швеции?

— Сейчас, когда Петр сцепился с Фридрихом? Когда мы окончательно разорвали союз с Берлином? (1) Это может показаться, будто мы готовы сражаться за чужие интересы.

— В парламенте не поймут, — нахмурился премьер. — Дурацкая ситуация. Что бы мы не сделали, все выглядит полным идиотизмом.

— А что если нам конфисковать русские корабли, стоящие на Темзе? И пообещать их вернуть, когда Швеция обретет свободу.

Джекинс испуганно ойкнул:

— Русские могут ответить нам конфискацией активов английских подданных.

— Нет-нет, — убежденно заключил лорд Норт. — К чему так обострять? Нам хватило проделок Фридриха, когда он отказался возвращать долги, пока не будут возвращены его корабли. Дурной пример заразителен. Давайте пока просто отправим нашу эскадру с дружественным визитом в Осло. Покажем всему миру, что мы готовы защищать датчан и что на Балтике нам нет соперников.

— А что будем делать с эскадрой Грейга?

— Пусть побудет под надзором. Оставим эту карту в нашей колоде до подходящего момента.

* * *

Лондонская таверна «Повешенные и четвертованные», что неподалеку от Тауэра, в этот вечер бурлила, как котел с моряцким потажем. Громкий гомон десятков голосов, смех, ругань на всех языках мира, звон кружек, скрип половиц под грузными сапогами, густой запах эля, рома, табака и кофе — все это сливалось в привычную симфонию приличного кабака. У столика в углу, отгороженный от основного шума плотной завесой сизого дыма, сидел вице-адмирал Самуил Карлович Грейг. Перед ним стояла пустая кружка из-под эля и почти полная из-под рома, которую он время от времени подносил к губам. Лицо, обветренное и покрытое сетью мелких морщинок, выражало смесь усталости, скуки и нарастающего цинизма.

Он был здесь уже… сколько? Третий месяц? Четвертый? Казалось, целую вечность. Русская эскадра все-также стояла в порту, снаряжать ее никто не собирался. Матросы спивались, уже случилось два бунта на кораблях. Англичане, эти надменные протестанты, делали вид, что ничего особенного не происходит, но Грейг видел — они ждали. Ждали, когда Россия окончательно погрязнет в междоусобице, чтобы урвать свой кусок. А он? Он сидел здесь, в этом проклятом Лондоне, пил ром и чувствовал, как гниет без дела.

— Гнить… Вот и вся моя карьера… — пробормотал он себе под нос, осушая кружку.

Он махнул рукой, пытаясь привлечь внимание трактирщика, но тот был занят где-то в другом конце зала, пытаясь разнять драку двух солидных джентльменов. Грейг досадливо крякнул и снова потянулся к бутылке рома.

В этот момент тень упала на его стол. Грейг поднял глаза. Над ним стоял человек. Невысокий, в простом, неброском платье, с лицом, которое тут же забываешь, стоит отвернуться. Не моряк, не офицер, не купец. Просто человек из толпы.

— Господин вице-адмирал? — голос у него был тихий, но отчетливый. Без акцента.

— Я. Чего тебе? — Грейг недружелюбно сощурился. Не любил, когда незнакомцы нарушали его уединение, пусть и весьма условное.

— Вам привет из Петербурга, — сказал мужчина по-русски, сел напротив, не дожидаясь приглашения. Движения у него были точные, экономичные. Он не привлекал внимания.

Грейг насторожился. Не часто с ним говорили тут по-русски.

— Вы из столицы? От кого⁇

Мужчина чуть заметно улыбнулся.

— От того, кто ныне занимает Зимний дворец. Петр Федорович. Он просил передать вам это.

Он протянул сложенный в несколько раз лист плотной бумаги. С сургучной печатью. На вид — самый настоящий государственный документ. Грейг, уже порядком захмелевший, взял письмо, повертел его в руках.

— О как! Патент! От самого царя Петра? Забавно. А представляться-то как изволите? Или так и останетесь безымянным курьером?

— Можете звать меня Просто Джоном, если угодно, — ответил незнакомец. В его глазах не было ни подобострастия, ни страха. Только спокойное ожидание.

Грейг фыркнул, небрежно сломал печать и развернул письмо. Он читал медленно, пьяные глаза с трудом скользили по строчкам. Сперва на лице его появлялось все большее удивление, потом недоверие, а затем и откровенное веселье. Наконец, он откинулся на спинку стула и рассмеялся.

— Полным адмиралом⁈ Главой Балтийской эскадры⁈ — он тряс письмом в руке. — Меня⁈ Самуила Карловича Грейга⁈ Самозванец, этот… Емелька, кажется, его зовут? Хочет, чтобы я стал начальником несуществующей эскадры⁈ Да где он ее возьмет⁈ Она же… здесь гниет! А главное… — Грейг понизил голос до хриплого шепота, снова наклонившись над столом, — англичане нас никогда не отпустят. Им это невыгодно, понимаете? Они не допустят усиления русского флота. Особенно сейчас!

Просто Джон спокойно ждал, пока адмирал выдохнется. Он не отвечал на смех, не пытался перебить. Когда Грейг умолк, откинувшись назад и прихлебывая ром, гость из России заговорил:

— Вы газет не читаете, господин вице-адмирал? Лондонские? Или русские сводки из Петербурга?

— Читаю. И там пишут… ну, всякое пишут. Что русский трон шатается. Что бунт по стране…

— А про флот?

— Нет у России больше флота. Балтийский в Италии. А я… — Грейг махнул рукой в сторону порта. — Вы все сами видели…

— Ошибаетесь! Новый император Петр Федорович… — Просто Джон сделал едва уловимую паузу, давая словам повиснуть в воздухе, — … сейчас располагает флотом, насчитывающим более тридцати вымпелов. Из них семь линейных кораблей.

Грейг закатил глаза.

— Байки для простолюдинов. Откуда? Построил? На какие шиши?

— Захвачены у шведов.

Вот тут смех сошел с лица Грейга. Захвачены у шведов? Это было… неожиданно. У шведов, которые были уверены в своем превосходстве на Балтике? У Карла XIII, этого павлина?

— У шведов? — он повторил, уже не смеясь, а задумчиво. — Как? Когда?

— Месяц назад. Все корабли целые, часть даже снаряжены. Так что флот есть. И он растет. И императору Петру Федоровичу нужны толковые офицеры. Те, кто не побоялся огня и воды. Те, кто прошел через Чесму. Те, кто знает, что такое настоящая война на море, а не парады на Неве. Ему нужны офицеры, которые… не гниют в Лондоне.

Просто Джон взглянул Грейгу прямо в глаза, и адмирал почувствовал, как сквозь пьяный туман пробивается острый луч трезвой мысли. Он действительно гнил. Его опыт, его знания, его амбиции — все это было ненужным балластом в этом чужом городе. Он был тут чужак вдвойне. Шотландец на службе у русских.

— Допустим… допустим, вы не врете, — Грейг выпрямился, голос его стал тверже. — Есть флот. Есть приказ. Но как я… как мы… попадем туда? Англичане…

— У меня есть… скажем так договоренность, — Джон снова улыбнулся, теперь чуть шире. — С капитаном патрульного брига в бухте. Он… сговорчив. Закроет глаза на многое. Разумеется, за соответствующую цену. И лоцман. Надежный, хоть и продажный.

Грейг нахмурился. Подкуп офицера Ройал Нэви? Это уже серьезно.

— А что насчет ваших… кораблей? — Джон понизил голос еще больше. — «Святой Николай». «Африка». «Святой Павел». Они ведь еще на ходу?

Удар в самое больное место. Его фрегаты. Его гордость и утешение в этом изгнании. Они были готовы к выходу в море. Только кто бы их выпустил…

— На ходу, — глухо ответил Грейг.

— Прекрасно. Погрузить команду. Тайно. Офицеров, матросов… Тех, кто готов рискнуть. Ночью. Пройти мимо брига. Идти на восток. Две недели хода… И вы в Кронштадте. С тремя фрегатами. Это будет… весомое прибытие.

План был дерзким. Рискованным до безумия. Но… осуществимым. Если верить этому Просто Джону.

— Значит… я должен буду присягнуть этому вашему Петру Третьему? — спросил Грейг. Это был главный вопрос. Не просто бежать. Не просто служить. А присягнуть.

— Именно. Как уже сделали многие. Румянцев. Граф Петр Александрович. Долгоруковы. Задунайский и князь Юрий Владимирович.

Грейг вздрогнул. Румянцев? Легенда русского воинства? Невероятно.

— И… — Просто Джон выдержал эффектную паузу, — … вице-адмирал Сенявин. Алексей Наумович.

Грейг открыл рот. Сенявин? Его коллега по Адмиралтейств-коллегии? Человек старой закалки, преданный Екатерине?

— Сенявин⁈ — вырвалось у него. — Вице-адмирал Сенявин⁈

— Уже полный адмирал, — спокойно поправил Джон. — Назначен Петром Федоровичем.

Эта последняя новость окончательно выбила Грейга из колеи. Румянцев, Долгоруковы — это генералы. Сухопутные. Но Сенявин… Адмирал. Свой. Если уж он присягнул… Значит, в Петербурге происходит нечто гораздо более серьезное, чем он представлял. Не просто бунт черни. Это… передел власти.

Грейг молчал. Пьяный туман в голове рассеялся полностью, сменившись холодной ясностью и тяжестью мыслей. Флот у самозванца есть. Захвачен у шведов. Генералы и адмиралы присягают. План побега на его же фрегатах.

— Мне… мне нужно обдумать это. И обсудить с капитанами и офицерами, — наконец произнес он, голос его был глух. Он смотрел не на Джона, а куда-то мимо, в пустоту.

— У вас есть время до завтрашнего рассвета, вице-адмирал, — сказал Просто Джон, поднимаясь. — Решение за вами. Но помните, история не ждет. Особенно тех, кто гниет в портовых кабаках, пока в России творится ее новое будущее.

(1) Англо-прусский союз, созданный в годы Семилетней войны, к середине 1770-х полностью себя исчерпал. Формально он был прекращен в 1775 году, но распался еще в 1762-м. С этого момента в Пруссии активно насаждалась англофобия.

Глава 12

Золоченая карета, запряженная шестериком, стремительно неслась на запад по дорогам несчастной Речи Посполитой. Экипаж с тремя важными магнатами сопровождал конвой из гайдуков, коронных гусар с леопардовой шкурой на плече из церемониального полка и лихих шляхтичей. Среди всех этой конной братии особо выделялся Северин Ржевуйский из Подгориц на своем буланом. Не конь, а комета — никто не мог с ним поспорить в скорости.

Ну до чего храбрый наездник! Никакое дорожное препятствие ему нипочем! И красавец каких поискать. От его залихватски закрученных усов млели не только жидовочки из варшавского предместья Прага — гонорные паненки с Длиной и Медовой улиц таяли, как свечки в костеле Сакраменток. Вся кавалькада была забрызгана по уши грязью, драгоценные попоны и сафьяновые ножны из красных с золотом превратились в серобурмалиновые, щегольские кунтуши уподобились холопским накидкам, а этому красавцу хоть бы хны — сиял алмазом средь кучи навоза на зависть всей группе всадников. Даже князь Анджей Огинский из безопасности своей кареты изволил удивляться с оттенком зависти.

Ему бы об ином думать, чем дуться на пана Северина. Например, о том, сколько еще протянет на этом свете несчастный круль Станислав. Или о странном недвижении орды москальской, которую ждали еще на Святки, но так и не дождались и до Жирного Четверга, как добрые поляки называют Масленицу. Или о бесчестном поступке Старого Фрица, забодай его бык, который опять всех обманул. Растрезвонил, что двинет свои полки на коронный город Данциг, а отправил туда лишь пару захудалых полков. Древний ганзейский город, где от немцев не продохнуть, и рад был стараться. Вынес на шелковой подушке ключи от города не пойми кому — не то бывшему коменданту заштатной крепости, не то полковнику-пропойце из наймитов. Позор! В шведский Потоп и то смелее люди были. Сдали Данциг не за грош…

Что на уме у прусского короля? Самозванный русский царь объявил ему войну — куда двинется Фридрих? Неужели превратит прекрасную Польшу в арену битвы? Отчего бы ему не атаковать прибалтийские города, где его ждут не дождутся владельцы фольварков и мыз, остзейские бароны, потомки крестоносцев? Для того и ехал дипломат Огинский в Берлин, чтобы все разнюхать и договорится. Попеняет на давно ожидаемое событие — на аннексию Данцига, превратившегося после раздела Речи Посполитой в цветочек без стебля, если взглянуть на карту, или в эсклав, говоря по-французски. И предложит объединиться, чтобы противостоять схизматикам. Ведь так грабят, так грабят! Подчистую все вывозят! Все имения Огинского обнесли за Двиной и Друтью! У того же Ржевуйского, чтоб бабы ему не давали за склонность к бранным словам, мелкий замок в Подгорицах не то сожгли, не то подчистую разграбили.

Отчего вдруг пан Северин всполошился и вздыбил коня? Огинский прилип к окошку кареты, за которым замелькали перекошенные лица гайдуков. Экипаж резко затормозил, пан Анджей клюнул лобастой головой, чуть не потеряв парик.

— Что там? — сердито завопил дипломат. — Дерево бурей повалило иль лужа непролазная?

— Солдаты, ваша светлейшая милость, — испуганно заголосил кучер с облучка. — Пруссаки!

— Какие тут могут быть пруссаки? — осерчал пан Анджей. — Мы от Познани и трех верст не отъехали.

— Солдаты, — упрямился форейтор в богатой княжеской ливрее. — Много! Что я, прусской формы не разберу?

— Ты, случаем, старой водки в Познани не пил?

— Да сами поглядите!

Огнинский приоткрыл дверцу кареты, осторожно вгляделся на запад и часто-часто заморгал. На них надвигались колонны солдат, марширующих по жнивью с остатками соломы. В безошибочно узнаваемой форме. На мгновение, в редкой весенней пыли, пану Анджею пригрезилось, что на их головах рыцарские рогатые шлемы. Но нет, то были фузилерные колпаки с торчащим острием-гренадой.

— С дороги! — рявкнул первый в колонне капрал.

— Я посол! — возмутился пан Анджей.

— Los!

Пруссак не шутил, и ляхи предпочли за лучшее, убраться подобру-поздорову. Карета съехал в поле, пока не встала колом. Эскорт потрясенно молчал, наблюдая, как батальон за батальоном проходят мимо на восток. Конная артиллерия тянула «колбасные» ящики с торчащей сзади пушкой, кавалерия превращала обочину в жидкое месиво, потянулись бесконечные обозы, длинные, как язык короля Станислава, обещавшего Речь Посполитой век процветания. Казалось, границу Польши пересекла вся военная Пруссия — более чем полтораста тысяч солдат.

— Кто вы, господа?

Приблизившийся к полякам офицер из 6-го полка «фарфоровых драгун» выглядел любезным. Он был в белом мундире, а не в синим, как все остальная прусская драгунская кавалерия. Его рука лежала на эфесе-корзине тяжелого палаша, но глаза лучились легкой снисходительностью, а не угрозой.

Огинский представился.

— Вам придется еще немного подождать. Король скоро появится.

Фридрих со своим штабом прибыл в окружении эскадронов Garde du Corps, тяжелых кирасиров в красных сюртуках под выкрашенных черной масляной краской кирасах. Каждый спешился, снял с седла коновязный кол, воткнул его в землю, привязал коня и бегом бросился занять свое место в строю, окружавших Старого Фрица.

— Разрешите представиться, сир, посол польского короля и сейма Речи Посполитой, Анджей Огинский! Мои спутники из славных магнатских фамилий — Юзеф Браницкий и Ташкевич-младший.

— С чем пожаловали? — задав вопрос, король хищно раздул ноздри своего крючковатого носа.

Утратив с годами мужественный вид и грацию молодости, он наел приличную ряху, что не мог не отметить поляк, давно не видавший монарха.

— О, ваше величество, есть немало вопросов, которые следовало бы обсудить. Данциг…

— Я прибыл в Польшу, чтобы ее защитить.

Посол удивился.

— Разве мы нуждаемся в защите?

— Еще как нуждаетесь! На вас движется маркиз де Пугачев со своими полчищами. Я спешу в Варшаву и ожидаю, что ее отцы вынесут мне ключи от города точно также, как поступили в Данциге.

Огинский за свою жизнь отточил навыки дипломата при нескольких блестящих дворах Европы, но сейчас они его покинули, взыграла польская гордость. Переменившись в лице, он процедил:

— Никогда этому не бывать!

Браницкий и Ташкевич громко его поддержали.

— Никогда? — переспросил Фридрих и громко рявкнул. — Всех арестовать!

— Меня? Посла⁈ Арестовать⁈

— Вашу шпагу, князь! — тронул его за рукав сразу шагнувший к нему кирасир. Годы муштры приучили его выполнять приказы Старого Фрица без единой задержки. Его товарищи двинулись к остальных членам польской делегации.

Ржевуйский все слышал. Он сделал несколько осторожных шагов назад, развернулся к драгунскому офицеру, доставившему поляков к королю, мило ему улыбнулся.

— Мне бы из седельных сумок панталоны свои забрать.

«Фарфоровый» улыбнулся в ответ, исполнил приглашающий жест рукой, но сграбастал буланого коня Северина под уздцы, предварительно убедившись, что в ольстрах, седельных кобурах, отсутствуют пистолеты. Ржевуйский мгновенно переменился. Бросился на коня, не воспользовавшись стременем. Вздыбил его, отбросил драгуна. Послушный воле хозяина, буланый крутанулся, как только вновь обрел опору всеми четырьмя копытами, и рванул с места в карьер. Все произошло настолько стремительно, что не успел собравшиеся в погоню драгун оседлать своего мерина, как Ржевуйский скрылся вдали в клубах пыли.

Фридрих рассмеялся.

— Оставьте его, пусть скачет. Чем больше ляхов набьется в Варшаву, тем мне проще. Я везу посылочку для маркиза Пугачева, она меня сильно тормозит, но она же мне поможет надолго ущемить польскую гордость. Но каков молодец, пан Огинский! А этого тоже арестовать! — ткнул пальцем король в незадачливого драгуна.

Северин несся на восток, обходя по широкой дуге прусские колонны. Лишь одну мысль, один страстный клич нес он варшавянам — «До брони!»

* * *

«До брони!» — по-польски значит «к оружию!». Старинный клич пронесся по столице Речи Посполитой, затронув всех от мала до велика. В костелах не умолкали колокола, на улице Длуга у здания Арсенала, двухэтажном здании под красной черепичной крышей, сразу собрались все горожане, способные держать оружие. Ружья, даже древние, расхватали. Кому не досталось, брали пистолеты, шпаги, сабли или пики. Объединившись с немногочисленными остатками коронных войск, отправились на валы и редуты.

Варшаву защищали три кольца обороны, вернее, три подковы, смотревшие на запад, а своими концами упиравшиеся в Вислу. Внутренняя — земляной вал, средняя — старые, частично разобранные стены, и внешняя из земляных редутов, каменных бастионов с сотней орудий и стен монастырей, достаточно крепких, чтобы выдержать пушечный огонь. Поскольку ждали нападения с востока, всю зиму укрепляли Прагу на правом берегу Вислы, окружив ее неправильным многоугольником с валом, рвом, деревянными столбами, вкопанными под углом, и волчьими ямами. Теперь же начали с энтузиазмом восстанавливать основные укрепления, строить городские баррикады, перегораживать улицы и ворота, в том числе, и пришедший в ничтожное состояние Барбакан.

Беспокойство в городе нарастало день ото дня, хотя подъезжали все новые и новые отряды — одних литовцев прибыло несколько янычарских хоругвей (1). Ждали Фридриха, а он все не шел и не шел. Как сквозь землю провалился. А ведь он всегда славился быстротой маневра, в этом заключалась одно из слагаемых его успеха, подарившего к имени приставку Великий. Лишь через десять дней по возвращении Северина Ржевуйского в Варшаву, принесшего страшную весть, пруссаки появились откуда не ждали — они подошли вовсе не с запада, а с севера и не к самому городу, а к району под названием «Прага» на другом берегу.

— Я хоть уже и разменял седьмой десяток, но из ума не выжил, — радостно скалясь, сообщил своим генералам Старый Фриц. — Начнем штурмовать городские форты, положим много солдат, и, что еще важнее в преддверии встречи с русскими, сожжем массу боеприпасов. Форсируем Вислу к северу от Варшавы и подойдем к предместью. Отчего-то болваны, польские короли, уверили себя, что река — это та же стена. Город с правого берега как на ладони, подставил нам брюхо, словно щенок, требующий ласки. Вот мы его и «приласкаем».

— А Прага? — уточнил генерал фон Шарнхорст.

— Предместье мы угостим тем, что я приготовил для маркиза Пугачева — кегорновыми мортирками. Заодно потренеруются расчеты.

Когда король понял, что рано или поздно ему придется скрестить шпаги с московитами, он начал активно собирать любые сведения о военных новинках царя-самозванца. Фридрих признался перед самим собой: Пугачев был хорош и продвинулся еще дальше Румянцева, к которому в Сан-Суси питали искреннее уважение.

Увеличенная дальность стрельбы пушек и ружей, интересные тактические построения и разведка с воздушных шаров. Как с этим бороться? Старый Фриц перелопатил кучу военных учебников и книг, описания прежних битв, карты, схемы сражений прошлого. И набрел на неожиданное решение. Отыскал ключик к будущему генеральному сражению в истории осады Бонна 1703 года. 1-й герцог Мальборо сделал ставку на небольшие, плюющиеся гранатами легкие мортиры, названные в честь голландца, барона Менно ван Кугорна. Недаром говорят: мал да удал. 500 штук таких мортирок, которые переносили и обслуживали всего два человека, в три дня вынудили сдаться большую крепость. Фридрих же решил пойти дальше и применить их не только для осады, но и в чистом поле. Он любил навесную стрельбу из укрытий, а еще больше — заставлять противника играть по его правилам.

Мортирки представляли собой короткий бронзовый ствол в форме ступы, с цапфами для крепления на деревянной подставке из двух трапециевидных стенок, укреплённых на широких выступающих поперечных брусках. Стреляли гранатами весом в 20 фунтов, разрывными или начиненными зажигательной смесью. По приказу Фридриха необходимые полтысячи штук таких «малышек» удалось собрать откуда только можно — главным образом, из крепостей, на вооружении которых они состояли.

Лишь один недостаток выяснился очень быстро: новая артиллерийская система существенно увеличила как обоз, так и скорость движения походных колонн. Из-за мортирок армия подзадержалась с прибытием под Варшаву. Теперь же пришел черед посмотреть вживую на их плюсы.

* * *

Прагу охватили полукольцом на расстоянии неполной русской версты от линии укреплений. Полки устроили лагерь, накопали ложементов. В них поставили мортирки.

Генерал фон Шарнхорст прибыл в главную ставку на Песчаной горе, где, как в театре, устроился Фридрих, получив отличную «ложу» для наблюдения за Прагой и речным берегом Варшавы с белым Ординаторским дворцом, из-за которого выглядывали многочисленные шпили костелов.

— Готовы открыть огонь, сир. Чем прикажете стрелять?

— Зажигательными бомбами. Картечные гранаты прибережем для русских. Я чувствую их запах — они близко.

— Яволь!

— Начинайте, — махнул король кистью, затянутой в замшевую перчатку с раструбом.

Мортирки выплюнули первую порцию гранат, вторую… десятую. В Праге начались пожары.

* * *

Три дня Фридрих с вершины Песчаной горы внимательно наблюдал, как рушатся дома в предместье, как вспыхивают и гаснут пожары, как мечуться люди, спасая свой скарбы и детей, как людской поток движется по деревянному мосту, соединявшему Прагу с Варшавой. Ему это зрелище быстро приелось. Он скучал. Он ждал. Кого? Конечно, русских.

И дождался.

— Сир! Дальние разъезды «капуцинов» доложили о приближении с северо-востока большой армии. Это московиты!

«Капуцинами» прозвали гусар 6-го полка, которые в отличие от «гусар смерти» из 5-го, фанатов сабельной рубки, были незаменимы в разведке. Фридрих принял новость возбужденно, вскочил из кресла и принялся раздавать указания. И первое, что пришло ему в голову — это уничтожить напоследок мост, связывающий Прагу и Варшаву.

— Сожгите его, чтобы ляхи не ударили нам с тыла во фланг. И начинайте выстраивать полки, как я заранее наметил.

Прага была спасена, хотя и порядком разрушена. Мортирки засыпали «зажигалками» мост, он загорелся, «малютки» замолчали. В лагере пруссаков поднялась суета, продуманная, деловая. Все офицеры знали свои обязанности, все капралы имели четкие инструкции. Фридрих создал не просто армию, а машину — лучшую в Европе, как считало воинское сообщество Старого Света. И сейчас пришел ее черед это лишний раз это доказать.

Армия собиралась в две походные колонны, чтобы затем, достигнув крайней точки выдвижения, развернуться в три линии длиною в пять верст, выдвинув вперед авангард. Последний составят гренадеры, «сахарные головы», егеря в рассыпном строю и гусары. Линии сформируют пехотные батальоны. Задняя выступит резервом.

Тяжелая кирасирская кавалерия займет позицию на флангах. Старый Фриц любил этих усачей в стальных кирасах и грязно-белых колетах из лосиной кожи, со спрятанными под треуголками железными каскетами, в черных кавалерийских ботфортах. Они стали незаменимы с возникновением линейной тактики. Проламывали, чтобы открыть дорогу гусарам, вражеский строй как первый ледок на пруду — с легким треском, со смачным всплеском.

Прусская гусария бравировала смертью и позволяла себе вольности, недопустимые для других. Эти парни в щегольских ментиках и со смешными косичками на висках выделывались кто как может. 5-й полк, черный, даже зимой носил только ведерки-мирлитоны с черепом над скрещенными костями. Остальные полки — кто в лес, кто по дрова: одни пока не поменяли свои высокие меховые гайдуцкие кальбуки на «ведерки», другие поменяли. Все гусары займут позицию за кирасирами, кроме тех, кого назначили в авангард.

Пехота. Знаменитые прусские батальоны по два в одном полку. Движения всех солдат вбиты в подкорку до автоматизма, но зато они могут выпустить за минуту шесть пуль и загнать в ствол седьмую, в то время как армии других стран — хорошо, если три. Они займут свои места точно в соответствии с диспозицией, выдерживая идеальный строй. Для них страшнее выбиться из общего ряда хоть на ладонь, чем погибнуть.

Артиллерия. С ней все запутано. Раньше Фридрих боготворил укороченные стволы и «галопирующие», легко перемещающиеся по полю боя, пушки. Но в последнее время изменил себе и вернулся к длинным орудиям, да еще и увеличив калибр двенадцатифунтовок с 16-го до 22-го. Причем именно тогда, когда в Европе, подражая ему, перешли на укороченные стволы. Король еще не знал, что его традиционная тактика растягивать артиллерию вдоль всей первой линии отжила свое. Он гордился своей выдумкой с мортирками, ибо именно они заставят Пугачева перейти в атаку. Вот тут-то самозванцу и конец.

Расчет был на то, что он изберет свою обычную тактику, принесшую ему победу при Каспле. Спрячет свои войска на обратной полю битвы стороне холмов и бросится на пруссаков в последнюю минуту. Так вот «малышки» Кугорна ему этого не позволят. Будут бить и бить навесом, сея панику в рядах врага, и тому ничего другого не останется, как перейти в атаку и попасть под огонь тяжелых орудий. И когда его, Фридриха, солдаты увидят белки русских глаз, раздастся команда: «Zug-An-Ziel-Feuer!» («Взвод, готовьсь! Целься! Пли!»). Шквал огня, несутся вперед кирасиры, следом за ними сеют смерть гусары. Русским не поможет их хваленая стойкость. Они побегут, начнут сдаваться в плен…

Сигнал к началу сражения подадут сами московиты. Как только в воздух поднимуться их шары, мортирки откроют огонь. Это будет завтра, а сегодня нужно отдохнуть. Фридрих окинул последним взглядом колонны своих войск, погладил счастливую золотую готовальню, которая спасла ему жизнь при Кунерсдорфе. Завтра он отомстит за ту пулю, испортившую любимую вещь, и за то мгновение страха.

* * *

В сторону Варшавы мои войска двинулись сразу, как только пришло сообщение об объявлении Пруссии войны. Две колонны из Смоленска и Витебска, Куропаткина и Крылова, следовали на Минск, а долгоруковский корпус на Вильно. В Гродно все три корпуса соединились в один, и Подуров повел их через Белосток на польскую столицу. Шли тяжело: не из за сопротивления, а потому что белорусские земли в начале весны — это кошмар военной логистики. Вскрывшиеся реки и речушки, журчащие ручейки, просыпающиеся болота, разливы, топи, скользкое месиво земли и песка… Отдыхали на возвышенностях. Впереди следовали «арапчата», давно превратившиеся в полноценных саперов-пионеров. Мостили гати, временные мосты, помогали перетаскивать орудия в самых гиблых местах.

Когда стало ясно, что цель Фридриха — центральная Польша, а не Прибалтика, я отправил Никитина с муромцами разобраться с Ригой, а сам бросился догонять армию «Центр» вместе с конными егерями и ракетчиками. Практически весь груз везли на вьючных лошадях, даже «Катюши». В разобранном виде не одна их деталь не тянула больше трех-пяти пудов. В итоге, догнали подуровцев на подходе к Белостоку. Первый город на нашем пути, отказавшийся открыть ворота — заблокировали одним полком и обошли его, чтобы не тратить время.

Когда приблизились к Варшаве, обнаружили поджидавшую нас армию Фридриха. Он оказался настолько любезен, что предоставил нам отличную позицию с протяженной складкой местности. Я было заподозрил какой-то подвох, отправил конных егерей все там облазить. Они ничего особого не нашли — лишь позже, уже после битвы, я понял, что задумка Старого Фрица была совсем другой…

— Давай, Василий, поднимай меня.

Каин, хоть все тот же пацан, но звать офицера в ранге капитана «Васькой» уже не комильфо. Получил звание наш главный летун, заслужил. А кем, как ни капитаном, быть главному воздухоплавателю нашему?

Мы начали подъем. Я с удовольствием осмотрел свои войска, развернувшиеся для боя: егерские цепи на вершинах холмов, пехоту в плотных колоннах, кавалерию на крыльях, держащуюся пока позади общей линии, артиллерию на позициях, готовую открыть огонь… Далековато пока, даже для единорогов, у них эффективная стрельба гранатой 400 саженей, а дальней картечью или шрапнелью и того меньше.

Шар поднялся еще выше.

Что тут у пруссаков?

Ну, все ожидаемо. Три линии. Артиллерия, как всегда, размещена по-дурацки, впереди строя. Если с нашей стороны будет атака, пруссаки не смогут стрелять через голову пушкарей. Наверное, следуя традиции, сами начнут наступать — уступом, тем более что стоят наши армии не параллельно друг другу, а под небольшим углом. Судя по обилию кирасиров на левом фланге, ближайшему к нам, именно он и начнет выдвигаться вперед. Спасибо дядюшке Старому Фрицу — он нарядил свои войска в столь броские шапочки, что догадаться с верхотуры, кто где стоит, мне не сложно.

Бум! Бум! Бум!

Весь передний край фридриховцев окутался белым дымом, скорее дымком. Что за дела, зачем так быстро, я же толком не рассмотрел всех подробностей? Мимо нашего шара в опасной близости просвистело несколько круглых гранат, и в первый момент решил, что целят в меня. Тут же себя одернул: почему в меня, если все пять верст прусской линии гремит непонятными маленькими мортирами?

Я перевел взгляд на свою армию и похолодел. Круглые прусские гранаты стали собирать кровавый урожай в моих порядках. Пусть вражеские пушкари лупят не целясь и словно играют в «морской бой» — попал-не-попал, — но накрытия есть и довольно злые. И это только начало. А что будет, если эти странные пародии на минометы, непривычно далеко пуляющие гранатами, аж на все 400–500 саженей, будут так весь день долбить? (2) Они же мне пол-армии снесут!

— Василий! Быстро вниз!

— Зацепят! — испуганно выкрикнул юный капитан.

— Спускай, мать твою! — выдал ему малый боцманский загиб, вглядываясь во вражеские порядки и срочно пытаясь определить на глаз расстояние до вражеской линии.

Когда до земли оставалось метров десять, не выдержал, перебрался через борт корзины и скользнул вниз. Хорошо хоть руки в перчатках, не стер до мяса ладони об веревку.

— Коня мне!

Лишняя суета с моей стороны — Коробицын уже подводил Победителя.

— Что там? — с тревогой спросил Подуров.

— Тимофей Иванович, все потом! Пехоту оттянуть назад. Всю кавалерию переводи на правый фланг. И туда же все секретные установки.

— Так половина уже там под охраной конных егерей.

— Мало, шесть штук мало! Эх, не успеем в собранном виде быстро перекинуть. Тогда весь запас ракет из резерва. Весь!

Мой командарм крякнул с досады и принялся рассылать адъютантов с поручениями. Я понесся на правый фланг, где стояли «Катюшы», молясь всем богам, чтобы Чумаков был там.

Повезло.

Федор колдовал с пусковыми установками, проверяя крепления пакетов по 16 направляющих в каждом. Он называл их «Ракетницей». Я не возражал. Если бы сунулся с привычной «Катюшей» или с РСЗО, меня никто бы не понял. В первом случае усмотрели бы странное совпадение названия с именем «моей» жены-изменщицы, во втором — просто покрутили бы пальцем у виска. Я уже имел счастье наблюдать разинутые рты дипломатов, когда обозвал их министерство МИДом.

— Где Фусс? — заорал прямо с седла.

— Николай Иванович? Побежал на холмы к егерям дистанцию проверять.

Фусс, этот юный томный швейцарец, похожий на девушку, заболел ракетами и напросился с нами в поход. Он близко сошелся с Чумаковым — всю дорогу до Варшавы они шептались на стоянках об артиллерийских таблицах.

— Черт! Там же опасно. Гранаты прусские сыплются с неба.

Чумаков оторвался от пусковой установки и с тревогой посмотрел на линию холмов.

— Есть сигнал от Фусса! — закричал один из команды ракетчиков и явно не без влияния швейцарца отчитался. — Дистанция 1200 саженей!

— Ну вот, а ты, Петр Федорович, волновался. Математик! Таким гранаты не указ!

— Долго тебе залп провести?

— Чуток наводку поправлю и первый пакет запущу. Пристрелочный.

— Давай, родной, поспешай!

Федор принялся шаманить с углом наведения, аккуратно подкручивая винт и ориентируясь на известным только ракетчикам странный прибор, похожий на школьный транспортир. Я вспомнил почему-то бой с отрядом Бибикова, как он ворочал ломом пушечный лафет. Растем, однако!

— Готово!

— Залп!

Ракетчик-пушкарь с длинным шестом, на конце которого помещался обычный ружейный кремневый замок, подскочил к «Ракетнице». Щелкнул курок, выскочила искра.

Вжух! Вжух! Вжух!…

Шестнадцать ракет, оставляя за собой дымный след, по широкой дуге унеслись в сторону пруссаков.

(1) Янычарские хоругви, янычарские батальоны — так назывался военные части в Великом княжестве Литовском, созданные в XVIII в. по образцу янычар Османской империи.

(2) Кегорновы мортирки оказались на удивление живучим оружием. Последнее их применение зафиксировано в английских окопах Первой мировой войны в качестве ответа на германские минометы.

Глава 13

Сперва никто ничего не понял.

Первые ракеты, долетевшие до прусских порядков, своим свистом и грохотом напугали лошадей, и кирасирам потребовалось приложить немало усилий, чтобы их успокоить. Несколько разрывов в первой линии пехоты, выбитое капральство, опрокинутые мортирки, их окровавленные расчеты, сломанные колья… «Малышки» Кугорна при выстреле подпрыгивали и могли ускакать. Их приходилось удерживать на месте за кольцо, накинутое на крепко вбитый в землю кол. Всадники пялились на потуги артиллеристов, возвращавших на позиции свои недопушки, и зубоскалили:

— Крепче привязывай своего «коня»! Убежит — не догонишь!

— Михель! Что это было? — спросил кирасир из 2-го полка, поправляя карабинную перевязь, чтобы не оторвался пагон на ярко-желтом колете.

— Похоже на какие-то большие стрелы, — нервно хохотнул Михель. — Опять эти азиатские штучки. Помнишь, мы ходили к «капуцинам»?

Еще бы не помнить! Одного гусара из 6-го полка подстрелили во время разведки татары из русского войска… стрелой. Да-да, самой настоящей стрелой, воткнувшейся ему в руку. На него бегали смотреть как на диковинку все свободные от службы кавалеристы.

Приятель Михеля открыл рот, чтобы ответить — и тут начался ад!

Боевые порядки прусского левого фланга, наиболее близкого к Праге и военному лагерю с обозом, засыпало градом русских «стрел». Не меньше полусотни за один раз, а потом еще и еще. Эти странные снаряды еще до разрыва, на излете, выбивали всадников из седла, могли опрокинуть лошадь, снести несколько солдат, стоявших друг за другом. Потом они взрывались, засыпая все вокруг горячими осколками и чугунными пулями…

Жуткий свист, грохот, разрывы, вздымающие султаны земли, дикое ржание лошадей, вопли раненых, пожары, разлетающиеся предметы амуниции и даже куски человеческого мяса, бегущие в разные стороны солдаты. Все заволокло удушливо-кислым дымом, и в этом беспросветном белом тумане вспыхивали языки пламени, метались люди и кони, взбесившиеся, потерявшие не то что строй и забывшие о дисциплине — всякое соображение покинуло людей и животных, остались одни инстинкты. Спасаться! Бежать!

Когда от случайных попаданий начали взрываться зарядные ящики, левый фланг прусской армии полностью развалился. Кавалеристы не могли справиться со своими лошадьми — они закусили удила и понесли. Седла и щегольские, в цвет камзола, чепраки съезжали набок. Кирасиры падали на землю, теряя палаши и карабины с прикрепленными к ним коновязными колами. Гусары, позабыв о своем презрении к смерти, прыснули кто куда, как тараканы при включении света. Топтали всех, кто попался на пути. Пехотные ряды смешались и побежали — не только рядовые, но и хваленые унтер-офицеры, даже фенрихи, лейтенанты, капитаны.

Никогда полки Фридриха не знали такой паники, такой потери управляемости. Левый фланг обрушился на центр — между стройных линий неслись, не разбирая дороги, обезумевшие люди с ничего не соображавшими глазами, оборванные, заляпанные кровью, без колпаков, без ружей. Без ружей! Шеренги заволновались. Офицеры надрывали глотки, требуя держать строй. Расчеты мортирок остановили огонь без приказа по всей прусской линии. Все пытались разглядеть, что творится на левом крыле.

Свист и грохот оборвался так внезапно, что никто ничего не понял. Да и когда там понимать, если в следующее мгновение земля задрожала от тысяч копыт. Вся русская кавалерия атаковала полностью уничтоженное левое крыло пруссаков, а через него и центр вражеской армии. Тяжелая кавалерия зашла ему во фланг: кирасиры врубились сбоку в длинные синие ряды фузилеров и мушкетеров, не успевших перестроиться в каре, драгуны накинулись на резерв. Гусары добивали бегущих солдат. Пикинеры, казаки и башкиры с арканами охотились за деморализованной прусской конницей, не пережившей ракетного обстрела, превратившейся в беспорядочную конную толпу и одиночные группы. Татары бросились грабить обоз.

Когда немного развеялся дым и пыль, потрясенный Фридрих не поверил своим глазам. Левое крыло исчезло. Обратилось в ничто! В базар в торговый день, где поросята мечутся под ногами, смешиваются торговки с покупателями, а гуси с буртами картошки, где мальчишки случайно сбивают бидон с молоком… Король оказался не готов к последствиям войны с применением новых технологий. Точно также, как вскоре, через пять лет, окажутся не готовы англичане в битве при Поллилуре, когда на них обрушатся тысячи майсурских ракет. Ни разу в своей долгой военной карьере Фридрих не видел, чтобы сражение было проиграно всего за 15 минут.

— Что делать, сир? — осторожно спросил генерал фон Шарнхорст.

— Что делать? — горько переспросил король. — Отступать к переправам через Вислу. Обоз придется бросить.

— И артиллерию⁈

Потрясенный Шарнхорст не дождался ответа. Фридрих тронул своего коня, чтобы начать движение, и в ту же секунду на правый фланг его армии обрушился новый залп русских ракет. На правый, а не на левый!

— Это еще не все⁈ Да сколько же у них этого дьявольского оружия!

Старый Фриц съежился в седле, утратил молодой блеск в глазах и в лице, в считанные минуты став тем, кем являлся — стариком, измученным болезнями. Все смотрели на него. Ждали решения, озарения. Генералы, офицеры, кирасиры из Garde du Corps, командиры ближайших полков.

— Притвиц, я погиб! — повторил Фридрих фразу, сказанную когда-то ротмистру гусар, спасшему короля от плена в битве при Кунерсдорфе.

Фон Шарнхорст понял, что король не в себе. Иоахим фон Притвиц командовал Жандармским кирасирским полком на левом фланге и был уже, вероятно, мертв или пленен казаками. «Фридриха нужно увозить, пока не поздно».

* * *

Первый залп «Катюши», пристрелочный, мы благополучно запороли. Ракеты легли с недолетом. Вот что нам мешало не весь пакет запустить, а лишь один-два снаряда? Поторопились. Зато потому, после внесения новых поправок, все пошло как по маслу. И кавалерия вовремя подошла и бросилась в атаку. Исполать тебе, «Ракетница»!

Чумаков мухой метнулся на левый фланг и блестяще распорядился немногим боезапасом стоявшей там ракетной батареи. Навел шороху и на правом крыле пруссаков. Рассеял, обратил в бегство. Уцелевшие поодиночке бросились к Висле. Все побросав, огромная масса людей кинулась в воду, и многие потонули. Сохранившие строй роты уходили на север к понтонной переправе, еще не зная, что ее захватили карабинеры из Каргопольского и Рижского полков.

Я выехал на гребень холма в сопровождении бодигардов и с удовольствием оглядел картину разгрома «военной машины» Фридриха Великого. Сзади подходили полки, выведенные из-под огня прусских «минометов». Скорым шагом, опережая всех, разбегались в цепь егеря. Одной конницей врага не добьешь. Будем гнать его и гнать, пока не рухнет от бессилия или не задерет лапки кверху. Мне как раз колонисты нужны целину в украинских степях поднимать.

Авангард пруссаков еще держался. Здоровяки-гренадеры в узнаваемых в высоких конических колпаках с белыми и желтыми щитками спереди, за которые их и прозвали «сахарными головами», сформировали каре и стали гибнуть под метким огнем конных егерей, занявших вершину линии холмов. На них бросились черные гусары смерти. К их ведеркам-мирлитонам была приделана длинная лопасть. На марше это узкая плотная лента с косичкой на конце накручивалась на мирлитон, а сейчас, в атаке, она развивалась подобно крылу за спинами скакавших гусарами.

Вот тут Петров, командир конных егерей, меня удивил. Вместо того, чтобы скомандовать отступление и продолжить выбивать легкую кавалерию издалека, он бросил своих егерей в сабельную рубку. Видать, надоели ему подначки, что у него в эскадронах не кавалеристы, а пехота на меринах. Пришлось срочно выдвигать вперед пехотные кареи.

Первыми мне под руку подвернулось московцы, бывшие легионеры. Им больше всех досталось от мортирок — глупая случайность, так бывает при слепой стрельбе по квадратам. Их командир, с забинтованной половиной лица, бледный, но решительный, вел их в бой, яростно сверкая уцелевшим глазом. Я припомнил, что генерал-майора Баннера сменил произведенный мною в бригадиры Кутузов. Неужели его все-таки нашла пуля, или он даже потерял глаз, и ходить ему теперь, как актеру Ильинскому в «Гусарской балладе», в черной повязке?

— Михаил Илларионович? Что с раной? Глаз цел?

Кутузов отмахнулся:

— Ерунда, ваше величество, висок осколком вспороло! Разрешите помочь конногвардейцам?

— Действуйте, но извольте выполнять мой приказ и зайти в глубину колонны! Офицерам запрещено мною геройствовать впереди строя.

— Колонны, строй каре! Кареи, ступай! Ступай!

Московцы, не теряя темп движения, за тридцать секунд перестроились в несколько каре и, перевалившись через гребень, устремились к конной свалке. Затрещали ружейные выстрелы.

— Атакуй! В штыки! Ура! — донеслось из поднятой лошадьми тучи пыли. — Достреливай! На оставших гусар между кореями! Бери в полон!

Пока московцы помогали конным егерям Петрова, пешие егеря устроили расстрел гренадерского каре, стоявшего ниже по склону. Одна за другой падали на землю «сахарные головы». Уцелевшие гренадеры смыкали ряды, их становилось все меньше и меньше, но они стояли!

Когда на ногах осталось не больше двух десятков, я приказал остановить стрельбу.

— Петров! Петров! А ну скачи сюда!

Подлетел Митька — в глазах дурнина, на кафтане прорехи от пистолетных пуль, погон с офицерской звездой оторвался. Но сам целехонек, и карабин за плечом на ремне болтается.

— Ты что устроил⁈ — заорал я на него. — Куда в сечу полезли⁈ Эх вы, гвардейцы!

Петров вжал голову в плечи. Молодой, ветер в голове… Но лихой! Сущий демон войны!

— Пошли кого-нибудь к гренадерам с белым флагом. Пусть скажет, что русский царь уважает храбрецов и дарит им жизнь. Могут с оружием и знаменем покинуть поле боя.

— Нешто отпустишь? — вскинул поникшую виновную голову Петров.

— Врага своего нужно уважать не меньше, чем ненавидеть. Ступай и все иполни. А потом — охота…

— Преследовать? Это мы могем. Это мы завсегда.

— Вот и делай, что «могешь». А мы займемся трофеями.

Я в очередной раз оглядел поле боя и мысленно потер руки. Добыча нам досталась знатная или, как сейчас принято говорить, авантажная. Ружья, штуцера, кавалерийские пистолеты, пушки с удобными зарядными ящиками, амуниция, боеприпасы, боевые и упряжные кони, провиант — это сколько же новых полков пехоты и кавалерии можно собрать! Палаши, тесаки, скорострельные мушкеты с железными шомполами — все это ценится в Европе и считается лучшим в своем классе.

«Интересно, Фридрих уцелел? Мы закончили с войной, или он соберет новую армию, и мне придется брать Берлин?»

Ответ на этот вопрос я узнал не скоро. Старый Фриц погиб глупо и случайно. Его вывозили в Кенигсберг кирасиры, откуда он собирался продолжить войну с царем, когда отряд столкнулся со спешившими в Варшаву литовскими татарами. Эти оставшиеся верными приютившему их государству воины из-под Тракая напали из засады на походную колонну и засыпали ее стрелами. Одна, случайная, пронзила горло и прервала жизнь старика, которого при жизни называли Великим.

* * *

Изумленные варшавяне получили редко выпадающую в жизни возможность понаблюдать с крыш дворцов и с колоколен за сражением огромных армий в нескольких верстах от бастионов Праги. Все понимали, что от исхода этого сражения зависит их жизнь и судьба Речи Посполитой — нелегкая при любом исходе. Они не болели ни за русских, ни за пруссаков и открыто желали погибели и тем, и другим. Сообщения с крыш и смотровых площадок с нетерпением ждали внизу. Толпы стояли на площадях, настроившись на долгое «представление».

Каково же их потрясение, граничащее с ужасом, когда сверху довольно скоро посыпались новости, одна страшнее другой: русские применяли какое-то ужасное оружие, пруссаки рассеяны, они отступают, бегут, спасаются вплавь. Северин Ржевуйский хищно ощерился и тут же кинул клич:

— А не пощипать ли нам, панове, за усы прусских тараканов, которые на наш берег выберутся?

Охотники нашлись моментально, и вот уже большой отряд иррегуляров помчался левым берегом Вислы в поисках врага. Добыча им досталась безденежная, мокрая, дрожащая от ужаса и холода, в основном полуголая и без сапог. Сразу и не разберешь — то ли простой фузилер, то ли офицер пехотный или кавалерийский, то ли — бери выше — полковник аль генерал. Всех найденышей сбили в кучу и погнали обратно в Варшаву.

В городе к возвращению отряда Ржевуйского поднялась странная суета. Горожане разбирали баррикады и срочно восстанавливали мост через Вислу.

— Бес что ль в вас вселился? — недоумевал Северин. — Вы кого в город собрались пускать? Москалей⁈

— Да ты, пан, никак умом ослаб, — откликнулась разодетая в шелка пухлощекая паненка. — Ежели русский царь прихлопнул Фридриха, как шкодливого мальчишку, что он с нами сделает? А ну как его огненные стрелы в город полетят! Камня на камне не останется от Варшавы. Оно нам надо?

Ржевуйский плюнул с досады и отправился сдавать пленных в городской магистрат.

* * *

Воздух в Варшаве меня встретил не запахом праздничного кутежа или нарядных цветочных гирлянд, не звоном колоколов и не гомоном многотысячной толпы, ожидающей нового государя, как бывало в Казани или Москве. Ключи от города тоже никто не вынес. Меня встретила тишина. Мертвая, оглушающая тишина, лишь изредка нарушаемая жалобным скрипом несмазанной ставни на ветру. Город словно замер, вымер, ожидая своей участи.

Я въезжал в Варшаву не на триумфальной колеснице, как представляли себе древние полководцы, и не на золоченой карете, какую, наверное, ждала здесь Екатерина. Я ехал верхом, на своем верном Победителе, в окружении конных егерей Петрова и в сопровождении догнавшего армию Безбородко, держащегося поодаль с лицом, выражавшим сложную смесь удивления, настороженности и… интереса. Катька только начала раздел Польши. Я, считай, его закончил. Мидовцы к этому не были готовы. Психологически. Остальные полки, растянувшиеся по польским дорогам или занятые на другом берегу сбором трофеев, должны были подойти позже. Но я не мог ждать. Что-то в самой вести о пустой Варшаве, об этом королевстве, сметенном словно пушинка, взывало ко мне, требовало моего немедленного присутствия.

Мы двигались по широким улицам, мимо высоких двух-трехэтажных нарядных домов каменных домов под островерхими черепичными крышами. Красивый город, в котором, как я знал, еще недавно кипела жизнь. Сейчас — ни души. Только брошенные повозки, опрокинутые телеги, следы спешного бегства. У реки все еще поднимался тонкий шлейф дыма. Прага. Я слышал, что пригород Варшавы, тот, что за Вислой, был сожжен дотла. Фриц — мастер разрушать. Сжег, испугал, но не взял. Я подошел — и забрал себе. Как брошенную надоевшую всем куклу.

Мои мысли невольно вернулись к Нижнему Новгороду. К Кремлю, пылавшему перед моим взглядом. Тогда я не чувствовал жалости. Это было возмездие. Урок. Символ конца старого мира. Также равнодушен я был и в отношении Праги… Поляки тоже получили то, что заслуживали.

Но не время для самокопания. Впереди — Королевский замок. Цель моя и, возможно, новый символ. Мы приближались к нему — громаде из красного кирпича, украшенной лепниной, скульптурами, с высокими башенками, острыми крышами, уходящими в серое небо. Стены его, казалось, дышали историей — не моей, чужой и чуждой полякам, но историей власти, интриг, величия и падений. Ворота были распахнуты настежь. Ни часовых, ни охраны, ни даже дворняг. Словно жители не просто сбежали, а испарились.

Спешились у парадного входа. Петров с несколькими егерями осторожно вошли первыми, держа ружья наготове. Я последовал за ними, мои сапоги гулко ступали по каменным плитам вестибюля. Тишина здесь была еще глубже, чем на улицах. Казалось, даже эхо боится разбудить этот спящий дворец.

Мы начали осмотр. И с каждым шагом меня все больше охватывало удивление. Замок был… нетронут. Ни следов грабежа, ни сломанной мебели, ни даже пыли на предметах. Все стояло на своих местах, словно хозяева вышли на минуту и вот-вот вернутся. В залах — шелка на стенах, картины в золоченых рамах, хрустальные люстры под расписными потолками, паркетные полы, сияющие под тусклым светом, проникающим сквозь огромные окна.

Я шел из зала в зал, как по музею, но не по тому, что создан для показа старых диковин, а по тому, что застыл во времени. Банкетные залы, украшенные гобеленами, изображающими сцены охоты и сражений. Кабинеты с резными столами, на которых лежали перья, свитки бумаг, серебряные чернильницы. Библиотека, где тысячи томов в кожаных переплетах стройными рядами застыли на полках. Спальни с широкими кроватями под бархатными балдахинами, с туалетными столиками, на которых стояли серебряные флаконы и шкатулки, даже драгоценности лежали на виду, не тронутые ничьей рукой.

Богатство тут было не кричащим, как в Зимнем, а утонченным, впитанным в сами стены, в каждую деталь. Золото здесь не только сияло, но и скрывалось в тонкой резьбе, в инкрустации, в рисунке на тканях. Мне показалось, что даже воздух в этих залах пропитан запахом денег и власти. Это не та власть, что добывается кровью и потом на полях сражений, не та, что строится на воле народа. Это власть, унаследованная, впитанная с молоком матери, лежащая в самих камнях этого замка.

Хмм… лежа в камнях…

Как последний король Польши, Станислав Август Понятовский. У его опочивальни я встретил монахов, читавших заупокойную молитву. На мой немой вопрос один из них вежливо пояснил:

— Его величество круль Речи Посполитой скончался и похоронен в склепе — согласно его последнего желания, в том же склепе, где похоронена императрица Екатерина II.

По манере себя держать, по явной доброжелательности ко мне я понял, что передо мной иезуиты. Восстали из пепла и снова здесь — во дворце. Быстро же они обозначили ситуацию. И правильно сделали. В моей империи их никто не объявлял вне закона.

Двинулся дальше и остановился в одном из залов, кажется, аудиенц-камере. Сел на трон, отделанный красным бархатом. Он был непривычно мягким, податливым. Ощущение было странное. Я, самозванец, сижу уже на втором царском троне. Впору коллекционировать. Просто пришел и сел. Мир перевернулся с ног на голову.

Я закрыл глаза на секунду, пытаясь осмыслить происходящее. Пустая Варшава. Брошенный замок. Невероятное богатство, лежащее бесхозным.

В этот момент раздались шаги. Быстрые, энергичные шаги, непохожие на осторожную поступь моих людей. Я открыл глаза. В проеме двери стоял он. Невысокий, жилистый, с горящими глазами. В походном мундире, чуть пыльном, но идеально сидящем. Александр Васильевич Суворов.

Генерал вошел в зал, остановился. Оглядел меня на троне, зал, моих людей. На лице его не было ни удивления, ни страха, ни даже особого почтения. Только обычная для него сосредоточенность и… готовность. Готовность к чему угодно.

— Ваше Величество, — его голос был чуть хрипловат, но тверд. — Пожаловал по первому слову. Нагонял вас по дорогам. Сказывали — на Варшаву идете. А я думал… думал, не успею.

Он подошел ближе, остановился в нескольких шагах. Поклонился:

— Поздравляю с великой победой! Хвала Всесущему! Побить самого Фридриха… Это… у меня нет слов!

— Александр Васильевич, — я встал из кресла. Не смог больше сидеть, когда передо мной стоял этот человек. — Не надо лести. Вы вовремя. Как всегда.

Он кивнул, словно это было само собой разумеющимся. Его глаза, казалось, сверлили меня насквозь, пытаясь понять, что у меня на уме.

— Ну что ж, Александр Васильевич, — я прошелся по залу, остановился у окна, откуда открывался вид на пустые улицы. — Дела наши идут. Скажем так неплохо. Пришло время заново расставлять фигуры на доске. Большой доске.

Я сделал шаг навстречу ему.

— Подурова забираю с собой в Питер. Он нужен мне там. Министр должен руководить и заниматься делами тыла. Дело генералов руководить армиями. А… — я сделал паузу, глядя Суворову прямо в глаза. — Принимайте командование над армией Центр. Ее надо привести в полный порядок после битвы. План летней кампании обсудим позже.

Суворов слушал меня, не перебивая. Когда я закончил, он кивнул. Коротко, по-солдатски. В его голосе не было ни тени сомнения, ни вопросов. Только готовность.

Глава 14

Сквозь остатки сна доносились какие-то звуки. Приглушенные, ритмичные. Сперва думал — барабанщики на площади учения затеяли. Вроде «полный поход» отбивают, да как-то странно, с паузами. Тук… тук-тук… Вжух… Клац. Пауза. Тук… тук-тук… Вжух… Клац. В голове, еще липкой от дремоты, эти звуки сплетались в бессмысленный узор.

Вжух… Клац.

Резко открыл глаза. Что за чертовщина? Звуки не уходят, они стали громче, четче. Вжух. Это что? Лезвие? Клац. Это что? Замок? Упавший предмет?

Подскочил на кровати. Сердце забилось тревожно. Что происходит? Почему моя охрана молчит? Где Никитин?

Вскочил, на ходу хватая рубаху с прикроватного стула. Портупею с пистолетами. Саблю. Быстро, на автомате. Тело помнит, что нужно делать. А ум еще не может связать звуки с местом и временем.

Подошел к окну. Окно высокое, арочное, с широким подоконником. Тяжелые занавеси отбросил в сторону.

Утро уже вступило в свои права, двор королевского замка в Варшаве внизу был залит светом восходящего солнца.

Прямо под окнами, посреди вымощенного камнем двора, стоял эшафот. Невысокий, но крепкий. А на нем… Гильотина. Приземистая машина из дерева и металла. Лезвие уже висело в верхнем положении, зловеще поблескивая в лучах солнца. Под ним — деревянный блок с выемкой для шеи. И корзина, стоящая рядом, наполовину заполненная…

Вжух. Огромный нож срывается вниз. Клац. Глухой удар, и…

К желобу, проложенному от эшафота, подтаскивают человека. Тащат волоком, не обращая внимания на сопротивление. На нем богатая одежда, должно быть, дворянин. Рот завязан кляпом. Он мычит, дергается. Но четверо крепких парней в грубых рубахах легко справляются. Втаскивают на эшафот. Один дергает за веревку — лезвие снова ползет вверх. Двое других ставят несчастного на колени, третий заталкивает ему голову в выемку блока. Быстро, буднично, сноровисто. Как дрова рубят.

Вжух. Клац. Еще одна голова падает в корзину.

Господи. Да что же это творится⁈

Сколько их там уже лежит? Десятка два? Тела оттаскивают в сторону, к краю двора. Посконным веревки связывают по рукам и ногам, бросают в кучу. Никакой чести. Никакого уважения даже к мертвым.

Вжух… Клац…

Меня прошиб озноб. Что за…? И почему под моими окнами⁈ Это что — такое представление для меня?

Накинул кафтан поверх рубахи.

— Охрана! Сюда! Немедленно! — заорал во весь голос, бросаясь к двери.

Дверь распахнулась раньше, чем я успел до нее добежать. Коробицын!

— Что царь-батюшка? Разбудили тебя эти изверги? Велю притихнуть.

— Что, черт побери, происходит⁈

— Дык карнифекс. Ляшский. Этот поп латинский, Фарнезе, порадовать тебя с утра хотел. Что ляхи своих магнатов сами режут, не дожидаются тайников…

— Фарнезе тут? Зови его срочно! И прекратите казни.

Долго ждать иезуита не пришлось. С довольной улыбкой он появился уже через несколько минут. Спокойный, словно вышел на утреннюю прогулку.

— Ваше Величество! Проснулись наконец! Мы уж думали…

Он осекся, увидев мое лицо. Видимо, гнев на нем был написан крупными буквами.

— Что. Это. Значит⁈ — выдавил я, указывая рукой на окно, из которого все еще доносилось: Вжух… Клац…

Улыбка Фарнезе ничуть не дрогнула. Он даже склонил голову в легком поклоне, как бы извиняясь за мой потревоженный сон.

— А это, Ваше Величество, — он развел руками, — подарок Вам. От варшавских горожан.

— Подарок⁈ — я чуть не задохнулся от возмущения. — Вы называете это подарком⁈

— Именно так. Варшавяне… они вчера, признаться, несколько… испугались торжественно встречать вас. Все-таки слава русского императора, Ваше Величество… Она опережает вас. Но наш Орден… мы сумели поправить ситуацию. Ночью… мы провели беседы. Составили списки прячущихся магнатов, тех, кто тайно злоумышлял против вас, против новой власти. Провели аресты. И вот… горожане выражают свою радость и верность таким вот образом.

Он снова кивнул в сторону окна, откуда Вжухнуло и Клацнуло еще раз.

— Господин Шешковский, — продолжал Фарнезе, словно ничего особенного не происходит, — как раз приехал в город. Он оценит нашу помощь в выявлении врагов трона.

Шешковский? Он только прибыл? И уже вот это?

— Вы… вы знаете, что в России… казни дворян… они совершаются только над теми, кто отказался присягнуть, кто злоумышлял против государя? И… и по суду! По приговору!

Голос мой дрожал от ярости. Это была не моя жестокость. Не мой порядок. Самоуправство на крови какое-то…

— О, суд был, Ваше Величество! — живо отозвался Фернезе. — Я лично в нем участвовал! Короткий, правда. А злоумышление… да, оно тоже было. Все магнаты, что подлежат… усекновению… они были пойманы с саблями. Готовились напасть на ваш кортеж, видимо. Воля Провидения, что мы их остановили.

С саблями? Бред. Старики. Женщины, наверное, тоже?

— Я слышал, Ваше Величество, — Фарнезе подался вперед, понизив голос до доверительного шепота, — что у вас есть… трон из клинков ваших врагов. Красивая легенда! Мощная. Символично! Я… я велел собирать сабли казненных. Тоже своего рода… вклад. В вашу… хм… коллекцию.

Его улыбка стала шире. А меня всего передернуло. Они думают, что понимают меня. Думают, что угождают. И делают это… вот так. Произвольно, безжалостно, используя мою же, возможно, раздутую молвой, репутацию для своих целей. Каких целей? Свести счеты с польской знатью? Показать свою силу? Укрепить свои позиции здесь, в Польше?

Это совершенно выбивало из колеи. Я мог казнить. Я мог быть суров. Но у меня был свой порядок. Своя логика. В этом же не было ни логики, ни порядка. Только хладнокровная бойня, прикрытая лицемерными улыбками и сомнительными оправданиями.

— Шешковского! — рявкнул я, не сводя глаз с Фарнезе. — Срочно сюда! Немедленно! Пусть бросит все дела!

Фарнезе кивнул. Его улыбка наконец-то чуть померкла. Возможно, он понял, что перестарался. Или что моя реакция не совсем та, которую он ожидал.

— Сию минуту, Ваше Величество. Он уже здесь, в замке.

Прошли томительные минуты ожидания. Сквозь окно все так же доносились звуки — уже не такие частые, но все еще страшные. Вжух… Клац.

Наконец в дверях появился Шешковский. Степан Иванович. Одетый в дорожный сюртук, немного помятый, с пылью на сапогах. Видно, только что с дороги, даже переодеться не успел. Лицо его было обычно невозмутимым, но сейчас в глазах плескалось недоумение. Он, видимо, уже слышал происходящее, но еще не понял всей картины.

— Ваше Величество… Вы звали? Что…

Он взглянул в окно. На эшафот. На Фарнезе, стоявшего рядом со мной с все еще бледной улыбкой. Лицо Шешковского моментально стало непроницаемым. Но я-то знал его достаточно хорошо. Под этой маской — напряжение.

— Степан Иванович, — начал я, стараясь говорить спокойно, несмотря на кипевший внутри вулкан. — Узнайте, что здесь происходит. Немедленно. Мне говорят, это… подарок от горожан. При участии Ордена Иезуитов.

Шешковский молча кивнул. Он сделал шаг вперед, поклонился Фернезе, который ответил ему приветливым кивком. Между ними, казалось, пролетела искра понимания. Или… чего-то другого.

Степан Иванович подошел ко мне вплотную. Почтительно склонил голову, словно для доклада. И тихо, очень тихо, чтобы Фарнезе не услышал, прошептал:

— Ваше Величество… Это Орден сводит счеты. С врагами своими. Польскими магнатами. И… оказывает нам всем дурную услугу. Там ведь могут быть полезные люди.

— Сейчас же! Остановить казни. Все провести обычным порядком. Тройки, с участием всех сословий, приговоры мне на подпись.

Я провел рукой по лицу. Утро. В королевском замке. С запахом крови из двора.

Вот такое оно, мое новое царство.

* * *

Проводив императора в дальний польский поход, генерал-майор Никитин и сам на месте засиживаться не стал. Его муромский полк давно разросшийся до размеров дивизии за счет пополнений из призывников и приданной ему кавалерии, без промедления выступил на Ригу. Шли с песнями — застоялись парни в суконных шлемах, охраняя подъезды Зимнего дворца и двери правительственных учреждений, засиделись в гвардейских казармах. Теперь пущай заводчане Ожешко стражниками поработают.

Афанасий Григорьевич и сам не заметил, как генеральские звезды на воротник вспорхнули. Бывший простой казак из яицкой сотни, он просто делал, что ему поручили — с душой, ответственно, себя порою не жалея. Греб в полк людей по своему хотению, и никто ему слова поперек не сказал, все же понимали: не для себя старается, не гордыню тешит, а самого царя охраняет. Полк обрастал батальонами, превратился в два, добавилась конница, а там и артиллериею на всякий случай заграбастал из Арсенала. Получилась полнокровная бригада. А тут приказ об их упразднении — хочешь не хочешь, расти до дивизии. А кто командует дивизией? Генерал-майор.

Конечно, хотелось, чтобы его генеральство люди оценили не только из-за близости к царю и не потому, что он исполнял очень важную, но никому не заметную службу. Подвига хотелось, Афанасию Григорьевичу. Такого дельца, чтобы все хором сказали: «молодец, Никитин! Боевой генерал!»

И вот Рига.

Другой на его месте, обуреваемый такими мыслями, сразу кинулся бы на штурм. Стены у Риги хоть и обветшали за годы благоденствия под русским крылом, но все же высокие, гарнизон крепок, а горожане настроены решительно. Положишь кучу людей, пока своего добьешься. И получишь от царя не награду, а хорошего тумака. Работа в самой тесной близости от Петра Федоровича многому научила. Уж Никитин-то знал что он на дух не переносит тех, кто рогами в ворота долбит, вместо того, чтобы головой подумать. Раз долбит — значит, в голове его пусто. Одна сплошная кость.

Нужен был план. И генерал-майор придумал.

Как подошли к Риге, он еще до устройства правильной осады отправил на переговоры офицера под белым флагом. Бравый муромец постучал в городские ворота, как в калитку соседа.

— Чего надо? — спросили грубо, но окошечко приоткрыли.

— Генерал-губернатор на месте ли?

— Господин Юрий Юрьевич Броун отбыли на родину, в Ирландию. Ригой нынче управляет Магистрат и его четыре бургомистра.

— Имеет ли желание город Рига прекратить бунт и вернуться в лоно Империи?

— Плевали мы на вашу Империю!

На сей праздник непослушания офицер-муромец никак не среагировал. Лишь протянул бумагу в окно.

Ее приняли, изучили. Состояла она из двух частей. Первая — «жалованная грамота городу Риге, Магистрату и общему мещанству о подтверждении всех прав, вольностей, уставов и привилегий, дарованных сему обществу», подтвердившая в 1763 году все условия сдачи Риги Петру Великому в 1710-м. Вторая — полный список тех самых вольностей и прав, 22 пункта. Один пункт — о сохранении во владении города древних родовых и жалованных местностей и вотчин — был вычеркнут жирной красной линией.

Рижане оказались сообразительными. Закричали в спину уходящему офицеру:

— Когда покинете наш край, мы свои владения вернем!

Муромцы приступили к обустройству грамотной осады, а офицер каждый божий день стал ходить к замку как на работу. Иногда у него забирали бумагу, иногда ему приходилось ее приколачивать прямо к воротам. Ничего нового он не приносил — все тот же древний договор, в котором оставалось все меньше и меньше пунктов. Исчезло и исключительное право рижских купцов большой гильдии торговать с иноземцами, и подтверждение Магистрату и городу «прежних достоинств», и деление горожан на бюргеров и бесправных небюргеров, и ведение всех дел исключительно на немецком, и право варить пиво и другие напитки…

Каждое новое ежедневное лишение вызывало в городе бурю негодования, будто эти нелепые красные линии что-то действительно значили, будто рижане уже склонили свои гордые выи перед восточными варварами. И вот что странно: казалось бы, этот замаскированный ультиматум должен был укрепить решимость горожан, но она почему-то таяла. Особенное беспокойство вызвало то, что все ближе и ближе наступал момент, когда исчезнет право ремесленников Риги не допускать в городе любого производства или оказания услуг, кроме бюргерского. Ратсгеры, члены Магистрата, всреьез опасались городского бунта, если у русских хватит совести дойти до такого непотребства. На гарнизон надежды не было — солдаты заперлись в казармах и объявили о своем нейтралитете. «Со своими воевать нам невместно, но и вы нам, вроде как, давно не чужие», — столь противоречивая формулировка не устроила ни ту, ни другую стороны, но разбирательство с последующим наказанием было временно отложено.

Но что делать с древней монополией бюргеров на работу в черте города? Этот хитрый Никитин, противник Магистрата, будто знал о главной страшилке для городской верхушки и отложил сей пункт своего ультиматума напоследок. В Риге нарастала напряженность.

Когда не вычеркнутыми остались всего два пункта — о пресловутом цеховом праве и аугсбургском исповедании, — в русском лагере поднялась кутерьма, радостные вопли и даже салютование. Перепуганные рижане высыпали на городские бастионы с оружием в руках, но довольно быстро выяснилось, что осаждающие празднуют великую победу русского оружия — разгром армии Фридриха Великого.

— Врут, — неуверенно перешептывались горожане, все глубже погружаясь в пучину отчаяния.

— Пора сдаваться, но выторговать возвращение прежних вольностей, — такие пошли шепотки по кварталам.

Ратсгеры собрались на последнее совещание в новом здании Ратуши, построенным на русские деньги и мастером из Петербурга. Решение было единогласным: нужно сдать ключи от города до того, как нам доставят очередной ультиматум.

Претворить его в жизнь не успели. Город облетела новость, что в Западную Двину вошли корабли без флагов. В них опознали шведские фрегаты. Ликование, народное гуляние, пивные реки — никто и не обратил внимание, что к воротам снова прибито послание от Никитина.

Прибывшие фрегаты подошли к городу на расстояние пушечного выстрела и несколькими залпами снесли батарею, защищавшую порт.

— Почему они стреляют⁈

— Они на стороне русских! Они поднимают Андреевский стяг!

— Немедленно вывешивайте белый флаг на церкви Святого Петра!

Русскому генерал-майору у распахнутых ворот торжественно вручили ключи от города и хлеб-соль, вступивших в город муромцев приветствовали с самым энергичным, но поддельным энтузиазмом.

— Господин генерал, быть может, мы сможем договориться, и нам вернут наши привилегии? — заискивающе спрашивали бургомистры и ратсгеры, когда Никитина провели в зал приемов Ратуши. — Вы же не тронули нашей веры.

Они желали подкрепить свою слезную просьбу подносами с грудой золотых и серебряных голландских гульденов. В последние подмешали изрядную долю вышедших из употребления ливонезов (1).

— Ваша религия защищена царским указом о свободе вероисповедания. Что же касается взятки… Согласно моего ультиматума все драгоценные металлы подлежат конфискации! — отчеканил Никитин. — А вы все арестованы как бунтовщики против нашего Императора.

Так закончился славный вольный город Рига и началась его новая жизнь — не по старинному укладу, а по новым законам царя Петра Федоровича.

* * *

Прозванный чехами Генералом Мясников признался себе, что явно переоценил свои силы. Собрать со всей Чехии недовольных, сбить их в небольшую армию — это одно, а воевать со всей Австрийской империей — это совсем другое. Он ел себя поедом за то, что подвел своего царя, не понимая, что невероятно помог. Своей борьбой он по большому счету развалил коалицию Фридриха II и Марии-Терезии. Венская паучиха не рискнула глубоко вторгаться в земли Речи Посполитой, имея в тылу такой нарыв, грозивший потерей Богемии.

Сперва его не восприняли всерьез, и все начало развиваться по тому же сценарию, что и у царя Петра Федоровича, когда он двинулся от Оренбурга к Волге. Крестьяне потоком вливались в ряды повстанцев, города и городки делились на тех, которые сами открывали ворота, и на тех, кто всем бюргерством вставал на валы защищаться. Первых лишали пива, вторых имущества и подчас жизни — крестьянская война жалости не знает. Призрак Пугачева восходил над лоскутной империей.

В Вене ситуацию оценили верно, провели нужные параллели, сделали соответствующие выводы. Большая армия, которую планировали отправить на Краков, ударила и рассеяла войска Генерала, просто задавила числом. Он бежал снова в горы — на этот раз в западные предгорья Карпат, — в расчете перебраться в Червоную Русь, и его бегство могло бы превратиться в нашествие, если бы не одно «но». Ему в загривок вцепились граничары-балканцы и егеря-тирольцы. Первые — сербы и хорваты из пограничья с османами — искусством ведения партизанской войны в горах владели в совершенстве и метко стреляли. Альпийские стрелки, штандшюцен, от них не отставали.

Генералу и его людям пришлось тяжко. В долины не спустишься, они до отказа забиты легкой пехотой пандуров и венгерскими гусарами, в Западных Татрах никак не удавалось оторваться от горных егерей. Артиллерию пришлось бросить, в полках начался голод, многие соратники погибли. Нивлта схватили, когда он пытался пробраться в родные Крконоши. Жегак потерял в бою глаз и стал бы похож на Яна Жижку, если бы не был таким увлекающимся оптимистом — ему сделали комиссаром, а к военным вопросам не привлекали. Один Зайдель держался — он командовал авангардом, в то время как Мясников в арьергарде играл в кошки-мышки то с тирольцами, то с граничарами. Увы, с переменным успехом. Длинные балканские ружья с изогнутыми прикладами и легкие ноги альпийцев против мастера засад — счет равный.

После очередной стычки, когда Генерал зажал в ущельев тирольцев и завалил их подрубленными деревьями, удалось ненадолго оторваться от преследователей, перевести дух и устроить совещание с Зайделем.

Встретились в горной хижине, непонятно кому ранее принадлежавшей — то ли углежогам, то ли браконьерам. Мохнатые ели подступали вплотную к небольшой поляне, громко на камнях шумела узкая речка, напитанная тающим снегом. Его остатки в виде медленно исчезающих куч еще встречались повсеместно в низинах и под деревьями. А выше, на хребтах, все оставалось белым-бело, продолжали сходить лавины, а вершины то и дело заволакивало туманом. Было промозгло и сыро — весна в Татры приходит куда позже, чем на равнине.

— Подкрепись! — Антонин поставил перед Афанасием тарелку с горячим аппетитным варевом. — Извини, что без соли, и пива не предложу. Уже забыл, как оно выглядит.

— Что это? — подозрительно уставился Генерал на исходящие теплым паром куски мяса и какие-то клубни.

— Медвежатина и запеченые луковицы диких крокусов.

— Это можно есть?

— Еще как! Люди так оголодали, что жуют кору и рады любой травинке.

— Как мы проведем разутое и раздетое войско на северные склоны? — спросил Мясников, с трудом разжевывая жилистое мясо.

— Будто у нас есть выбор? Сдаться австрийцам — все равно что погибнуть в мучениях. Никто не помышляет о капитуляции.

— Значит, пойдем на прорыв. Где-то за Вислой, между Краковом и Сандомиром, мы найдем союзником — армию гетмана Овчинникова.

— Он нам поможет? — приободрился Зайдель.

— Кто, гетман? Он же человек царя Петра.

— Русский Иван чеху старший брат! Только на него и уповаем! Нам бы лишь утром поднять полки.

Нелёгкой вышла задача заставить солдат отправиться в поход. О колоннах и не помышляли. Двигались вразнобой, отыскивая удобные проходы. Где встречались лесные вырубки, там было полегче. Но часто могли упереться в скальные выходы, вставшие сплошной стеной. Приходилось не подниматься, а искать обходные пути, скрытые лесные тропки, переходить вброд ледяные ручьи и даже шлепать по их руслу. Лошадей берегли больше, чем людей — на них везли раненых и остатки боеприпасов.

Преследователи отстали. Они, наверное, решили, что повстанцы предпочли сдаче смерть. Туда им и дорога. Зачем подставляться под злые укусы отрядов Генерала, имевших преимущество в высоте?

Когда перевалили на северную сторону горных хребтов, Мясников и не заметил. Спуски-подъемы, этого «добра» хватало последние два дня. Лишь когда солнце разогнало туман и его взору открылась обширная равнина с квадратиками возделанных полей, а в верстах ста блеснула серебром лента большой реки, он понял, что они справились. Оставался последний рывок.

Склон Западных Татр, смотревший на Вислу, оказался круче, чем южный. Лошадей пришлось спускать на канатах. Люди, выбиваясь из последних сил, все шли и шли, окрыленные надеждой, что все близится к завершению.

Но их надеждам не суждено было сбыться. Когда до завершения спуска осталось совсем чуть-чуть, Генерал разглядел в подзорную трубу стройные порядки австрийских линейных войск в белых мундирах. Пушки смотрели в сторону гор. Кавалерия гарцевала на флангах. Богемские полки ждала последняя битва.

(1) Ливонезы — серебряная монета, которую чеканили в Риге в 1756−57 для обращения в Лифляндии. Из-за сложности изготовления быстро прекратили. К 1760-м они практически исчезли из обращения.

Глава 15

— Пан гетман защиту жидов не признает делом для общей безопасности необходимым?

Овчинников закатил глаза и крепче вцепился в свою булаву. Вот вечно с евреями так: спросишь их по-человечески — «чего вы от меня хотите?», — а в ответ получишь вопрос, а не четкий и ясный ответ. Везде одно и то же — в Умани, на Волыни и даже здесь, на берегу Вислы.

Коренной яицкий казак, он евреев в глаза раньше не видел. Откуда взяться жидовину в уральских степях, где одни киргизы да верблюды? В Киеве ему как-то не довелось с ними столкнуться — затерло их местное блестящее общество, мимоходом сообщив, что еврейская община — это мелкие лавочники и кустари-одиночки, бесполезная братия и вообще….

— Как шляхетская вольность невозможна без права «вето»‚ так и еврейская маца невозможна без крови христианской.

— Да ладно!

— Люди говорят, — развели руками киевляне.

— И как же вы с ними живете?

— А они полезные. И товар у них дешевле, и корчму шляхта им в откуп отдает. Но это не у нас, а в Речи Посполитой.

Каково оно в панских краях, гетман узнал в подробностях в Умани. К нему пришли местные евреи — жалкие остатки прежней большой общины. В 1768 году город обманом взяли гайдамаки Гонты и Железняка. 3000 евреев, укрывшихся в синагоге, похоронили под ее развалинами после артиллерийского обстрела. Потом пришел черед поляков, сдавших город и надеявшихся откупиться жидовской кровью. Эти недавние события прозвали уманской резней…

— Чего вы от меня хотите? — спросил гетман у делегации людей с мертвыми глазами, в черных одеждах и широкополых шляпах.

Последовал ответ в виде витиеватого вопроса насчет общей безопасности. Андрей Афанасьевич задумался. Ему так не хотелось лезть в это дело… Но и порядок в гетманстве положено соблюдать. Это с одной стороны. А с другой — приставшие к войску казаки с правого берега возмущенно роптали и готовы были взять в ножи не только жидов, но и униатов.

— Мы можем собрать кое-какие гроши на свою защиту, — предложили уманцы.

— Гроши? — не понял Овчинников. — Да на что мне ваши гроши, если Потоцкие и Любомирские золото мешками волокут? Нет, денег мне с вас не надобно. Отработаете. Установлю вам урок — будете армии сапоги точать да полушубки шить.

— А кожа? — встрепенулись евреи.

— А живот? — гетман сходу перенял от собеседников привычку уклоняться от прямого ответа.

— Ну таки вы нас возьмете под защиту?

— Дам таблички «Сей дом работает на армию царя истинного, Петра Федоровича».

— Ой, мы вас умоляем: кто смотрит сейчас на таблички? Их же нужно еще прочитать. А бандиты не ходят под ручку с писарем.

Судя по тому, что сапоги и полушубки таки в армию пошли, вопрос с казацкой грамотностью евреи волынские как-то решили. И вот снова-здорово: когда 2-я армия «Юго-Запад» перебралась через Вислу и двинулась вдоль границы с Австрией на запад, пришел черед краковским приставать к гетману со своими вопросами.

И смогли удивить.

Гетман принял их делегацию у своего походного шатра, сидя в раскладном кресле. Милостиво разрешил сообщить свои нужды. Пейсатые старики завели свою волынку насчет общей безопасности, но тут вперед вышел молодой человек и с пафосом провозгласил:

— Коль пану гетману недосуг заниматься защитой евреев — мы все понимаем, у вас война, чтобы вы были здоровы, — Жидовский городок готов взять оружие в руки и создать Ветхозаветный полк легкой кавалерии.

— Вы⁈ Кавалеристы???

Овчинников чуть не выскочил из своего походного кресла, настолько был поражен.

— Да! Я, Берек Йосилевич, торжественно заявляю: там, где речь идет о пользе человечества, евреи не щадят жизни. Только глупец не понимает общей выгоды от уничтожения панства, о котором объявил царь Петр Третий в Варшаве. И напрасно пан гетман сомневается в наших навыках конной езды. Лучших барышников, чем краковские евреи, не найти по оба берега Вислы.

— Но оружие… Вера вам не запрещает?

— Да будет пану гетману известно, когда славный русский генерал Суворов штурмовал Краковский замок, он приказал раздать нам оружие, и мы сами охраняли Жидовский городок.

Андрей Афанасьевич и сам с картой уже работать умел, и в штабе хватало толковых офицеров, поэтому он прекрасно знал, что такое Жидовский городок Кракова. Так назывался еврейский квартал на острове между Вислой и ее рукавом в пределах древней польской столицы (1). На него у гетмана были особые виды, ведь от острова на правый австрийский берег вел единственный мост, упиравшийся в местечко Подгуже. Кто контролировал Жидовский городок — тот держал в руках ключ и от Кракова, и от левого берега Вислы. Это гетман давно понял. Про оружие в руках краковских евреев — не знал. И очень заинтересовался, сразу представив себе русские пушки, направленные на мост, прикрытые с тыла лояльным вооруженным населением.

Ему было о чем беспокоиться. Намерения цесарцев — сперва смутные и даже осторожные — начинали проявляться все ярче и ярче. Накануне в его ставку в двух дневных переходах от Кракова прибыл австрийский посланник. Долго вилял, ходил вокруг да около, и, когда терпение гетмана было уже на исходе, неожиданно предложил совместные действия против Кракова вплоть до оккупации.

— Да мы сами с усами! — по-простецки выдал ему Овчинников и, похлопав по плечу, предложил не чиниться и заезжать в гости.

Важный австрияк растерялся и отбыл несолоно хлебавши. А гетман сообразил, что надо поторапливаться с Краковом: ежели русский флаг снова взовьется над Вавельским замком, Вена трижды подумает, прежде чем пересекать Вислу. В сопротивление краковян русским он не верил. Суворов в 1772 году их научил осторожности.

Все хитрые стратегические расчеты командования 2-й армии были разрушены в одночасье. Не успел Овчинников расспросить Йосилевича, как он видит взаимодействие казаков и евреев — не самый простой вопрос, если подумать, — в ставку примчался гонец.

— Господин генерал-аншеф! За рекой идет бой!

— Кто посмел?

Жидовин Берек, уже считавший себя не меньше, чем полковником, но в дисциплине и субординации ни ухом, ни рылом, нахально влез:

— Да что там сметь? То богемские полки к Висле рвутся прямо с гор. Ихнему Генералу взять бы правее, на Турнов, да он на Величку свернул. А там соляные шахты. Где вы видели немца, способного отдать доходное место?..

— А ну цыц!

Кто такой Генерал, Овчинникову объяснять было не нужно. Он вскочил на ноги и, перебив Йосилевича, заорал на всю ставку:

— Всех полковников кавалерии сюда! Быстро!

Испуганная делегация евреев сбилась в кучу, решив, что пришел ее последний час. Стали сердито выговаривать молодому Береку, что он своей инициативой навлек на почтенных старцев гнев русского генерала. Йосилевич не отвечал. Лишь внимательно следил, сверкая глазами, как сбегались на призыв командира седоусые казаки и кавалерийские офицеры, увешанные орденами и медалями.

Когда прибежали последние, Овчинников рванул саблю из ножен, вздернул ее в небо. И в мгновение ока превратился из важного гетмана и генерал-аншефа в того, кем был на самом деле — в походного атамана.

— Там за рекой погибают наши братья-славяне! Там бьется из последних сил наш товарищ генерал Мясников! Неужель же мы сикурс не дадим⁉ Будем здесь зады в сухости держать, пока други кровушку льют? Что будем делать, господа полковники⁈

— Сикурс! Сикурс!

Овчинников потряс саблей, будто небу брюхо хотел вспороть:

— Седлайте коней! Никакая Висла нас не остановит!

Он вбросил саблю в ножны, повернулся к Йосилевичу, прежде чем вскочить в седло:

— Говорили мне, что вы, евреи, полезный народец. А что вы понимаете в шпионстве?

* * *

Речь Посполитая умирала, задыхаясь от крови. Улетала в небеса вместе с дымом пожарищ, задыхалась в петле вместе с висельниками, захлебывалась водой вместе с утопающими.

Исчезла. Сохранившись отныне лишь на страницах книг и в архивных свитках, приказала долго жить. На месте прежней разложившейся Польши появится Привислинское генерал-губернаторство с русским языком в качестве государственного.Так я сказал!

Не стало ни короля, ни сейма, ни шляхетских вольностей. Польский люд, бывшее быдло, принялся резать панов. Древние городские вольности топтали ногами мои солдаты, занимая один польский город за другим. Кто пытался сопротивляться, кровью умывались. Я приказал патронов не жалеть и действовать решительно, как при штурме. Быстрое кровопускание куда предпочтительнее усекновения хвоста по кускам. Короткая вспышка ярости с многочисленными жертвами при известии о всеобщем равенстве, зато потом, резко зачистив поляну, начнем вводить суды и справедливые законы, городское самоуправление, выборы, образовательные программы и прочая и прочая. Польская шляхта не чета российскому дворянству. За века с молоком матери впитала уверенность в своей избранности, вседозволенности и доходах от поместий. Прокутила, пропила свое государство — теперь пусть пеняет на себя. Церемониться не стану: кто из несогласных уцелеет, тех за Урал! Широка и необъятна земля Сибирская! Столько возможностей!…

И сбежать не выйдет.

— Всех похватать не получится, государь. За границу утекут. Во Францию в свою разлюбезную, — осторожно заметил Безбородко. Он предвидел многочисленные сложности, которые мы породили своими победами и своей стремительностью в стирании Речи Посполитой из истории Европы.

В мраморном зале Королевского дворца, в самом пышном его помещении, недавно отреставрированном, я проводил совещание со своими главными людьми, находившимися в Польше. В весьма символичном зале с учетом предмета обсуждения — со стен на нас взирали портреты 23 польских монархов. С укором, наверное, взирали, ведь я похоронил любезную их сердцу Речь Посполитую.

Собрались мы судить-рядить о летней кампании, но и о зачистке тылов не забывали. С них и начали.

— Мобилизация! Сиречь призыв! Не осторожная, как мы во внутренней империи проводили, а принудительная и всеобщая. Жив-здоров, руки-ноги целы — изволь отправляться в солдаты. Оружия у нас, спасибо пруссакам, завались. Спаяем поляков с нашими солдатами кровью и боевым братством, получим годы спокойствия в Польше.

— Быть может, лаской большего добьемся? — осторожно заметил Суворов.

— Эх, Александр Васильевич… Добрая вы душа. Вот приласкали вы барских конфедератов, простили мятежников — и что вышло? Кто на Смоленск нападал? Те самые конфедераты да еще в обнимку с вашим боевым товарищем Браницким. Где он кстати?

— Ищем! — виновато ответил Шешковский. — Боюсь, он уже во Франции, он же там граф. Но точно что-то пока установить затруднительно. Дороги забиты беженцами, леса — дезертирами, а города — побирушками и ворьем, всегда поднимающим голову в дни безвластья.

— Карнифексы на рыночных площадях во всех крупных городах поставить! — я тяжело вздохнул. — И парочку бандитов показательно обезглавить. До кого не дойдет, на рудники и заводы уральские. Или в арестантские трудовые роты. Пора такие заводить — у нас строительных планов громадье! И людям — мещанам, крестьянам, солдатам, матросам, купцам и ученым — постоянно объяснять: дарованные свободы надобно защищать! От врагов внешних и внутренних! Самим защищать, а не надеяться на наши штыки.

Я не знал, как объяснить своим людям аксиомы, понятные любому человеку XX века. Без широкой социальной поддержки внутри самой Польши мы эту страну в чувство не приведем. Одних репрессий мало. Надо, чтобы люди поверили в будущее. И не поддавались провокационным речам шляхтичей, очень скоро возжелающих вернуть и «Польска от можа до можа», и свое кровное, предками завещанное, у королей выклянченное. То есть нужна активная контрпропаганда.

Тут Новиков не справится, нужны местные. Вчера для сего собрал всех тех поляков, с кем шли еще от Оренбурга, включая пониженного в звании Жолкевского. Чаю попили, спокойно, без надрыва и криков обсудили случившиеся перемены. И офицеры мне признались, что панством своим бывшим уже не дорожат. Когда ко мне присоединились, мечтали о возвращении домой на белом коне, а теперь — нет, о другом мечтают. Немного-немало о прохождении в первые ряды нового польского свободного сейма, о занятии ведущих постов в будущем Привисленском генерал-губернаторстве.

«Хорошая мечта. Всецело одобряю. Но и требую, чтобы активно включались в работу, доносили до людей идеи равенства и свободы. Ведь как оно было в моей прежней реальности: сбежавшая из Польши шляхта вместе с французами кричала „Liberté, égalité, fraternité“, сражалась в рядах армий Наполеона и Гарибальди, а сама втайне мечтала о возвращении к старым порядкам, о своих владениях, о крестьянах-рабах, которых можно и в колодки забить, и кнутом угостить… Нет, такой хоккей нам не нужен».

— Степан Иванович! — снова обратился я к Шешковскому. — За Жолкевским с товарищами слежка ведется? Им поручен очень ответственный участок работы. Важно, чтобы они его не запороли.

— Смотрим в оба глаза государь! Местные соглядатаи есть. Остались со времен пребывания Польского корпуса в Речи Посполитой.

— Ну, хорошо. Тогда переходим к планам летней кампании. Прежде чем нам о нем доложит Тимофей Иванович, давайте послушаем Александра Андреевича, его рассказ об общей международной обстановке.

Безбородко встал, откашлялся и… выложил на стол газеты с карикатурами.

— Ваше Величество, господа, обратите внимание на изменения, кои претерпели смыслы, заложенные в сии картинки. Они отражают общее умонастроение, а не служат для развлечения публики. В изданиях таких стран, как Австрия, Франция и Пруссия, аллегория, заложенная в карикатуру, утверждается на самом верху. С британскими газетами все сложнее, а с другой стороны — проще. Газеты отражают мнение парламентских партий, и хочет того кабинет лорда Норта или нет, но ему придется с этим считаться. Начнем с последних, с британских.

Все зашуршали газетными листами, раздались смешки и возгласы недоумения от тех, кто силился разобрать микротекст, выползавший, подобно облаку, изо рта изображенных на рисунки аллегорических фигур.

— Прошу обратить внимание: облик нашего государя подается не как в континентальных газетах, не в виде жуткого медведя с шапкой Мономаха, а вполне в человеческом, цивилизованном, хотя и саркастическом. Англичане видят в Вашем Величестве монарха, прогнавшего из-за обеденного стола Марию-Терезию и Фридриха прусского. Блюдом дня выступает Речь Посполитая. Следующая картинка, самая свежая, показывает нам уже иное: Европу, вцепившуюся сзади в кафтан короля Георга, желающего сесть на корабль. Понимать сию аллегорию следует так: бедствия на континенте мешают Британии заняться плотнее делами в своих американских колониях.

— Так какова позиция Сент-Джеймсского двора на сегодняшний день? — решил уточнить я.

— Кабинет лорда Норта волнует вопрос Дании. Но в целом они пока выжидают, — Безбородко отложил в сторону английскую газету и взял другую. — Теперь о наших ближайших соседях. Реакции Пруссии на разгром под Варшавой и смерть Фридриха мы пока не видим. Берлин занят срочной коронацией Фридриха Вильгельма II. О нем известно, как о человеке мелочном, но просвещенном. Думаю, он будет стремиться к скорейшему заключению мира. Любопытный казус: новый монарх потребовал убрать из кофеен старые газеты, где помещена карикатура, изображающая прусского орла, накидывающего намордник на русского медведя.

— То есть Берлин теперь хочет выставить себя этаким миролюбцем, и нам стоит ждать картинок с одноглавым орлом, несущим в клюве пальмовую ветвь? — рассмеялся я и все вслед за мной.

— Ваше Величество недалеко от истины, — поклонился Безбородко и взял новую газету. — Теперь Австрия. Тут все куда более неприятно. Раньше Россию изображали страшным медведем с кровавыми клыками, рычащим на Европу. Теперь же, — Саша показал новую карикатуру, — мы видим вот такое.

Картинка изображала большого медведя с кривой саблей в руке. На него надвигалась толпа изящно одетых господ с копьями в руках во главе с решительной мадам.

— Как сие понимать? Дама — это, понятно, Мария-Терезия. Кто остальные?

— Германские курфюрсты, — охотно пояснил Безбородко. — Я бы отнесся к этой картинке с большой настороженностью. Очевидно, что после последних событий Вена полна решимости объединить военные силы Священной Римской Империи. Да, германские земли раздроблены, это факт. Но совокупность их армий — это серьезная сила. Если к ним еще присоединиться и Пруссия…

Все собравшиеся в Мраморном зале уже знали пришедшую вчера громкую новость. Гетман Овчинников переправился со всей своей конницей через холодную Вислу и обрушился с тыла на австрийскую армию, атакующую богемские полки Мясникова. Разгром вышел полным. И хотя соединившиеся русские и союзные силы покинули австрийские земли, вернувшись на левый берег Вислы у Кракова, Вена получила не просто пощечину, но casus belli. Так просто этот инцидент она не оставит — засеянные у Велички трупами венгерских гусар и немецких фузилеров поля требовали отмщения. Я не ругал гетмана — в конце концов, он был в своем праве, принимая решение атаковать. Как командующий 2-й армии «Юго-Запад», он имел такие полномочия. Но случившееся на правом берегу Вислы серьезно меняло все политические расклады. За исключением одного — я знал о секретном союзе Вены и Берлина. Граф Роман Воронцов, разъезжающий по Европе, недаром ел свой хлеб. Конечно, в его случае этот хлеб состоял из чистого золота, но оно того стоило.

— Александр Андреевич, раскрою тебе один секрет. Между Марией-Терезией и покойным Фридрихом Вторым в начале года был заключен секретный союз. Нападение на нас цесарцев было лишь вопросом времени.

Безбородко и ухом не повел, услышав эту новость. Или тоже знал (почему тогда не доложил?), или, что более вероятно, считал, что у меня могут быть свои секреты и только мне решать, делиться ими с ним или нет.

— Так или иначе, Государь, на нас в ближайшей перспективе может надвинуться объединенная Европа.

— С Францией во главе?

— Париж, как и Лондон, выжидает. Но французы куда более решительны англичан. Вы позволите мне проиллюстрировать свою мысль новой карикатурой?

— Показывай. Хочу заметить, что форму своего доклады ты выбрал наглядную и… занимательную.

Безбородко поклонился и взял со стола новый газетный лист.

— Вот картинка конца прошлого года. На ней изображена спальня с умирающим королем Станиславом. Три персонажа в виде шаржей на монархов России, Австрии и Пруссии делят золото, сиречь польское наследство. Турок выходит из комнаты, в дверь в которую заглядывает король Георг. И лишь французский священник в сутане соборует поляка, не оставляет его в последний час. Более чем, очевидные аллегории.

— Не очень-то Париж помог Варшаве, — хмыкнул Подуров.

— Это правда, Тимофей Иванович. Но сие не означает, будто король Людовик и его министры будут и дальше сидеть сложа руки. Прошу: самая свежая карикатура. Горящий дом с надписью Европа. Король Франции его тушит. Ему помогают австрийцы и другие немцы, англичанин путается под ногами. Русские отсутствуют, но нетрудно догадаться, что их считают главными поджигателями.

— И что это значит? — нахмурился я.

— Что Франция готовится вмешаться в европейский конфликт.

— А как дела с Турцией, с Испанией?

— При дворе султана разброд и шатания. Партия реваншистов поднимает голову. С учетом традиционного влияния Парижа в Царьграде, следует ожидать, что османы могут очнуться от спячки, если в их карманах забренчит французское золото. А Испания… Мадрид далеко и еще с прошлого века предпочитает не лезть в общеевропейские дела. Ему с колониями забот хватает.

— Ну что ж, давайте поблагодарим Александра Андреевича за столь обстоятельный доклад и перейдем к делам военным. Ваша очередь, Тимофей Иванович.

Иностранные газеты убрали. Их место заняла подробная карта. Подуров вооружился указкой.

— Начну с севера. Никитин захватил Ригу, в настоящий момент выдвинулся на Ревель. После помощи, оказанной ему флотом, трудностей в Остзейском краю не ожидаем. Бароны курляндские, лифляндские и прочие бегут в Кенигсберг.

— Как я понимаю, Балтийский флот взял на себя прибывший из Лондона Грейг?

— Так точно! Два фрегата с офицерами, чтобы времени не терять, прямиком двинулись в Стокгольм. Принесли присягу — Зарубин принимал — и сразу на шведские корабли. Надо отметить, шведы — народ дисциплинированный, экипажи послушны русским капитанам.

— Шведов и всех причастных к рижской виктории наградить, Грейгу передать мою личную похвалу.

Подуров кивнул и продолжил:

— Предлагаем. Дивизию Зарубина перебросить кораблями из Швеции в Ревель, заменив егерей ландмилицией из чухонцев. Туда же подойдет дивизия Ожешко из Петербурга. Образовавшийся полуторный корпус во главе с Никитиным выдвинуть в Восточную Пруссию и приступить к осаде Кёнигсберга. За счет подходящих резервов из белорусских и литовских земель доформируем наконец армию «Север» до полного штата.

— Идея со столицей Восточной Пруссии правильная, но мы ее подкрепим флотом и действовать прикажем более решительно.

— Морская блокада?

— Нет. Одновременный штурм с суши и с моря.

— Где ж такое видано, чтобы корабли бастионы штурмовали? — вмешался в дискуссию Суворов.

Эх, Александр Васильевич, сказал бы я… Очень даже видано, только исполнитель еще до адмирала не дорос. Федор Федорович Ушаков пока дослужился до капитан-лейтенанта и получил под свое начало фрегат «Северный орел». Ну да ничего, Грейгу в храбрости не откажешь, он из породы тех моряков, кто идет до конца.

— В Риге собрать все гребные галеры. Приказать Чумакову установить на них «Ракетницы».

— Бомбардировка с моря! — догадался Суворов. — И штурм с суши. Эх, мне бы туда!

— А вы, генерал-поручик, набросайте наставление для штурма. Никитину пригодится.

— Слушаюсь.

— Когда же ему наставлениями заниматься, если он армию «Центр» на Берлин поведет? — заступился за подчиненного Подуров.

— То есть так вы решили? — я упер взгляд в генералов. — По пруссакам с двух рук решили палить. По Берлину и Кенигсбергу.

— Выигранная битва не есть победа в войне, — откликнулся Суворов. — Могу первые полки на Познань двинуть уже сейчас. Но нам сильно не хватает офицеров. Ладно, мушкетов, пороха изрядно взяли в Польше и у Фридриха, продовольствие тоже есть. Но кто будет учить взятых по призыву?

Я глубоко задумался, разглядывая карту. Новые полки — явно расходный материал, поставить их в огромные штурмовые колонны, протыкать ими строй европейский армий — не велика задача. Меня больше беспокоило другое. Потянем ли мы войну «на два фронта»?

— А Австрия? Что будем делать, если нападут?

— Овчинников справится, — Подуров пошелестел бумагами. — У него за счет богемцев и местного населения армия увеличилась. Даже еврейский кавалерийский полк появился. Подкрепим его за счет навербованных польских батальонов.

— То есть, 2-я армия стоит за Вислой и охраняет наш южный фас.

— Так точно.

Я решительно хлопнул ладонью по столу.

— Принимается!

Безбородко кашлянул, привлекая к себе внимание.

— Сказать что хотел, Александр Андреевич?

— Я бы не торопился с захватом Берлина, Ваше Величество.

Военные принялись сверлить министра иностранных дел свирепым взглядом.

— Поясни, Саша, свою мысль.

— То, что от опухоли в виде Восточной Пруссии нужно избавляться, я не спорю. А вот лезть в самый центр Европы я бы погодил. Нам нужны союзники. Против всей Европы мы не потянем.

— Это кто же нам союзником станет? Битые в хвост и гриву пруссаки? — не удержался от шпильки Суворов.

— Временным — почему бы и нет? — спокойно отреагировал Безбородко.

— Я подумаю!

Мой ответ генералов удивил, но никто спорить не стал. Совещание завершилось.

— Шешковский, задержись! — остановил я двинувшегося на выход Степана Ивановича.

(1) В настоящее время острова не существует. Рукав Вислы был засыпан, но район под названием Казимеж остался. В XVIII веке его считали отдельным городком.

Глава 16

Мой тайник, сохраняя полную безмятежность, вернулся к столу и вопросительно на меня посмотрел.

— Вопросы к тебе появились, Степан Иванович, — стер я с его лица показное спокойствие.

— Верой и правдой…

— Первый звонок для меня прозвучал, когда ты меня в помещения Тайной экспедиции отговорил заходить в сенатском доме. Еще осенью. Я решил, что ты заигрался в вершителя судеб и потому вызвал в Петербург Соколова. Он мне подтвердил, что ты что-то крутишь. Вот только — что? Какую игру ты снова ведешь? Пришло время поговорить по душам. Слишком важные дела на тебя завязаны.

Шешковский поджал губы. Набычился, глядел исподлобья.

— Прекращай свои ужимки. Спрашиваю спокойно, в пытошную не волоку.

— В заговоре подозреваешь? Меня⁈ — разлепил губы тайник. — Говорил же я и не раз. Мы не личности служим, а державе. И ты, государь, эту позицию мою принял. Не осудил.

— И что же за державное дело у тебя образовалось, что ты так переменился?

Моя насмешка Шешковского вывела из себя.

— Шпион у нас завелся, государь! На самом верху! А потому никому не верю и стараюсь вести следствие в тишине и во мраке.

Я покачал головой от удивления. Встал и подошел почти вплотную к Степану Ивановичу.

— Не врешь? — спросил строго.

— Истинный крест!

— Откуда такая уверенность? На кого он работает?

— На цесарцев! А уверенность моя из наблюдений за действиями противника. Раньше были предположения, догадки, чутье подсказывало. Теперь же последние сомнения развеяны!

Почувствовал, как во мне что-то оборвалось. Понятно, что шпионы вражеские вокруг нас кружит, как портовые чайки, им бы лишь что-то склевать — слух, бумажку важную, обрывок разговора… Но на самом верху? Это уже очень серьезно. И противно до омерзения. Выходит, я лично знаю этого человека, пожимал ему руку, награждал… Или ночью обнимал?

От этой мысли похолодел.

— Принцесса Августа? — спросил внезапно севшим голосом.

— Нет, Ваше Величество, — поспешно ответил Шешковский, поняв по выражению моего лица, какого удара я ждал, и переходя на «вы». — Честно признаюсь, мысль такая была. И фактики имелись…

— Какие еще фактики⁈ — взревел я.

— Известно ли вам, государь, что царевна Наталья Алексеевна при жизни мужа состояла в любовной связи с Андреем Разумовским?

— Нет, — удивленно ответил.

— Увы, состояла. И этот адюльтер не укрылся от глаз иностранных посланников при нашем дворе. Любовников пробовали шантажировать. Они поддались, но особо не переживали. Ничего важного сообщить не имели возможности. Или желания. Играли. Молодые. Вечно у них так: думают, что жизнь бесконечна и полна удовольствий…

— Чем все закончилось? — перебил я пустословие.

— А ничем. Принцесса с мужем уехали в Москву. Далее вам все известно. Царевна Наталья Алексеевна с вами, молодой Разумовский в бегах. Никто даже попытки не сделал к ней обратиться и напомнить о былом сотрудничестве. Вас боятся.

— Боятся — это хорошо, — задумчиво заключил я. — И ты, выходит, боишься. Сразу ко мне не побежал. Решил все проверить.

— Государь! А как иначе-то⁈ Такие фигуры!

Кивнул ему в ответ и со значением посмотрел. Мол, жду, что дальше.

Шешковский развел руками.

— Нет зацепок. На иезуитов грешил. Но они теперь наши друзья и в пользу Вены играть точно не будут. Кого-то из главных генералов подозревать? Лучше в петлю тогда. Пытался через связников прищучить — парочка незначитеьных фигур, курьеры, на дыбе ломали, толку чуть. Нити уходили сюда, в Варшаву. Далее обрыв.

— Почему думаешь, что заказчик Вена, а не поляки?

— Тут все просто, — приосанился Шешковский. — Овчинников из Киева прошел железной метлой по польской Украйне. Подошел к самой границе, где до Львова рукой подать. И что? В Вене всполошились? Подтянули войска к границе? Нет! Цесарцы точно знали, что он двинется дальше в сторону Кракова, и опередить его не смогли только из-за восстания в Богемии и Моравии.

— Выходит, были предупреждены?

— Так а я о чем!

— Об этом знали единицы, — печально вздохнул я, принимая правоту своего тайника. — Сколько же этот шпион всего выболтал?

— Не могу знать, государь. Mea culpa, — повинился Шешковский.

— Работай, Степан Иванович! Из-под земли мне достань этого сукиного сына.

* * *

С раннего утра в «Золотом кресте» царила кутерьма — не веселая, как обычно, а суетливая, нервная. Такая суматоха всегда возникала, когда ожидался приезд особо важных гостей, чей визит не был заранее согласован. Чрезвычайная Ассамблея совета курфюрстов Священной Римской империи германских государств — вот в чем была причина беготни прислуги, паники у закупщиков провизии и аврала у поваров с поварятами.

Goldenes Kreuz, этот древний раннеготический дворец, больше ста лет назад превратился в отель для знатных особ. А как иначе? Небольшой немецкий город на Дунае, Регенсбург, не удивишь наплывом важных персон. Он видел и императоров, и королей, и князей всех мастей. Несколько столетий подряд здесь заседал на постоянной основе рейхстаг Священной Римской Империи. На проводимых в Reichssaal Ассамблеях выбирали императора. Курфюрсты, фюрсты, правители имперских графств, аббатов и приоров имперских монастырей и прочие знатные делегаты решали здесь запутанные политические, финансовые и хозяйственные вопросы. И всем нужно было где-то остановиться. Бывали дни, когда в симпатичных двух–трехэтажных старинных домах Регенсбурга пыльного чулана не найдешь. Так появился «Золотой крест» — пристанище, достойное не только захудалого ландграфа, но даже императоров. Ходили слухи, что именно в его стенах Карл V соблазнил дочь бургомистра.

Рейхстаг не был парламентом, но имел три палаты — совет имперских городов, совет имперских князей и совет курфюрстов. Последний состоял всего из девяти членов, и именно их срочно вызвал на чрезвычайную ассамблею Иосиф II австрийский, император Священной Римской империи.

Запряженные шестеркой лошадей позолоченные кареты князей-выборщиков гремели колесами на старинном каменном мосту над Дунаем, в его самом северном изгибе, и останавливались перед городскими воротами. Перед экипажем выстраивался ряд из шести лакеев в ливреях и напудренных париках в дополнение к двум, стоявшим на запятках. Медленно, с соблюдением положенной торжественности, слуги шествовали перед каретой. Кто-то из важных гостей города направлялся в свою резиденцию, как курфюрст Баварии Максимилиан III Иосиф, кого-то ждали в Доме епископа, но большинство ехали в «Золотой крест», где их ждали уютные комнаты и общий зал, достойный высокого собрания. Здесь заранее договорились встретиться полным составом совета за поздним обедом. Приватно, без облачения в курфюрстский мантии и шляпы. Угощал сам император.

Причина срочности всем гостям была понятна. События в России, а затем в Польше, последующая катастрофа прусской армии, гибель Фридриха Великого и финальный аккорд в виде поражения австрийской армии неподалеку от Праги на собственных землях, причем без объявления войны. Всё настолько стремительно и вдобавок с таким количеством военных жертв, которых галантный век не знал, и, к всеобщему сожалению, напрямую касаясь повелителей германских земель. Но всех по-разному. Нашлись и те, кто втайне злорадствовал, и те, кто рассчитывал поиметь выгоду от неудач своего императора. Клан же Виттельсбахов, его баварская и пфальцская ветви, вообще не горели желанием как-то помогать Габсбургам, своим давним соперникам. Если они кому-то и сочувствовали, то точно не Марии-Терезии с ее сыночком-императором. Правда, по Фридриху они скорбели искренно, всегда считая его образцом для подражания.

Об этом в Вене знали досконально и обстоятельно подготовились. Приватный обед составлял, так сказать, прелюдию перед завтрашней официальной словесной баталией. Посторонних Иосиф II осознанно не приглашал, рассчитывал в частном порядке подготовить нужный ход обсуждения. Мать поставила перед ним задачу получить военную поддержку — созыв имперской армии под командованием выборного имперского генерал-фельдмаршала. Последний раз такая армия была собрана против Пруссии во время Семилетней войны. У Саксонии, Баварии, Бранденбурга и Ганновера имелись неплохо подготовленные полки. Если к двухсоттысячной австрийской армии прибавится имперская, у русского самозванца не будет ни одного шанса.

— Цель русских — покарать нас за наше превосходство, изничтожить на корню германскую цивилизацию посредством нашествия. Если сидеть сложа руки, получим не только гибель монархий и аристократии, но и извечную восточную тиранию, — с такими словами хотел обратится император к князьям-выборщикам.

«Они не могут ни проникнуться, — уверял себя Иосиф. — Ведь такие последствия видны невооруженным глазом».

Увы, Виттельсбахи и Фридрих Август саксонский, не успев вступить в зал, тут же предложили оставить за порогом все деловые разговоры, как решили с курфюрстскими облачениями, и воздать должной прекрасной кухне «Золотого креста». Их поддержал представитель английского короля, являвшегося по совместительству князем-выборщиком от Ганновера. Императору пришлось уступить.

В обеденном зале гости собрались поздно, за окнами уже стемнело. Зал освещали многочисленные канделябры. В ярком свете от сотен свечей началась трапеза, перемена на столе следовала за переменой — антре, потаж, куски вареной говядины, от которых истинный француз-гурмэ пришел бы в ужас и окрестил бы собравшихся рутенерами, релеве с множеством соусов, потрафивших бы вкусу все того же француза, домашняя и пернатая дичь, закуски, десерты из кладовой и мороженое (1). Блюда расставляли на столе без всякой системы. Если бы гости прибыли без сопровождения личных лакеев, в обязанности которых входило следить за тарелкой хозяина, кто-нибудь из курфюрстов мог бы не отведать жаркого на вертеле, от которого у него текли слюнки, но дотянуться до которого не было никакой возможности. К счастью, у князей-выборщиков лакеев хватало, и, к примеру, Карлу Теодору пфальцскому не требовалось унижаться и просить кого-то отрезать ему приглянувшийся кусочек. Те же лакеи разносили бокалы с вином и тут же их забирали, как только они пустели — оставлять на столе фужеры и бутылки было не принято.

Стук ножей и вилок о драгоценный фарфор не мешал гостям переговариваться друг с другом — больше злословить и вступать в пикировку, чем проявлять добросердечие. Объектом главного раздора выступал баварский курфюрст, милейший человек, достигший возраста, когда принято оглядываться на пройденный путь, и глубоко опечаленный своей ролью нарушителя спокойствия. У него не было наследника, пфальцские Виттельсбахи поглядывали на его земли, как на свое законное наследство, и заранее готовили почву для поглощения. Кому-то из присутствующих в зале это было на руку — они любили подарки из Пфальца, особенно бочонки отборного рейнского. А кое-кто негодовал — с осторожностью открыто, а за глаза яростно и с завидной ядовитой фантазией. Интриговали все без исключения, даже бедный Максимилиан Иосиф, виновник раздора — его постоянно втягивали в эту игру, из которой он не мог извлечь ни малейшего профита. Он вяло ковырял свою рыбу и старался отрешиться от разговоров за столом. Пару раз его о чём-то спрашивали — он отвечал невпопад. Соседи по столу решили, что он не в духе, и оставили его в покое.

Мысли баварского курфюрста витали в странных облаках. Ему не давало покоя предложение от одного княжеского рода приобрести его резиденцию в Регенсбурге.

«Подумать только, эти Турн-Таксис, почтмейстеры, купившие княжеский титул, предлагают мне — мне, бывшему владельцу этого города! — деньги! Куда катится мир?»

Во рту у него пересохло. Он небрежно шевельнул кистью, подзывая лакея. Тут же бокал оказался у него в руке.

«Странно, — подумал Максимилиан Иосиф, — это не мой лакей. Наверное, мой убежал по нужде и попросил его подменить».

Курфюрст сделал несколько глотков, вино ему не понравилось, и он снова подозвал лакея. Замена бокалов произошла мгновенно — переменой курфюрст оказался доволен.

* * *

Следующее утро Регенсбурга повторило предыдущее — такое же суетное и громкое. Вот только повод для волнения отличался кардинально. Город облетела весть о том, что ночью скоропостижно скончался баварский курфюрст Максимилиан III Иосиф, монарх в полном расцвете сил, еще не справивший свой пятидесятилетний юбилей, известный своими достоинствами и горячо любимый баварцами. По городу пополз страшный слух об отравлении за вчерашним обедом. Виновником тут же окрестили двоих — пфальцского курфюрста и императора. Или-или. Оба были соперниками, оба ненавидели друг друга. И у обоих были причины отравить несчастного баварского монарха. Пугачев был забыт, все приготовились к сваре. И она состоялась.

— Это вы упекли в могилу моего кузена! — ярился Карл Теодор, бросаясь обвинениями в адрес Габсбурга. — Как вы могли! Святой Иосиф! Я этого так не оставлю!

— Почему я? Что за вздор вы несете, князь! Зачем мне убивать Максимилиана? Почему не предположить смерть от удара? Так бывает… Он был вчера сам не свой…

— Ну как же! А то нам, Виттельсбахам, неизвестно, что вы спите и видите несчастную осиротевшую Баварию в составе своих владений! Этому не бывать! Никогда!

— Но позвольте… Ваши обвинения…

— Кто был хозяином стола? — выдвинул оппонент неопровержимый довод.

Карл Теодор оглянулся, призывая всех курфюрстов в свидетели. На их лицах горело жадное любопытство. Они наслаждались скандалом, и лишь Август саксонский с тревогой следил за разгорающейся ссорой. Он первым сообразил, что впереди война за баварское наследство и пытался сообразить, чью сторону лучше принять.

Иосиф II судорожно дернул кадыком. Мало того, что ассамблея безнадежно провалена, так еще в сложнейшем пасьянсе грядущих военных конфликтов добавилась новая комбинация. Конечно, он мог бы сейчас погасить скандал и спасти идею созыва имперской армии простой уступкой Баварии Карлу Теодору — тот, собственно говоря, именно этого и добивался. Но у императора не было таких полномочий от матери — чего греха таить, Вена давно положила глаз на баварские земли. Пришлось вяло защищаться от нападок пфальца.

Карл Теодор понял, что уступки не будет.

— Я немедленно покидаю Регенсбург и отправляюсь в Мюнхен.

— Вы не посмеете! — повысил голос занервничавший австриец, на деле не имея никаких юридических оснований препятствовать Виттельсбаху.

— Еще как посмею! У моего рода все права! Мы старшая ветвь, у нас есть завещание бедного Максимилиана Иосифа…

— Мы не признаем такого беззакония. Наши войска сразу пересекут границу Баварии, как только вы заявитесь в ее столицу.

— Расскажите это маркизу Пугачеву! — расхохотался Карл Теодор и покинул зал заседания, громко хлопнув дверью.

Через несколько часов его карета выезжала за ворота Регенсбурга. За мостом через Дунай она обогнала дилижанс, в котором сидел неприметный мужчина в дорожной одежде и с пышной растительностью на лице. Никто бы из знакомых не признал бы в нем сеньора Фарнезе, верного пса Черного Папы.

* * *

Пыль висела над узкими улицами варшавского Подваля — густая, рыжая, оседая на черепичных крышах, на вычурных фасадах домов, на плечах пехотинцев в темно-зеленых мундирах и широких шароварах. Солдат было много. Цепь, ощетинившаяся штыками, окружила квартал плотным кольцом, отсекая любые пути к отступлению. Красный флаг, с вышитым золотом двуглавым орлом серпом и молотом развивался у знаменосца в центре порядков.

Внутри кольца царил умеренный хаос. Двери с грохотом выламывались, окна распахивались. Из домов выталкивали мужчин. Любых: старых и молодых, богато одетых и в залатанных жупанах, с усами и безбородых. Квартал был зажиточный, здесь обитали ремесленники, лавочники, мелкие чиновники, шляхта, не успевшая или не пожелавшая покинуть город вместе с основной массой. Лица их были перепуганными, глаза расширены от страха и недоумения. Женщины — матери, жены, сестры — выбегали следом, кричали, плакали, пытались цепляться за своих мужчин, но их отталкивали в сторону, негрубо, но непреклонно.

— Проклятые москали! Что вы делаете⁈

— Куда вы его ведете⁈ Он болен!

— На кого вы подняли руку⁈ Мы не конфедераты!

Крики на польском, ломаном немецком, идише смешивались с резкими, гортанными окриками солдат и грохотом тяжелых сапог по булыжнику. Мужчин гнали во дворы — просторные, мощеные, с колодцами посредине и галереями по периметру. Там их уже ждали. Унтер-офицеры с крепкими тростями и списком в руках. Подпоручики, повысившие голос до крика, пытаясь построить из этой разнородной толпы нечто, напоминающее воинский строй.

— Швидше! Швидше! Не тупити! Ставай!

— На пра-во! Рівняйсь!

— По три в ряд! Живо!

Это было не рекрутское депо, не плац регулярной армии. Это была грубая, быстрая мобилизация в чистом виде. Хватать всех, кто подходит по возрасту, и тут же формировать из них роты. Неважно, кто ты — булочник, адвокат или обанкротившийся пан. Теперь ты солдат.

Один из согнанных во двор — пожилой мужчина с интеллигентным лицом и седыми висками, в некогда приличном, но помятом сюртуке, попытался обратиться к молодому русскому офицеру, который стоял чуть в стороне, прислонившись к стене и наблюдая за происходящим с отсутствующим видом. Офицер был молод, лет двадцати с небольшим, в мундире Ярославского полка — из тех частей, что с самых первых дней перешли на сторону нового царя. На его лице застыла усталость. Под глазами темные круги. Он держал в руке нагайку, но не пускал ее в ход, лишь изредка кивал унтерам.

Пожилой варшавянин, запинаясь и подбирая слова на ломаном, с сильным акцентом русском, подошел к нему. Солдат с ружьем тут же шагнул вперед, преграждая путь, но офицер знаком велел пропустить.

— Пан… офицер… — начал поляк, дрожащим голосом. — Прошу, млувьте… Зачем… зачем это? Мы не воевали… Ничего не сделали… Зачем нас берут?.. Мы хотим… домой…

Он обвел рукой двор, забитый испуганными мужчинами, плачущими женщинами за воротами.

Молодой офицер повернул к нему голову. Его взгляд, сперва пустой, сфокусировался на поляке. В нем не было злобы, скорее… недоумение.

— Зачем? — переспросил лейтенант, и в его голосе, несмотря на усталость, прозвучала та же интонация, что и в словах его царя, когда тот говорил о Румянцеве. — Вы спрашиваете — зачем? А кто, по-вашему, будет защищать вашу свободу?

Поляк моргнул, явно не ожидая такого ответа.

— Свободу? Какую свободу? Мы… мы…

— Вашу свободу, пан, — перебил его Григорий, выпрямляясь. В его глазах загорелся огонек — не жестокости, но убежденности. — Свободу от панов, что сосали соки из народа, что продали вашу землю чужеземцам. Свободу от пруссаков, что точат зубы на ваши земли, от прочих врагов, что только и ждут момента, чтобы снова накинуть на вас ярмо. Как вы думаете, кто вас защитит? Ваш по-глупому погибший король? Ваша szlachta? Нет, пан! Только вы сами! Народ!

Он посмотрел на толпу, затем снова на поляка. Лицо его стало серьезным.

— Государь наш, Пётр Федорович, несет свободу всем народам. Всем, кто хочет скинуть вековое рабство. Но свободу эту надо уметь защитить! От тех, кто захочет её отнять! А таких врагов немало. И пруссаки — они сожгли ваш пригород Прагу. Знаете сколько там погибло людей?

Офицер шагнул к нему ближе. Голос его стал чуть тише, но стал еще более убедительным.

— Вы вот спрашиваете, зачем? А затем, пан, что пришло время и вам взяться за ружье! Встать в строй! Защитить свой дом, свою семью, свою землю! Защитить свою новообретенную либертэ! Теперь вы не подданные продажных панов, а свободные граждане новой державы, что чтит волю народную!

Он слегка улыбнулся — усталой, но искренней улыбкой.

— Поздравляю вас, пан. И всех этих людей. С сегодняшнего дня вы не безгласное быдло, а доблестные солдаты Второго Варшавского пехотного полка Народной Армии!

Лейтенант отвернулся, оставив поляка стоять в полном оцепенении. Унтер-офицер бесцеремонно подтолкнул седого мужчину к формирующимся рядам.

— Иди, пан, иди. Слышал? Солдат теперь! Герой!

Варшавянин поплёлся к своим новым товарищам по несчастью, к толпе, которая уже начинала перешептываться, постепенно осознавая смысл услышанного.

(1) Согласно «Физиологии вкуса» А. Брилья-Саварена (1826 г.), «супное мясо», то есть отварное, едят рутинеры, рассеянные, нетерпеливые и обжоры, а «профессора» застолий провозгласили как непреложную истину: «супное мясо есть мясо без мясного сока» и потому подавать его к столу некомильфо. Уже к концу XVIII века оно исчезло из меню аристократических застолий. Упомянув закуски перед десертом, мы не ошиблись. Если верить Жан-Луи Фландрену, закуски в виде нарезанного холодного мяса, горячих овощей и прочего, были последними, что выдавала кухня во время парадного обеда.

Глава 17

Погожим майским днем покой султанского дворца Топ-Капы был безжалостно нарушен. Страх обуял всех — повелителя правоверных, его гарем в полном составе, его Диван, его телохранителей-бастанджи и янычар из охраны. Толпа из важнейших лиц Высокой Порты с истошными криками бросилась наутек, подхватив свои длинные одеяния и теряя желтые туфли с загнутыми носками. А как иначе-то, если эскадра из русский линейных кораблей проследовала без разрешения мимо Константинополя, а прямо напротив дворца встал на якоря русский линкор «Не тронь меня!» и выставил из орудийных портов жерла пушек⁈

— Найдите мне эту собаку, эту верблюжью отрыжку, Обрезкова, русского старосту при моем дворе! — завизжал Абдул-Хамид, как только пришел в чувство, оказавшись в безопасности.

«Старостой» османы называли русского министра-посла, который последние месяцы настойчиво требовал от Дивана разрешения на проход в Черное море средиземноморских эскадр, закончивших свой ремонт. Турки категорически возражали, справедливо опасаясь резкого изменения расстановки сил в Причерноморье и в омывавших его водах. Они закрыли глаза на проход фрегатов под видом «купцов». Но линейные корабли не выдашь за простые торговые суда, даже если они набиты греками-переселенцами. Судя по всему, русские решились на отчаянный прорыв. Форты в Дарданеллах от неожиданности их пропустили — то ли побоялись вызвать новую войну, то ли сыграла свою роль известная османская болезнь под названием турклёк, то есть невежество, халатность и лень. Так или иначе они уже были здесь, на Босфоре, и орудия «Не тронь меня!» должны были гарантировать бездействие фортов при выходе из пролива в Черное море.

— Это называется дипломатия пушек. Мы этого так не оставим! — возмущался французский посол Франсуа-Эммануэль Гиньяр из Сен-Прист, обращаясь к рейс-эфенди. — Прикажите своим циталеям на Босфоре потопить наглых захватчиков.

Дипломаты и сановники из Дивана толпились на небольшой площади перед воротами в Топ-Капы, прикрытые от возможного обстрела зданием дворца. Никто не знал, что делать. Султан, забрав своих жен, евнухов и стражей, отбыл в летнюю резиденцию, сердито бросив на прощание «Разбирайтесь!».

— Месье Гиньяр, — вздохнул рейс-эфенди. — Мы не можем найти Обрезкова, чтобы получить разъяснения. Корабли урусов забиты до отказа пиратами-арнаутами. Они везут их в Керчь. Если мы откроем огонь, с Константинополем повторится трагедия прошлой войны, только в куда большем масштабе. Арнауты безжалостны, они вырежут нас под корень.

Решили подождать.

Адмирал Сенявин вел линейные корабли домой. У выхода в Черное море его ждали ушедшие вперед фрегаты. Если турецкие форты откроют огонь, он обрушится на них всеми силами бывшей Архипелагской экспедиции. Никто не мог предсказать результат такой отчаянной схватки. Но руские к ней были готовы, в отличие от турков. Морской разведкой заранее были промерены глубины, капитаны получили приказ встать как можно ближе к берегу и обрушить на форты на азиатском берегу всю совокупную мощь залпа четырех эскадр. Греческие пираты были готовы спуститься в катера и высадить десант, чтобы атаковать крепости с суши.

Шло время, корабли неторопливо шли по Босфору, миновали самое опасное место — древний византийский замок Йорос, и вскоре показались синие воды уходящего за горизонт Черного моря и очертания Анадолу Хисар, небольшой крепости у самого берега, построенной османами, чтобы блокировать проход в пролив. На противоположном, европейском берегу из широких арок-бойниц генуэзской цитадели, доставшейся османам по праву победителя, выглядывали жерла монструозных пушек.

— По-моему, битвы не будет, — разочарованно сказал молодой пират-грек Ламброс Кацонис (1). — А так хотелось надрать туркам зад!

— На наш век хватит сражений, товарищ, — успокоил его старый арнаут, увешанный оружием. — Нас ждет Крым. Там живут беспокойные татары. Вот им и достанется наша ярость.

— Говорили, что из нас создадут греческий полк в Керчи. Прощай, море?

— Не спеши отчаиваться! Я слышал, что адмирал Сенявин серьезно опасается, что многие матросы, прослужившие пять лет, спишутся на берег. Вот тогда и придет наш час. Уж лучше служить матросом на боевом корабле, чем ковырять сухую землю.

— Твои слова — да Богу в уши!

Линкоры, не сделав ни одного выстрела, выходили на операционный простор. Свежий ветер, прилетевший из Силистрии, трепал Андреевские флаги. Быстроходный люгер отвалил от борта флагмана и понесся обратно в Босфор. Он должен был забрать небольшую команду с борта «Не тронь меня!», который останется на якорях напротив Топ-Капы. Когда рассветет, турки увидят на мачтах огромное полотнище с надписью «Бакшиш». Линейный корабль не подлежал восстановлению, его орудия были заменены на захваченные у турок древние пушки — отличный подарок для османов в качестве жеста извинения. На тебе, Боже, что нам негоже!

* * *

Ночное светло-голубое небо. Эти белые сумерки мучили полковника Пименова похлеще, чем вечно всем недовольные стокгольмцы. Настолько непривычно, что толком за ночь отдохнуть не получалось. А с утра захлестывали дела, одно другого сложнее — выкручивайся как можешь. Пока был военным комендантом шведской столицы, казалось, что вот-вот голова лопнет от навалившихся забот. Наивный, он не понимал тогда, ранней весной, своего счастья. Не видел всей картины, прячась за спиной отцов-командиров. А как погрузилась родная дивизия на шведские корабли и отбыла в сторону Кенигсберга, как сунул генерал-майор Зарубин Сеньке звезды полковника и приказ на прощание, вот тут-то стало Пименову не то что не до смеха — на слезы времени не осталось. В приказе-то том значилось: назначить полковника Пименова Арсения Петровича временным управляющим в ранге комиссара над генерал-губернаторством Шведенланд, передав под его начало три остзейских батальона ландмилиции.

Цеди, кабатчица, всем допьяна! Как же так⁈ Переломись, Арсений, сын Петра, на сотню Сенек да везде поспешай — и в финских шхерах, и в рудниках железных, и про остров Рюген не забывай, который какой-то местный граф сдал бранденбуржцам. Хорошо хоть прислали тогда на смену егерям непонятных белобрысых чухонцев. Злой народец, шведа гоняет в хвост и в гриву. У ландмилиции ушки на макушке, одного полка на всю страну хватило. Чуть где следы заговора, она уж тут как тут — крутит руки смутьянам. Да и немного тех заговоров было — шведы оказались людьми, к дисциплине приученными и порядок, спокойствие ценившими куда больше, чем пресловутую независимость. Конечно, первое время побухтели — пришлось сотню-другую на рудники отправить — да и успокоились. Никто к ним со своим уставом не лез, лишних поборов не требовал, местные налоги не разворовывал, как было при короле — чего, спрашивается, возмущаться? А то, что в армию забирали по призыву, преимущественно, на флот, так не на всю же жизнь — всего на пять лет.

Все свои горести и радости последних месяцев вывалил полковник своему дружку закадычному Васятке Щегарю, тоже в офицеры выбившемуся, в подпрапорщики, после своего подвига у стен Стокгольма. Приказ о нем во всех армиях был зачитан — то честь великая, редко кому такое при жизни еще выпадет.

Он поправлял здоровье в Серафимерласареттет и явно шел уже на поправку. Арсений Петрович его навещал редко, дела не отпускали. Но если заглядывал, то рассказывал подробно обо всем. Вот и сегодня зашел проведать перед долгой отлучкой.

— Ты меня, братка, не считай каким гордыбакой. С чухонской милицией веселее все пошло. Шведенланд теперь и не узнать.

— Я, Арсений Петрович, не удивлен. Еще когда в лагерях под Москвой экзерцировали, говорили мне люди знающие, что, пока чухонец служит с тобой, нет лучше товарища. А как унтер-офицерские нашивки получит, словно подменили его.Три шкуры готов спустить с капральства.

— Не робей, Васятка. Ты теперь сам офицер. До твоей шкуры, 18 раз проколотой, никакой больше капрал али сержант не дотянется.

— Прощаться пришел?

— Да. Отбываю в Финляндию на неделю-две. Имею важное поручение. Боюсь, тебя не застану по возвращении. Дохтур баит, пора тебя выписывать. Так ты отпуском как есть награжденный. Съездишь в наш родной Косой Брод. Похвалишься наградами да офицерским званием. Бабушке моей не забудь поклон передать и серебра горсть, я тебе тут сложил в узелок.

— Больно большой узелок для серебра.

Арсений Петрович засмущался, покраснел ако красна девица.

— Я тут ботиночки еще положил, дамские, с пряжками. Обещал Аленке, дочке горного мастера отдариться. Но так передай.

— Передам. Что на словах-то сказать?

Полковник Пименов еще больше смутился.

— Передай… Скажи ей, чтоб меня не ждала. Не получится у меня в Самоцветные горы возвернуться в ближайшие годы. Говорят, Норвегию пойдем воевать — нужно царю-батюшке побережье ихнее.

— Так датчане в унии с ними. Ополчатся на нас. А с ними англичане, флот…

— То не нашего ума дело. Небось, Петр Федорович все обмыслил.

— Как скажешь, Сенька, как скажешь…

Обнявшись с другом на прощание, полковник двинулся в порт. Он любил это место, заглядывал сюда по утрам, когда выдавалась такая возможность — просто пройтись, а не как сегодня, по причине скомандирования на восток. Запах моря — вот, что его привлекало. Это звучало бы смешно для города на островах, если бы не одно важное обстоятельство. Здесь запах был особенным, концентрированным, а все благодаря столам у причала рыбацких лодок, заваленных утренним уловом. Плоской камбалой, треской, из которой готовили сушеную баккалу, столь ценимую в далекой Италии, сельдью и, конечно, царь-рыбой — лососем. Его длинные серебристые туши манили розовой мякотью на разрезе, она буквально просилась в рот.

— Хей-хей, герр комиссар! Презент!

Одна из веселых портовых теток в серых фартуках и нарукавниках, устроивших утренний торг добычей мужей-рыбаков, ловко отхватила длинным узким ножом ломтик нежной морской форели, положила его на кусок плоской ржаной лепешки, присыпала щедро крупной солью и протянула полковнику. Арсений от угощения отказываться не стал — привык уже к этой закуске.

Пока он наслаждался вкусом сырой рыбы, торговка на ломанном русском языке поведала о приключениях своего кузена, попавшего в плен под Выборгом. Все его уже похоронили, думали, что сгинул Ларс в сибирских лесах или в плену у джунгар, как случилось с Бригиттой Кристиной Шерзенфельд и ее мужем Ренатом (1). А он возьми да пришли письмо из диковинного южного края, из Заднепровского наместничества. Родственник торговки расписал свое житие в превосходных степенях — богатая земля давала щедрый урожай, невиданный на севере. Все бы хорошо, писал он, если бы не моровые поветрия, которые постоянно заносят турки…

Пименов вежливо выслушал рассказ, вытер руки поданной тряпицей. Приподнял над головой свою двууголку, прощаясь со всеми торговками:

— Dammer!

Ему ответили шутками, порой весьма фривольными, но его знания шведского языка не хватило, чтобы оценить все тонкости народного скандинавского фольклора. Раскланиваясь направо и налево он прошел к пирсу, где его ждал крепкий баркас и невозмутимый седобородый капитан, взявшийся довести его морем через Ботнический залив до Або.

Попутный ветер нес крепкое суденышко под косым шпринговым парусом, крепкий форштевень резал волну уверенно и легко. Мимо проплывали зеленые скалистые острова и островки — те самые, аландские, на которых отдыхали зимой егеря Зарубина, двигаясь по льдам покорять будущее генерал-губернаторство Шведенланд. Конечно, Арсений Петрович не узнал эти места, но сообразить было нетрудно. Всю дорогу он тихо улыбался непонятно чему — скорее всего просто наслаждался выпавшим на его долю путешествием, возможностью отрешиться хоть на немного от комиссарских забот.

С момента прибытия в Або начался его персональный «ад» по имени Маленький Олень. Так звали флегматичную финскую лошадь, выданную ему бургомистром. На ней ему предстояло добраться до крепости Олафсборг — спасибо Николаю Угоднику, что половину пути можно проделать на лодке. В Стокгольме Арсений брал уроки верховой езды, но в своих силах, как наездника, до сих пор не был уверен.

На удивление поездка с проводником выдалась более чем приятной. И лошадка вела себя выше всяческих похвал, и ночевки на финских хуторах отличались повышенным уровнем гостеприимства. А местные девки… О, заездили так, что Маленькому Оленю и не снилось! Даже стало немного грустно, когда из сырого тумана выплыли суровые очертания крепости Нейшлот.

— Рассказывай, драгоценный ты гость дорогой, рассказывай! — вцепился в Пименова прямо на крепостной пристани однорукий секунд-майор Кузьмин, еще не знавший, что и сам стал полковником. — В нашей глуши каких врак не услышишь!

Арсению Петровичу было что рассказать. Да столько, что одной белой ночи не хватит. Но начал он не с этого. Не с рассказов, а с поздравлений и подарков. Сразу зарядил, как научили его флотские, с главных калибров. «Однорукий Кусьма» самому шведскому королю дал укорот, но пименовский залп снес его как пушинку.

— Я — в полковники⁈ Я — в комиссары Финляндии⁈ — только успевал отвечать на каждый пункт сообщения гостя бедный инвалид турецкой войны.

— На меня посмотри, полковник! На годы мои!

— Так ты ж, наверное, герой! В газетах небось пропечатали! А я?

— И ты герой каких поискать! Сам царь-батюшка подарунок тебе отправил.

Арсений Петрович вынул из мешка завернутый в зеленый бархат презент. Развернул. Кузмин восхищенно охнул, сразу догадавшись, что видят его глаза.

— Прослышал государь, что тебя, полковник, покойный Густав блазнил серебряной рукой, да ты не поддался. Есть в Москве мастер знаменитый, Иван Кулибин. Ему чудо сотворить, как нам с тобой батальон в атаку поднять. Вот он и сделал по заказу императора руку из металла на колесиках и пружинках (2). Держи и владей!

Герой обороны Олафсборга-Нейшлота давился слезами и не находил слов, чтобы выразить свою признательность. Прижав к груди подарок самого царя, запинаясь, еле выдавил из себя:

— Я за государя живота не пожалею! Что прикажет, то и выполню. Нужно в Гельсингфорс ехать и финнов в узде держать — вот этой самой рукой так зажму в кулаке…

Пименов рассмеялся:

— Сказали мне, что немцев сия занимательная механическая рука называется протез. Уверен, финнов будешь держать в ней крепко. Но нам не мешало бы ее испытать. Сможет ли чарку с медом поднять да к усам поднести?

— А давай!

Тихие озерные воды неспешно ласкали камни у подножия бастиона, полусумрачного света северной ночи было достаточно, чтобы видеть собеседника и чокаться с ним после очередного тоста. Два полковника пили финский ставленый мед и не могли наговориться. Им было что рассказать друг другу, несмотря на разницу лет, и кого помянуть из товарищей. Не одну войну успели они пройти. А сколько еще таких войн их ждало?

* * *

Князю Шарлю-Жозефу де Линю, личному посланцу императрицы Марии-Терезии, очень не нравилось возложенное на него поручение. Все его естество восставало против. Сыну австрийского фельдмаршала, отпрыску старейшего и богатейшего аристократического рода из Южных Нидерландов не пристало общаться с чернью, взлетевшей по воле судьбы к вершинам власти. С варварами, чьи руки обагрены кровью высшего сословия. С теми, кто вилкой пользоваться толком не умеет. А что делать? Если ты дипломат, изволь улыбаться и быть любезным с тем, кому хочется вцепиться в глотку или отправить на конюшню, чтобы кнутом поучили мужлана хорошим манерам.

Он сидел за одним столом с гетманом Малороссии в Зале послов, под монументальным кессонным потолком, в окружении древних ценнейших гобеленов, и, тщательно скрывая отвращение, наблюдал, как принимавший его хозяин жрал краковский сырник. Именно жрал, а не наслаждался изысканным десертом. Чавкал, утирал рукавом жирным рот, громко прихлебывал вино из большого стакана для воды. Слава богу, плебейские подробности скрывал полусумрак зала — лучи яркого июньского солнца разбивались о многоярусные аркады внутреннего двора Вавельского замка и в окна еле проникали.

— Карлуша! Что сидишь как неродной? Угощайся! Или винца выпей, — хлебосольно предлагал Овчинников.

«Хранцуз», как окрестил генерал-аншеф своего гостя, лишь ласково улыбался в ответ. По-русски не бельмеса не понимал, чем изрядно бесил Афанасия Григорьевича. Общаться приходилось через переводчика.

Де Линь что-то забормотал по-французски, толмач перевел:

— Их сиятельство интересуются, когда прибудет министр Безбородко.

— Мне энтот посол уже всю плешь проел. Вынь да положь ему Сашку. Пушай терпит. Сам жду со дня на день. Свалился на мою голову гость незваный.

Австрийский посол привез какие-то важные предложения для царя, но генерал-аншеф не решился пропустить его в Варшаву. Знаем мы этих послов, вынюхивать прибыл. Гетман отправил срочную эстафету на север и довольно быстро получил ответ: де Линю ждать, скоро явится Безбородко. В итоге, пришлось изображать из себя дипломата и не вылезать из-за стола, вместо того чтобы заниматься тренировкой богемских полков, восстановивших силы после тяжелейшего похода, или посидеть с дружечкой Мясниковым и повспоминать за чаркой горилки уральские степи.

К великому облегчению гетмана министр иностранных дел прибыл в тот же день и, не теряя времени даром, тут же с дороги, лишь освежившись и переодевшись, приступил к расспросам посла. Довольно быстро выяснилось, что Вена просит Россию и Францию о посредничестве в баварском вопросе.

— Моя страна не желает проливать кровь немцев. Пфальцский курфюрст Карл Теодор занял непримиримую позицию. Его поддерживают саксонцы и даже Пруссия прислала несколько полков, несмотря на войну с вами. Вот-вот произойдет военное столкновение, хотя все можно решить усилиями дипломатов. Мы предлагаем провести общеевропейский конгресс, на котором можно было бы решить спорные вопросы. В том числе, и баварский.

— Где вы хотите провести такой конгресс?

— Да где угодно. Можно в Регенсбурге, можно хоть здесь, в Кракове.

— Я доведу до сведения государя ваше пожелание.

— Можем ли мы надеяться, что в случае положительного решения на время конгресса будут приостановлены военные действия? Германских государей очень нервирует продвижение русских полков в сторону Берлина. Безусловно, это просьба не касается ваших действий в Восточной Пруссии.

«Дальше Эльбы не пойдем», — так и тянуло сказать Безбородко, но в таком случае он лишился бы права называть себя дипломатом.

— Мы обязательно изучим ваши предложения. Это займет некоторое время.

— Мне подождать в Кракове, или вы заберете меня с собой в Варшаву?

— Боюсь, нет никакого смысла в вашей поездке на север. Императора вы там не застанете. Подходит время созыва Земского собора — события для Империи наиважнейшее! Где оно пройдет, пока неизвестно, но государь в любом случае вернется в Россию.

Де Линь с трудом сохранил радостное выражение лица. Перспектива торчать в Кракове в обществе гетмана его напрягала. Но Безбородко разочаровал его еще больше.

— Возвращайтесь в Вену. Мы пришлем туда свой ответ.

Завершив переговоры с австрийским послом, Александр Андреевич засел за отчет царю. Он писал:

«Цесарцы почитают нас за глупцов, в их предложении скрыты сразу несколько ловушек. Перво-наперво не оставляют надежды похоронить Пруссию нашими руками, хотя, вероятно, думают, что мы зубы обламаем об Кёнигсберг и завязнем в Восточной Пруссии надолго. Предложенный конгресс только с виду для баварских дел. А на деле хотят не допустить наших переговоров тет-а-тет с Берлином. На сборищах подобного рода принято подчиняться мнению большинства. Союзников мы там не встретим. Выкрутят нам руки и попробуют заставить принять самые невыгодные условия под предлогом заботы об общеевропейском спокойствии. Австрийцы и французы — мастера подобной казуистики и подобной дипломатии. В ответственный момент начнут пугать, бряцать оружием — так было с разделом Польши, а еще ранее с Лотарингией. Хотя, конечно, вопрос с Баварией не следует сбрасывать со счетов. Скоропостижная смерть Максимилиана III Иосифа серьезно спутала карты Вене. Настроенная на нас напасть, она оказалась неожиданно спутана по рукам и ногам — против двух лагерей воевать ей сложно и опасно. Я бы предложил потянуть время сколько возможно, а потом отказаться под надуманным предлогом от участия в любых конгрессах».

Каково же было удивление Безбородко, когда он получил ответ императора:

«Время потяни, но от идеи конгресса не отказывайся. Сигналом принять предложение австрийцев станет успешный штурм Кёнигсберга. Краков для большого сбора дипломатов Европы считаю местом подходящим».

(1) Ламброс Кацонис — будущий знаменитый греческий адмирал на русской службе, корсар и самопровозглашенный король Спарты. Екатерина II подарила ему земли в Крыму, и с именем Кацониса связаны самые знаменитые места ЮБК, в том числе, Ливадия. Упоминаемые постоянно арнауты — одна из загадок истории. Почему так называли греков-пиратов, ясного ответа до сих пор нет. Арнаутами называли и албанцев-мусульман, терроризировавших острова Архипелага, и православных греков-корсаров. Уже в XIX веке слово «грек» окончательно заменило «арнаута».

(2) Рассказ о приключениях в Сибири и Джунгарии в 1711–1735 гг. Бригитты-Кристины Шерзенфельд и ее мужа Рената был записан в Москве англичанкой Вигор и включен в ее книгу. Добравшаяся до Стокгольма Бригитта-Кристина стала местной легендой. Ее джунгарский костюм из красного шелка попал в королевский музей. Его можно увидеть и сейчас в музее Ливрусткаммарен.

(3) Рука-протез от Кулибина — это наша выдумка. Однако известно, что Иван Петрович создал уникальную механическую ногу, которая всех удивила, но, как все его изобретения, не получила коммерческого воплощения.

Глава 18

Этот город с рождения готовился к обороне, он и возник из-за войны и для войны. Сперва замок рыцарей-крестоносцев, потом прилипившиеся к нему посады, обнесенные стенами, далее общая фортификация с равелинами, бастионами, Литовским валом и отдельной цитаделью, защищавшей вход в реку Прегель со стороны моря (1). С сотнями пушек — осадными и бастионными на крепостных лафетах, стоящими и в казематах, на открытых площадках-капонирах вместе с мортирами. Кёнигсберг столетиями набухал, как клещ кровью, защитными кольцами из земли и камня. Его укрепления считались в Европе неприступными, даря безопасность и спокойствие горожанам, а осмелившихся напасть лишали надежды на успех. Мне, моим солдатам предстояло опровергнуть это мнение.

Генералы из армии «Север» думали шаблонно, не верили в штурм. Прибывшие под стены столицы Восточной Пруссии полки не готовились к активным действиям, лишь к осаде — долгой, ленивой, расслабляющей. Устраивали лагеря, копали шанцы, ставили туры, размещали батареи, вяло постреливали по кенигсбергским бастионам без всякой системы, штурмовые лестницы не мастерили, осадных траншей не возводили. Флот болтался в заливе Фриш Гафф, не решаясь зайти в Прегель. Именно этого я и ожидал.

Как только прибыл под Кёнигсберг, сразу собрал совещание генералов. Устроились в шатре в прямой видимости от города. Мрачный, насупившийся, ощетинившийся жерлами орудий, он стоял на возвышенности, а мы располагались в низине, на небольшом холме с венчающей его ветряной мельницей.

— В городе запасов провианта на полгода. Вы собрались прохлаждаться тут столько времени? Думаете у нас оно есть? Шесть месяцев? До зимы? Залив-то замерзает, не забыли? — спросил я у понурых Никитина, Зарубина, Ожешко и адмирала Грейга, с которым только-только познакомился.

Адмирал, в отличие от остальных, был затянут в нарядный мундир, голову украшал аккуратный светлый парик с кокетливо загнутыми кверху кончиками у ушей, а шею — георгиевский крест на ленте. Он-то и ответил самым первым, причем, в куда более оптимистичном ключе, чем сухопутные «крабы» в походной форме, простоволосые и без орденов:

— У меня не получится ввести даже два линейных корабля в реку — ширина реки не позволит их развернуть. Только один смогу поставить боком, чтобы превратить в плавучую батарею. «Густав-3» или «София-Магдалена». Оба 74-пушечники. Но даже с одним готов потягаться на равных с фортом Фридрихсбург. Потом десант на лодках, прямо в самое сердце Кёнигсберга, при поддержке фрегатов, которые дойдут до первого городского моста.

— Утопия! — отмахнулся Никитин. — Городские кварталы окружены стенами. Батареи с капониров внешней линии фортификации превратят ваши корабли и десантные лодки в груду щепок. Вам мало гибели вашей бригантины?

Решительный Грейг еще до моего приезда попытался сунуться с одним кораблем в устье Прегеля. Бригантина смогла подняться вверх по течению лишь на версту. Ожили пушки форта и приречных бастионов. Корабль был уничтожен вместе со всем своим экипажем. Больше ста моряков погибли.

— Может, сжечь его ко все чертям? Как тогда, в Нижнем Новгороде, — внес свое предложение Ожешко.

Анджей был родом из Померелии, доставшейся пруссакам в итоге раздела Речи Посполитной. К ним он испытывал одну лишь ненависть и жалеть их не хотел. У меня же было иное мнение.

— Мы не будем сжигать европейские города. Нельзя давать врагам повод обвинить нас в варварской жестокости.

— А новомодные «ракетницы»? — встрепенулся Никитин.

— Картечью по каменному городу? Не выйдет, — закатал я губу генералам.

Все понуро замолчали, понимая, что подвели своего государя.

— То есть, сдаетесь? — спросил я с хитрой усмешкой.

На меня посмотрели с удивлением. Пришло время, как фокуснику, вытащить из рукава длинный шарф, зайчика, сюрприз. Или палочку-выручалочку.

— Александр Васильевич! Заходи!

В шатер прыгающей походкой ворвался Суворов. Шутовски со всеми раскланялся. Генералы армии «Север» его видели и в Москве, и на Оке, но не понимали моего трепетного отношения к этому маленькому задиристому всклоченному вояке. Конечно, они слышали о его решительных действиях в ногайских степях и о его назначении командующим армии «Центр» непонятно за какие заслуги. Поприветствовали сдержанно, с толикой удивления.

Суворов мне всю печенку проел, уговаривая дать поучаствовать в штурме Кёнигсберга. «Берлин, государь, от меня не убежит. Его мы, русские, уже брали, тут особой славы не приобретешь. С твоим-то размахом на мою долю столиц хватит. А вот взять такую крепость, как Кёнигсберг… Этакий случай выпадает только раз в жизни. Богом молю, возьми с собой!»

Если подходить формально, то в рассуждения генерал-поручика вкралась ошибка: в январе 1758 года русские войска без штурма и осады преспокойно заняли город, четыре с лишним года на шпилях вместо прусского орла висел наш двуглавый. Потом Петр III вернул Фридриху Восточную Пруссию. Теперь он же, то есть я — ха-ха — собрался забрать. Царь дал, царь взял — нормальная история, доверия не оправдали. А комендант крепости, фон Врангель, закусился. По слухам, приказал вынести на площадь свой гроб и сообщил солдатам гарнизона: «или хороните меня живым, или сражайтесь до конца». Почему он так сделал? Настолько предан покойному Фридриху, или его напугала судьба Стокгольма и Варшавы? Ответа нет, но факт остается фактом: ключи от города нам никто не вынес, крепость решила сражаться до конца. Не торчат ли за этим решением австрийские или французские ушки, Пиллау-то сдался как миленький?

Так или иначе, нам остается лишь штурм, и Суворов имел все основания ко мне приставать. Ну что с ним поделать? Пришлось брать. Пока ехали, время даром не теряли. Наметили вчерне план, сейчас нам предстояло его обкатать в привязке к реальной местности.

— Господа генералы! Попрошу к карте! — Суворов был в своем репертуаре и время почем зря тратить не желал.

Все подошли к столу и принялись в сотый раз изучать план фортификаций Кёнигсберга.

Город делился на две части рекой Прегель. Основная располагалась на правом берегу и была защищена вальным обводом в форме разностороннего треугольника. Его вершиной выступало Верхнее озеро, фактически разрывавшее единую линию куртин и бастионов. Оба катета этого условного треугольника (самый длинный представлял собой дугу) имели по восемь выступающих остроугольных равелинов, позволявших вести фланкирующий огонь. Все по науке, как завещал великий Вобан.

Заречные городские кварталы имели схожие укрепления и вдобавок форт Фридрихсбург. Штурмовать их не имело никакого смысла. В случае успеха мы город не захватывали, лишь могли приблизить свои батареи к центру Кёнигсберга и редюитам крепости. Таковых было три — кварталы Альштадт, Кнайпхоф и Лёбенихт, каждый был обнесен каменной стеной.

— Нет такой твердыни, которую не смог бы взять русский солдат! — уверенно заявил Суворов. — Главное его подготовить, научить взбираться на стены, не тратя времени на лишние движения и суету. Поэтому предлагаю начать с обучения полков, назначенных в штурм. На реальном макете, точно повторяющим фрагмент бастиона с равелином. Для врага пока изображаем подготовку к осаде, а в тылу проводим экзерциции.

— Мои заводчане пойдут! Рвутся в бой. Застоялись в Петербурге! — тут же влез с инициативой Ожешко.

— Чего это твои? — рявкнул Никитин. — Муромцы не менее достойны!

— А про моих егерей и казаков забыли? — подался к столу Чика.

— Вы же полчаса назад меня уверяли, что штурм невозможен, — подначил я своих генералов.

— Коли ты, государь, говоришь, что можно — так тому и быть! И никак иначе!

От этих слов Зарубина веяло такой уверенностью во мне, такой силой духа, внезапно проснувшейся в шатре… Я сглотнул появившийся в горле ком, а Суворов с Грейгом удивленно переглянулись.

— Где будем штурмовать? — задал я главный вопрос.

Все снова склонились над картой.

Суворов ткнул пальцем в форт.

— Нужны два главных удара и третий, отвлекающий. Раз флотские уверяют нас, что справятся с Фридрихсургом, предлагаю атаковать вдоль реки на удалении от нее в ста-двухста саженях, чтобы не попасть под случайный огонь с линкора, тремя колоннами — под одной на каждый равелин. Куртины оставляем на закуску, благо что равелины не ниже стен бастионов, как сейчас строят, а вровень. Другую атаку проводим с противоположной стороны, чтобы раздергать гарнизон. Ложную атаку проводим со стороны городских выгонов на заречные кварталы. Штурму будет предшествовать двухдневная бомбардировка. Задача — полностью подавить артиллерию врага на открытых капонирах, чтобы уменьшить огневое поражение линейного корабля…

— Кто, кстати, пойдет? «Густав Третий» или «София-Магдалена»? — уточнил я. — Первый назван в честь хронического неудачника, дурная примета, вы не находите?

— Корабли, захваченные у противника, а тем более от союзника, на флоте не принято переименовывать. Значит, его и отправим. Погибнет — не велика потеря, — неожиданно заявил адмирал.

— И кто же поведет его на смерть?

— Конечно же, я!

— Иного и не ждал от героя Чесмы! — одобрительно откликнулся Суворов.

— А я ждал от вас, Александр Васильевич, большей выдумки, — неожиданно затеял пикировку Грейг. — Вы, армейцы, традиционно игнорируете воду. Почему бы не выбрать для второго удара Верхнее озеро, Обертайх? Это же слабейшее место крепости (2). Шлюпок на кораблях предостаточно, как и опытных гребцов. Пробить брешь в стене над озером и по воде ворваться практически к центру города. На плотах доставить внутрь крепости не только легкие, но и средние орудия. Они пригодятся для боев в кварталах, обнесенных стенами…

— Адмирал дело говорит! — кивнул Чика. Все его поддержали согласным гулом.

Снова склонились над картой. Начался профессиональный разговор — где ставить брешь-батареи, как обеспечить взаимодействие между наступающими с трех сторон деташементами, где размещать резерв, в который решили поставить всю кавалерию…

Больше всего споров вызвал вопрос, кого куда назначить. Устав слушать общее нытье, предложил:

— Просто бросьте жребий.

Бросили.

Отвлекающий удар достался Ожешко, отчего он тут же стал мрачнее тучи. Озерное направление выпало Чике, атака вдоль реки — Никитину.

— Ну как, господа генералы, всем все понятно? Тогда разбегаемся? Адмирал, задержитесь, я хотел коротко переговорить.

Армейцы двинулись на выход. Грейг остался. Сорокалетний моряк смотрел на меня с легким оттенком дерзости, но границы дозволенного не пересекал.

— У нас раньше не выдалось случая поговорить. Как ваш побег из Лондона?

— Ваш человек, Ваше Величество, организовал все великолепно. Помог нам и туман на Темзе, и немного отваги плюс морское хладнокровие. Англичане от нас подобного не ожидали.

— Рад, что капризная фортуна вас не покинула! Вы удачливый человек, адмирал. В Чесме, отправившись в одиночку поджигать брандеры, могли погибнуть, но Бог благоволит храбрецам. Много ли офицеров и матросов остались в Лондоне?

Грейг моргнул, не ожидав от меня такого вопроса. Он помедлил несколько секунд.

— Не все офицеры согласились вернуться. И не всех пожелавших матросов мы смогли взять на борт фрегатов.

— Это печально. Но я их вытащу. Обещаю. Быть может, даже с оставшимися в лондонском порту линейными кораблями.

— Благодарю, Ваше Величество!

— У меня есть для вас совет. Когда развернете линкор, нагрузите борт, противоположный цитедели. Корабль накренится, и вы сможете стрелять по форту навесом, а не настильным огнем. Заранее продумайте этот момент и подготовьте своих канониров.

Грейг был явно впечатлен.

— Слухи о ваших талантах… они не преувеличены!

Я отмахнулся от похвалы.

— Постарайтесь не погибнуть во время штурма. У нас еще много незаконченных дел.

— Все в руках господа Бога и упомянутой вами госпожи фортуны.

— Ступайте, адмирал, нас ждет много работы.

* * *

Кёнигсберг агонизировал. Дымились руины равелинов, заваленные обломками лафетов крепостных орудий, куртины зияли пробитыми брешами, вспыхивали пожары в городских кварталах от случайно залетевших бомб и ядер — как ни старались мои пушкари выполнить мой приказ и щадить гражданских, точность бомбардировки оставляла желать лучшего. Где-то там, в районе Кнайпхоф, прятался от обстрела философ Иммануил Кант — интеллектуальный лик Кёнигсберга, его гордость и живое доказательство, что прусскому милитаризму есть достойная альтернатива. Надеюсь, его пощадит бездушный снаряд, которому все равно кого отправить на тот свет — гения, злодея или никому неизвестного лавочника.

Город молчал в преддверии своей гибели, лишь огрызались орудия из закрытых казематов. Не звенели даже колокола соборов — по общепринятому закону галантного века во время осад звонницы должны хранить тишину. Все помнили о судьбе торнского монастыря, на который Карл XII наложил огромную контрибуцию за то, что монахи осмелились звонить в колокола во время осады.

Я все ждал и ждал, когда же прозвучит шамад — особый сигнал на барабане или трубе, которым осажденный гарнизон сообщает о своей капитуляции помимо белого флага. Тщетно. Пруссаки решили стоять до конца, несмотря на длившуюся третий день бомбардировку.

Она началась с общего молебна во всех лагерях — в тот самый день, когда Суворов посчитал, что все подготовительные мероприятия закончены. Войска прошли тренировки на удалении от крепости, «арапчата» отрыли в сторону равелинов зигзагообразные апроши для скрытого подхода штурмующих колонн — настоящий подвиг, ибо ночная работа была бессмысленной с точки зрения безопасности, солнце, как сговорившись с неприятелем, упорно не желало гаснуть, и со стен по копателям били изо всех стволов. Пионеры справились — даже с устройством брешь-батарей в тридцати саженях от куртин. Увы, только при пальбе практически в упор современные орудия могли серьезно повредить каменные бастионы. Их мы выдвинули только сегодня утром, в другие дни пуляли издали, как Бог на душу положит.

Никитину удалось подтащить к Кенигсбергу из петербургского и дерптского парков серьезную осадную артиллерию: девяти- и пятипудовые мортиры, 24-х и 18-фунтовые пушки, единороги двухкартаульные и картаульные, с их монструозными бомбами весом в два и один пуд (3). Тонны чугуна обрушились на город. Применили и ракеты — без особого толка. Разброс был слишком велик, из всех достижений — подожженные торговые корабли, набившиеся в речном порту. Лишь два золотых выстрела смели орудийную обслугу с нескольких банкетов и, что особо удачно, с капониров Фридрихсбурга.

Противник ответил нам уничтожением нескольких батарей, подрывом парочки пороховых погребов и гибелью отдельных расчетов. Артиллерийскую дуэль мы с блеском выиграли, что неудивительно — крепостная артиллерия составлялась, как правило, из устаревших орудий.

Сложнее всего оказалось разрушить стену над Верхним озером. Его воды не позволяли подвести орудия близко. Отличились чикины казаки и моряки Грейга. Спустили на воду большие деревянные платформы, опытным путем нащупав мертвую зону, недосягаемую для крепостной артиллерии. На эти платформы вкатили тяжеленные корабельные 30-фунтовые пушки, и как давай гвоздить! Куртина над водой продержалась недолго, а береговой бастион, в задачу которого входил контроль над озером, был расстрелян с помощью карронад, снятых, как и тридцатифунтовки, с «Софии-Магдалины». Как последние вытаскивали с гандека линкора и дотащали до Обертайха, то тайна, известная только шведским морякам!

Орудийную стрельбу задробили по всему осадному обводу. Канонада стихла. К крепости отправился парламентер с посланием, предлагавшим почетную капитуляцию. Фон Врангель его не пустил и письма Суворова не принял, хотя там было написано: «Немедленная сдача — жизнь, честь и свобода, в случае отказа — смерть».

— Даруй Бог военное счастье пустить над воинством русским! — перекрестился Александр Васильевич.

Он был на удивление набожен, все время бомбардировки строго постился и пил только чай. Как в нем соединялись воедино профессия военного и христианская вера, я до конца не понимал. И сейчас не спрашивал — в момент, когда он отправит на смерть тысячи людей, когда городу грозят уличные бои, гибель женщин, стариков и детей, суточное разграбление — куда ж без этой печальной традиции? — и унижение побежденных. Хотя чему я удивляюсь? На войне без бога нельзя, в окопах атеистов нет.

— Командуйте, генерал! Пора! — мягко промолвил я, заметив приближающийся нос «Густава III» — тяжелый линейный корабль, влекомый баркасами и сложной системой канатов, приближался по реке к своему противнику, форту Фридрихсберг.

Чертов Грейг! Он не послушал меня, отказался от навесной стрельбы и повлек линейный корабль, с убранными парусами, лишенный рей и части такелажа, как можно ближе к форту. Пруссаки открыли яростный огонь. Носовая фигура разлетелась на куски, часть бушприта срезало, по палубе запрыгали ядра. Нет ничего страшнее для боевого корабля, чем продольный обстрел. «Густав», весь в разлетающейся щепе, начал разворачиваться бортом. Верхняя открытая палуба была защищена рядами плотно скатанных морских коек. Эта легкая защита дала небольшую передышку, к пушкам с опердека бросились укрывавшиеся от обстрела расчеты. Распахнулись орудийные порты, застучали барабаны. Громыхнуло. Корабль окутался белым дымом, а форт — красно-розовым облаком из взметнувшейся кирпичной крошки. Дистанция, конечно, не пистолетного выстрела, но где-то рядом.

Почему упрямец-адмирал отказался от моей идеи? Нет! Не отказался. Вслед за «Густавом III» в реку вошел фрегат. Он развернулся за линкором, задрал вверх правый борт и открыл навесную стрельбу прямо сквозь мачты и рангоут флагмана. Безумно опасное решение, чреватое потерями от дружественного огня, но оно увеличило мощь залпа кораблей, введенных в бой. Грейг в очередной раз доказал, что не боится ни бога, ни черта.

Пока я отвлекался на эволюции моряков, начался штурм. Суворов отдал приказ, и колонны начали выдвижение. В моем неучастии не было ничего удивительного. Сам настоял, чтобы моя роль как командира была сведена к нулю. Считал себя не в праве ни лишать славы Александра Васильевича, ни подрывать единоначалие. Единственное, что приказал, так это то, чтобы он лично не полез в гущу боя.

Возможно, я излишне перестраховался. Роль Суворова как руководителя штурма очень быстро упала до приема докладов, а не прямого командования. Слишком большое расстояние разделяло атакующие отряды. Не знаю, как генерал-поручик, а я очень быстро утратил какое-либо представление о происходящем, и оставалось только надеяться, что Ожешко, Никитин и Зарубин не потеряли нити управления приступом. От них приходили сообщения, отрывочные, противоречивые. Пробита брешь, атакуем на шлюпках, ворота не взять, бой идет на втором равелине, контратака — нас сбросили со стен…

Кто, где? Быть может, Суворов понимал лучше меня, мог составить себе более цельную картину. Передо мной же мелькали картинки боя, разрозненные фрагменты усилий и воли тысяч солдат, рвавшихся на стены с моим именем на устах.

Вот катят на колесиках высокую лестницу… Вот из апрошей выбегают охотники-муромцы, вызвавшиеся быть в первых рядах. А за ними следуют колонны погуще — ружья за спиной, в руках фашины, доски, лестницы, топоры… Вот от огня с брешь-батареи рушится куртина между третьим и четвертым равелинами, а она сама гибнет под вражеским обстрелом. Тяжелые пушки успели лишить обороняющихся возможности контратаковать по боевому ходу в сторону реки… Вот в разрывах густого дыма видны светло-зеленые фигурки, сцепившиеся с синими мундирами на открытой площадке второго равелина. Падают со стен суконные шлемы, трещат ружейные залпы, ухают ручные мортиры в руках обороняющихся, красное знамя взмывает над каменными зубцами, исчезает, снова реет, крики «Ура!»…

— Что-то странное происходит на другом берегу, — говорит мне Суворов, силясь что-то разглядеть за красно-коричнево-сером облаком, укутавшим Фридрихсбург. — Ожешко уже выполнил свою задачу и должен был отвести войска за городские выгоны. Но бой там не утихает.

— Я съезжу, посмотрю, — предлагаю, и генерал-поручик согласно кивает, не отрываясь от подзорной трубы, словно сейчас в порядке вещей, когда у него сам царь на посылках…

Недолгая скачка до речного берега. Дымящийся «Густав III» продолжает бой, хотя его правый борт, наверняка, превратился в одну сплошную дыру, а от мачт остались одни огрызки. Моряки на шлюпке переправляют меня на другую сторону. Мне сразу подводят коня. Мчусь к ставке поляка.

— Где Ожешко? Почему не отводите войска?

— Генерал-майор у Бранденбургских ворот. Наша атака увенчалась полным успехом. Бастион за бастионом падал нам в руки, и командир решил развить успех!

Рвусь к заречным прусским равелинам, но меня не пускают. Коробицын вцепляется в уздцы, гнет лошадиную голову к земле и что-то яростно мычит сквозь сцепленные зубы. Был бы подо мной Победитель, он бы на такое не решился…

Появляется Ожешко. Он ранен, кровь залила распахнутый мундир, голова перевязана, а в контуженных глазах сумасшедший азарт.

— Анджей, зачем?

— Мы взяли всю линию, — просто отвечает он и шатается. Его подхватывает адъютант.

— Лекаря генералу! Срочно! — ору, а сам бросаюсь обнять старого боевого товарища и не дать ему упасть.

— Государь, командующий просил передать: бой идет внутри города! — докладывает мне прибывший от Суворова ординарец. — Егеря генерал-майора Зарубина и моряки атакуют уже Бург и Альтштадт. Они прорвались на лодках по внутреннему озеру Шлосстейх.

— Это виктория!

— Ура! Ура! Виктория! — слышу я громкие крики от линии вражеской обороны.

— Победа! — вторят им войска резерва.

— Белый флаг с красным крестом на башне Кафедрального собора! Это второй батальон наших егерей!

Тяжело опускаюсь на барабан рядом с лежащим на епанче Ожешко. Он радостно скалится, а я думаю лишь об одном: сколько же сегодня мы потеряли людей?

(1) Краткий словарик фортификационных терминов в том значении, в котором они использованы в главе: равелин — сооружение треугольной формы, располагавшееся перед куртиной впереди крепостного рва в промежутке между бастионами; куртина — стена, соединяющая фланки смежных бастионов; капонир — сооружение для ведения флангового огня по двум противоположным направлениям; каземат — закрытое помещение для орудий и стрелков, а также для хранения боеприпасов: редюит — внутреннее укрепление, последняя линия обороны крепости; банкет — дополнительная насыпь или ступень для установки орудия на открытых площадках бастионов.

(2) Наша версия направления главного удара при штурме Кёнигсберга основана на последующем развитии его фортификации. Озеро Обертайх было признано самым уязвимым местом, и для его защиты в середине XIX в. были построены две башни — «Врангель» и «Дона».

(3) Картаульный единорог — пудовый, калибр — 197 мм, вес — около тонны, максимальная дальность — 1800–2000 м.

Глава 19

Золотой дождь пролился на Краков!

Древняя столица давно успела позабыть о таком наплыве высоких гостей — с тех самых пор, когда столицу перенесли в Варшаву. А о таком уровне шпионства она и вовсе никогда слыхом не слыхивала. И о таких доходах!

Город словно помешался на торговле информацией, в нее были вовлечены буквально все — от мусорщика до новоизбранного по русским законам городского головы. Смешно, но факт: от прислуги сведения поступали куда интереснее, чем от отцов города. Что мог, к примеру, интересного услышать секретарь ратуши? Обрывки чужих разговоров? Зато горничная и даже возчик телеги квартальной свалки могли ознакомиться с содержимым мусорной корзины французского министра иностранных дел, графа де Верженна, и заработать несколько талеров за клочки черновика его письма. Или местный портной, снимая мерки с Людвига IX Гессен-Дармштадтского, папаши русской царевны и старшей дамы Российской Империи, не упускал случая краешком глаза заглянуть в бумаги на столе ландграфа. Или садовник Вевельского замка, подравнивая побеги плюща на стене, охотно грел уши у распахнутого по случаю летней жары окна Зала послов, зарабатывая себе на бутылку отличного венгерского. Или привратник борделя немедленно бежал по известному адресу за звонкой монетой, чтобы доложить: опять герр N замечен в развлечениях, введенных в моду три года назад маркизом де Садом. Купцы в Суконных рядах на Ратушной площади спорили между собой, что выгоднее — продать отрез муслина или три-пять раз сообщить разным заинтересованным лицам о подслушанном разговоре между Екатериной Дашковой и дамой, пожелавшей сохранить инкогнито, чьи перстни на пальцах выдавали принадлежность к главным аристократическим домам Европы. Серебро и золото сыпалось на краковян, и виной тому был никто иной, как Конгресс.

Стоило русскому министру Безбородко оповестить иностранные дворы о приглашении на общеевропейское собрание, в Краков буквально понеслись со всех концов Европы кортежи и одинокие золоченые экипажи. Наплыв гостей был такой, что скромный дом бюргера в Немецком квартале сдавался по цене дворца где-нибудь в окрестностях Версаля. Целые староства в окрестностях Кракова тут же позабыли о мятежных разговорах, переключившись на поставки продуктов. Не хватало конюшен и каретников. Да что там говорить — недостаток выявился во всем: в мастерах огненных потех, в оркестрах, в поварах, в лакеях, прачках, кружевницах. В куафюрах не было достатка, в отличие от курфюрстов и фюрстов.

С прибытием первых гостей город пустились во все тяжкие: фейерверки, балы, парадные обеды, прогулки под луной… Каждый князь германский желал, не ударив в грязь лицом, показать всем и каждому, что он — о-го-го! Тон всеобщему веселью задавал явившийся из Парижа с дочерью граф Воронцов, сохранивший, к всеобщему удивлению, не только титул, но и барские замашки. Откуда в карманах Романа Илларионовича золотишко? Неужели царь Петр Федорович все еще благоволит семейке своей бывшей любовницы Елизаветы Московской, которую, по слухам, могут объявить святой при жизни? Конгресс терялся в догадках, конгресс злословил, но не отказывался от удовольствий, которые предлагал или граф, или те, кто поддался его влиянию. «Давайте прежде всего праздновать, дела подождут!» Этот лозунг графа, к большому неудовольствию серьезных дипломатов, закружил конгресс в вихре танцев, пиров, развлекательных выдумках и любовных интрижках.

О, с флиртом и более в краковских парадных залах все обстояло не просто хорошо, а отлично, восхитительно, непередаваемо. Десант из прекрасных паненок самых благородных фамилий съехался в Краков со всей Польши. Девицы были отменны и не склонны долго ломаться, тем более, что нету лучше царицы, чем польки из отчей светлицы. Второй эшелон из дам попроще также заполнил все доступные дома, а за неимением оных — и близлежащие хутора.

Желает дуайен Конгресса, престарелый папский нунций, монсеньор Обручи, собрать заседание, а ему в ответ:

— Кворума нет. Ваше Святейшество, вся рейнская Германия изволит кататься на лодках с графом Воронцовым.

Нунций уже знал, что эвфемизм «кататься на лодках» означает нечто иное, чем простые водные прогулки. Но и сам, чуждый аскезе, был не прочь составить компанию «лодочникам».

— Тогда соберемся дня через два или три. У делегатов нет возражений?

Конечно, возражения были, да еще какие! Цесарец граф Венцель Антон фон Кауниц-Ритберг и француз Шарль Гравье, граф де Верженн хотели немедленно приступить к спорным вопросам. Но как пойти против мнения большинства, жаждевшего праздника, а не скучных заседаний? Они слали реляции своим монархам, оправдываясь в бездействии, и просили все больше и больше золота — поддержание престижа представляемых ими держав требовал больших расходов. Уступить русским? Гессенскому Леопольду, получившему от англичан немало гиней за отправленные за океан полки? Противно чести!

— По-моему, дорогой Шарль, — как-то признался князю де Линю удрученный де Верженн, — мы вовлечены в какую-то дьявольскую игру царя, цель которой поднять до небывалых высот благосостояние Кракова, уступившего восточному владыке.

У князя было иное мнение, но он не осмелился высказать его французскому представителю. Де Линь, оказавшийся в Кракове раньше всех остальных, видел невооруженным глазом случившиеся перемены. Гетмана Овчинникова, внезапно превратившегося в гостеприимнейшего хозяина и улыбавшегося всем подряд — только глупец примет этот оскал за радостное приветствие от человека с глазами убийцы. Безбородко, расточавшего комплименты все подряд и ловко уклонявшегося от каверзных вопросов. Очень странный тип, сочетающий в себе отсутствие аристократического лоска и острый ум.

— Господин министр, — закидывал хитрую удочку де Линь, — как вы находите польских дам? Они очаровательны, не правда ли?

— Как вам сказать. Я был в Москве и общался в местных кругах. С полячками московских дам роднит необузданное словоблудие. Средь них существует лихорадочное волнение, желание средь контрдансов поразить вас знанием четырех-пяти языков и глубокими познаниями в великой танцевальной науке. Киевлянки, с коими я ближе знаком, более естественны и лучше, по моему мнению, воспитанны.

— То есть, вы находите краковянок куда более жеманными, хуже воспитанными или отчаянно скрывающими свое отчаянное любопытство?

— Полагаю, они таковы, какие есть.

— О, мой бог, это «есть» — крайне опасно. Шикарные женщины в фешенебельной остановке — кто мог бы подумать, что конгресс парализуют прекрасные грации!

— Наслаждайтесь, князь!

Только сейчас, оценив смысл подковерных вопросов де Линя, Александр Андреевич понял глубину замысла своего императора. «Развлекай полгода, Воронцов тебе в помощь», — таково было его короткое указание. Выходит, все эти балы, фейерверки, лодочные прогулки, артиллерийские салюты — не более чем мишура, призванная дать выигрыш во времени.

— Как вам конгресс, князь?

— Конгресс танцует! — вздохнул Шарль де Линь.

* * *

Как понять, что выехал из Европы в Россию? Дороги превращаются в направления, а дежурные улыбки хозяев почтовых станций — в подобострастно согнутые спины.

Я откинулся на подушки обитой синим шелком кареты. Если бы не свирепая буря, мог до добраться на корабле с куда большим комфортом. Три дня дороги от Кёнигсберга до Петербурга — и все это время скрип колес по разбитым армией дорогам, тряска, пыль и мысли. Мысли, от которых голова пухла.

Достал из портфеля увесистую пачку листов, перевязанных лентой. Проект Конституции. Радищев и Новиков, головастые черти, сидели над ней дни и ночи. И вот, нате вам — получите, распишитесь. Прискакал фельдкурьер, передал документы. А еще сообщил, что Земской Собор вот-вот начнет работу, и без императора ну совсем никак. Откладывай, Петр Федорович, все свои военные дела, подавление сопротивления и мобилизацию Польши, присоединение Восточной Пруссии, отправку армии «Север» на «зачистку» ганзейской Балтики до границ Бранденбурга. А еще добивание прибалтийской немчуры, которая, как оказалось, набилась в Кенигсберг, и именно она стала ядром сопротивления и причиной кровавого штурма. С потерей стольких моих людей, с коими прошел трудными дорогами боев и побед аж от самого Урала и оренбургских степей. Забудь обо всем и поспешай в Питер, сказали мне полученные бумаги.

Перелистал страницы. Знакомые строчки, уже много раз читанные и обдуманные. Основной закон. То, на что будет опираться вся держава.

Что там у них вышло? «Конституционная монархия». Император — священная фигура, символ нации. Он есть, но власть его ограничена законом и парламентом. Правильно. Абсолютизм — зло, пройденный этап. Мне тут вечным монархом не сидеть, а после меня… кто знает? А закон останется.

Двухпалатный парламент — Сенат и Дума. Сенат — верхняя палата, пожизненные члены, выбираются один раз от каждой губернии, от каждого присоединенного края, наместничества или генерал-губернаторства — от финнов, шведов, поляков, пруссаков и далее по списку. Самые именитые и авторитетные граждане. Дума — нижняя, выборная, глас народа. Логично. На ней законодательная инициатива, постоянная работа над новыми постановлениями, работа с наказами с мест. Раз в 4 года перевыборы, новый состав.

Монарху подчиняются все войска. Это тоже понятно. В военное время без единого командования — хаос. Император назначает по согласованию с парламентом объединенное правительство — никакого единоличного произвола вплоть до международных сношений и армейского строительства. Раз в год оно отчитывается, утверждает бюджет. Прозрачность, контроль, включая деньги на военные расходы. Все секретное — в специальных думских комиссиях.

Вот насчет выборов раз в 4 года… Всеобщие, тайные. Еще раз перечитал. Тут глаз снова «зацепился». Лист с этим пунктом был у меня испещрен пометками. Изначально Новиков и Радищев, вдохновленные идеями просвещения, предлагали действительно всеобщие выборы. Для всех! Мужчин и женщин, без различия сословия и имущественного положения. Но потом, после бурных дискуссий в правительстве… внесли правки. Голосуют только мужчины от двадцати пяти лет и только с имущественным цензом, точнее говоря, с налоговой ответственностью. Платишь подати — имеешь право голосовать, выбирать и т.д. Исключение — военная служба, она к налогами не привязана. Пусть тебе хоть 15 лет — раз попал в армию, получи все права. Васька Каин — всем живое свидетельство, ну и еще одна замануха для воинского призыва, без этого никак.

Что тут делать, я не знал. Каждый мужик, каждый крестьянин, каждый рабочий имеет право голоса! Они кровь проливали, они за эту свободу сражались. А женщины? Разве они не народ? Разве не их дети гибнут в этой войне? Разве не они на полях трудятся, пока мужики воюют?

Я почесал подбородок — борода продолжала расти, надо уже ее подстричь.

А готово ли общество? Готово ли это многомиллионное, темное, забитое народное море принять женщину как равную себе в политических правах? Мужик, который всю жизнь видел в бабе работницу да продолжательницу рода, почти рабу, что он скажет? Взбунтуется похлеще, чем против крепостничества. Женщины сами… многие из них и представить себе не могут, как это — идти на сход, голосовать, разбираться в делах государственных. Им бы хозяйство да детей поднять.

Я скрипнул зубами. Черт! Как же тяжело ломать вековые устои. Нельзя все разом. Поперхнутся свободой, захлебнутся. Шаг за шагом. Сперва мужикам право, потом, лет через… двадцать? тридцать? Когда подрастут новые поколения, когда школы появятся везде, когда и мужики, и бабы научатся читать и думать… Тогда.

Я перевернул лист. Пункт остался без изменений. Мужчины с имущественным цензом плюс армейские льготы. Пока так. Потом… потом посмотрим. Надо это будет на Земском Соборе обсудить.

Отмена сословий, равноправие, свобода слова, вероисповедания, перемещения, запрет рабского труда во всех его видах. Без комментариев. Фундамент свободного общества. Это свято.

Создание Верховного суда. Выбирают кандидатов сенаторы, назначает их монарх. Он же трактует основной закон, вносит правки. Вот тут спорно. Трактовать закон — ладно. Но вносить правки в Конституцию? Это не его дело. Это дело парламента. Как и утверждение полного кодекса законов, над которым денно и нощно работает Радищев. Перерабатывает всю древнейшую муть Уложенного Собора середины прошлого столетия, правит ее в соответствии с моими Манифестами. Будет чем депутатам будущей Думы заняться. У меня есть много того, чем их озадачить.

Например, срок выборов — четыре года, пять лет?. В такой огромной стране, пока выберут, пока приедут, пока разберутся… Парламент должен работать дольше. Годиков семь? Это тоже надо обсуждать. Много спорного.

Но в целом… в целом — хорошо. Крепко, основательно. С этим можно работать. Это можно народу предложить. Это — закон, что выше царя. И выше династии. Которую еще нужно создать.

Карета замедлила ход. За окном поплыли знакомые очертания предместий Петербурга, впереди в белесых сумерках заблистали огни на центральных улицах. Фонарщики-«фурманщики» зажгли уличные светильники, их желтый свет отражался в мокрых после недавнего дождя мостовых. Вот и въехали в город. Нева, дворцы, строгие прямые улицы. Град Петра. С какой бы легкостью я променял тебя на Москву! Уютную, патриархальную… Не готова древняя столица к перемещению правительства, офисно-квартирный вопрос еще не решен. Стройка там колоссальная, но…

Наконец, карета остановилась во внутреннем дворе Зимнего. Я вышел. И обомлел.

Вся челядь дворцовая, несколько сотен душ, выстроилась в две длинные шеренги от самых дверей подъезда. Лакеи в парадных ливреях, камердинеры, горничные, истопники, кухарки, дворники… Все. Как один. Тишина стояла такая, что было слышно только шум Невы вдалеке и плеск волн о набережную. Даже охрана замерла, почувствовав момент.

Как только я ступил на землю, первая шеренга, как по команде, склонилась в низком поклоне. Вторая за ней. Женщины делали книксен. Беззвучно, почтительно. Словно не живые люди, а манекены.

Я шел между этими двумя рядами, и сотни глаз, испуганных, любопытных… Непривычно. В Москве, в Кремле, такого не было. Там все было проще, душевнее, что ли. Живее. А здесь… Парад мертвецов.

Я взглядом искал знакомые лица. И нашел. Впереди, у самых дверей, стояли Августа и Агата. В одинаковых черных платьях с похожими, аккуратно уложенными прическами. Стоят рядом, как сестры! Почему в черном, срок же траура по Павлу уже закончен?

Подошел к ним. Они тоже сделали глубокий книксен. Выпрямились. Вгляделся в их лица. Бледные. Под глазами круги. Опухшие немного. Что с ними? Болели? Или… плакали? Где радость от встречи с победителем-повелителем?

— Августа… Агата…

— Ваше величество! Добро пожаловать домой!

— Все ли ладно?

— Да, да, — на приличном русском ответила Августа. — Ужин ждет вас!

А я умотался до чертиков, спина затекла, мозги растрясло…

— Благодарю.

Я кивнул им обеим, прошел мимо, направляясь ко входу.

— Коробицын! — окликнул я своего бодигарда, повышенного до роли начальника охраны, который шел чуть поодаль, все так же сканируя взглядом окружение. — Никому не тревожить! Устал. Пойду спать. Завтра тяжелый день.

— Будет исполнено, Государь.

Я поднялся по ступеням, не оглядываясь. За спиной остался застывший двор, безмолвная челядь, две девушки в черном. По кому траур, так и не спросил.

* * *

Василий Иванович Баженов летел в Кремль, словно на крыльях, хотя на дворе стояла отвратительная погода. Моросивший с утра мелкий дождь сменился пронизывающим ветром, гнавшим низкие свинцовые тучи над Москвой. Карета подпрыгивала на разбитой мостовой, заставляя архитектора сжимать кулаки от нетерпения. Сердце колотилось где-то в горле, в голове стучала единственная мысль, принесенная утренним курьером: «древняя кладка».

«Древняя кладка… на месте нового Дворца приемов? Быть того не может! Откуда?»

Его грандиозный проект, его мечта о новом сердце Москвы, что должен стать символом возрожденной России, возводился на месте старых, обветшалых строений, стоявших у Боровицкого холма. После «царского» субботника вокруг стало чище, но все еще валялись кучи строительного мусора.

Карета резко затормозила у котлована. Архитектор успел выпрыгнуть на брусчатку, не дожидаясь, пока лакей распахнет дверцу. Бросился бегом, огибая телеги и снующих рабочих, к строительной площадке. Большой котлован, вырытый для фундамента дворца, зиял у подножия стены. Повсюду громоздились штабеля леса, камня, стояли подъемные краны, приводимые в движение воротами и лошадьми. Рабочие — в грязных рубахах, меховых шапках — застыли над какой-то ямой, сгрудившись, что-то разглядывая.

Баженов подлетел к ним, задыхаясь. Его парик сбился, белый шейный платок тоже.

— Что здесь происходит? Кто старший?

— Я, ваше высокоблагородие!

Из толпы выступил высокий, плечистый мужик, с окладистой бородой и шапкой, надвинутой на самые брови. Старший строитель. Павел Силыч. Толковый мужик, из бывших крепостных, поднявшийся благодаря своим способностям и указам нового царя. Баженов его уважал.

— Сам знаешь, нет уже нынче благородий. Обращайся по имени-отчеству. Говорено же было уже!

— Барин, Василий Иваныч! — Павел Силыч снял шапку, кланяясь. — Не извольте гневаться, не по нашей воле простой. Наткнулись вот…

Он махнул рукой в сторону ямы. Баженов подошел ближе.

— Кладка, Федор Саввич. Прямо вот тут, под землей. Толстая, крепкая. И не просто стенка, а… замуровано что-то. Вроде как вход.

Баженов заглянул в яму. Глубина метра три-четыре. Видно, как темные, древние камни аккуратно выложены, образуя арочный свод, плотно, на совесть заложенный более поздней кирпичной кладкой. Камни были старыми, очень старыми, покрытыми вековым мхом и землей.

— Замурованный ход… — прошептал Баженов, и мурашки побежали по спине, несмотря на холод. — Откуда он здесь?

— Понятия не имеем. Копали, как велено, под фундамент, и вот… наткнулись. Крепко заделано, не возьмешь так. Боимся без вашего приказа ломать.

Баженов оглянулся на строителей. Их было много, и все они ждали. В их глазах читалось любопытство, суеверие — кто знает, что там, под землей, скрыто?

— Ломайте! — резко приказал архитектор. — Аккуратно, но быстро! Надо узнать, что там!

Рабочие зашевелились. Принесли ломы, кирки. Несколько крепких мужиков принялись разбивать кирпичную кладку. Кирпичи вылетали с глухим стуком, осыпая землю мелкой крошкой и пылью. Работа шла споро. Вскоре стало видно, что за кладкой — пустота. Темный проем.

— Фонари! — распорядился Баженов.

Принесли новомодные керосиновые лампы. Несколько рабочих, держа их в руках, один за другим исчезали в темном проеме.

— Ну что там? — нетерпеливо спросил Баженов.

— Вроде, коридор, Василий Иванович. Сухой. Идет вниз, заворачивает…

— Надо смотреть самому! — решился Баженов. — Пал Силыч, пойдем со мной. Остальные — продолжайте работу, но не отходите далеко!

Он спустился в яму, осторожно ступая по неровным грунтовым ступеням. Прораб шел следом. Залезли в проем. Воздух был спертый, пах пылью, сухой землей, чем-то еще — старым деревом? И никаких намеков на сырость, затхлость. Удивительно.

Коридор был узким, извилистым, выложенным все той же древним камнем. Масляные фонари, которые держали рабочие впереди, отбрасывали колеблющиеся тени на стены, искажая пространство. Шли минут пять, может, больше. Коридор все изгибался, спускаясь все ниже.

— Далеко ж они зарылись, — пробормотал прораб. — И чего прятали-то?

— Скоро узнаем, — ответил Баженов, чувствуя, как волнение нарастает.

Наконец, коридор вывел их в небольшое помещение. Рабочие с фонарями остановились, подняв их повыше. Баженов вошел следом и застыл.

Это была… часовня? Высокий сводчатый потолок терялся в темноте над головой. По стенам — ниши, и в одной… Большой сундук, расколотый временем. Дерево, из которого были сделаны стенки, истлело, рассыпалось, потеряло былую форму. Из щелей между трухлявыми досками виднелись книги в толстых переплетах. Скрученные свитки. Сшитые стопки листов.

Баженов, не веря своим глазам, бросился вперед. Павел Силыч неуклюже поспешил следом. Архитектор подошел к полуразвалившемуся ларю. Аккуратно, боясь повредить, вытащил один из свитков. Он был толстым, плотно скрученным, перемотанным истлевшей тканью. Развернул край.

Буквы. Латинские. Ровным, старинным почерком. Он поднес свиток ближе к свету фонаря, который подоспевший рабочий держал рядом. Пробежал глазами несколько строк. И тут же замер, побледнел.

— Боже мой… — прошептал он.

— Что там, Василий Иванович? — спросил прораб.

Баженов, не отвечая, осторожно развернул свиток еще немного. Читал. Читал, и лицо его становилось все более пораженным.

— Это… это Титус Ливий… «История от основания города»…

— Ливий? Это что, книженция такая? — Павел Силыч начал чесать в затылке.

— Древний манускрипт! — голос Баженова стал выше, срываясь на крик. — Это величайшее сочинение древнеримского историка! О Риме! И… и это полный текст! Свитки!

Он оглянулся на груду рукописей. Начал их считать.

— Но ведь… науке известно только тридцать пять свитков! Тридцать пять из ста сорока двух! А здесь… здесь их… больше!

Он дрожащими руками вернул свиток на место. Схватил другой. Фолиант в кожаном переплете, позеленевшем от времени. Листы из пергамента. Открыл. Снова латынь.

— А это… это Вергилий! «Энеида»! Поэма.

— Это нам понятно, — хмыкнул прораб. — Древние вирши. Стишки.

— Стишки⁈ — воскликнул Баженов. — Павел Силыч! Это величайшие произведения античности! Которые мы знаем по поздним копиям, по фрагментам! Утерянное. А здесь…

Он перебирал книги, свитки, словно в лихорадке.

— Вот! Аристофан! Его «Комедии»! А вот… Цицерон! «De republica»! Трактат о государстве! Полный! И… и его «Истории»! Восемь книг! Восемь книг его исторического труда, который считался тоже утерянным! О котором мы только по упоминаниям знаем!

Каждое новое открытие потрясало его до глубины души. Руки дрожали, лоб покрылся испариной, несмотря на прохладу зала.

— А это кто? Гай Лициний Кальв! Соперник Цицерона в ораторском искусстве! Его речи! Поэмы! Павел Силыч! Ты понимаешь, что это⁈

Прораб снова почесал затылок. Посмотрел на рабочих, которые, увидев, что барин увлекся, начали перешептываться, зевать. Скучно им было. Старье бумажное. Ну и что?

— Древние книги. Зачем только их тут замуровали?

— Зачем⁈ — Баженов нервно ходил взад-вперед между фолиантами и свитками. — Это не просто старые книги! Это… это другой взгляд на прошлое! Это… это библиотека! Та самая! Легендарная! Библиотека Ивана Грозного! Либерия! Ее часть!

Он повернулся к прорабу, глаза его горели безумным огнем.

— Вы знаете ее историю? Говорят, ее к нам из Византии доставили! Собиралась веками императорами! Константин Одиннадцатый владел ею! После падения Константинополя ее в Рим перевезли, а потом… потом она оказалась в Москве как приданое Софьи Палеолог, когда она замуж за Ивана Третьего вышла! А Великий князь ее в Кремле спрятал! А потом Иван Васильевич, Грозный… расширил ее! Замуровал! Чтобы точно никто не нашел! И вот… вот она! Перед нами!

Павел Силыч пожал плечами.

— Для библиотеки маловато будет. Но интересно, конечно. Для ученых, поди.

— Ученых! — Баженов хлопнул себя по лбу. — Точно! Московский университет! Нужно срочно послать за профессорами! За ректором, за Десницким! За другими учеными! Им это нужно увидеть! Немедленно!

Он сделал глубокий вдох, пытаясь унять дрожь. Прошелся вдоль пустых ниш, надеясь на новые находки. Заглянул в каждую. Эх, пусто! А так хотелось! Найденное — это лишь часть Либерии, в этом Василий Иванович не сомневался.

В самом конце зала, у дальней стены, стоял небольшой столик. Не простой. Похож на жертвенник в церкви, на котором размещают святые дары. Он был сделан из темного дерева, искусно инкрустированного слоновой костью и перламутром. На столике лежали два предмета в специальных футлярах. Футляры были обиты бархатом, а поверх расшиты золотыми нитями и усыпаны драгоценными камнями — алмазами, рубинами, сапфирами.

Баженов подошел к столику завороженный. Это была явная особая ценность, хранившаяся отдельно от всех прочих сокровищ библиотеки. Он осторожно поднял один футляр. Открыл. Внутри лежала книга. В роскошном переплете, с листами из пергамента. Классический фолиант. Открыл второй футляр. А там…

Там лежал свиток. Толстый накрученный на большой деревянный, искусно резной ролик. Сам свиток был сделан из папируса. Буквы на нем были… древнегреческие. Баженов не читал на этом языке, но буквы узнать не сложно.

Василий Иванович взял в руки книгу из первого футляра. Это был комментарий Иоанна Богослова. На латыни. К… древнегреческому тексту.

Баженов дрожащими руками поднес книгу к лицу, попросил рабочего поднести фонарь совсем близко. Склонился над ней, вчитываясь в латинские строки. Читал медленно, словно каждое слово давалось ему с трудом. Лицо его, только что горевшее от возбуждения, постепенно становилось мертвенно-бледным. Краски сходили с него, словно смываемые невидимой водой. Колени затряслись. Он читал, читал, и все сильнее дрожали его руки.

Наконец, он оторвался от книги. Поднял голову. Повернулся к Павлу Силычу. Глаза архитектора были широко распахнуты, в них плескался не просто ужас, а нечто большее — полное отрицание увиденного, шок, граничащий с безумием.

— Василий Иваныч? Ну что там?

Баженов сделал вдох, но тут же закашлялся. Еле выговорил:

— Павел… Павел Силыч… Это… это новое Евангелие!!

— Евангелие? Ну… это хорошо. Святая книга, поди.

Баженов сглотнул. Уставился на прораба, на его непонимающее лицо.

— Это, — он показал рукой на свиток. — Евангелие от… от Симона.

Прораб нахмурился.

— От Симона? А это кто? Не слышал про такого. Поп в деревне говорил, что у нас четыре Евангелия, от Матфея, Марка, Луки и Иоанна…

— Именно! — выкрикнул Баженов, и голос его сорвался. Он схватился за грудь, словно пытаясь удержать сердце. — Именно, Павел Силыч! А это… это Евангелие от Симона, то есть от Петра — так его звали по-еврейски! От главного апостола! Петр… он… он не оставил Евангелия! Их только четыре! Четыре, которые знает весь христианский мир!

Баженов задыхался, слова вырывались с трудом. Он смотрел на прораба, на рабочих с фонарями, на пятна света на темных стенах.

— Это… это не должно существовать! Если это… если это правда…

Павел Силыч отступил на шаг. Лицо его посерело. Он посмотрел на бледного, дрожащего архитектора, на свиток с греческими буквами, на книгу с латинским комментарием. Наступившее в зале молчание казалось оглушительным.

— Василий Иванович… — прораб еле двигал губами. — Что же… что же нам теперь делать?

* * *

Утро пришло быстро. Короткий, не по-царски быстрый завтрак. Квас, кусок хлеба, пара вареных яиц. Деликатесы — потом. Сейчас время дел.

— Охрана, Победителя!

Вскочил в седло. Мой верный вороной встретил меня радостным ржанием.

Сегодня — Разумовский дворец. Тот самый, что на Мойке. Там соберется Земское Собрание. Депутаты уже начали съезжаться со всех концов России. Дворяне, купцы, крестьяне, казаки, представители народов… Пестрая публика. Представители всех сословий и земель, впервые вместе, чтобы решать судьбу державы.

Мы поехали быстро. Город еще спал, но на улицах уже кипела жизнь. Рабочие спешили на мануфактуры, купцы открывали лавки, дворники мели улицы. Петербург. Холодная чужая красота.Пускание пыли в глаза.

Рядом со мной ехали мои помощники. Перфильев, Афанасий Петрович, канцлер, с лицом вечно озабоченным, но при этом каким-то… довольным. Свалилась на него вся эта махина управления, но он, кажется, в своей стихии. Организатор от Бога. Новиков, Николай Иванович, в штатском сюртуке, с живыми, пытливыми глазами. Идеолог, просветитель. И Радищев, Александр Николаевич, тоже в штатском, чуть более сдержанный, но не менее горячий в своих убеждениях. Юрист, философ, министр юстиции, если все пойдет по плану, если Дума, созванная его усилиями, одобрит его кандидатуру. Если… Забавно, но справедливо…

— Как дела идут? Все ли готово? — спросил я, обращаясь к ним.

— Все по плану, Ваше Императорское Величество, — доложил Перфильев. — Дворец подготовлен. Депутаты размещаются. Организовано питание, охрана. Все народные избранники собираются и ждут ваших наказов.

Отлично. Покажите мне, что и как там будет. Процедура… Надо все продумать. Присяга — вот, что важно…

Мы подъехали к Разумовскому дворцу. Бывшее владение бывшего гетмана. Конфисковано, как и вся его собственность. Огромное здание, величественное. Фасад украшен. Везде красные флаги с золотым двуглавым орлом — нашим новым символом. И приветствия крупными буквами: «Да здравствует Собрание Земли Русской!». Народ у ворот толпится, машут, кричат. Депутаты — с огромными красными бантами на сюртуках. Отличить легко.

Мы спешились, вошли внутрь. Внутреннее убранство дворца, конечно, уступает Зимнему, но все равно впечатляет. Лепнина, картины, зеркала. И люди. Депутаты. Ходят группами, разговаривают, спорят. Казаки в чекменях, крестьяне в домотканых армяках, купцы в дорогих кафтанах, бывшие дворяне… те, что не сбежали или присягнули, в старых мундирах или партикулярном платье. Есть и татары в тюбетейках, и башкиры… Все смешалось. И все смотрят на меня. С надеждой? С опаской? С любопытством?

Перфильев, Новиков и Радищев повели меня по залам.

— Вот здесь, Ваше Величество, будет главное заседание, — показал Перфильев на огромный зал, где рядами стояли скамьи, а впереди возвышалось место для президиума. — Здесь будут обсуждаться и приниматься законы.

— А здесь — отдельные участки, — подхватил Новиков, заводя в большие кабинеты. — По направлениям: земельный вопрос, финансы, судопроизводство, военное дело… Депутаты будут работать в группах, готовить законопроекты. Все, как вы предначертали!

— Жить депутаты будут прямо здесь, во дворце и в его флигелях, — добавил Радищев. — Все готово. Собрание будет работать неделю. Сперва… сперва, конечно, одобрить ваши Манифесты. Затем Конституцию принять. Потом… свод законов. Самых необходимых для начала. Земельный, крестьянский, судебный… Кодексы.

Они вручили мне еще пачку бумаг — черновики законов. Уже наработали что-то.

Мы остановились в небольшой комнате, отведенной, видимо, под мой кабинет. Сели за стол. Обсуждали детали. Осещение стен дворца, общий малебен от патриарха, потом присяга. Как вести заседания? Как организовать голосование? Как избежать хаоса и бесконечных споров? Как не дать какой-нибудь группе продавить свои интересы в ущерб другим? Как… Хорошо хоть с кандидатурой председателя Думы все понятно — князь Щербатов, тут без вариантов. И лоялен, и из Рюриковичей, и в почтенном возрасте…

Вдруг дверь распахнулась. В комнату ворвался Почиталин. Бледный, запыхавшийся. В руках — пакет.

— Государь! Срочный курьер из Москвы!

Сердце ёкнуло. Плохие вести? Новый заговор дворян? Турки объявили войну? Если последнее, то все, тушите свет.

— Что случилось, Ваня⁈ — спросил я резко.

Почиталин отдышался. Глаза его горели не страхом, а… восторгом?

— Ваше Императорское Величество! Великая новость! В Москве… найдена… найдена библиотека Ивана Грозного! Либерия!

Я замер. Рука, тянувшаяся к пакету, остановилась. Библиотека Ивана Грозного? Та самая? Легендарная? Потерянная?

Курьер, стоявший за спиной Почиталина, тяжело дышал, пот струился по его лицу. Он молча протянул мне пакет.

Я взял его. И ощутил, как мир вокруг меня, этот дворец, эти люди, вся эта суета подготовки к Земскому Собранию… отодвинулись на второй план. Послание из Москвы было подписано Баженовым. Я сидел в ступоре и смотрел на пакет в руке. Не спешил открывать. Чувствовал, что эта находка… эта находка может изменить все. Снова.

Я держал в руке ключ. Ключ к прошлому. А может быть… к будущему?

7-Й ТОМ ЗАВЕРШЕН! НАЧАЛО 8-ГО УЖЕ НА АТ, ЖМИТЕ НА КНОПКУ =

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Русский бунт. Интервенция

Content

Русский бунт. Интервенция

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Nota bene