Июнь Ли

Книга Гусыни

Посвящается Дапэну, Джеймсу и Винсенту, невероятному ребенку

Yiyun Li

THE BOOK OF GOOSE

Copyright © 2022, Yiyun Li

All rights reserved

Published by arrangement with The Wylie Agency (UK)

Russian Edition Copyright © Sindbad Publishers Ltd., 2024

Правовую поддержку издательства обеспечивает юридическая фирма «Корпус Права»

Перевод с английского Любови Карцивадзе

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. Издательство «Синдбад», 2025

♦

Невозможно разрезать яблоко яблоком. Не получится разрезать апельсин апельсином. Яблоко или апельсин можно разрезать, если у вас есть нож. Или вспороть им брюшко рыбы. Или, если рука достаточно тверда, а лезвие – остро, перерезать пуповину.

Можно изрезать книгу. Существуют разные способы измерения глубины, но немногие читатели измеряют глубину книги ножом, разрезая ее от первой страницы до последней. Интересно, почему?

Можно отдать нож другому человеку, гадая про себя, насколько глубокую рану он или она готовы нанести. Можно нанести рану самому.

Одна половина апельсина плюс вторая половина апельсина не составят снова целый апельсин. С этого-то и начинается моя история. Апельсин, который не считал себя достойным ножа, и апельсин, который никогда не мечтал превратиться в нож. Резать и быть разрезанной – ни то ни другое меня тогда не интересовало.

♦

Меня зовут Аньес, но это не важно. Вы можете пойти в сад со списком имен и написать их на апельсинах: Франсуаза, Пьер, Диана и Луи, – но какое это имеет значение? Для апельсина важна его апельсиновость. То же и со мной. Меня могли бы звать Клементина, или Одетта, или Генриетта, но что с того? Апельсин – это просто апельсин, а кукла – это кукла. Не думайте, что, если вы дадите кукле имя, она станет отличаться от других кукол. Вы можете купать ее, одевать, кормить воздухом и укладывать спать с колыбельными, которые, как вам кажется, матери должны петь младенцам. Тем не менее эту куклу, как и всех кукол, нельзя даже назвать мертвой, поскольку она никогда не была живой.

Имя, на которое вам следует обратить внимание в этой истории, – Фабьенна. Фабьенна не апельсин, не нож и не исполнительница колыбельных, но она может превратиться во что угодно или в кого угодно. Ну, когда-то могла. Сейчас она мертва. Известие о ее смерти пришло в письме от моей матери, последней из нашей семьи, кто все еще живет в Сен-Реми, хотя писала мать главным образом затем, чтобы сообщить не о смерти Фабьенны, а о рождении своего первого правнука. Если бы я осталась с ней, она бы спросила, почему я не родила ребенка, который пополнил бы ее коллекцию внуков. Это одно из преимуществ жизни в Америке. Я слишком далеко, чтобы ее заботили мои проблемы. Но я перестала интересовать ее задолго до замужества – и все из-за моей славы.

Америка и слава одинаково полезны, если хотите обрести свободу от матери.

В постскриптуме мать написала, что Фабьенна умерла в прошлом месяце – de la même manière que sa sœur Joline – так же, как и ее сестра. Джолин умерла в 1946 году при родах. Ей было семнадцать. Фабьенна умерла в 1966 году, ей было двадцать семь. Можно было бы подумать, что за двадцать лет роды станут менее опасны для женщин, что одна и та же беда не обрушится на семью дважды, но если вы так считаете, кто-нибудь, вероятно, назовет вас идиоткой, как раньше называла меня Фабьенна.

Моя первая реакция после того, как я прочла постскриптум: мне захотелось сразу же забеременеть. Я бы доносила плод до срока и родила ребенка, не умерев – я была в этом так же уверена, как в том, что знаю свое имя. Это стало бы доказательством, что я могу нечто, чего не могла Фабьенна, – быть заурядным человеком, которого жизнь не любит и не ненавидит. Человеком без судьбы.

(Полагаю, это желание могут по-настоящему понять только люди с судьбой, так что оно сродни несбыточной мечте.)

Но чтобы забеременеть, нужны двое; да и двое не обязательно гарантируют успех. В моем случае, чтобы забеременеть, потребовалось бы найти мужчину, с которым я могла бы изменить Эрлу (и что дальше – объяснить ему, что зачатый на стороне ребенок все-таки лучше, чем бесплодный брак?), или развестись с ним ради мужчины, который способен лучше сеять и пожинать. Ни то ни другое меня не привлекает. Эрл любит меня, и мне нравится быть за ним замужем. Возможно, его и огорчает, что он не может подарить мне ребенка, но я сказала ему, что вышла за него не для того, чтобы стать матерью. В любом случае мы оба реалисты.

Эрл ушел из Инженерного корпуса армии после того, как мы вернулись из Франции, и теперь работает у своего отца, подрядчика с хорошей репутацией. У меня есть огород, который я разбила на заднем дворе, и я развожу кур, всегда по две дюжины. Я надеялась добавить к своим подопечным нескольких коз, но двое козлят, которых я приобрела, все время прогрызали деревянный забор и сбегали. Ланкастер, штат Пенсильвания, – не Сен-Реми, и я не могу снова пасти коз. «Французская невеста» – так прозвали меня местные жители, и некоторые по-прежнему, спустя долгое время после того, как я перестала быть новобрачной (мы женаты уже шесть лет), так меня называют. Эрлу это нравится. Французская невеста придает его жизни блеск, но французская невеста, гоняющаяся за козами по улице, опозорила бы его.

Я отказалась от коз и решила вместо них разводить гусей. Прошлой весной я приобрела первых двух, тулузских, а в этом году – пару китайских. Эрл прочитал каталог и пошутил, что нам и дальше нужно каждый год добавлять американских, африканских, померанских и шетландских гусей. «Соберем шайку международных разбойников», – предложил он. Но он забыл, что две наши пары скоро станут родителями. Через год я ожидаю гусят.

Гуси – мои дети больше, чем куры. Эрл тоже любит гусей, именно он предложил дать им французские имена. Его французский не так хорош, как он думает, но это никогда не мешало ему говорить со мной на этом языке в наши самые интимные моменты. Я всегда говорю по-английски с людьми, окружающими меня в Америке. Я говорю по-английски даже со своими курами и гусями.

Огород дает больше овощей, чем мы можем съесть. Я делюсь ими с родней мужа – с родителями Эрла, с двумя его братьями и их семьями. Все они хорошо ко мне относятся, хотя и считают чудно́й и, возможно, смешной. За глаза они называют меня Матушкой Гусыней. Об этом я узнала от моей невестки Лоис, которая несчастлива в браке и надеется настроить меня против семьи Баррс. Впрочем, я не обижаюсь на это прозвище. Возможно, с их стороны и бестактно называть бездетную женщину Матушкой Гусыней, но я не обидчива и не сентиментальна.

Когда Эрл спросил о письме моей матери, я рассказала ему о рождении внучатой племянницы, но не о смерти Фабьенны. Если бы он заметил что-нибудь необычное, то предположил бы, что рождение очередного ребенка напомнило мне о пустоте в моей собственной жизни. Он любящий муж, но любовь нечасто приводит к пониманию. Когда я с ним познакомилась, он решил, что я молодая женщина, у которой нет секретов и ярких воспоминаний о детстве и юности. Возможно, не его вина, что я не могу забеременеть. Секреты, что живут во мне, оставили мало места для плода.

Я была так потрясена, что забыла отделить гусей от кур во время кормежки. Гуси вовсю гоняли и грабили кур. Я отчитала их, не повышая голоса. Фабьенна посмеялась бы над моей рассеянностью. Она бы сказала, что гусей нужно просто хорошенько отпинать. Но Фабьенна мертва. Что бы она сейчас ни делала, ей приходится делать, оставаясь призраком.

Я бы не прочь увидеть призрак Фабьенны.

Все призраки заявляют о своих призрачных способностях: менять облик, преследовать, видеть то, чего не видим мы, определять судьбы живых. Если бы у умерших не было выбора – становиться призраками или нет, призрак Фабьенны лишь насмехался бы над обычными трюками, которыми гордятся другие призраки. Ее призрак делал бы что-то совершенно иное.

(Например, что, Аньес?

Например, заставил бы меня снова писать.)

Нет, это не призрак Фабьенны дочиста облизал кончик моей ручки или открыл блокнот на новой странице, но иногда смерть одного человека становится чем-то вроде справки об условно-досрочном освобождении для другого. Возможно, я и не обрела полной свободы, но я достаточно свободна.

♦

– Как вырастить счастье? – спросила Фабьенна.

Нам было по тринадцать лет, но мы чувствовали себя старше. Теперь я понимаю, что физически мы были недоразвиты, как дети, родившиеся в военное время и выросшие в бедности, а в наш мозг втиснулось больше лет, чем мы на самом деле прожили. Мы не отличались хорошим сложением. Хорошо сложенные дети – редкое явление. Война гарантирует нескладность, но в мирное время наперекосяк идет другое. Я не встречала ни одного ребенка, который не был бы так или иначе искорежен. А когда дети вырастают, они становятся искореженными взрослыми.

– Разве можно выращивать счастье? – спросила я.

– Выращивать можно все что угодно. Так же, как картошку, – ответила Фабьенна.

Я ожидала ответа получше. О том, что счастье можно вырастить на верхушке майского дерева, или в гнезде крапивника, или между двумя камнями в ручье. Счастье не должно быть цвета грязи и прятаться под землей. Даже яблоки на ветке лучше подошли бы, чтобы называться счастьем, чем земляные[1]. Хотя, если бы счастье было похоже на яблоки, подумала я, оно было бы совершенно обыкновенным и неинтересным.

– Ты мне не веришь? – не отставала Фабьенна. – У меня есть идея. Мы вырастим твое счастье, как свеклу, а мое – как картошку. Если один урожай не удастся, у нас все равно будет другой. Мы не умрем с голоду.

– А что, если не удадутся оба? – спросила я.

– Станем мясниками.

Тогда мы часто вели такие разговоры – для всего остального мира они были чепухой, но мир, как мы уже знали, полон чепухи. Так почему бы нам не забавляться нашей собственной чепухой? Если размозжить молотком большой палец на левой руке, почувствует ли что-нибудь большой палец на правой? Почему бог не додумался дать людям ушные веки, чтобы мы могли закрывать уши, как закрываем глаза перед сном или в любое другое время, когда мы не в настроении слушать болтовню мира? Если мы обе будем молиться с одинаковой серьезностью, но обращаться с противоположными просьбами – добрый боже, пусть завтра будет солнечный день; добрый боже, пусть завтра будет пасмурно, – как он решит, на какую молитву ответить?

Фабьенна обожала нести чепуху о боге. Она утверждала, что верит в него, хотя мне казалось, она имела в виду, что верит в бога, над которым всегда можно посмеяться. Я не знала, верю ли в бога: мой отец был атеистом, а мать – полной противоположностью атеистки. Окажись я ближе к одному из родителей, мне было бы легче сделать выбор. Но я была близка только с Фабьенной. Она называла себя смутьянкой божьей и говорила, что я тоже такая, поскольку всегда на ее стороне. В этом смысле мы не были атеистками. Нужно было верить, что бог существует, чтобы бедокурить и расстраивать его замыслы.

– Если мы можем вырастить счастье, значит, можем вырастить и несчастье? – спросила я.

– Ты выращиваешь чертополох или крестовник? – отозвалась Фабьенна.

– Хочешь сказать, что несчастье растет само по себе, как чертополох или крестовник?

– Или по воле божьей, – предположила Фабьенна. – Кто знает?

– Но счастье – может ли оно расти само по себе?

– А ты как думаешь?

– Я думаю, счастье должно быть похоже на чертополох или крестовник. А несчастье – на экзотические орхидеи.

– Аньес, только идиотка может в это верить, – отрезала Фабьенна. – Но мы и так знаем, что ты идиотка.

♦

Я не сказала тогда Фабьенне, что, по-моему, наше счастье должно быть похоже на голубей, которых держал месье Дево. Они улетали и возвращались, а то, что происходило в промежутке, никого не касалось. Наше счастье не должно быть укоренившимся и неподвижным.

Месье Дево: следует сказать несколько слов о нем. Он, как и Фабьенна, был в начале этой истории, но когда нам исполнилось по тринадцать, ему уже перевалило за шестьдесят. Подозреваю, что сейчас его уже нет в живых. Так и должно быть. Фабьенна мертва, а у него не больше прав на жизнь, чем у нее.

Месье Дево, уродливый, болезненного вида человек, был деревенским почтмейстером. Мы с Фабьенной уделяли ему столько же внимания, сколько любому взрослому, то есть очень мало. Однако нам нравились его голуби. Некоторое время мы обсуждали, не завести ли и нам пару голубей. Днем один отправлялся бы с Фабьенной на пастбище, а другой сопровождал бы меня в школу, они летали бы над полями и переулками, доставляя наши послания от одной к другой. Но эта идея, как и идея выращивать счастье, занимала нас всего несколько дней, а потом сменилась новой. Мы никогда не осуществляли наших планов. Достаточно было чувствовать, что при желании мы могли бы воплотить их в жизнь.

Однажды мадам Дево умерла. Она была крепкой женщиной, моложе своего мужа, грубее и крикливее. Говорили, что она не болела ни дня в своей жизни, пока не слегла с лихорадкой. Три дня – и ее не стало.

Не помню, были ли у них дети. Возможно, месье Дево не сумел подарить ей ребенка. Эрл не может быть единственным мужчиной, которому выпала такая участь. Или их дети выросли и покинули деревню до нашего рождения. Вопросы, которые мне не приходило в голову задавать в тринадцать лет, сейчас кажутся важными. Интересно, знала ли ответы Фабьенна? Жаль, я не могу ее спросить. В этом дополнительное огорчение от ее смерти. Половина истории принадлежит ей, но она не может рассказать мне, что я упустила.

Мадам Дево хоронили в четверг, это я помню. Похороны не были поводом для Фабьенны не вывести своих двух коров и пять коз на луг, а для меня – не пойти в школу. Но вечером мы отправились на кладбище в поисках самой свежей могилы. Той осенью новых могил было больше одной.

По пути Фабьенна нарвала маргариток и левкоев и вручила мне букет. Мы были не из тех девочек, которые от скуки украшают волосы цветами или плетут венки, но если бы кто-нибудь увидел, как мы бродим по кладбищу, мы бы сказали, что принесли цветы мадам Дево.

Не думаю, что Фабьенна объяснила мне, зачем нужны цветы. Я просто поняла это. Тогда мы часто знали, что делаем, и не было никакой необходимости говорить об этом. Что тут такого удивительного? Мы были почти одним целым. Вряд ли половинке апельсина, обращенной на юг, пришлось бы рассказывать другой половинке, насколько жарок солнечный свет.

Когда мы нашли участок свежеперекопанной земли, Фабьенна взяла у меня часть цветов. Возле деревянного креста был оставлен букет, и она по одному разбросала наши цветы у подножия могилы.

– Несколько цветков, чтобы вы могли подшить их к своему халату, – прошептала она. – А эти – для ваших тапочек.

Я подражала Фабьенне, хотя ничего и не говорила мертвой женщине. Мы почти не были знакомы с мадам Дево. Большинство взрослых мало для нас значили, некоторые казались нам докучливей других. Но церемония нам понравилась, и могила недавно умершей женщины покрылась цветами, умершими позже нее.

После этого Фабьенна прилегла на надгробие неподалеку. Я устроилась рядом, глядя на чернильно-синее небо и звезды, подражая тому, что, как мне казалось, делала она. У звезд, которые мы видели и которых не видели, уже были названия, но то, что я узнала об этом в школе, нисколько нам не помогло. Фабьенна не превратила звезды в историю или игру, и я точно знала почему: звезды были слишком далеко и почти не отличались одна от другой.

Мы обе молчали. Под нами были надгробия одной пары, которая жила и умерла задолго до нашего рождения. Мы предпочитали ходить на кладбище ночью. Днем вокруг часто оказывались люди: старухи в черном с метлами, сторож, убиравший увядшие цветы. Не то чтобы мы не хотели, чтобы нас видели, но мы верили, что призраки, если они существуют, не покажутся, если рядом будет кто-то еще.

Это было в октябре 1952 года. С тех пор прошло четырнадцать лет. Скоро нас с Фабьенной будут разделять многие десятилетия. Но годы и десятилетия – это просто слова, выдуманные названия единиц измерения. Один фунт картофеля, две чашки муки, три апельсина… но чем измерить голод? В этом году мне двадцать семь лет, в следующем будет двадцать восемь. Фабьенне было, есть и всегда будет двадцать семь. Как измерить присутствие Фабьенны в моей жизни – годами, которые мы провели вместе, или годами, проведенными порознь, когда ее тень удлинялась с течением времени и всегда касалась меня?

Вечерний воздух был прохладным, a надгробие под нами не сохранило дневного тепла. Я ощущала холод всем телом. Это был другой холод, совсем не тот, как в дни, когда ранней весной мы прыгали в ручей. От ледяной воды перехватывало дыхание, но лишь на мгновение, а потом мы начинали вопить от восторга, и воздух в легких заставлял нас чувствовать себя сильными и живыми. От надгробий веяло тяжелым холодом, как будто не мы лежали на камнях, а камни – на нас. Я прислушивалась к дыханию Фабьенны, которое становилось все более медленным и поверхностным, и пыталась приноровить к нему свое дыхание.

Вероятно, ей было так же холодно, как и мне. Я ждала, когда она сядет первой, чтобы последовать ее примеру. Иногда мы подолгу лежали на надгробиях, пока не начинали коченеть, и потом, чтобы согреться, приходилось прыгать, разминая кости и стуча зубами. Фабьенна считала, что мы должны постоянно испытывать пределы своих возможностей. Не пить, пока жажда не станет царапать горло, как песок. Не есть, пока голова не закружится от голода. В любом случае есть было особенно нечего. Немного хлеба и, если повезет, кусочек сыра. Иногда мы вставали лицом друг к другу, задерживали дыхание и считали на пальцах, проверяя, как долго сможем продержаться и насколько покраснеем, прежде чем придется сделать вдох. Лежа на надгробиях, мы не шевелились, пока не становились холодными и неподвижными, как смерть. Фабьенна объяснила, что если тянуть до последнего, прежде чем сделать что-то, то мы не оставим миру возможности нас подловить. «Каким образом подловить?» – спросила я, и она ответила, что не видит смысла объяснять, если я сама не понимаю. «Просто повторяй за мной и делай только то, что я тебе скажу», – велела она.

– Как думаешь, что сейчас делает месье Дево? – спросила Фабьенна, сев.

Я ощутила прилив благодарности. Я бы не удивилась, если бы она решила не двигаться до восхода солнца. У меня не было бы выбора, кроме как лежать рядом с ней. Но мои родители, в отличие от отца Фабьенны, заметили бы, что я не явилась домой к тому времени, когда пора ложиться спать.

– Не знаю, – ответила я.

– Давай навестим его, – предложила Фабьенна.

– Зачем? Мы его не знаем.

– Ему нужно чем-то себя занять. Как и всем вдовцам.

Отец Фабьенны был вдовцом, так что она, вероятно, что-то знала о вдовцах.

– Что мы можем сделать для месье Дево? – спросила я.

– Мы можем сказать ему, что пришли предложить свою дружбу.

– А ему нужны друзья?

– Может, да, а может, и нет, – ответила Фабьенна. – Но мы скажем, что нам нужно, чтобы он стал нашим другом.

– Зачем? – удивилась я.

Раньше, когда Фабьенна еще ходила в школу, некоторые девочки напрашивались к нам в подруги, но они быстро понимали, насколько унизительно ожидать чего-то от Фабьенны, которая разглядывала их с ехидным любопытством, а потом медленно произносила: «Не понимаю, с чего тебе взбрело в голову, будто мы хотим с тобой дружить».

– Человек вроде месье Дево может пригодиться, – объяснила Фабьенна. – Мы можем сказать, что хотим, чтобы он помог нам написать книгу.

– Книгу?

Последние два года Фабьенна не ходила в школу. Иногда она просматривала мои хрестоматии, чтобы не отставать от меня, но ни одна из нас в жизни не видела настоящей книги.

– Да, мы можем написать книгу вместе.

– О чем?

– О чем угодно. Я могу сочинять истории, а ты – их записывать. Интересно, это вообще сложно?

Я и правда писала письма лучше, чем Фабьенна. К тому же у меня был хороший почерк, и я каждый год получала школьную награду за чистописание. А Фабьенна умела сочинять истории. О свиньях, курах, коровах и козах, птицах и деревьях, оконных занавесках мамаши Бурдон и конной повозке папаши Гимлетта. И о Джолин, старшей сестре Фабьенны, которая давным-давно умерла. Я уже не помнила, как выглядела Джолин, но Фабьенна сочинила несколько историй о призраке Джолин и о призраке ее ребенка. Фабьенна называла его Малыш Оскар, хотя он умер до того, как ему успели придумать имя. А еще был призрак Бобби, американского возлюбленного Джолин. Бобби был негром, его предали военно-полевому суду и повесили после того, как Джолин забеременела.

Все они умерли, когда нам с Фабьенной было почти по семь лет. Я помнила, как Джолин отхлестала нас с Фабьенной пучком крапивы, поймав, когда мы крались за ней и Бобби, и я помнила шоколадки, которые он бросил нам, чтобы мы перестали за ними следить. Мы с Фабьенной гадали, что Бобби делал с Джолин в джипе или когда увозил ее куда-нибудь, куда мы не могли добраться пешком. Мы пытались разыгрывать все это, пользуясь воображением. Мы чувствовали себя достаточно взрослыми для всего на свете, включая созерцание мертворожденного младенца, который был темнее, чем наша коза Флер. Мы с Фабьенной обе коснулись его головы, липкой, серой и чуть теплой, когда внимание всех этих женщин было приковано к Джолин, которая, издавая ужасные звуки, истекала кровью и вот-вот должна была умереть.

В историях Фабьенны у всех троих сейчас все было хорошо: они стали не то чтобы счастливой семьей, а тремя счастливыми призраками, занятыми своими собственными играми.

Иногда истории о призраках заставляли меня покрываться мурашками, но чаще смешили. «Смотри! – Фабьенна указывала на ручей. – Видела?» – «Что?» – спрашивала я. Я знала, что никогда не увижу того, что видит она, и именно по этой причине у меня не могло быть никаких подруг, кроме нее. Она была глазами и ушами нас обеих. «Это Малыш Оскар, – шептала она. – Протыкает угрей штыком». – «О, он научился плавать», – говорила я, а Фабьенна отвечала, что не уверена, хорошо ли он плавает, поскольку он сидит на листе кувшинки, как лягушка. В других историях призрак Джолин плел ловушки из ивовых веток и ловил мужчин, выходивших из бара слишком поздно ночью. «Что она с ними делает?» – недоумевала я. «Щекочет, чтобы они не могли просто оставаться пьяными, – отвечала Фабьенна. – Знаешь, как этим мужчинам смешно и ужасно, если они не могут сосредоточиться на том, что пьяны?»

А еще был призрак Бобби, мой любимый. Он дул в уши коровам. Связывал поросят хвостами и бросал в них петарды. Подкладывал сигареты детям под подушки и запихивал мужчинам в штаны душистое мыло. Прятал апельсины под камнями или в лесу. Апельсины в историях Фабьенны всегда предназначались только для нас. Честно говоря, апельсины мы видели всего несколько раз в жизни, когда Бобби еще был жив. Когда он впервые принес Джолин апельсин, Фабьенна послала меня умолять, чтобы она разрешила нам подержать его в руках. Мы никогда еще не видели ничего такого цвета.

Я не сочиняла историй, но умела слушать Фабьенну.

♦

У каждой истории есть срок годности. Как у банки повидла или у свечи.

Есть ли срок годности у повидла? Да, повидло продлевает фруктам жизнь, но не навсегда.

Есть ли срок годности у свечи? Его может и не быть, но по истечении определенного времени свеча портится, даже если ее еще можно зажечь.

Время все портит. И мы платим за все, что подвержено порче: за еду, за кровельные балки, за души.

Срок годности моей истории истек, когда я узнала о смерти Фабьенны. Рассказывать историю с истекшим сроком годности – все равно что эксгумировать давно похороненное тело. Причина не всегда всем ясна.

Я думала о ребенке Фабьенны. Моя мать не написала, выжил ли он при рождении. И кто был отцом. Разумеется, она не видела смысла делиться подобными сведениями. Возможно, даже забыла о моей дружбе с Фабьенной. Теперь она все чаще сообщает в своих письмах о смерти того или иного жителя деревни. Она давно смирилась с тем, что я не вернусь в Сен-Реми при ее жизни. В одном из писем она выразила надежду, что я приеду хотя бы на ее похороны.

Возможно, стоит запланировать поездку в Сен-Реми. Эрл не пожалеет для меня денег на дорогу. Интересно, почувствую ли я ту же тяжесть, что когда-то ощутили мы с Фабьенной, если лягу на ее надгробие? Не нужно будет ждать, пока она решит подняться и уйти. Какой бы выбор я ни сделала, придется самой встать и уйти или навсегда остаться неподвижной над ее могилой.

♦

Когда нам было тринадцать лет, у меня имелись перед Фабьенной некоторые преимущества. Я лучше читала и писала. Я была выше, и мое тело, не такое костлявое, как у нее, уже начало слегка округляться. Мой лоб был шире, а щеки имели более красивый контур. В целом внешность у меня была приятнее. И я была не прочь поулыбаться людям, или отнести корзину для старухи без лишних просьб с ее стороны, или слушаться любого, кто имел надо мной какую-то власть. Фабьенна всего этого терпеть не могла.

Тогда я не знала, что это преимущества. Фабьенна могла забраться на дерево за несколько секунд, пока я еще висела на нижней ветке. Она умела задерживать дыхание под водой до тех пор, пока не начинало казаться, что она никогда не вынырнет. Я всегда всплывала, будто рыба-урод со слишком большими плавательными пузырями. Коровы боялись ее – они вздрагивали еще до того, как она замахивалась палкой. Ее не кусали собаки. Пчелы в лесу жалили только меня.

Некоторые рождаются с особым кристаллом вместо сердца. Нет, я говорю не о колдовстве, но остается загадкой, как такие люди, внешне ничем не отличаясь от других, плывут по жизни без болезней, травм или разбитых сердец. Их немного, и Фабьенна – одна из них. Была одной из них. Была, пока не попала в ловушку деторождения.

Кристалл вместо сердца творит чудеса. Для других.

Но тогда я этого не знала. В день, когда мы в темноте постучались в дверь месье Дево, я всего лишь пыталась удержаться от смеха. Невежливо смеяться в лицо мужчине в день похорон его жены.

Месье Дево открыл не сразу. Фабьенна велела мне снять одно из моих сабо. «Зачем?» – спросила я, но я часто задавала вопросы машинально, не ожидая ответа. Я протянула сабо ей, и она заколотила в дверь твердой резиновой подошвой.

Месье Дево спросил из-за двери:

– Кто там?

– Это мы, – отозвалась Фабьенна.

Я не была уверена, знает ли месье Дево, кто мы такие, но, возможно, все живые показались бы ему в тот день на одно лицо, когда он ждал призрак умершей жены, а призракам стучаться не обязательно. Говорили, что он любил свою жену. Если мужчина любит женщину, а она умрет, будет ли он так же сильно любить ее призрак? Пока мы стояли там, мне хотелось задать этот вопрос Фабьенне. Это был один из таких вопросов, над которыми нам нравилось размышлять.

– Чего вы хотите? – спросил месье Дево.

– Мы хотим с вами поговорить, – ответила Фабьенна.

– О чем?

– Сначала впустите нас, – сказала Фабьенна. – Это секрет. Нельзя, чтобы кто-нибудь нас услышал.

Вот как это сохранилось в моей памяти. Возможно, все было не совсем так, но, выбирая между фактами и воспоминаниями, я всегда доверяю последним. Почему? Потому что из фактов не возникает легенд. А этот визит превратил меня во второстепенный персонаж легенды. Если бы я сказала, что когда-то имела отношение к появлению легенды, мне бы никто не поверил. Но разве задача легенды или предания – убеждать людей в их истинности? Легенда говорит: «Хочешь – верь в меня, хочешь – не верь». Вы можете пожимать плечами, можете смеяться, но ничего не можете с ней поделать. Можете изменить свое мнение или не менять его: в любом случае легенда – это нечто важное, существенное, а вы, не имеющие к ней отношения, – просто ничтожества.

Никто не рождается, чтобы стать легендой. Все младенцы, и неважно, появляются они на свет в сарае или во дворце, нуждаются в одном и том же, чтобы выжить. Позже некоторым хватает ума войти в легенду. Некоторые превращают в легенды других. Но что такое миф или легенда, как не завеса, скрывающая отвратительное или скучное?

Люди часто бывают отвратительными или скучными. А иногда и теми и другими. С миром так же. Мы бы не нуждались в мифах, если бы мир не был отвратительным и скучным.

♦

– И что за секрет вы бережете от чужих ушей? – спросил месье Дево.

В дом он нас не пригласил. Его худощавая фигура идеально заполняла щель приоткрытой двери.

– Мы пишем книгу, – ответила Фабьенна. – Нам нужна ваша помощь.

– Что вы знаете о книгах? – удивился месье Дево.

– Их пишут люди. Разве нет?

– Не такие люди, как вы.

– Это вы так думаете.

– Вы должны уметь писать свое имя и записывать фразы, – сказал месье Дево.

– Она все это умеет, – заявила Фабьенна, обнимая меня за плечи.

Я слегка согнула колени, чтобы не казаться выше. С тем же успехом она могла бы сказать: «Эта корова хорошо доится» – месье Дево было бы все равно.

– Кто пишет книгу? – спросил он.

– Мы обе, – ответила Фабьенна. – Как будто мы один человек.

– Тогда вам нужен псевдоним.

– Что? – спросила Фабьенна.

– Нельзя хотеть написать книгу, не зная, что такое псевдоним, – сказал месье Дево.

– Аньес Моро, – решила Фабьенна. – Мы будем использовать для нашей книги имя Аньес.

– А почему не твое? – спросила я.

– Потому что написать книгу – моя идея, – ответила Фабьенна. – Ты тоже должна что-то дать.

Все это время месье Дево смотрел на нас с нескрываемым презрением. Он был поистине уродлив. С пучками волос, торчащими по бокам головы, с круглыми глазами, прикрытыми тяжелыми веками, он походил на старую изголодавшуюся сову.

– Я собираюсь ложиться спать, – произнес он, а затем пожелал нам спокойной ночи.

Фабьенна просунула ногу в дверь, чтобы он не смог ее закрыть.

– Мы еще не закончили, – возразила она. – Вы поможете нам или нет?

– Я не знаю, как вам помочь.

– У меня все распланировано, – сказала Фабьенна. – Я сочиню истории, Аньес запишет их, а вы сделаете из них книгу.

Месье Дево что-то пробормотал, обращаясь то ли к богу, то ли к покойной жене. Но Фабьенна не убирала ногу, пока он не согласился прочесть то, что мы напишем.

– Видишь, ему просто нужно отвлечься, – сказала Фабьенна позже, перед тем как мы расстались возле моего дома.

– Отвлечься от смерти жены? – спросила я.

– От скуки, – объяснила Фабьенна. – Грустные люди часто не знают, что им грустно и скучно.

♦

– Почему ты хочешь написать книгу? – спросила я Фабьенну.

Мы лежали на травянистом склоне над картофельном полем папаши Гимлетта. Он был так любезен, что разрешал Фабьенне пасти там ее коров и коз при условии, что они не будут топтать его поле. «Добрый христианин» – так называла его Фабьенна, и всегда с насмешкой.

Был государственный праздник, но коровы, козы, свиньи и куры праздники не отмечают. Иногда их по случаю праздника убивают. Но не в этот день. Это был один из тех второстепенных праздников, которые не требуют кровопролития.

– Нас это развлечет, – ответила на вопрос о книге Фабьенна.

Многое развлекало нас в течение одного дня, а на следующий – надоедало.

– Как? – спросила я. – Не вижу, с какой стати написание книги могло бы нас развлечь.

– Ты много чего не видишь, – сказала Фабьенна. – Мы пишем книгу, чтобы другие люди узнали, как мы живем. И поняли, каково это – быть нами.

Обе коровы стояли рядом и жевали так медленно, как будто в их распоряжении было все время в мире и трава никогда не кончится. Их звали Бьянка и Милли, из-за них Фабьенна перестала ходить в школу. Каждый, у кого есть рот, которым он ест, должен был отрабатывать свое содержание – дети, оставшиеся без матери, сталкивались с суровой реальностью раньше других. Никто не считал это необычным, и меньше всех мы с Фабьенной. Два ее старших брата работали на их ферме. Джолин когда-то получала от своего парня блоки американских сигарет. Если у вас были американские сигареты, вы могли обменять их на что угодно, так что Джолин, хоть и не любила работать на ферме, тоже отрабатывала свое содержание.

Одна из коз отбилась от остальных и приближалась к ручью. Я собиралась предупредить Фабьенну, но передумала. Она бы только рассмеялась и оглушительно свистнула, сложив губы. У нее было много способов заставить животных выполнять ее приказы.

Пчела села на цикорий, заставив головку цветка склониться. Вскоре пчела перелетит на другой цветок. Я не могла понять, о какой части нашей жизни стоит знать другим людям. Все мои дни в школе были одинаковыми, да и жизнь Фабьенны с ее коровами и козами мало менялась день ото дня. Взросление требует терпения, но даже если бы у нас было все терпение в мире, к чему бы это привело? Когда-нибудь мы выйдем замуж. Придется растить детей, если нам повезет и мы не умерем при родах, как Джолин. Придется больше работать, чтобы кормить больше ртов. Сможем ли мы с Фабьенной по-прежнему проводить столько времени вместе? Раньше я думала, что мы с ней могли бы найти двух братьев и выйти за них замуж, чтобы никогда не расставаться, но, возможно, было бы лучше, подумала я, если бы мы остались незамужними.

– Почему мы хотим, чтобы люди узнали, как это – быть нами? – спросила я.

– А почему бы и нет?

– Кто эти люди? – спросила я.

«Никто», – подумала я, но моя роль заключалась в том, чтобы задавать вопросы, а не отвечать на них.

– Пока не знаю, – ответила Фабьенна. – Но людей всегда можно убедить в том, что они чего-то хотят.

– Как?

– Разберемся с этим позже, – пожала плечами Фабьенна. – Пока что мы должны писать. У тебя с собой карандаш и тетрадь?

Я принесла свой школьный портфель, как она велела. Я сказала родителям, что сделаю уроки, проводя день с Фабьенной. Может, они мне поверили, а может, и нет. Но в целом их устраивало, что я не слишком часто бываю дома. Мой брат Жан умирал. С тех пор как шесть лет назад он вернулся из немецкого трудового лагеря, здоровье не позволяло ему выполнять тяжелую работу на ферме, но за последние несколько месяцев ему стало хуже. Он целыми днями лежал в постели, уставившись в потолок, если не кашлял кровью. По сравнению с ним я выглядела слишком здоровой, слишком толстой, слишком счастливой. Иногда мои сестры, все три замужние, навещали его и проводили с ним время. Родители спокойно подпускали к Жану сестер, а значит, вероятно, считали, что со мной что-то не так, но меня это не беспокоило. Я не разговаривала с родителями без необходимости. Я выполняла всю свою работу по хозяйству без их указаний, поскольку не хотела давать им возможность нарушить покров тихой таинственности, в который я облекалась дома. Я была не из тех детей, которые могут кого-то утешить, и не испытывала такого желания.

– Хорошо. Записывай то, что я говорю, – велела Фабьенна. Более глубоким голосом она проговорила: – Le jour où bébé François est mort… В день, когда умер малыш Франсуа…

– Кто такой Франсуа? – спросила я.

У маленького мертвого ребенка Джолин не было имени, но мы всегда называли его Оскаром.

Фабьенна проигнорировала меня и продолжила тем же зловещим тоном. Несколько раз я поднимала глаза, желая убедиться, что это все еще та Фабьенна, которую я знала. Она говорила как кто-то другой, и кем бы ни была эта женщина, она была уже мертва и произносила фразы с театральным отчаянием, которое обычно казалось нам с Фабьенной комичным. Но она не улыбалась своей обычной насмешливой улыбкой. Когда она – нет, женщина, от имени которой она говорила, – спросила бога, почему он послал ее ребенка на землю только для того, чтобы тот умер, я отложила карандаш.

– Смешной вопрос задает эта женщина, – сказала я.

– Что тут смешного?

– Все люди посланы на землю умирать, – ответила я. – Бог даже собственного сына послал на землю умирать.

Фабьенна лишь шикнула на меня.

Не стану притворяться, что помню каждое слово, которое она продиктовала, но первые несколько предложений навсегда врезались мне в память. Я буквально вижу слова Фабьенны, написанные моим аккуратным почерком. У меня был неплохой почерк. А у нее неплохо получалось говорить как мертвая женщина.

Мертвой женщиной в том рассказе была не Фабьенна, но, как ни странно – я думала об этом последние несколько дней, – однажды она ею стала.

Мы не закончили рассказ к концу дня. Я спросила Фабьенну, нужно ли ей больше времени, чтобы сочинить остальное, и она ответила, что, конечно, нет. Она знала историю наизусть, но знать историю наизусть – не то же самое, что потратить время на ее написание.

– А в чем разница? – спросила я.

Фабьенна на мгновение задумалась и сказала, что не понимает, почему я веду себя как идиотка и задаю глупые вопросы. Я легла и прикрыла лицо портфелем.

Со стороны могло показаться, что я надулась. Но правда заключалась в том, что под холщовым портфелем я улыбалась. Фабьенна была права насчет того, что я задавала слишком много вопросов, но она разозлилась на меня, только когда не смогла дать хороший ответ.

В чем разница между тем, чтобы знать историю, и тем, чтобы записать ее? Вот вопросы, которые мне следовало задать, – но я не знала этого, когда мы были младше: разве недостаточно просто знать историю? Зачем тратить время, чтобы написать ее?

Теперь у меня есть ответ – как для нее, так и для себя. Миру не важно, кто мы и что нам известно. Историю необходимо написать. Как еще мы можем отомстить?

(Отомстить за что и кому?

Аньес, не попадайся в ловушку, не отвечай на этот вопрос.)

♦

Закончив рассказ о малыше Франсуа, мы показали его месье Дево. Он спросил, сколько еще у нас таких рассказов. «Семь», – ответила Фабьенна. «И все о мертвых младенцах?» – спросил он. Она сказала, что не все о мертвых младенцах, но все о мертвых детях. Он кивнул и заметил, что так и думал. Как вышло, что он понял это, а я нет? Я решила, что недолюбливать его недостаточно. Я должна его ненавидеть.

Месье Дево увлекался поэзией и философией. Он рассказал нам, что написал несколько неудачных пьес, которые так и не увидели сцены, и по-прежнему сочиняет по стихотворению в день, когда возвращается с почты. Фабьенна спросила, нельзя ли почитать его стихотворения, но он ответил, что нас следует пощадить и он читает их вслух только своим голубям.

– Лучше бы вам держать попугаев, – посоветовала Фабьенна. – Они могли бы читать вам ваши стихи в ответ.

Месье Дево странно посмотрел на нее.

– Вы же знаете, что я шучу, – сказала Фабьенна.

– Я не люблю шуток, – заявил месье Дево. – Шутки бывают колкими.

– Рыболовные крючки тоже колкие, – возразила Фабьенна. – А все-таки рыбам нравится их глотать.

– Я не люблю рыб. Они не разумны, – пояснил месье Дево.

Будь я вспыльчивой, я бы вмешалась и сказала месье Дево, что он глуп, как рыба. Мне не понравилось, как Фабьенна с ним разговаривала – слишком похоже на то, как она разговаривала со мной. Но я не стала им мешать. В доме месье Дево было много углов, куда не достигал свет висящей лампочки; я предпочитала сидеть в одном из таких углов и, пряча лицо в полумраке, разглядывать месье Дево и Фабьенну. Ни тот ни другая не были хороши собой. Наблюдать за его лицом и сознавать, что он уродлив, доставляло мне некоторое удовольствие. Наблюдать за ее лицом и сознавать, что не имеет значения, хорошенькая она или нет, тоже доставляло мне удовольствие.

– Вы называете рыб неразумными, но это потому, что они животные, – сказала Фабьенна. – Животные глупы.

– Некоторые животные умны, – возразил месье Дево. – Например, мои голуби. Я уважаю их так же, как уважаю талантливых людей.

– Ума им хватает, чтобы ворковать над вами.

– Нет, у них очень развитый мозг. Если бы они хотели жить в дикой природе, я бы им позволил.

– Глупо позволять животным решать, чего они хотят, – сказала Фабьенна.

– Осторожно, мадемуазель, – предупредил месье Дево. – Если следовать этой логике, скоро вы договоритесь до того, что глупо позволять людям решать, чего они хотят.

Фабьенна пожала плечами:

– Но что, если ваши голуби однажды решат не возвращаться к вам?

– Этого не случится. Я их знаю, – ответил месье Дево. – А они знают меня.

Фабьенна рассмеялась, и я задрожала от радостного волнения. Другим этот смех мог бы показаться таким же глупым, как смех любой девочки, но никто не знал ее лучше, чем я. Фабьенна смеялась так, только когда собиралась поразвлечься – забросить кошку на крышу, раздавить птичье гнездо в ладони или отпустить гадкую шутку о своей умершей сестре Джолин. Однажды, когда я встречалась с ней после школы, она подкараулила меня и столкнула в ручей, когда лед еще не сошел, и ее звонкий смех был последним, что я услышала, прежде чем прилившая кровь и тающий ручей наполнили мои уши рокотом. Я выбралась на берег, чуть не плача от ярости, но она шикнула на меня и указала на стопку старой одежды, лежавшую у корней дерева. Мой гнев тут же утих. Когда она забросила кошку на крышу, ей хотелось посмотреть, как та дрожит от страха. Когда она задумала уничтожить птичье гнездо, то сделала это потому, что ей хотелось посмотреть, как яйцо падает с высоты ветки, на которой она сидела. Но все-таки она достаточно заботилась обо мне, чтобы подготовить сухую одежду. Судя по тому, что блузка оказалась ниже моих бедер, а штанины волочились по земле, эти вещи принадлежали Джолин.

– Я рада, что ваши голуби вам преданы, – сказала Фабьенна.

Месье Дево кивнул. Он еще не знал, что она может причинить ему боль. Она могла поймать одного из голубей, свернуть ему шею и принести трупик месье Дево, просто чтобы посмотреть на выражение его лица. Чем дольше я думала, тем больше убеждалась, что в этом и состоит план Фабьенны. Мысленно я даже предложила зажарить птицу, чтобы ее смерть не стала напрасной. Принести кости и перья месье Дево было бы достаточным наказанием за его глупую гордость за своих голубей.

Но шли недели, а птицы прилетали и улетали, как обычно.

♦

Начался новый год, и у нас с Фабьенной было уже восемь рассказов. Восемь мертвых детей и несколько мертвых животных. Все мертвые дети, кроме одного, были похоронены, но когда книгу в конце концов опубликовали, единственный непогребенный ребенок привлек гораздо больше внимания, чем все остальные. Это был младенец одного дня от роду, появившийся на свет живым и умерший, потому что его матери, девушке не старше Джолин и тоже незамужней, необходимо было скрыть факт его рождения. Казалось логичным, что такое несчастное создание не удостоилось надлежащих похорон. Тем не менее должна признаться: записывая то, что диктовала Фабьенна, я чувствовала тошноту и покалывание в горле. Я не стала возражать против того, как она избавилась от младенца, но потом некоторое время кормила наших свиней торопливо и не задерживалась у корыта ни секундой дольше необходимого.

В этих рассказах также фигурировали мертвые мужчины и женщины, но кем они были и как встретили свою смерть, не имело особого значения. Подобно взрослым в нашей жизни, они были не более чем деревянными столбами на обочине дороги. Но их призраки, как и кладбище, вызывали у нас интерес.

«Сколько людей вы убиваете в своих рассказах», – ворчал месье Дево. Но как он мог не видеть того, что мы уже знали? Математика мало что значит, когда речь заходит о смерти.

(Возможно, математика не так уж важна и в жизни. Нужно только уметь считать и складывать. Да и эти навыки могут оказаться лишними. Если бы бог сказал, что отнимет у вас что-нибудь – зрение, слух или способности к арифметике, – что, по-вашему, было бы лучше – остаться слепым или глухим или разучиться считать? Кто-то наверняка со мной не согласится – например, лежавший в могиле старик Паскаль, которого месье Дево часто цитировал, как будто они были друзьями, ежедневно совершавшими совместные прогулки. Если бы не месье Дево, я, возможно, прожила бы все эти годы, так и не узнав о Паскале. Как это было бы досадно. Кстати, Паскаль – идеальное имя для одного из моих гусей, менее легкомысленного, чем трое его товарищей. Даже будучи гусенком, Паскаль держался с достоинством. Он следует за другими гусями, когда те проказничают, но видно, что душа у него к этому не лежит. Он бросается на почтальона и пугает кур только потому, что должен исполнять гусиное предназначение. Полагаю, он философ.)

Месье Дево называл эти рассказы макабрическими, но неизменно открывал нам дверь, когда бы мы ни приходили. Он не стеснялся в выражениях, говоря о нашей работе: незрелая, путаная, мрачная, однообразная, сумасбродная, небрежно выполненная. Иногда он шипел на страницу. Или стонал. Но мы видели, что он ждет наших рассказов с интересом. Даже с жадностью. Если мы не появлялись несколько дней, он жаловался, когда мы приходили в следующий раз.

– А чего вы ожидали? – спросила Фабьенна. – Мы не куры и не несем яйца каждое утро, не носимся туда-сюда с кудахтаньем.

Месье Дево ответил, что предпочел бы, чтобы мы были такими же надежными, как куры.

– Только не болтайте слишком много, – добавил он.

Однажды он сказал, что некоторые люди обратили внимание на наши частые визиты к нему домой. Фабьенна ответила, что было бы странно, если бы никто этого не заметил.

– Единственное занятие, которое всем нравится, – это мешать другим, – сказала она.

Месье Дево добавил, что объяснил им: по мере своих сил он дает нам образование, поскольку ему невыносимо видеть, как мы растрачиваем жизнь впустую. «Я хожу в школу», – возразила я, а он сказал: «Да, но Фабьенне тоже нужно учиться». Я ожидала, что она опровергнет этот довод и скажет ему какую-нибудь гадость, но она только пожала плечами и сказала, что мы его ученицы, поскольку сами так решили.

– Или… – Она оглядела дом, а затем предложила: – Вы можете сказать, что мы приходим к вам, потому что голодны. Вы можете сказать, что еда – лучшая приманка для молодых девушек.

Лицо месье Дево вспыхнуло и приняло оскорбленное выражение.

– Мадемуазель, я отношусь к вам почтительно, поскольку уважаю ваш ум.

– Так же, как уважаете ум ваших голубей?

Я засмеялась, хотя ни месье Дево, ни Фабьенна меня не услышали. Они пристально смотрели друг на друга, как два козла, готовящиеся к драке. Но такие моменты приходили и уходили. Часто именно Фабьенна находила другую тему для разговора, и тогда они вели себя так, будто никакой неловкости не было. Только однажды месье Дево не выдержал взгляда Фабьенны и сменил тему, сказав, что он не знает, слышали ли мы, но Сталин умер. Когда Фабьенна помедлила с ответом, я сказала тоном, почти таким же резким, как у нее, что не понимаю, какое отношение эта новость имеет к нам. Так я привлекла внимание их обоих: месье Дево назвал меня невежественной, а Фабьенна шикнула и велела перестать вести себя как идиотка. Меня не столько обескуражило их презрение, сколько вдруг поразила собственная глупость: раньше мне удавалось помалкивать, пока я сидела в углу и наблюдала за ними; следовало быть умнее и не давать им возможности найти между ними что-то общее.

Будь месье Дево проницательнее, он бы научил нас кое-чему, связанному с геометрией. Мы трое составляли нестабильный треугольник. Меня, Аньес, вполне устроило бы, если бы в моей жизни была только Фабьенна, но ей нужно было больше, чем я могла дать. Месье Дево не представлял собой ничего особенного, но предлагал Фабьенне то, чего не могла предложить я.

Нам и в голову не приходило задуматься, чего от нас хочет он. Месье Дево, вероятно, понял это и решил, что, как бы мало мы ему ни давали, это лучше, чем ничего.

Когда Фабьенна сообщила, что мы закончили работу над книгой, он нахмурился.

– Закончили? Это только начало, – заявил он и сказал, что мы толком не умеем писать. – Ты даже не можешь написать ни одного правильного предложения, – обратился он ко мне.

– Но это не мои предложения, – возразила я. – Это предложения Фабьенны. Я только записала то, что она мне велела.

– Что ж, тогда вам лучше начать все заново. И на этот раз ты будешь записывать то, что скажу я. А ты… – Он повернулся к Фабьенне: – Продолжай придумывать истории.

– Не учите курицу нести яйца, – отозвалась Фабьенна.

♦

Когда мы – месье Дево и я – закончили вторую версию книги, рассказы стали отличаться от тех, которые продиктовала мне Фабьенна. Я не понимала, что именно произошло, но новые рассказы казались меньше похожими на ее и больше похожими на мои. Не то чтобы это я их сочинила – я лишь записывала то, что диктовал месье Дево. Но сравнивать новую версию с версией Фабьенны было все равно что сравнивать меня с ней. Фабьенна была жестокой. Я была просто неотесанной.

Месье Дево неспроста сделал рассказы более похожими на мои. Будь я хорошей ученицей, положила бы два комплекта тетрадей рядом, чтобы посмотреть, как месье Дево изменил по несколько слов в каждом предложении. Но меня это не интересовало. По правде говоря, игра в писательство меня утомила. Всю весну мое тело было тяжелым и вялым. Я думала о своих внутренностях, о странных формах с их странной мягкостью, и не могла понять, что заставляет меня просыпаться посреди ночи, обливаясь потом, – страх или отвращение. Когда мне не удавалось снова уснуть, лягушки и совы по очереди передавали мне какое-то послание. Иногда мальчики постарше, которые уже окончили школу, свистели мне вслед или говорили какую-нибудь непристойность мне в лицо, а потом разражались смехом. Несколько лет назад они бросали камнями в нас с Фабьенной, но теперь, похоже, потеряли к ней интерес.

Я не рассказывала Фабьенне обо всем, что меня тревожило. Рядом с ней я могла быть прежней Аньес. Тело становилось тяжелее, замедляя разум, который и без того не был быстрым, но меня все еще поддерживала легкость и бойкость Фабьенны. Иногда я лежала у подножия дерева и смотрела на ее свешивающиеся надо мной ноги.

– Залезай сюда, – говорила она, хотя знала, что я ни за что не смогу забраться так высоко.

Я глупо улыбалась в ответ. То, что я не могла за ней угнаться, не имело никакого значения. Я жила через нее. Позади оставалась лишь моя оболочка.

Но было нечто, чего я не могла оставить. С весны до лета я помогала ухаживать за моим братом Жаном больше, чем раньше, но он редко притрагивался к еде и питью, которые я приносила ему в комнату. Мать велела мне ходить бесшумно и не докучать ему разговорами, если только он сам не захочет поговорить. Он никогда не хотел. Я знала: мать боялась, что не сможет сохранять при нем молчание и спокойствие. Она легко могла броситься на колени и умолять его есть, говорить, жить. Он не мог и не хотел этого ни ради нее, ни ради кого-либо еще. Я видела страх матери и смирение отца. Им предстояло потерять его во второй раз, и они ничего не могли с этим поделать так же, как ничего не смогли поделать, когда его забрали немцы. Еще я видела, что Жан не испытывал к нам ни жалости, ни теплоты. Мы, как свиньи в свинарнике, воробьи на подоконнике и сверчки в траве, находились по ту сторону от него. С чего ему было беспокоиться о наших чувствах? На его месте я бы относилась ко всем и всему в мире с таким же безразличием. Для этого мне даже не нужно было оказаться настолько близко к смерти, как Жан. В то лето моя семья, соседи, школьные товарищи, месье Дево и все люди в мире находились по ту сторону от меня. На моей стороне была только Фабьенна.

Однажды, когда Фабьенна спросила о Жане, я сказала, что внезапная легкая смерть была бы в десять раз лучше, чем медленная.

– Нет, – возразила она. – Быть живым в сто раз лучше, чем мертвым.

– Мы говорим о разных вещах, не так ли?

– Но почему тебя вообще беспокоит, каково быть мертвой? Мы еще долго не умрем.

– Тогда почему все наши рассказы о мертвых детях? – спросила я.

Я думала о ввалившихся глазах Жана, о его невидящем взгляде и ключицах, так ужасно выпиравших, что иногда мне хотелось обмотать ему шею шарфом, прикрыть любую оголенную часть тела, которое под одеялом, вероятно, напоминало скелет.

– Именно по той причине, что они мертвы, а мы нет, – ответила Фабьенна. – Не будь такой мрачной.

Какое странное обвинение. Фабьенна была в десять раз мрачнее, чем я. Разница между нами заключалась в том, что я уважала смерть, боялась ее и предпочитала не думать о ней без крайней необходимости. Для Фабьенны смерть была розыгрышем. На него покупались только слабаки, глупцы и неудачники.

Потом Фабьенна сказала, что задумала кое-что еще – вторую книгу, но пока не готова продиктовать ее. Ей нужно уложить в голове несколько мелочей.

– Там тоже будут мертвые дети? – спросила я.

– На этот раз никто не умрет, – ответила она. – Обещаю.

Меня это не убедило. Фабьенна постоянно давала обещания. Она знала, я не жду, что она их выполнит. Мы по-прежнему регулярно ходили к месье Дево, а иногда заглядывали на почту, чтобы положить на его стойку букет полевых цветов. Это была идея Фабьенны, что меня удивило. Мы смотрели свысока на девочек, которые украшали себя всякими безделушками – браслетами из красных ягод на запястьях или атласными лентами в волосах. Когда это стало повторяться, я спросила ее, не создадим ли мы у месье Дево ложного впечатления, будто он нравится нам больше, чем на самом деле. Он поставил на стойку стеклянную банку для наших цветов.

– В том-то и суть, – ответила Фабьенна. – С чего бы нам создавать у кого-то верное впечатление о чем-либо? Мы хотим, чтобы он думал, что важен для нас.

– Почему?

– Нам нравится видеть, как люди оказываются неправы, – сказала Фабьенна. – Так ведь?

– О да, – быстро согласилась я.

– Тогда перестань донимать меня всеми этими «почему».

Вид у месье Дево был по-прежнему болезненный, но теперь, когда мы узнали его получше, он казался не таким уродливым. Несколько раз он пытался заставить нас прочитать книги, стоявшие у него на полках. Мне хотелось открыть одну из них, просто чтобы посмотреть, что внутри, но Фабьенна всегда качала головой и отвечала, что у нас есть дела поважнее и что у нас нет времени на его книги. Когда он продолжил настаивать, она сказала, что нам от этих книг никакого толку.

– Никакого толку? – возмутился месье Дево и назвал нас идиотками.

– Мы были бы идиотками, если бы думали, будто эти книги принесут нам пользу, – заявила Фабьенна. – Какая из этих книг может пасти за меня коров? Какая может кормить свиней Аньес?

– Эти книги заставят вас задуматься о чем-то, помимо ваших коров и свиней, – сказал месье Дево и разразился длинной тирадой о философии и поэзии.

– У нас есть своя философия и поэзия, – сказала Фабьенна. – И вы об этом ничего не узнаете.

Месье Дево отвернулся, избегая ее пристального взгляда, и поставил книги обратно на полку, каждую на прежнее место. Он часто выходил из себя, но его гнев редко кипел долго. Он пробормотал, что никто не должен обесценивать чужую философию или поэзию, если даже не знаком с ней.

– Почему? – спросила Фабьенна. – Думаете, кому-то интересна наша философия и поэзия?

Месье Дево, похоже, не нашелся с ответом. Я видела, что Фабьенна его немного пугает. Это было неудивительно. Меня она пугала всегда, но, в отличие от него, я не допускала ошибку, рассуждая о поэзии и философии и используя слова, о которых мы никогда не слышали, как будто это доказывало его превосходство.

♦

То, как мы тогда жили – вонь и грязь, животные, носившиеся в исступлении, и люди, еще более безумные, чем животные, – я не считала все это необычным, пока мне не сказали, что это так. Позже, в Париже и в Англии. Более того, эти слова – «вонь», «грязь», «исступление», «безумие» – принадлежали не мне, а другим людям. В моих книгах описано, как мы тогда жили, хотя я и сомневаюсь, гуляют ли они все еще по миру. Куда попадают мертвые книги? Куда-нибудь на кладбище? В крематорий?

Когда я приехала в Америку, Эрлу нравилось водить меня на званые ужины к своим друзьям, чтобы похвастаться молодой французской невестой. У мужей на этих ужинах был здоровый аппетит, а жены, хлопотавшие на своих мятно-зеленых или кораллово-розовых кухнях, представлялись мне такими же красивыми и загадочными, как золотые рыбки, кружившие в круглом аквариуме, которых я видела в одном парижском издательстве. В тот раз я впервые увидела золотых рыбок, и они с их спокойной и беззаботной жизнью показались мне самыми великолепными созданиями в мире.

Женщины расспрашивали меня о Франции, французской кухне и французской моде, и на их лицах появлялось девчачье выражение. Я отвечала с такой же девчачьей непосредственностью, давая им то, что они, как им казалось, хотели услышать. Хотя иногда я слышала в своем голосе, который по-английски звучал мягче, насмешку: вы уверены, что хотите узнать о моей Франции? Я могла бы рассказать вам кое-что – столько, сколько вы сможете выдержать, – и охотно лишила бы вас аппетита за ужином. И завтра утром, глядя на свой кофе цвета грязи, блестящий бекон и жидкие желтки, вы вспомните червей, выбитых из-под земли проливным дождем, или визг забиваемых свиней, чье тяжелое дыхание сменялось жидким шипением, или цыплят, наполовину вылупившихся, а затем умерших в своих скорлупках. И еще вы вспомните, что мы не тратили впустую ничего, что когда-то жило, после его смерти. Всегда были голодные существа, ожидавшие возможности поесть, чтобы отсрочить момент, когда съедят их самих.

«Les Enfants Heureux» – «Счастливые дети» – так называлась первая книга. Название придумал месье Дево, добавив эпиграф о том, что мертвые дети остаются самыми счастливыми детьми. Позже, когда книга вышла, в прессе говорили о безжалостной честности каждой страницы, а меня называли жестокой юной летописицей послевоенной жизни с мрачным умом. Я – жестокая? Мой ум – мрачный? Это все равно что называть моих кур бандой грабителей.

Мой ум не был мрачным. Никогда. Нужно быть одержимой смертью, чтобы быть мрачной, точно так же, как нужно быть одержимой любовью, чтобы быть романтичной. Я не мрачная и не романтичная.

В этих рассказах дети, не считая того факта, что в конце все они умерли, жили так же, как мы с Фабьенной. Бестолковые журналисты и критики отказывались видеть, что расстояние между жизнью и смертью всегда короче, чем люди готовы понять. Один лишний шаг, пропущенный вдох – не так уж много нужно, чтобы перейти от жизни к смерти.

А от жизни к жизни? Это долгий путь. Кузены моих гусей, дикие гуси, летают через континент. Люди покидают свои дома ради новых домов, новых городов, новых стран. Но кто может сократить расстояние между двумя людьми, чтобы они могли с уверенностью сказать, что достигли друг друга? В этом смысле Фабьенна, возможно, была одной из немногих, кто творил чудеса. Она превратила меня в себя. Она превратила нас в одного человека.

Когда «Счастливые дети» вышли, в прессе спорили о том, что побудило крестьянскую девочку вроде меня написать книгу. «Честолюбие», – утверждали одни. «Нужда», – заявляли другие. Тогда я не понимала, о чем они говорят, но с тех пор видела, как честолюбие и нужда приводят одних к процветанию, а других к отчаянию. Честолюбие и нужда: я никогда не ощущала остро ни того ни другого. Фабьенной двигало и то и другое, хотя миру показалось бы иначе. Честолюбие заставило бы ее поставить на книге свое имя. Нужда заставила бы ее увидеть материальную выгоду в такой славе. Но это мирской взгляд на вещи. Чего Фабьенна хотела, что было ей абсолютно необходимо, так это заставить что-то произойти. Содрать кору с молодого деревца, чтобы посмотреть, как быстро оно погибнет. Погладить собаку, а потом пнуть ее, просто чтобы насладиться растерянностью и ужасом в глазах несчастного животного. Столкнуть меня в воду, когда я повернусь спиной. Превратить меня в звезду или в цирковую уродку, хотя в цирковую уродку превратила меня не только она. К ней присоединились многие другие, начиная с месье Дево.

♦

В мае месье Дево организовал поездку в Париж. Для двоих – он и я.

– А как же ты? – спросила я Фабьенну, и она велела мне не быть идиоткой.

– Когда книгу опубликуют, на ней будет стоять только твое имя. Мы не хотим сбивать людей с толку.

– Почему ты так уверена, что книгу кто-то опубликует? – спросила я.

– Так обещал месье Дево, – ответила она.

Мне не хотелось напоминать Фабьенне, что она сама часто давала обещания, большинство из которых выполнять не собиралась. В деревне у нее была репутация лгуньи, но это потому, что люди не знали ее так, как я. Скажем, кто-то искал сбежавшую козу. Если бы вы сказали ему, будто видели, как коза зашла в чужой сарай, вы бы солгали. Фабьенна ни за что бы так не поступила – не потому, что подобная ложь могла привести к обвинениям, ссорам или даже дракам, а потому, что люди, которых так легко одурачить, доставили бы ей меньше удовольствия. Она бы предложила хозяину свою помощь. Сказала бы, что будет высматривать козу, и пообещала, что приведет ее обратно к концу дня. Люди могли ей не верить, но что им оставалось, кроме как заранее поблагодарить в надежде, что она будет в подходящем настроении, чтобы выполнить обещание? Возможно, Фабьенна и не приведет козу, но они знали: она может заставить козу исчезнуть навсегда.

– Но разве ты не хочешь поехать в Париж? – спросила я.

Фабьенна ответила, что для этого еще будет время. Она никуда не спешила. Ей нужно было кое о чем подумать.

– О чем, например? – спросила я.

– «О чем, например», – передразнила она. – О нашей следующей книге, конечно. Когда месье Дево поможет опубликовать эту книгу, мы напишем еще одну, а потом еще.

– В итоге на нашей совести окажется множество мертвых детей, – сказала я и подумала: «Как у пары убийц».

– Я уже говорила тебе, что с мертвыми детьми покончено, – напомнила она.

– О чем же тогда мы напишем дальше?

– Да о чем угодно, – ответила она. – О почтмейстерах. Или о Париже.

– А что насчет Парижа? Как мне там себя вести? – спросила я.

Она сказала, что об этом позаботится месье Дево. Когда я спросила его, он посоветовал мне просто быть собой. От этого не было никакого толку. Я могла быть собой только с Фабьенной. Может ли стена описать свои размеры и текстуру, может ли стена вообще почувствовать, что существует, если от нее не будет постоянно отскакивать мяч?

Месье Дево сходил к моим родителям. Он сообщил им, что я написала книгу и он разослал ее нескольким издателям в Париже.

Он предложил отвезти меня туда, чтобы я с ними познакомилась. «Это может открыть ей дверь в будущее», – объяснил он моим родителям. Вряд ли они внимательно слушали его. После этого они ни разу не спросили меня о книге, которую я написала.

Я была младшей из пяти детей. Возможно, родители меня и любили, но из-за войны и освобождения, из-за неимоверного облегчения от того, что три мои сестры благополучно вышли замуж, и еще из-за ожидания смерти моего брата Жана у них оставалось мало времени, чтобы возлагать надежды на меня. Я была рада, что не придется им врать. Не то чтобы у меня имелись какие-то принципы, мешавшие лгать, но ложь кому-то сделала бы этого человека важным для меня. В те годы единственным человеком, которому я солгала, стала Фабьенна: я убедила ее, что похожа на пустой дом и в голове у меня нет собственных мыслей, а в сердце – чувств.

Тогда я не осознавала, что лгу.

Я никогда не была в Париже. За день до поездки, принеся Жану ужин, я сказала ему, что на следующий день еду в Париж. «Un voyage d’affaires»[2], – сказала я. Эти слова я почерпнула из объявления месье Дево на двери почтового отделения, в котором говорилось, что в четверг оно будет закрыто.

Я заговаривала с Жаном, только чтобы сообщить ему, что еда готова. Возможно, именно поэтому он повернулся ко мне со странным выражением лица.

– Ты вернешься? – спросил он.

– Да, – ответила я.

Я объяснила, что уезжаю всего на один день. Мы с месье Дево собирались успеть на ранний поезд, а вечерним вернуться обратно.

Жан то ли не понял меня, то ли просто потерял интерес. Он закрыл глаза, и я посмотрела на его бледно-голубые веки. Когда я пришла за посудой, он выпил полстакана молока, а хлеб и суп оставил нетронутыми.

– Обязательно возвращайся, – сказал он перед тем, как я снова вышла из комнаты.

– Конечно, вернусь, – пообещала я.

Его слова показались мне странными, но в Германию, где он пробыл вдали от нас три года, его привело долгое путешествие на поезде. Возможно, он думал, что останется в плену навсегда, но поезд, который его увез, вернул его обратно к нам. По крайней мере, он умрет дома.

На следующий день мы выехали рано утром. Я ездила на поезде всего два раза – на школьные экскурсии. Поезд до Парижа был длиннее и шел быстрее, хотя деревянные скамейки оказались более грязными и облупившимися, чем в медленных местных составах.

– Внимательно наблюдай за людьми и помалкивай, – сказал месье Дево, когда мы уселись друг напротив друга у окна. – Мы хотим, чтобы люди видели маленькую деревенскую девочку, которая мало что знает о мире, но написала книгу, руководствуясь своей интуицией.

Я смотрела в окно на поля и дороги, на церковные шпили, на дома с огородами, на мосты через каналы и реки – все это ожидало наступления нового дня. Я могла бы родиться в любой из этих деревень. Я все равно была бы собой, но не познакомилась бы с Фабьенной. От этой мысли по спине побежали мурашки, как накануне вечером, когда я смотрела на тонкие веки Жана, глаза под которыми оставались неподвижными. Если бы он открыл их, то поймал бы мой глупый взгляд, но он не открывал и не видел ничего, кроме беспросветной серости, которую видят слепые. Как ужасно было бы быть Жаном или родиться в мире без Фабьенны.

– Аньес, ты поняла, что я сказал? – спросил месье Дево.

– Что такое интуиция? – спросила я. – Что такое моя интуиция?

Он пожал плечами.

– Не думаю, что тебе следует задавать этот вопрос, – ответил он. – Девочка с хорошей интуицией знает, когда говорить, а когда молчать.

– А я и молчала, – возразила я. – Это вы не оставляли меня в покое.

– Ты не молчала. Ты притворялась мертвой.

Мне захотелось рассмеяться ему в лицо, как поступала Фабьенна. Неужели он только сейчас понял, что я с самого начала притворялась мертвой, когда мы с Фабьенной проводили с ним время? Месье Дево был невысокого мнения обо мне. Я это видела. Из нас двоих он разговаривал только с Фабьенной. Я задавалась вопросом: возможно, он предпочел бы, чтобы на книге стояло ее имя; возможно, он выбрал бы путешествовать с ней. Так или иначе, ему приходилось выполнять ее план. Мне стало его жаль. Я делала все, чего хотела Фабьенна, но так уж у нас было заведено: я никогда не спорила с ней, а она никогда не считала других девочек достойными своей дружбы. Месье Дево, вооруженному философией и поэзией, тоже приходилось делать то, чего она хотела. А все потому, что он был слабым человеком, лишенным воображения.

Месье Дево достал сигарету и постучал ею по моей руке.

– Излишне говорить, что бо́льшую часть бесед тебе следует предоставить мне, – сказал он.

– Можно мне сигарету?

– Конечно нет.

Я улыбнулась, чтобы показать ему, что заранее знала, каким будет ответ, и совсем не обижаюсь. Давным-давно, когда Джолин была еще жива, мы с Фабьенной украли у нее сигарету. Нам ужасно не понравился вкус.

– Погоди-ка, – сказал он. – Улыбнись так еще раз.

Мое лицо застыло, а потом я ухмыльнулась.

– Теперь ты и впрямь похожа на идиотку, – заметил он. – Улыбнись как раньше. Напусти на себя вид.

– Какой вид?

– Загадочность, скромность, кокетство.

Я понятия не имела, о чем он говорит, поэтому только пожала плечами, отвернулась и стала смотреть на поле за окном. Месье Дево был груб и смешон, но таковы все взрослые, и мне не составляло труда их терпеть. Мы с Фабьенной дружили не просто так. Только позже, когда я познакомилась с другими девочками и узнала своих племянниц и племянников, я поняла, что нас с Фабьенной объединяло нечто, нечасто доступное детям (да если уж на то пошло, и взрослым). Ни одна из нас не испытывала к родителям ни сильной любви, ни сильной неприязни. А мир состоял из людей, которые мало чем отличались от наших родителей, поэтому вполне естественно, что ни одна из нас ни к кому не испытывала ни сильной любви, ни сильной неприязни. Мы держались друг за друга, и долгое время этого было достаточно.

♦

В Париже я улыбалась сначала месье Перре, другу месье Дево, а затем мужчинам, с которыми они возили меня знакомиться в разные издательства. Мать разрешила мне надеть самое нарядное платье, из розовой шотландки, с круглым воротником и рукавами, туго застегнутыми на пуговицы. Оно было у нее еще до замужества, а на мне висело.

Один из мужчин, с которыми мы познакомились в издательстве, долго смотрел на меня и спросил месье Дево, действительно ли я написала книгу сама. «Ну конечно», – сказала я, прежде чем месье Дево успел ответить. Это был первый раз, когда я заговорила, не считая приветствий.

Мужчина попросил месье Дево и месье Перре подождать в его кабинете, а меня отвел в другую комнату.

– Вот, – сказал он, пододвинув ко мне лист бумаги и карандаш. – Я собираюсь выкурить сигарету. Пока я буду это делать, ты напишешь для меня абзац.

– О чем? – спросила я.

– О чем хочешь, – ответил он. – Нет, давай уточним: о мужчине, курящем сигарету.

Это было испытание, которое я не могла провалить. Я смотрела, как он чиркнул спичкой, и его чисто выбритое лицо приобрело более теплый оттенок в отсветах маленького колеблющегося пламени. Я взяла карандаш и недолго думая начала писать. Единственное, что придавало мне уверенности, – это мой почерк. Даже месье Дево, который был обо мне невысокого мнения, однажды сказал: никто не ожидал, что девочка вроде меня будет так писать.

Позже, в поезде, когда мы ехали домой, месье Дево спросил меня, что я делала в комнате с тем мужчиной, и я ответила, что мы говорили о том, как я сочиняю рассказы, а еще этот мужчина хотел убедиться, что я умею писать на правильном французском. Я записала то, что он продиктовал из книги на полке, сказала я. Нет, я не помню, из какой книги, но он сказал, что ему понравился мой почерк. Я не была уверена, поверил ли мне месье Дево, но в мои обязанности не входило завоевывать его доверие или симпатию.

Вот что я написала в тот день для курящего мужчины и что впоследствии было напечатано в предисловии к «Счастливым детям»:

Джонни Американец плакал. Он обхватил голову руками, а гигантскими локтями уперся в гигантские колени. Ему наверняка было неудобно сидеть в этой детской позе. Я спросила его, что случилось, но сегодня он, похоже, решил, что не понимает моего французского. Он не мог перестать плакать, поэтому я подняла пиджак, который он бросил на землю. В правом кармане лежала пачка сигарет. Я видела раньше, как он ее доставал. В другом кармане я нашла спичечный коробок, чиркнула спичкой и прикурила. Мне потребовалось несколько попыток, и я сунула сигарету в рот и затянулась, как делают мужчины. Мне удалось закурить, но пришлось пару раз сплюнуть, поскольку мне не понравился привкус гари во рту. Джонни не поднимал головы. Я просунула свою руку под его и попыталась сунуть сигарету ему в рот. Он взял ее и отшвырнул подальше. Какое расточительство. Я хотела пойти потушить ее и отнести отцу, но прежде чем успела пошевелиться, Джонни схватил меня за руку с такой силой, что я едва не ударилась об него. Его глаза были налиты кровью, и впервые с тех пор, как мы познакомились, он выглядел пугающе. К счастью для меня, рядом с нами стояла Кларабель и жевала что-то, как будто ей было невдомек, что я вот-вот закричу. Я попыталась вырваться, а когда Джонни не отпустил меня, направила его руку к вымени Кларабель. «Ну вот, – сказала я ему, – так ведь лучше?» Его лицо скривилось, но рука жадно обхватила вымя Кларабель. Я медленно высвободила свою руку. Джонни был не так уж плох. Будь я постарше, была бы не прочь выйти за него замуж.

Впервые я написала что-то своими словами. Хотя называть эти слова моими было бы неправильно. Это были слова Фабьенны. По правде говоря, еще до этой поездки, когда Фабьенна диктовала мне свои истории, я иногда догадывалась, что она скажет дальше. Иногда перед сном я подражала голосу Фабьенны и рассказывала себе всякие выдумки. Это было лучше, чем молиться, что, как все еще надеялась мать, я стану делать.

– Сколько тебе лет? – спросил мужчина, прочитав мои слова.

– Тринадцать, – ответила я. – В июле исполнится четырнадцать.

Он кивнул и закурил еще одну сигарету. Я поняла, что ему понравилось прочитанное, потому что на этот раз он курил не от скуки, а чтобы не выдавать волнения.

– Почему ты решила написать эти рассказы? – спросил он.

– Не знаю, – ответила я.

Это было близко к правде.

– Почему ты решила, что эти рассказы следует напечатать в виде книги?

– Так считает месье Дево, – ответила я.

Ни он, ни Фабьенна не учили меня, что говорить, но мне не понадобилась помощь, когда пришло время притвориться озадаченной. Возможно, именно интуиция подсказала мне притвориться обоснованно и обезоруживающе озадаченной, словно мир – непостижимая тайна, которую я безропотно принимаю, как и то, что я тоже часть тайны, недоступной моему пониманию.

♦

Некоторое время – две-три недели – жизнь шла своим чередом. Жан умирал, хотя и медленно. Джолин умерла, лишь день промучившись в родах. Иногда мне хотелось помолиться, чтобы бог поскорее прекратил страдания Жана, но мать все еще молилась о его выздоровлении. Я знала, что бог уже принял решение и, даже если я ничего не скажу, в конце концов он встанет на мою сторону. Поэтому я жалела мать.

Брата часто навещали мои сестры, Марселла и Розмари. Они были на два года и на год младше Жана, поэтому знали друг друга задолго до моего рождения. Он позволял им оставаться рядом и разговаривал с ними, когда находил на это силы. Иногда даже смешил их. В такие дни у моей матери, казалось, появлялась надежда, хотя ей самой никогда не удалось бы снова вселить в него жизнь.

Теперь я понимаю, что матери выпала участь быть изгнанной из мира Жана. В этом изгнании была одновременно и жестокость, и доброта: Жан спасал ее от унизительного поражения. И Марселла, и Розмари были замужем, у каждой был выводок детей, но ни одна из них не была матерью Жана. Мы многих прощаем за то, чего они не могут для нас сделать, но только не наших матерей; но мы защищаем наших матерей сильнее, чем защищаем других. Иногда я думаю: возможно, и к лучшему, что у меня не может быть детей. Всего того, что я не смогла бы для них сделать, я могу назвать больше, чем того, что смогла бы. И я предпочла бы идти по жизни без тщетных попыток моих детей защитить меня. Люди часто забывают, что материнство – это всегда риск; я не склонна к риску.

Жизель, старшая из моих сестер, в те годы часто по несколько дней оставалась прикованной к постели из-за какой-то хронической болезни, хотя никто не говорил мне, что это за болезнь. Она не умирала, или, возможно, ей требовалось больше времени, чтобы умереть, чем Жану. До того как ухудшение состояния превратило его в полного инвалида, мать навещала Жизель, но в последнее время перестала. Я задавалась вопросом, будет ли она молиться и за Жана, и за Жизель. Не решит ли она, что в том, чтобы просить бога пощадить обоих ее детей, слишком много алчности? Готова ли она променять одного на другого? Будь я справедливым богом, забрала бы Жана; у Жизель пятеро детей, и все они в ней нуждаются.

Дни становились длиннее. Двое старших братьев Фабьенны стали по вечерам ходить в бар вместе с отцом. Ее братья, которые раньше относились ко мне так же, как к Фабьенне, стали проявлять ко мне некоторое уважение и иногда, казалось, пытались поговорить со мной, отпуская плоские шутки или какие-нибудь банальности, как сделали бы настоящие взрослые, но у Фабьенны хорошо получалось пресекать их попытки обратить на меня внимание. Мальчиками они были хорошими, но люди вообще бывают как хорошими, так и плохими, и так или иначе к нам с Фабьенной они не имели никакого отношения.

Мы начали новую книгу, на этот раз о деревенском почтальоне. Поначалу мы не показывали ее месье Дево. В любом случае эта история была не о нем. Мужчина в нашей книге был моложе, красивее и безумно влюблен в лучшую подругу своей сестры. Его сестра и ее подруга были в восторге от такого развития событий и строили планы, как его поощрить, далее последовали замыслы, как заставить его страдать. Порой, когда Фабьенна диктовала эту историю, я не могла удержаться от смеха над всеми тремя: какие глупые девушки, какой глупый мужчина.

По вечерам мы регулярно ходили к месье Дево. Он вкрутил в своем доме несколько лампочек поярче, а в буфете у него была еда лучше, чем в доме Фабьенны или в моем. Но угощение было для нас не так важно. По словам Фабьенны, мы ходили туда как равные ему. Гостеприимство было его долгом; мы ели у него только для того, чтобы подтвердить это.

Месье Дево принимал нас радушно. Да и как иначе? По вечерам ему почти нечего было делать – только писать стихи и читать голубям, которые проявляли бы к нему столько же интереса, если бы он осыпал их оскорблениями. Фабьенна расспрашивала месье Дево о его школьных годах и о городах, в которых он побывал. О театрах, мюзик-холлах и кинотеатрах. О ресторанах и танцах. О его друзьях. О том, как люди развлекаются. Как вступают в брак, какие интрижки заводят вне брака, какие размолвки случаются между парами и друзьями. Он рассказывал нам о том, что видел в своей жизни, а также о том, что читал в своих книгах.

Я всегда знала, что Фабьенна может заставить меня рассказать ей все что угодно, но это потому, что мне никогда не хотелось что-либо скрывать от нее. Теперь я увидела, что и с месье Дево она может делать то же самое. Она не донимала его и не умоляла. Она спрашивала, и он давал ей то, чего она хотела. Единственная разница между ее отношением ко мне и к месье Дево заключалась в том, что она нечасто называла его идиотом в лицо. Возможно, эти двое были равны, но мне было до них далеко. Эта мысль несколько дней не давала мне покоя, пока я не нашла способ убедить себя, что это не так. Пусть месье Дево и знал о мире больше, чем я, но он не знал, как быть настоящим другом Фабьенны: оставаться неподвижным в ее тени, быть таким же пустым, как воздух вокруг нее, и быть с ней повсюду. Месье Дево постоянно стремился доказать свое превосходство. Я понимала, что его дни сочтены.

Месье Дево вырос рядом с Парижем и в юности проводил время в городе. Как он оказался в нашей деревне и женился, он не объяснил. Иногда он закрывал глаза, описывая какой-нибудь парижский общественный сад или реку, где рыбачил с друзьями. Иногда открывал атлас и показывал нам озеро или городок. Однажды, описывая пьесу, которую он назвал небольшим шедевром, месье Дево вдруг прервался и посмотрел на нас, а затем поинтересовался, не считаем ли мы его занудой. Фабьенна ответила: «За кого вы нас принимаете? За идиоток, которые хотят умереть от скуки?»

Мне монолог месье Дево и впрямь показался занудным, и позже я спросила Фабьенну, что такого интересного она в нем нашла.

– Мне интересен не он, а то, что он знает, – ответила она.

– Почему? – спросила я.

– Мы хотим знать, как живут другие люди.

– Почему мы хотим это знать?

– У нас с тобой недостаточно опыта, – пояснила она.

– Недостаточно опыта для чего?

– Для того чтобы писать наши книги, глупышка.

Я не могла дождаться, когда Фабьенна потеряет интерес к нашей игре в писательство и мы перестанем посещать месье Дево. Я скучала по дням, когда мы бесконечно несли чепуху или лежали на кладбище, не двигаясь и не произнося ни слова.

♦

Однажды днем мужчина, с которым мы познакомились в Париже, месье Шастен, приехал в деревню вместе с месье Перре, который водил нас знакомиться с издателями. Мужчины сначала заглянули на почту, а затем пришли к нам домой в сопровождении месье Дево. Мать была в огороде, а отец прибивал к стене сарая расшатавшуюся доску. Я переодевалась из школьной формы в комбинезон, чтобы заняться работой по хозяйству – чисткой крольчатника и курятника, – когда прибыли гости. Стоял чудесный июньский день, после ночного дождя на небе не осталось ни облачка. Я не обращала внимания на небо до тех пор, пока передо мной не встали полукругом эти трое мужчин, чьи лица под шляпами выглядели суровыми, а за ними сияло небо, скорее белое, чем голубое. Всю жизнь, начиная с того дня, я обращала особое внимание на небо, когда происходило что-то важное. Близкие тебе люди могут исчезнуть в следующий момент, но небо всегда здесь, независимо от того, есть у тебя крыша над головой или нет.

Я засунула вспотевшие руки в карманы. «Парижане приехали сказать мне, что я их обманула», – подумала я. Я всегда знала, что месье Дево нельзя доверять.

– Помнишь меня? – спросил месье Шастен, как будто я была пятилетним ребенком.

Я ответила: «да». Это он попросил меня писать, пока он будет курить.

– Месье Шастен здесь, чтобы обсудить кое-что с твоими родителями, – сказал месье Дево. – Он хотел бы опубликовать твою книгу.

Месье Шастен протянул мне руку для рукопожатия. Я вытерла ладони о комбинезон, прежде чем подать ему руку. Где была Фабьенна? Я всегда оказывалась рядом, когда она во мне нуждалась, но сейчас, когда она была так нужна мне, ее нигде не было видно. Мы не обсуждали, что станем делать, если парижские издатели заинтересуются нашей книгой.

Месье Дево многозначительно посмотрел на меня, но я не поняла, что означает его взгляд.

– Аньес, пусть ты и взволнована, но не забывай о хороших манерах, – сказал месье Дево.

Я поблагодарила месье Шастена и сказала, что позову родителей.

– Ваша дочь написала потрясающую книгу, – сообщил месье Шастен моим родителям, когда взрослые уселись в доме. Я стояла у двери, готовая сбежать, если что-то пойдет не так. – Мы хотели бы опубликовать ее и пригласить Аньес в Париж на встречу с прессой в сентябре.

По глазам родителей я видела, что они стараются быть вежливыми, несмотря на то, что им неловко. У нас на ферме никогда еще не бывало так хорошо одетых гостей, и мои родители, как и большинство тех, кого я знала, не доверяли горожанам. Отец переглянулся с матерью и спросил меня, что я думаю об этом приглашении.

Родители никогда не были ко мне жестоки. Возможно, они всегда были слишком усталыми, чтобы что-то чувствовать. Разумеется, они желали мне самого лучшего, но того же они хотели для каждого из своих детей. Никто не может помешать вам хотеть чего-то для своих детей, но большинство ваших желаний никогда не исполнится. Некоторым людям нужно самим стать родителями, чтобы по-настоящему понять это. Но не мне. Я поняла это, наблюдая за отцом и матерью.

Я сказала, что с удовольствием поехала бы в Париж, и родителям, похоже, больше нечего было добавить. Мать, вероятно, думала о том, что нужно закончить прополку. Если гости у нас задержатся, она может попросить меня приготовить ужин, а сама закончит работу в огороде. Отец ответил, что они разрешают месье Шастену организовать поездку, а месье Дево сказал, что поможет мне и непременно обсудит с моими родителями все, что касается моего будущего. Они поблагодарили его. Возможно, они обрадовались бы чему угодно, лишь бы это отличало меня от Фабьенны. Она им не нравилась. Они считали ее грубой и неуправляемой. Однажды я случайно услышала, как мать говорит моему отцу об отце Фабьенны: «Гастон так распустил Фабьенну, что скоро она превратится в еще одну Джолин». Мой отец согласился и сказал, что, если бы Джолин осталась жива, сейчас у нее был бы целый выводок распущенных ублюдков. При упоминании Джолин мать прошептала молитву.

Месье Шастен спросил меня, чем я собираюсь заниматься летом. Поколебавшись, я ответила, что пишу еще одну книгу. Он вопросительно посмотрел на месье Дево. Меня обрадовало и позабавило, как месье Дево, который ничего не знал о нашей новой книге, вынужден был на ходу придумывать, что бы такого умного сказать. Он объяснил месье Шастену, что не сообщил ему об этом раньше, поскольку хотел, чтобы он услышал новость от меня.

♦

– Они сказали – в сентябре? Идеально. Мы можем закончить летом. Когда поедешь в Париж, можешь бросить несколько намеков о новой книге, – предложила Фабьенна позже в тот вечер, когда я рассказала ей о приезде парижан.

Похоже, она не придала особого значения их визиту и договоренности о моей встрече с прессой. Она мастерила ивовую свистульку: отре́зала веточку нужной длины, затем аккуратно ее скрутила. У нее это хорошо получалось. Мои руки были неловкими, и я либо ломала веточки, либо теряла терпение, прежде чем удавалось искусно отделить нежную сердцевину от зеленой коры.

– Почему ты не хочешь, чтобы на книге было твое имя? – спросила я. – Мы можем сказать месье Шастену, что написали рассказы вместе. Еще не поздно.

– На книге должно стоять только одно имя, – сказала Фабьенна.

– Почему не два?

Фабьенна промолчала. Неужели я, наконец, задала вопрос, на который она не могла ответить?

– Почему на ней не может стоять только твое имя? – уточнила я.

– Ты записала рассказы, – сказала она.

– А ты их сочинила.

– Мне не интересно быть автором.

– Почему?

– Меня устраивает быть собой.

«Это не может быть правдой», – подумала я, и все же, кем еще могла быть Фабьенна? Девочки в школе были неинтересными: поменяйте одежду одной девочки на одежду другой, поменяйте родителей одной девочки на родителей другой, и что изменится? Все девочки, кроме меня, хотели одного и того же: пару чулок, чтобы ноги не выглядели голыми и детскими в унизительных коротких носках; блокнотов получше, чтобы записывать тексты песен, приторные слова о мечтах, любовях и сердцах; получать похвалы от учителей и, что еще важнее, пользоваться восхищением и вызывать зависть у других; привлекать внимание подходящих мальчиков. Я стала бы одной из них, если бы в моей жизни не было Фабьенны. Какой это было бы трагедией – жить взаимозаменяемой жизнью, искать взаимозаменяемых эмоций.

– Ты похожа на грустную картофелину, – сказала Фабьенна. – В чем дело?

– Просто думаю, как жаль, что ты не хочешь, чтобы на книге стояло твое имя.

– Жаль было бы, если бы я этого хотела, – возразила Фабьенна. – Неужели ты не понимаешь?

– Нет.

– Ой, ну ты и бестолочь. Допустим, я бы хотела быть автором. Я бы поставила на книге свое имя. Я могла бы сказать людям, что задумала еще несколько книг. Что бы это дало тебе?

– Что ты имеешь в виду?

– Я делаю все это игрой для двоих. Ты говоришь, что в эту игру мог бы играть один человек – я, Фабьенна. Что бы тогда делала ты?

– Я все равно могла бы записывать для тебя твои рассказы, – ответила я.

– Ты правда не понимаешь, да? – спросила Фабьенна. – Насколько сложно записывать то, что уже есть у тебя в голове? Я могла бы делать это сама. Ну и что тогда?

Я замялась, прежде чем ответить:

– Я бы смотрела, как ты будешь автором, и была бы счастлива.

– Нет, тебе было бы грустно, – возразила Фабьенна.

– Грустно?

– Да, – ответила Фабьенна. – Потому что ты не участвовала бы в игре. Книги не имели бы к тебе никакого отношения. И то, что происходило бы со мной, не имело бы к тебе никакого отношения. Неужели не понимаешь?

И тут я поняла. Я и впрямь была идиоткой, если не видела, чего могла лишиться, и не знала, что Фабьенне небезразлично, что я чувствовала бы.

– Поэтому я буду писать книги, и на них будет стоять твое имя. Мы одинаково важны. Нужно сделать так, чтобы ты выглядела правдоподобно, – сказала Фабьенна. – Не вижу, почему бы людям тебе не поверить.

– В каком смысле правдоподобно? – спросила я.

Я вспомнила, как месье Шастен попыхивал сигаретой, ожидая, пока я примусь за чистую страницу. Будут ли еще подобные испытания? Я не рассказала Фабьенне о той странице, которую написала для месье Шастена.

Фабьенна вздохнула:

– Когда мне больше не придется все тебе объяснять?

– Когда я уеду в Париж, – ответила я.

Фабьенна посмотрела на меня с веселым удивлением. Я все время задавала ей вопросы, и в зависимости от настроения она отвечала на них или нет, но ее вопросы никогда не требовали ответа от меня. Она еще раз осторожно подкрутила ивовую веточку – свистулька была готова. Она вложила ее мне в руку.

– Вот, чтобы ты очаровала Париж.

Я хотела сунуть свистульку в рот, чтобы попробовать, но она меня остановила.

– Не двигайся. Я должна убедиться, что ты готова.

Она обхватила мое лицо руками и рассмотрела со всех сторон. Я старалась не следить взглядом за ее лицом. Я задавалась вопросом, поцелует ли она меня. Это был бы не первый наш поцелуй. Когда мы были помладше, мы высовывали языки и соприкасались ими так долго, как только могли выдержать, а потом разражались истерическим смехом. Но это было до того, как умерла мать Фабьенны. После ее смерти мы перестали играть в некоторые из наших самых глупых и сумасбродных игр, и она больше не смеялась как раньше.

– Видишь… – сказала Фабьенна, не отпуская моего лица. – Но ты, конечно, не можешь видеть того, что вижу я. У тебя идеальное лицо.

– Правда?

– Да, и благодаря ему ты можешь сойти как за гения, так и за бестолочь, а люди частенько их не различают. Им нужно, чтобы другие объясняли им, кто есть кто, и, когда ты приедешь в Париж, кто-нибудь обязательно скажет им, что ты гениальна. Ты родилась с таким лицом. И у тебя хорошо получается придавать ему идеальное выражение.

– Какое?

– Когда люди впервые видят тебя, они думают, будто знают, что у тебя на уме. Потом смотрят снова и задаются вопросом, знают ли они хоть что-нибудь, – сказала Фабьенна. – Я видела: так на тебя смотрели мои братья. И даже месье Дево.

Я улыбнулась. Фабьенна сжала мои щеки.

– Прекрати ухмыляться, – велела она. – Что тут смешного?

– Половину времени я и сама не знаю, что у меня на уме, – ответила я.

– Зато я знаю. Я всегда знаю, о чем ты думаешь.

Хотелось бы мне, чтобы это было правдой.

– Видишь ли, у меня не такое лицо, как у тебя, и я не могу изобразить то выражение, которое у тебя так хорошо получается, – сказала она. – Людям мое лицо неприятно.

У Фабьенны была узкая голова и острый подбородок. Мое лицо было круглее, а глаза – не навыкате, как у нее. Волосы у нее были цвета сена, тонкие и сухие, а у меня – темные и гладкие. Я никогда не задумывалась о том, что мы с Фабьенной можем сделать, чтобы улучшить нашу внешность. Ей было все равно, а потому и мне тоже.

– А у меня приятное лицо? – спросила я.

– Ужасно приятное, – ответила она. – Вдобавок у тебя хватит терпения, чтобы что-то сделать. У меня слишком много животных, за которыми нужно присматривать. Слишком много историй в голове. Слишком мало времени и терпения.

Так оно и было. Дни Фабьенны протекали так, будто она попадала из одного шквала в другой. По сравнению с ней я чувствовала себя праздным облаком, которое день напролет висит в небе, не слишком высоко, не слишком низко.

– Когда поедешь в Париж, подумай о том, чего от тебя хотят люди, и дай им именно это, не больше и не меньше, – посоветовала Фабьенна. – Ты знаешь, как это сделать? Что ж, у меня есть целое лето, чтобы тебя подготовить.

Я удивилась. Неужели Фабьенна до сих пор не заметила, что именно это и получается у меня лучше всего? Я давала Фабьенне то, чего она хотела: ее Аньес. Я не давала эту Аньес другим, но по мере сил старалась приспособиться к их требованиям. Я была тихой и усердной в школе, хотя никогда не ходила в любимицах ни у одного учителя; я не мешала взрослым в деревне; я слушалась родителей. Моим единственным недостатком было то, что я дружила с Фабьенной, но родители смирились с этим в надежде, что мы отдалимся друг от друга, когда я продвинусь в учебе.

♦

Иногда приходится слышать, как люди говорят: такой-то жил хорошо, а у такого-то жизнь была скучная. Но они упускают главное. Любой опыт – это опыт, любая жизнь – это жизнь. День в монастыре может быть не менее драматичным и роковым, чем день на поле боя.

Некоторые считают жизнью только то, к чему они стремятся: славу, богатство, приключения, счастье. То, что они делают возможным для других и для себя, и то, что они делают для других и для себя невозможным. Для меня жизнь – это все, что происходит. Муха, замертво упавшая в суп, так же странна и смешна, как предложение руки и сердца от простого знакомого – и то и другое со мной произошло, и ни к тому ни к другому я не стремилась.

Пассивна ли я? Я заметила, что американцы легко называют людей пассивными, и это не комплимент. Некоторые родственники моего мужа считают меня пассивной. Я не такая, какими, по их мнению, должны быть француженки. Как мне кажется, люди, которые с легкостью выносят этот вердикт, считают любое внешнее движение признаком решительности, сильного характера и добродетели. Но мои куры с их маленькими мозгами без устали бродят туда-сюда, клюются, кудахчут и скребутся. Гуси гораздо спокойнее. Они не машут крыльями при малейшем беспокойстве, а когда плавают в пруду, то остаются неподвижными так долго, что понимаешь: они не прочь провести остаток жизни в своих грезах на воде. Однако гусей никогда не называют пассивными.

Два человека, которые постоянно ищут новых впечатлений, редко останавливают свой выбор друг на друге.

Два человека, которые постоянно находятся в поиске чего-то нового, редко встречаются в жизни.

Вот почему мы с Фабьенной были созданы друг для друга. Мы были идеальной парой: одна стремилась ко всему, что могла испытать другая.

Лето 1953 года было самым счастливым в моей жизни. Не знаю, согласилась бы со мной Фабьенна. Спрашивать ее уже поздно. Хотя, даже если бы ее призрак оказался рядом со мной, чего бы я добилась расспросами?

«Счастливым? – переспросил бы призрак Фабьенны. – Аньес, как ты умудрилась стать еще большей бестолочью? Счастливые дни, несчастливые дни – это всего лишь дни, один не длиннее другого».

«Когда-то мы собирались вырастить счастье, – напомнила бы я ее призраку. – Твое счастье и мое, два урожая, помнишь?»

Призрак мог бы отмахнуться от этого, как от детской игры.

«Что такое счастье?» – могла бы спросить она.

«Счастье, – сказала бы я, – это проводить каждый день, не вытягивая шею в нетерпеливом ожидании завтрашнего дня, следующего месяца, следующего года, и не протягивая руки, чтобы помешать каждому дню превращаться во вчерашний».

«Ты когда-нибудь испытывала такое счастье?» – спросил бы призрак Фабьенны.

«Да», – ответила бы я.

Именно так я чувствовала себя летом 1953 года. Как и в предыдущие годы, мы с Фабьенной проводили летние дни вместе, хотя половину времени просто лежали на кладбище или под деревом, не обмениваясь почти ни словом. Когда мы разговаривали, то обсуждали нашу книгу: деревенского почтальона и двух подруг, которые собирались сделать его жизнь невыносимой. Когда нам хотелось, мы заходили к месье Дево, но он был не более чем веточкой, плавающей на поверхности пруда наших совместных дней.

Единственный раз я забеспокоилась, когда железнодорожники объявили забастовку.

– Вдруг поезда все еще не будут ходить осенью, когда нужно будет ехать в Париж? – спросила я Фабьенну.

– До этого еще несколько недель. Зачем ты вообще думаешь о таком далеком будущем?

– Но разве написание книги не связано с будущим? – спросила я.

– С будущим? – отозвалась Фабьенна. – Не говори ерунды.

Я не стала с ней спорить, хотя тайком слушала по радио новости о всеобщей забастовке. Когда она закончилась, я почувствовала облегчение.

Во время забастовки месье Дево, не ходивший на почту, постоянно донимал нас просьбами показать ему книгу. Когда он наконец прочел первую половину, мы не поняли, не подумал ли он, что мы над ним смеемся. Он почти ничего не сказал, но отметил, что мы обе совершенствуемся и, по его мнению, к сентябрю у нас будет законченная книга.

♦

В сентябре я поехала в Париж одна. Месье Шастен попросил, чтобы месье Дево на этот раз меня не сопровождал. Никто в Париже не знал о Фабьенне, но всем представителям прессы сообщили о месье Дево. Меня расспрашивали о том, как под его руководством я научилась писать, как он сформировал мой способ познания мира, планирую ли я писать еще книги и буду ли и дальше искать его руководства в своих писательских начинаниях. Казалось, все эти люди хорошо знали книгу; может, даже лучше, чем я.

«Вы знали американского негра, казненного так, как вы описали в своей книге?» – спросил кто-то. «Вы знали молодую женщину, которая задушила своего новорожденного и оставила его в свином корыте?» – спросил кто-то другой.

Вы сами пасете свиней? Вы когда-нибудь видели, как сумасшедший занимается сексом с коровой? Или как другой сумасшедший отрубает курице голову, чтобы показать детям, как танцует обезглавленная курица? Вы действительно обещали детям перед их смертью, что напишете о них книгу, чтобы мир узнал их истории? Вы изменили их имена? Как месье Дево открыл ваш талант? Вы обратились к нему за помощью или это он убедил вас показать ему ваши сочинения?

Как позже утверждалось в прессе, я отвечала на вопросы с équilibre et confiance[3]. Я, Аньес? Разве у меня вообще была уверенность? Но мне повезло придумать, как лучше всего подать себя в качестве маленькой писательницы: я представила себе человека, который был наполовину Фабьенной, наполовину Аньес, и мне не составило труда войти в роль этого человека. Загадочная девочка, которая компенсировала недостаток образования хорошим воображением, – вот кого должна была увидеть пресса.

Я заметила на лице месье Шастена удовлетворение. У меня сложилось впечатление, что я справилась не так уж плохо, хотя журналисты постоянно упоминали о запредельной мрачности, которая, по их словам, была отличительной чертой моих рассказов. «Как такую милую девочку, которую мы увидели в этом зале, смогли очаровать ужасающие картины, способные отвратить большинство взрослых?» – осведомился кто-то.

В сельской местности наверняка есть красивые пейзажи, не так ли? Почему вам не интересно писать о них? Насколько ваши рассказы взяты из жизни, а насколько – плод фантазий? Вам доставляет удовольствие рассказывать жуткие истории? Читали ли ваши родители то, что вы написали? А учителя? Каковы ваши дружеские отношения со школьными товарищами? Они знали, что вы пишете книгу? Показались ли им ваши рассказы знакомыми или совершенно чуждыми?

В этой поездке я научилась говорить медленно, как будто мне приходилось выстраивать и перестраивать фразы, прежде чем дать ответ. Возможно, я и выглядела бестолочью, но в этой поездке я также поняла, что простая деревенская девочка может превратиться в кого-то другого. Девочка в тайном общении с самой собой – так описал паузы между моими фразами один из журналистов. Если бы я проходила пробы на роль маленькой писательницы в пьесе, то провалилась бы, но это были не пробы. В жизни хорошо то, что бо́льшую часть времени не нужно проходить пробы, чтобы быть самим собой или, как в этом случае, – Фабьенной и мной, соединенными в одном человеке. Если представители прессы и считали, что во мне есть нечто непостижимое, то лишь потому, что им было невдомек, что я – не одна девочка. Непостижимой была Фабьенна. Я просто показывала эту тайну незнакомцам, при необходимости добавляя долю приятности и сладости.

Какой-то мужчина спросил, есть ли в Париже писатель, с которым я хотела бы познакомиться. Я видела, что месье Шастен желал бы, чтобы я дала достойный ответ, который впечатлил бы публику. Когда я замялась, он вмешался, сказав, что, разумеется, организует мне знакомство с писателями, которые смогут меня направлять, и прессу пригласят запечатлеть эти встречи. Мужчина, задавший вопрос, кивнул, а затем повернулся ко мне и настоял, чтобы я дала ответ. Без сомнения, в Париже было много писателей. К сожалению, их имена не просились мне на язык.

– Хочу ли я познакомиться с другими писателями? Конечно же, да! – воскликнула я. – Наши коровы и козы иногда неприветливо относятся к чужакам, зато кролики часто проявляют любопытство, если к ним наведываются другие кролики.

Все мужчины рассмеялись.

– Вы имеете в виду, что одни писатели похожи на коров и коз, а другие – на кроликов? – спросил настойчивый журналист.

– Как раз наоборот! – не согласилась я. – Думаю, кролики похожи на писателей. Это любопытные и безобидные животные.

Мужчины снова рассмеялись.

– Мадемуазель, подождите, пока не узнаете о писателях побольше, – сказал один из журналистов.

Какое-то мгновение я не могла решить, означает ли это, что я сплоховала, но месье Шастен одобрительно кивнул мне.

♦

В Париже люди решили, что я дала им возможность составить представление о сельской местности, которая была загадочной и страшноватой. Позже, в Лондоне, аналогичная группа людей решит, что я дала им возможность составить представление о Франции во время американской оккупации, которая была невероятно безумной и невообразимо отвратительной. Люди, вероятно, сочли, что невинная и невежественная девочка вроде меня никак не могла сама сделать мир безумным и отвратительным местом. Что мир уже был безумным и отвратительным, а она лишь выразила это своими словами. «Не дрогнув», – говорили они. Они, вероятно, подумали, что девочка вроде меня слишком мало знает о цивилизации, чтобы дрогнуть. Нельзя сказать, что они были совсем уж неправы. Тогда я, например, не знала, что при виде паука или жабы некоторые девочки моего возраста визжат, как свиньи перед убоем.

Но мир, который я – нет, не я, а мы с Фабьенной – подарили им: был ли он реальным? Насколько он был реальным? Мир невозможно измерить линейкой или взвесить на весах и заключить, что ему не хватает двух дюймов или двух унций, чтобы быть реальным. Все миры, вымышленные или нет, одинаково реальны. И потому одинаково нереальны. Если бы я призналась родителям, что в Париже позировала фотографам из газет и журналов, они сказали бы, что моим выдумкам никто не поверит. Париж для них был нереален. Как и моя слава.

Мир, который мы с Фабьенной создали вместе, был таким же реальным, как и наша чепуха.

♦

После встречи с прессой месье Шастен попросил свою помощницу мадемуазель Бовера́ сводить меня куда-нибудь и купить мне новую одежду. На мне было то же платье из розовой шотландки, что и во время моей первой поездки в Париж.

– Ничего сногсшибательного, – сказал месье Шастен.

Мадемуазель Бовера спросила, не хочет ли он, чтобы она также записала меня к парикмахеру. Оба оценивающе посмотрели на меня, и кожу лица у меня начало покалывать. Несколько лет назад мы с Фабьенной любили играть, щекоча друг дружке шею и лицо не пальцами, а легким дыханием. Такое вот покалывание я чувствовала, когда она дышала в дюйме от моей кожи.

– Новая стрижка не помешает, – заключил месье Шастен.

Раньше мать стригла меня коротко и бесформенно. Но однажды летом Фабьенна сказала, что вместо того, чтобы позволять матери превращать мою голову в птичье гнездо, я должна доверить свои волосы ей. Так я и поступила, и Фабьенна справилась лучше. Родителям не нравилась Фабьенна, но им пришлось согласиться, что стрижка, которую она мне сделала, лучше. Заодно она подстриглась и сама, без зеркала, но с моей помощью. «Левая сторона длиннее на полтора дюйма», – говорила я, и она отстригала больше.

– Не хочу стричься, – сказала я.

– Разве ты не хочешь выглядеть по-новому, когда завтра придет фотограф? – спросила мадемуазель Бовера.

– Еще один? – спросила я.

Мадемуазель Бовера переглянулась с месье Шастеном.

– Возможно, нам стоило сказать раньше, но мы не хотели смущать тебя перед встречей с прессой, – призналась мадемуазель Бовера. – Завтра тебя приедет снимать месье Базен, известный фотограф. Он также планирует посетить твою родную деревню и запечатлеть твою жизнь там.

– Он уже побывал там с журналистами, – добавил месье Шастен. – Хотел на тебя взглянуть. Мы не представили его тебе, потому что это можно сделать завтра.

В Париже я соглашалась на что угодно: по словам Фабьенны, это было моим долгом перед книгой. Но принимать фотографа в нашей деревне?

– В моей деревне нечего фотографировать, – сказала я.

– Совсем наоборот, – возразил месье Шастен. – Основываясь на моем кратком визите туда, могу тебя заверить: ему есть с чем поработать. – Затем он подошел ко мне и взъерошил мои волосы так и эдак. – Ладно, давай не будем менять стрижку, – сказал он. – Мне нравится эта, более аутентичная.

Мадемуазель Бовера купила мне белую блузку, черный шерстяной сарафан, белые чулки и пару черных кожаных туфель. Надев новый наряд, я приуныла. Я стала похожа на корову! Мадемуазель Бовера сомневалась, нужна ли мне шляпка, и решила, что нет, но добавила к покупкам пару темно-синих заколок в форме стрекоз. Они были поразительно красивы, и я решила, что только ради них смирюсь с новым дурацким нарядом. Я спросила, можно ли мне самой понести заколки.

– Хочешь, я заколю ими твои волосы? – предложила мадемуазель Бовера. – Они сделают твои волосы еще темнее.

– Нет, не сейчас, – ответила я.

Я снова переоделась в старое платье и положила заколки в карман. Я хотела подарить одну Фабьенне, а другую оставить себе.

Мадемуазель Бовера посмотрела на свои наручные часы. Крошечный овальный циферблат кремового цвета выглядел так, словно я могла съесть его за один укус.

– У нас еще есть время, – сказала она. – Чем бы ты хотела заняться?

– Можно мне немного посмотреть Париж? – спросила я.

– Ну да, конечно, – ответила мадемуазель Бовера. – Что ты хочешь увидеть?

Что ты хочешь увидеть? Что ты хочешь съесть? Что ты хочешь знать? В этих, на первый взгляд, безобидных вопросах еще меньше смысла, чем принято считать. Если бы вы спросили корову, свинью или курицу, что они хотят сделать со своей жизнью, они бы понятия не имели, как ответить, даже если бы каким-то чудом могли понимать наш язык и говорить на нем. Если бы вы спросили корову, свинью или курицу, как бы они хотели умереть, они справились бы ничуть не лучше.

Мало кто из нас стал бы валять дурака, требуя от животных серьезных ответов об их жизни, но мы постоянно поступаем так с другими людьми. «Кем ты хочешь стать, когда вырастешь?» – допытываются родители, братья и сестры моего мужа у юных членов семьи на общих сборищах. «В каких американских городах ты хотела бы побывать?» – спрашивают они меня. Или: «Как ты думаешь, что делает Америку лучшей страной в мире?» Я часто недоумеваю, кто дает людям право задавать вопросы, на которые не существует ответов, но это, вероятно, никогда не приходило в голову тем, кто их задает: они задают вопросы и требуют ответов, не понимая, что сами произнесли всего лишь несколько бессмысленных слов, и только безмозглый человек удостоил бы их ответом.

Что мне стоит увидеть в Париже? Если бы я задала этот вопрос мадемуазель Бовера, она сочла бы меня дерзкой или капризной. Но это был единственный честный вопрос, который я могла задать. Никто не может хотеть того, чего еще не существует. До тех пор я лишь мельком видела Париж из машины: бульвары, кафе и витрины магазинов. Универмаг, в который меня привела мадемуазель Бовера, был потрясающим. Куда бы я ни повернулась, я видела себя в зеркалах и в сияющей латуни, однако даже я знала, что в Париже есть нечто большее.

– Какие-нибудь места, ради которых люди приезжают в Париж? – ответила я мадемуазель Бовера, хотя уже начала жалеть, что попросила устроить мне экскурсию. Что мне Париж, если со мной нет Фабьенны? Мне следовало приберечь город для нее.

Мадемуазель Бовера сводила меня посмотреть на Эйфелеву башню, и я приободрилась. Мы прогулялись вдоль реки и зашли в сад, а потом еще в один сад. Она купила мне мороженое, о котором я слышала, но никогда не пробовала. Я старалась есть его как можно дольше, но оно быстро растаяло.

В конце дня мадемуазель Бовера проводила меня обратно в гостиницу.

– Я распорядилась, чтобы тебе подали ужин в номер, – сказала она. – Я подумала, так тебе будет проще.

Я поблагодарила ее, а когда она спросила, не нужно ли мне чего-нибудь еще, собралась с духом и спросила, можно ли воспользоваться писчей бумагой и конвертом, которые лежат в ящике стола в моем номере. Мадемуазель Бовера улыбнулась и ответила: «Конечно».

– Ты собираешься написать родителям о Париже? – спросила она.

Я кивнула. Она сказала, что я могу попросить портье отправить письмо. Я почувствовала облегчение. Я боялась, она предложит сделать это сама и увидит, что письмо адресовано не моим родителям.

♦

Накануне вечером, осматривая гостиничный номер, я нашла стопку писчей бумаги и конверты с названием гостиницы, напечатанным так, что его можно было потрогать и прочесть кончиками пальцев, с закрытыми глазами. Дома я никогда не видела ничего подобного.

Ужин прибыл на подносе, на белых тарелках, накрытых серебряным колпаком. В гостинице было так много красивых вещей, а я могла показать Фабьенне только бумагу и конверт.

«Ma chère[4] Фабьенна, в Париже лучше, чем в Сен-Реми. Когда мы вырастем, нужно переехать сюда вместе».

Потом я написала о встрече с прессой, о том, как мне подарили новую одежду и свозили посмотреть достопримечательности. Я описала гостиничный номер, золотистые обои с цветами и птицами, плотные занавески из более изысканной ткани, чем лучшая, которую мы когда-либо видели, высокую кровать, такую мягкую, что, если бы Фабьенна была со мной, мы бы прыгали на ней, как на облаке. В ванной были вещи, предназначения которых я не знала. Мне хотелось нарисовать их для нее, но в рисовании я была не так сильна, как в чистописании.

Из окна я видела кафе на другой стороне улицы, посетители начали занимать столики на тротуаре. Мимо кафе прошла пара, и женщина обернулась, чтобы посмотреть на свое отражение в витрине. Возможно, они собирались в кино или в театр, как описывал нам месье Дево.

Я нащупала в кармане заколки в виде стрекоз. Хотела положить одну в конверт с письмом, но передумала.

Завтра утром я отдам письмо портье, чтобы тот его отправил. Я задавалась вопросом, сколько времени нужно, чтобы оно дошло до Сен-Реми. Что, если я доберусь домой раньше письма? В любом случае это будет первое письмо в моей жизни, которое я отправлю, и я была уверена, что оно также станет первым, которое в своей жизни получит Фабьенна.

Тут мне пришло в голову, что месье Дево увидит письмо раньше Фабьенны. Не откроет ли он его первым и не прочтет ли? При мысли о том, что он возьмет тонкий конверт своими руками с волосатыми костяшками и пальцами в коричневых и черных пятнах от сигарет и чернил, меня затошнило. Раньше я его терпела. Он и правда помог нам написать и опубликовать книгу. Он даже сказал нам с Фабьенной, что мы получим немного денег. Он предложил нам разделить деньги поровну между собой. «А как насчет вас?» – с подозрением спросила Фабьенна, и он ответил, что не возьмет наших денег. Я бы с радостью отдала все деньги Фабьенне, но месье Дево сказал, что я должна принести половину домой родителям, чтобы они не увидели в этом ничего необычного. «А тебе, – обратился он к Фабьенне, – я могу дать кое-какие советы по поводу денег».

«Кому нужны советы, как тратить деньги?» – спросила Фабьенна.

«Если ты хочешь потратить их с умом», – уточнил месье Дево.

«На какие-нибудь книжки со стихами или о философии, чтобы я могла стать такой же культурной, как вы?» – снова спросила Фабьенна.

Месье Дево промолчал. Он был жалким человеком, но по-своему заботился о нашем будущем – хотя тогда я этого не понимала. Как мы с Фабьенной могли быть справедливы к нему, когда были юны? Как мы могли быть справедливы к кому-либо, кроме самих себя?

Я положила письмо в сумку. Отдам его Фабьенне, когда вернусь домой. Она, конечно, назовет меня бестолочью, ведь письма нужно отправлять по почте.

♦

У месье Базена, фотографа, была забавная особенность наклонять голову вправо, когда он смотрел на меня, и вскоре я начала наклонять голову влево, так что наши головы склонялись в одном направлении. «Нет, – велел он, – не двигай головой». Перед каждым снимком он подходил и менял положение моих рук и плеч, а иногда поворачивал мое лицо, прикасаясь ко мне так легко, что можно было подумать, будто он поправляет крылья бабочки. «Выводку трехдневных поросят не составило бы труда его затоптать», – подумала я.

– Нет, не смейся, – сказал он. – Улыбнись.

Голос у него был такой же мягкий, как и кончики пальцев. Прижимал ли он когда-нибудь жену к стене, надирал ли уши ребенку? Я забеспокоилась по поводу его визита в Сен-Реми. Мужчины в нашей деревне были сделаны из более грубого материала. Женщины тоже. Дети, если не умирали в малолетстве, быстро превращались в скотов. Я задумалась, нельзя ли как-нибудь отговорить месье Базена от этого визита.

Я была в своем новом наряде и держалась так скованно, что походила на картонную фигуру. Заколки в виде стрекоз, вопреки моему желанию, прикрепили к моим волосам. Мадемуазель Бовера приколола их асимметрично, что не понравилось мне еще больше, но, вероятно, у нее были на то свои причины. В Париже у каждого были причины что-то со мной делать. Я подумала, что Фабьенна и месье Дево должны быть довольны: я не сопротивлялась. И я начала понимать Фабьенну: она ни за что не стала бы мириться со всеми этими указаниями и действиями людей из чуждого нам мира.

Фотосессия началась в кабинете месье Шастена. Помощник месье Базена постепенно добавлял реквизит. Сначала меня усадили за пишущую машинку, и мадемуазель Бовера подложила на стул подушку, чтобы я оказалась на нужной высоте. «Напечатайте что-нибудь», – велел месье Базен. Я не знала, что делать: никогда раньше не видела пишущих машинок. «Все равно, напечатайте что-нибудь», – подбодрил меня месье Базен, и я водила пальцем по клавиатуре, пока не нашла букву «ф» и не нажала ее. Длинный металлический рычажок приподнялся, но на бумаге так ничего и не появилось. «Посильнее», – сказала мадемуазель Бовера и подошла, чтобы показать мне, как нажимать на клавиши, и на странице в мгновение ока возникло название моей – нашей – книги. Я сделала, как она мне показала. Вскоре на бумаге появилась строка из букв «ф».

Потом мне вручили телефон и велели сделать вид, будто я разговариваю, и я позабавила всех, приложив микрофон к уху, а динамик – к подбородку. За письменным столом месье Шастена до самого потолка высились полки с книгами. Месье Базен велел мне смотреть на книги, взять одну, а затем поставить на место, взять другую и полистать ее.

Я бы солгала, если бы сказала, что страдала. По правде говоря, я была в восторге от того, что трогаю вещи, к которым – я была уверена – таким, как я, не разрешалось прикасаться: настольную лампу с зеленым абажуром, ножик с резной рукояткой в виде совы (у совы даже были два стеклянных глаза), табурет в виде гигантской книги.

В еще больший восторг меня приводило осознание того, что все смотрят на меня с восхищением.

– Мадемуазель – прирожденная модель, – сказал месье Базен.

– У мадемуазель для нас много сюрпризов, – заметил месье Шастен.

После этого мы вышли на улицу, и месье Базен сфотографировал, как я иду по узкому переулку, рассматриваю витрину, стою в дверях магазина канцелярских принадлежностей, а позже – сравниваю два ароматных мыла в аптеке. Мадемуазель Бовера без всяких просьб с моей стороны купила мне оба. Одно я подарю матери, а другое – Фабьенне. И я решила, что всегда буду любить мадемуазель Бовера.

– Хотите сфотографировать меня на фоне Эйфелевой башни? – спросила я месье Базена.

Мне так нравился его мягкий голос. Иногда, настраивая фотоаппарат, он тихо называл какие-то цифры.

– О нет, – ответил он. – Это было бы неинтересно.

Я огорчилась. Мне казалось, мы стали хорошими друзьями. Пока его ассистент настраивал освещение, он болтал со мной, расспрашивая об учебе, семье и других детях в деревне. На последний вопрос я почти ничего не ответила. В моем мире девочки были поверхностными кривляками, а мальчики – грубыми грязнулями. О Фабьенне я не обмолвилась ни словом.

♦

Не описываю ли я эту поездку так, будто она прошла легко? Не изображаю ли, как выразился месье Базен, девочку с прирожденным талантом, не притворяюсь ли вундеркиндом? Но, возможно, вот объяснение успеха моей поездки. Жизнь труднее всего для тех, кто знает, чего хочет и что мешает ему получить желаемое. Жизнь все еще трудна, но уже не настолько, для тех, кто знает, чего хочет, но еще не осознал, что никогда этого не получит. И наименее трудна она для людей, которые не знают, чего хотят.

В ту поездку в Париж я не знала, чего хочу. Возможно, не будет преувеличением сказать, что большую часть жизни я извлекала пользу из незнания. Некоторым людям нужно разобраться, чего они хотят от жизни, прежде чем посвятить себя ей. Некоторые, вроде меня, могут посвятить себя чему угодно, но это равносильно тому, чтобы ничему себя не посвящать. Возможно, поэтому американские родственники и называют меня пассивной.

Часто я представляю, что жизнь – это игра «камень, ножницы, бумага». Судьба побеждает надежду, надежда побеждает невежество, а невежество побеждает судьбу. Или в версии, которая занимает меня: фаталист привлекает надеющегося, надеющийся привлекает невежественного, а невежественный – фаталиста.

♦

Кто-то может удивиться, почему все мое внимание поглощала только Фабьенна, ведь наверняка были и другие одноклассницы, из которых вышли бы подруги получше. Кто-то может удивиться, почему она выбрала меня, ведь я не могла предложить ей в общении ничего, кроме послушания. Наверняка были и другие дети, наделенные более сильным характером, которые лучше бы ей подошли. Но люди, задающие эти вопросы, не понимают детей. Либо у них было скучное детство, либо, что еще хуже, они намерены сделать его скучным задним числом, а потому становятся людьми, которые говорят о детях, будто о личинках или куколках. И если вы из таких людей, могу заверить, что многие дети, к которым вы относитесь свысока, гораздо интереснее, чем вы сами. И справедливо презирают вас.

Нет ничего более необъяснимого, чем дружба в детстве. Это не товарищеские отношения, хотя их часто путают.

Товарищество навязывается детям: играющие вдвоем малыши, чьи родители вместе выпивают по выходным; мальчик и девочка, которых посадили рядом в школе; семьи, каждое лето арендующие соседние домики для отдыха. Детская дружба, хотя и должна соответствовать тем же географическим и временны́м предпосылкам, встречается реже: ребенок не стремится сблизиться с другим ребенком. Близость, не поддающаяся знанию и пониманию, либо существует, либо нет. Если близость возникает, ни один ребенок не знает, как разорвать ее, пока не изменится обстановка. Меня удивляет, что песни и стихи часто пишут о любви с первого взгляда. Те, кто утверждает, будто испытал это чувство, заранее настроились на любовь. В этом нет ничего необыкновенного. Но детская дружба, иногда в значительно большей степени определяющая дальнейшую судьбу, просто возникает.

Возьмем, к примеру, Женевьеву, которая несколько лет сидела рядом со мной в школе, потому что мы были одного роста. У нее было миловидное личико, чистое и кроткое, почерк такой же аккуратный, как у меня, и она преуспевала в правописании и арифметике. Ее родители были бакалейщиками в деревне и не пили. А главное, она всегда хотела со мной дружить и выражала свое расположение, принося мне еду из дома. Они питались лучше, чем наша семья.

Я принимала ее подношения. Было бы жестоко лишить ее надежды сделать меня своей подругой с помощью кусочка сыра или коробки изюма. Я никогда не была с ней холодна или груба. В школе мы коротали время, обсуждая всякие пустяки: ленту в волосах одноклассницы, новую песню, которую разучивали к празднику в честь окончания учебного года, дочку мельника, которая собиралась замуж за сына пивовара, и другие сплетни, которые Женевьева узнавала в магазине своих родителей. Короче говоря, она мне нравилась, но как могла она ожидать, что я стану отдавать ей больше себя, если сразу после уроков мне нужно было спешить к Фабьенне, чтобы наверстать упущенное за целый день в разлуке? Я относила еду, которую давала мне Женевьева, Фабьенне, ведь та была более голодной, чем я. Она никогда не спрашивала, где я ее взяла. Она знала, что у моих родителей нет ничего лишнего.

Почему я не могла отдать предпочтение милой невинной Женевьеве, ходить с ней домой, держась за руки, соприкасаясь плечами и шагая в ногу? Или, если уж на то пошло, скромнице Анне, которая пела лучше всех в школе? Или Берте, самой высокой девочке в классе, дружбы с которой добивались многие мои одноклассницы? Это хорошие вопросы, но с тем же успехом мы можем спросить платан: «Почему ты не можешь сохранять свои листья зимой?» Или обратиться к осе: «Почему ты не родилась, чтобы делать что-то полезное, как, например, медоносная пчела?»

♦

Я пробыла в Париже два дня. Возвращаясь на поезде в Сен-Реми, я разглядывала уже знакомый пейзаж за окном и все время трогала заколки в карманах. Эти стрекозы не улетят и не умрут, когда закончится лето. Они были красивее, чем настоящие.

Жан умер. Сообщать мне эту новость, когда я приехала домой, не понадобилось. Я увидела трех сестер, которые вернулись, взяв с собой младших детей, поскольку не могли оставить их. Одна из племянниц подбежала ко мне, и я схватила ее за запястья, прежде чем она успела оставить липкие отпечатки ладоней на моем новом наряде, который я надела, чтобы удивить семью. Никто его не заметил.

– Давай, помолись за него, – велела мне мать.

Я пошла в комнату Жана и перекрестилась. Его положили на кровать, застеленную свежим белым бельем. Вокруг его головы кружила муха, и я отогнала ее, но подумала, что, когда поблизости никого не будет, муха все равно добьется своего. Я пожалела, что не догадалась привезти Жану что-нибудь из Парижа, – не для того, чтобы показать семье, что я о нем думала, а чтобы убедить себя: он для меня что-то значил. Мне хотелось уронить несколько слезинок, чтобы родители потом не называли меня бессердечной. Но ничего не вышло. Я не могла найти в своем сердце ничего, кроме нетерпения.

Мне потребовалось некоторое время, чтобы найти Фабьенну. Ее не оказалось ни в одном из наших обычных мест, она увела своих коров и коз на дальний край ячменного поля. Я сразу же настроилась на ее волну. Для всего мира она всегда была угрюмой девчонкой, но я хорошо ее знала. Изменение распорядка никогда не было просто прихотью.

Сидя на пне, она окинула меня взглядом.

– Знаешь ли, нельзя носить такую одежду на ферме, – сказала она.

Именно подобные слова я и ожидала от нее услышать, но в ее голосе была странная мягкость, как будто она, проявляя дружелюбие, знакомила приезжую с обычаями сельской местности.

– Я… Я хотела тебе показать, – сказала я.

– Тебе очень идет, – сказала она. – Мне нравится, как ты выглядишь.

Когда вы привыкли к остроте ножа, то можете смело провести пальцем по лезвию или стиснуть его в ладони с точно рассчитанным нажимом. Вы можете даже держать лезвие между зубами, не порезав губы или язык. Но что, если вы коснетесь лезвия и почувствуете мягкую шелковистость кроличьей шкурки? Я опустилась на колени рядом с Фабьенной и положила руку ей на лоб. Он был влажным, но не теплым.

– С тобой все в порядке? – спросила я.

– А почему со мной что-то должно быть не в порядке?

– Ты разговариваешь как-то странно, – ответила я. – Я подумала, вдруг ты заболела.

– Некоторые люди никогда не болеют, – сказала она. – Я из таких.

– Да, конечно.

– «Да, конечно», – передразнила она. – Ты тоже такая, разве не знаешь?

Я знала, но не хотела ничего говорить, боясь, как бы злые духи не поймали меня на хвастовстве. В этом и заключалась разница между нами. Фабьенна не верила, будто что-либо, реальное или нереальное, может ей навредить. Мне тоже хотелось в это верить, но я была более осторожна.

– Жан умер, – сказала я.

– Да, я слышала, – отозвалась она.

Я ждала, что она прибавит что-нибудь еще. Она этого не сделала. Я достала из кармана заколки и сказала, что они из Парижа и я подумала, что каждая из нас может взять себе по одной. Фабьенна взяла стрекозу и посмотрела на меня сквозь ее полупрозрачное туловище, а потом повернула заколку к солнцу. Я подняла свою и посмотрела в том же направлении. Небо потемнело, а солнце смягчилось и побледнело, став похожим на полную луну.

– Кажется, я знаю, что это такое – не быть девственницей, – медленно произнесла Фабьенна, все еще глядя на солнце.

– Что? Ты имеешь в виду, что ты больше не девственница?

– Я такого не говорила, – ответила она. – Я сказала: «Кажется, я знаю, что это такое – не быть девственницей».

– Ты имеешь в виду, что научилась терять девственность?

Она повернулась ко мне со своим обычным насмешливым взглядом.

– Не будь бестолочью, – сказала она.

Это было облегчением: мы не изменились. Я часто чувствовала, что связана родством со своими братьями, сестрами и родителями только случайно, и часто думала, что, родись я в другой семье, это было бы не более чем еще одной случайностью. Но Фабьенна не была случайностью в моей жизни. Если бы Париж сделал нас чужими друг другу, я бы никогда больше туда не вернулась.

– Ты имеешь в виду, что узнала что-то новое? – спросила я.

Я подумала: если я узнала в Париже что-то новое, то будет справедливо, если и Фабьенна тоже что-то узнала.

– Что нового можно узнать?

Она была права. Мы познакомились с тем, чему никто бы нас не научил, наблюдая за животными на ферме, слушая похабщину пьяных мужчин и, когда мы были намного младше, шпионя за Джолин и ее парнем-американцем. Мы не были ханжами, но нас не впечатляла одержимость, с которой люди и животные занимались сексом.

– Я имею в виду… – Она повернулась ко мне, а затем покачала головой. – Нет, это бессмысленно. Ну, как тебе понравилась поездка?

Я очень о многом хотела ей рассказать, но теперь мне ничего не приходило в голову.

– Ты в Париже язык потеряла?

– Я написала тебе письмо, – призналась я, садясь рядом с ней.

– Я не получала никакого письма, – сказала она.

– Вот, я его не отправила.

Фабьенна посмотрела на запечатанный конверт.

– Я должна прочитать?

– Если хочешь.

Она небрежно сложила письмо и сунула в карман.

– Хорошо, что ты его не отправила, – сказала она. – Месье Дево мог бы его у меня украсть.

– Именно этого я и боялась!

– Знаешь, что мы теперь будем делать? Писать книги без его помощи.

– Ладно, – ответила я, стараясь показать, что мне все равно.

Она могла бы передумать, если бы поняла, как рада я была услышать эту новость.

– Ты уже должна знать, как писать книги, – сказала Фабьенна. – Мы должны полагаться только на себя.

– Ладно, – кивнула я.

– Тебе не интересно узнать, почему я больше не хочу, чтобы он нам помогал?

– Ждешь, чтобы я спросила?

– Обычно ты спрашиваешь, – вздохнула Фабьенна, – даже если знаешь, что я не отвечу. Раньше у тебя было полно вопросов. Ты не переставала их задавать. Но вижу, Париж тебя изменил.

Я могла бы возразить. Могла бы поклясться, что ни капельки не изменилась. Но сегодня в Фабьенне было что-то необычное.

– Что сделал месье Дево? – спросила я. – Мы его теперь ненавидим?

– Ну вот, теперь ты больше похожа на себя, – сказала она. – Нет, он ничего не сделал. Он не может причинить мне никакого вреда, понимаешь?

– Понимаю, – ответила я.

– Но он может навредить тебе, – продолжила она. – Вот что меня беспокоит.

– Как?

– Он может сказать, что книги написала не ты, а он. И люди ему поверят.

Я подумала о месье Базене, который собирался приехать через неделю. Я не хотела, чтобы мир узнал, что не я настоящий автор моей книги, хотя изначально и не хотела становиться ее автором.

– Что же нам тогда делать?

– Я точно знаю, как заставить его молчать, – сказала Фабьенна. – Но я еще не решила, насколько это необходимо.

По моему телу пробежала дрожь.

– Ты ведь не всерьез?

– Что не всерьез?

Если она действительно говорила серьезно, мне лучше было не произносить этого вслух. Я посмотрела на Фабьенну в надежде, что она прочтет мои мысли. Я не хотела облекать этот ужас в слова.

– А, – протянула она. – Ты подумала, что я хочу его убить? Так и впрямь можно заставить человека молчать, но нет, я не собираюсь никого убивать.

Я вздохнула. Месье Дево был жалким человеком, но не заслуживал такого ужасного конца.

– Он попросил меня стать его любовницей, – сказала Фабьенна.

– Но… но… он старик! И вдовец!

– Забавно, правда? – медленно произнесла Фабьенна. – Я же говорила тебе, что вдовцы бывают странными. Им нужно чем-то себя занять.

Значит, отец Фабьенны был не самым плохим вдовцом.

Возможно, если бы месье Дево начал пить, он почувствовал бы себя лучше.

– Я думала, как раз поэтому мы и попросили его помочь нам написать книгу, – сказала я. – Чтобы ему было чем себя занять.

– Но теперь он хочет большего.

– Мы можем отдать ему деньги, которые издательство заплатило за книгу.

Фабьенна повернулась ко мне и коснулась моей щеки тыльной стороной ладони.

– Аньес, бедняжка, вижу, Париж не прибавил тебе ума.

Нежность ее жеста меня разозлила. Что с ней не так?

– Видишь ли, – объяснила она, – месье Дево хочет не денег. Он сказал, что мы с ним можем стать любовниками, вместе писать новые книги и публиковать их под твоим именем. Он сказал, что это будет выгодно каждому из нас троих, а никому другому об этом знать не обязательно.

– Но ты же не хочешь, чтобы он был твоим любовником? – спросила я.

– С этим я еще не определилась, – ответила Фабьенна. – Я не могу решить. Может быть, в его предложении что-то есть.

– Он мерзкий. Если ты хочешь завести любовника, это должен быть кто-то моложе и красивее, – не вполне искренне возразила я.

Более молодой и красивый мужчина вроде привлекательного почтальона, которого мы придумали в нашей второй книге, был еще более абсурдным вариантом, чем месье Дево. Нам не нужны были никакие мужчины – ни старые, ни молодые, ни уроды, ни красавцы.

– Мне не нужен любовник, – сказала Фабьенна. – Но, может быть, не помешает попробовать.

– Ты бестолочь, – выпалила я, внезапно придя в ярость.

Она рассмеялась:

– Ну нет, это не про меня. Бестолочь – это ты. Подумай об этом. Месье Дево безобиден. Что такого он может мне сделать?

– Но разве ты не хочешь, чтобы у тебя был настоящий парень, а не старик?

– Не хочу. А ты?

– Конечно нет.

– Ну вот, – сказала она. – Не такой уж плохой шанс, чтобы попробовать что-то новое, понимаешь? Это может пригодиться, когда мы будем писать следующие книги.

Мне захотелось, чтобы месье Дево умер. Несправедливо, что Жан, у которого никогда не было девушки, умер таким молодым, а месье Дево, старик, живет себе и живет. Я запустила камешком в пару птиц, щебетавших на дереве, но камешек пролетел недостаточно высоко. Фабьенна выбрала камень побольше и прицелилась. Птицы разлетелись в разные стороны.

– Я сказала ему, что сообщу о своем решении после того, как ты вернешься, – сказала она.

– Пошли его к черту, – посоветовала я.

Она покачала головой.

– Тебе не интересно, о чем я думаю?

– Что месье Дево не боится, что кто-то узнает, что он хочет, чтобы ты стала его любовницей?

– Не об этом, – ответила Фабьенна. – А о том, что он предложил это мне, а не тебе.

– Мне? Да он меня терпеть не может, – сказала я.

– Мужчины вроде него не брезгуют никакими девушками.

– Тогда почему он не предложил это другой девушке?

Мне было бы все равно, какую девушку или женщину захочет месье Дево, лишь бы не Фабьенну или меня.

– Если бы он предложил это тебе и если бы твои родители узнали, они бы усложнили ему жизнь. Так поступили бы родители большинства девочек, но не мой отец. Ему все равно. Если бы другие узнали, то сказали бы, что половина вины лежит на мне. Никто бы меня не пожалел.

– Неправда, – возразила я, только чтобы ее утешить.

– Правда. Никто не жалел Джолин, помнишь? Но не волнуйся, мне не нужно ничье сочувствие.

– Почему бы нам не переехать в Париж? – спросила я.

– В Париж? По-твоему, это возможно?

Я не могла решить, дразнит меня Фабьенна или проверяет.

– Да, – ответила я. – На следующей неделе сюда приезжает фотограф. Может быть, нам удастся его об этом спросить.

– Фотограф? Зачем он хочет приехать?

– Не знаю, – ответила я. – Думаешь, стоит рассказать месье Дево?

– Придется, – вздохнула она. – Пусть лучше узнает об этом от меня, чем от других.

Я заметила, что она не сказала «от нас». Уж не собирается ли она пойти к месье Дево без меня?

– Видишь ли, пока я не приму решение, нужно с ним дружить, чтобы он продолжал молчать.

– Или мы можем перестать писать книги, – предложила я. – Если он расскажет людям правду, что с того? Мы можем забыть о нем и о фотографе.

– Тогда как мы попадем в Париж? – спросила Фабьенна.

– Должны же быть другие способы.

– Какие, например, Аньес?

Я покачала головой. Решение проблем было не по моей части.

– Есть ли другой способ заставить его молчать? – спросила я.

– Он может умереть. Может быть, он скоро умрет. Он ведь старик, понимаешь?

Я посмотрела на Фабьенну, а она откинулась на траву и смотрела в небо: в нем не было ни облачка, которым можно было бы любоваться. Теперь я жалела, что подала ей идею убить месье Дево.

♦

Помню, давным-давно, еще до того, как Фабьенне пришла в голову идея вместе написать книгу, мы говорили о страхах. Мы лежали на берегу реки в один из тех летних дней, когда мы жили в мире, созданном нами двумя.

– Чего боятся и люди, и мы? – спросила меня Фабьенна.

– Большинство боятся смерти, – ответила я.

– Но не мы, – уточнила она.

– Не мы, – согласилась я. – Некоторые девочки из школы боятся скорпионов.

– Кто? – спросила Фабьенна. – Я могу поймать несколько скорпионов, а ты положишь им в портфели.

«Это грозит мне неприятностями», – подумала я.

– Я знаю, чего все боятся, – сказала я. – Слепоты.

Фабьенна некоторое время молчала, а затем закрыла глаза. Я смотрела на пятнышки солнечного света на ее бледных веках.

– Возможно, это не так плохо, как ты думаешь, – проговорила она.

Я накрыла ее глаза ладонями, полностью заслонив солнце.

– Для слепого все еще темнее, – сказала я.

– Откуда ты знаешь? Ты никогда не была слепой.

– Ну, я слышала от людей, что, когда ты слепой, мир темен.

– Я думаю, глупо верить людям. Они чего только не говорят, а сами ничего не знают, – заявила Фабьенна. Она надавила на мои ладони и с силой прижала их к своим глазам. – Это не так уж плохо. Со временем мы бы привыкли.

– Весь мир показался бы мне минным полем, – сказала я. – И я не могла бы сделать ни шагу.

– Нет, наоборот, – возразила она. – Ты почувствовала бы, что не имеет значения, куда ступать. На минном поле у слепых не больше шансов погибнуть, чем у зрячих.

Я подумала над этим и поняла, что она права. И все-таки, сказала я, мне бы не хотелось, чтобы мы были слепыми.

Но разве в определенном смысле мы не были двумя слепыми девочками? Одна разгуливала повсюду, как будто в поле не закопано ни единой мины. Другая не осмеливалась сделать ни шагу, потому что весь мир был минным полем. Если бы их не свела судьба, каждая жила бы по-своему. Но это был не наш случай. Мы с Фабьенной были в этом мире вместе и только и могли, что держаться за руки. У нее была воля. А у меня – готовность подчиняться.

♦

После ужина мы отправились к месье Дево. На мне все еще был мой новый наряд из Парижа, но он его будто не заметил. Он спросил меня, успешно ли прошла поездка, и я ответила да. «Это повод отпраздновать», – сказал он и спросил, не хотим ли мы с ним выпить. Я уже собиралась отказаться, но Фабьенна, сжав мою ладонь, ответила за нас обеих: «С удовольствием». Он налил немного джина в один стакан для нас, а себе налил стакан побольше. Фабьенна сделала глоток и фыркнула.

– Не понимаю, почему кому-то нравится пить, – сказала она.

– Ты привыкнешь, – пообещал месье Дево. – Попробуй еще.

Фабьенна наклонила стакан равно настолько, чтобы лизнуть ободок.

– Можно мне попробовать? – попросила я.

– Нет, ты слишком маленькая, – ответила она.

– Я на месяц старше тебя, – возмутилась я.

– И все-таки ты маленькая. – Фабьенна подмигнула мне и повернулась к месье Дево: – Разве вы не согласны, месье Дево, что Аньес ужасно маленькая и мы должны беречь ее невинность?

Он не ответил.

– Ну что ж, – сказала Фабьенна, поставив стакан на ближайшую полку. – Аньес обещала родителям, что вернется домой пораньше. Завтра похороны Жана.

– Я забыл сказать, как соболезную твоей утрате, – обратился ко мне месье Дево.

Вряд ли он вообще хоть что-то чувствовал.

– Я ее провожу, – сказала Фабьенна.

– Она знает дорогу, – возразил месье Дево. – Ты можешь остаться.

Мне не понравилось, как это прозвучало, но Фабьенна не обратила внимания на его слова и вывела меня за дверь.

– Я мигом, месье Дево, – пообещала она и крепко держала меня за локоть, пока мы не свернули за угол улочки.

– Послушай, – сказала она, – у меня есть идея, как с ним поступить. Это заставит его молчать.

– Как?

– Ты знаешь, что он пьет?

Я покачала головой. Месье Дево был культурным человеком и никогда не ходил в деревенский бар. В тот вечер я впервые увидела его за выпивкой.

– Пока тебя не было, он не раз напивался. Он становится бестолковым и слабым, когда пьян.

Я мысленно представила, как месье Дево сидит у стола, уронив голову на вытянутые руки, а позади него Фабьенна заносит кочергу. Я вздрогнула.

– Не надо, – сказала я.

– Что «не надо»?

– Не убивай его.

– Не убивать? Кто сказал, что мы собираемся его убить? Ты хочешь его убить?

– Нет, – ответила я. – Но я не хочу, чтобы ты делала что-то, из-за чего у нас могут быть неприятности.

– Это у него будут неприятности, – сказала Фабьенна. – Вот что я собираюсь сделать. Я притворюсь, будто пью вместе с ним, и подпою его. Потом выбегу, закричу «На помощь!» и скажу, что он пытается снять с меня одежду.

– А вдруг люди тебе не поверят?

– Поверят, – ответила Фабьенна. – К тому же я не совсем вру. На днях он действительно пытался меня лапать.

– Где?

– Вот здесь. – Фабьенна указала на свою грудь.

При мысли о том, что месье Дево прикасался к какой-либо части тела Фабьенны, меня затошнило.

– А вдруг он прижмет тебя в углу, чтобы ты не могла сбежать?

– Насколько это вероятно? – спросила Фабьенна. – У меня острые локти и коленки. А он старик.

Я оглянулась на дом месье Дево. Он за нами не последовал.

– Давай вместе уйдем, – предложила я. – Давай забудем его.

– Нет, мы не можем. Он устроит нам неприятности, если мы первыми не поймаем его в ловушку.

– Ну и пусть, – сказала я. – Мы можем прекратить эту игру в писательство. Можем найти другое занятие, в котором нам его помощь не понадобится.

– Но ты забываешь: мы должны сами решать, когда остановиться. Мы не можем позволить ему нас шантажировать, – возразила Фабьенна. – Вот что ты сделаешь. Ты пойдешь домой, выждешь полчаса, может, час, а потом вернешься сюда. К тому времени он напьется и поглупеет. Я выбегу и позову на помощь. Подожди, пока не услышишь мои крики, а потом тоже начинай кричать. Я расскажу людям, что происходит. Тебе ничего говорить не придется. Просто плачь. Мы вдвоем против него одного.

– А вдруг нам не поверят?

– Если я закричу достаточно громко, а ты хорошо сыграешь свою роль, им придется нам поверить.

♦

Домой я не пошла, а спряталась в ближайшей живой изгороди. Вскоре стемнело. Ждать, пока Фабьенна закричит, было все равно что ждать смерти. Я уверяла себя, что у меня нет причин сомневаться в Фабьенне.

Она всегда и во всем оказывалась права. Но это было все равно что уверять себя, будто нет причин бояться смерти, потому что я еще молода. Молодые люди умирают, и дети тоже. Я подумала о Жане, которого похоронят на следующий день. Через год о нем никто не вспомнит. Если то же самое произойдет с Фабьенной, помнить ее буду только я. От этой мысли ноги у меня задрожали. Конечно, она может умереть. Даже если мы решим сжалиться над месье Дево и не убивать его, что помешает ему убить нас? Возможно, он отослал меня, чтобы убить Фабьенну. Почему это раньше не пришло мне в голову?

Я выбралась из живой изгороди. По дороге шли двое мужчин, один из них держал фонарь, круг света прыгал по земле. Я подошла к ним, пожелала доброго вечера и бросилась бежать. Когда я добежала до двери месье Дево, она оказалась заперта. Раньше она была открыта, когда мы приходили. Я толкнула ее, а затем стала стучать, с каждым разом все сильнее.

Никто не открыл. Я приложила ухо к двери, но из дома не доносилось ни звука. Возможно, дело было сделано. Я оглянулась на двоих мужчин: они уже отошли далеко, и свет фонаря ослаб, но еще виднелся. В соседнем доме было темно, но, возможно, люди просто погасили свет, чтобы сэкономить деньги. Дальше в темноте парили два оранжевых окна.

– Помогите, – стуча зубами, проговорила я вполголоса, как будто только тренировалась произносить это слово.

Потом я повысила голос. Его пронзительность меня поразила. Однажды в крысоловку за нашим сараем попался заяц – вы бы никогда не подумали, что такое маленькое животное может издавать такие чудовищные звуки. Я ничем не отличалась от того зайца. Двое мужчин бежали обратно, а в доме неподалеку кто-то открыл окно. Вскоре у двери месье Дево собрались люди.

Была ли я в такой истерике, что не могла ответить на их вопросы, или только притворялась, чтобы не отвечать? Сегодня я могу поверить и в одно, и в другое, но правда заключается в том, что некоторые люди так хорошо умеют притворяться, что в конце концов перестают отличать притворство от реальных чувств. Фабьенна плела интриги, она лгала, но в ее жизни не было ни мгновения притворства. Она всегда оставалась собой. Я приспосабливалась. Между приспосабливанием и притворством не такая уж большая разница.

Дверь открылась. Фабьенна, от которой разило алкоголем, в разорванной на шее блузке, растолкала людей и бросилась в мои объятия. Она тоже кричала, но я не понимала, передразнивает она меня, чтобы надо мной посмеяться, или ее, как и меня, действительно охватила слепая истерика. Кто-то принес плед. Она притянула меня к себе и накинула плед нам на плечи. А потом, под пледом, больно ткнула меня в бок. Значит, подумала я, она, вероятно, считает меня идиоткой. Я прибежала слишком рано.

Месье Дево появился не сразу, но когда кто-то крикнул, что послали за месье Мейненом, деревенским жандармом, он возник в дверном проеме. Когда месье Дево вышел, все расступились. В деревне его уважали. Он был со всеми вежлив. Он не ходил по вечерам в бар и не напивался, в отличие от многих мужчин. То, что он тайком выпивал у себя дома, как женщина, – это люди еще могли бы простить, но не двух кричащих девочек, одежда одной из которых была разорвана.

Месье Дево не выглядел ни пристыженным, ни напуганным, но когда он увидел нас, его налитые кровью глаза застыли. Он напомнил мне пойманное животное, которое после тщетной борьбы за свою жизнь забилось в угол клетки, но не потому, что внезапно перестало бояться, а потому, что страх ничего не мог изменить. «Он этого не заслужил», – подумала я, глядя на его лысую макушку, окруженную редкими седыми волосами. Я даже не успела поделиться с ним впечатлениями о встрече с прессой и фотосессии. Если кого-то в деревне действительно интересовала моя поездка, так это месье Дево.

Нам с Фабьенной не пришлось слишком много врать месье Мейнену. То, что мы подружились с месье Дево, не было тайной. Он сам говорил, что у меня больше потенциала, чем в деревне могут представить, и мои поездки в Париж это подтвердили. Он также говорил, что возьмется обучать Фабьенну и помогать мне, чтобы мы обе могли преуспеть в жизни согласно своим способностям. Нас часто видели, когда мы приходили к нему после наступления темноты, и обычно мы уходили вместе. Я объяснила месье Мейнену, что в тот вечер месье Дево нашел предлог отпустить меня первой. Но мне показалось неправильным оставлять Фабьенну одну, поэтому я вернулась за ней.

Фабьенна сказала, что месье Дево угостил ее джином, а потом она почувствовала слабость и тошноту, поэтому он предложил ей прилечь на диван. Нет, она не помнит, что произошло, сказала она. Она то ли заснула, то ли потеряла сознание, и ей снился кошмар и в голове дьявольски шумело, пока она не услышала мои крики. Месье Мейнен спросил, где был месье Дево, когда она проснулась, и она ответила, что не знает. В доме было темно, и она подумала, что месье Дево умер.

Пока мы разговаривали с месье Мейненом, месье Дево, находившийся за пределами слышимости, сел на шаткий стул, который, сколько я себя помнила, всегда стоял у стены. А когда месье Мейнен попросил его пройти в участок, он покорно ушел, не оглянувшись на нас.

Что теперь? Я похлопала Фабьенну по руке, надеясь, что у нее найдется ответ на мой незаданный вопрос.

– Можно, мы теперь пойдем? – спросила она, подняв лицо на окружающих нас взрослых. – Я смертельно устала.

– Сколько тебе лет, Фабьенна? – спросил кто-то, и она ответила, что четырнадцать.

Кто-то со вздохом сказал, что мир сходит с ума. Все решили, что будет лучше рассказать обо всем отцу Фабьенны утром, когда тот будет не так пьян и меньше вероятности, что он наделает глупостей. Две женщины вызвались проводить нас ко мне домой.

Мои сестры утихомирили своих детей, которые набились в гостиную, чтобы посмотреть на нежданных гостей. Взрослые яростно зашептались. После этого даже мой отец стал ласков с Фабьенной. Мать постелила нам в углу кухни солому и старые одеяла. Я видела, что она досадует на переполох накануне похорон Жана, но ни одной из нас ничего не сказала.

– Что случилось? – спросила я Фабьенну, когда мы наконец остались одни. – Ты правда много выпила?

– Он мне много наливал, – ответила Фабьенна. – Но он не заметил, что я выплескивала все себе на блузку. У него ведь не очень хорошее зрение. Бедный старик.

– Он правда заставил тебя заняться этим с ним?

– Ой, Аньес, я же не бестолочь, – ответила Фабьенна. – Нет, я сказала, что сначала хочу послушать его рассказы, поэтому он принялся вещать о том, каким был в молодости.

– А каким он был?

– Глупым.

– Глупее, чем сейчас?

– Он сказал, что много о чем мечтал. Хотел стать поэтом. Хотел путешествовать. Хотел жениться на красивой девушке, которая умела бы петь, танцевать и писать стихи. А потом совсем распустил нюни. Я и раньше его таким видела. Наверное, поэтому он и не ходит в бар. Он плачет, как напьется.

– А потом?

– А потом ты начала ломиться в дверь. Я же велела тебе сначала дождаться, пока я не закричу.

– Значит, ты правда не занималась с ним этим?

Я с облегчением откинулась на солому.

– Что, если я хотела, а ты мне все испортила? Что, если он единственный мужчина, который настолько ко мне неравнодушен, что хочет, чтобы я стала его любовницей?

Я подняла голову, но было слишком темно, чтобы разглядеть ее лицо. Я провела пальцем по ее макушке, а затем по подбородку, как слепая. Впервые мне удалось представить, как она выглядела для других людей, которые ее не любили.

– Что? – спросила она. – Ты меня щекочешь.

– Лучше бы мы вообще не связывались с месье Дево, – сказала я. – Лучше бы вообще не писали книгу.

Она больно стукнула меня по голове.

– Разве ты не видишь, что мы можем включить это в нашу следующую книгу?

– Это… Ты имеешь в виду сегодняшний вечер?

– Да, а почему бы и нет? Подумай об этом так: все, что происходит в нашей жизни, нереально, пока мы это не запишем.

– Как по-твоему, что будет с месье Дево? – спросила я. – Вдруг он расскажет обо всем не так, как мы?

– Это не важно, – ответила Фабьенна. – Все пошло не по плану, но обернулось просто отлично.

♦

На следующий день Жана похоронили. Месье Дево выпустили еще до обеда. Месье Мейнен сходил домой к Фабьенне и поговорил с ее отцом, но не рассказал ему, что произошло или могло произойти. Никто не хотел, чтобы после ночи, проведенной в баре, отец Фабьенны заявился в дом месье Дево с топором. Вместо этого месье Мейнен спросил, есть ли у них родственницы, у которых Фабьенна могла бы пожить.

– Он сказал, что мне пойдет на пользу влияние женщины постарше, – сказала Фабьенна в тот же вечер, когда мы пошли на кладбище.

Я показала ей могилу Жана, и мы легли рядом с участком свежей земли, на надгробие, на котором были высечены имена моих дедушки и бабушки – его имя выше и крупнее, чем ее.

– И что сказал твой отец?

– Ему не к кому меня отправить, – ответила Фабьенна. – Он не может позволить себе меня потерять. Кто будет готовить ему и моим братьям, если я уеду?

– Твой отец спросил, почему месье Мейнен решил с ним поговорить?

– Если кто-то заговаривает с ним до того, как он дорвется до выпивки, он думает только о выпивке. А после… Ну, ты знаешь, каким он становится.

– Но у тебя есть какие-нибудь родственницы? Например, тетя или кузина? – спросила я.

Мне хотелось убедиться, что ее некуда отправить.

– Наверное, найдется кто-нибудь, если поискать, но кому это надо? Я и сама могу о себе позаботиться, – ответила Фабьенна. – Что? Чего ты так смотришь? Надеешься, что меня отошлют?

– Нет, – сказала я. – Но нужно придумать, как им помешать. Например, можно на время пригласить кого-нибудь из твоих кузин или теток пожить здесь.

Фабьенна коснулась моего лица тыльной стороной ладони.

– Что? – спросила я.

– Мне часто хотелось знать, каковы на ощупь лица взрослых, когда они несут ерунду, – ответила она. – Теперь я знаю.

– Я не несу ерунду.

– Ты рассуждаешь как взрослая, – сказала Фабьенна. – У тебя от этого грубеет кожа.

Я дотронулась до своей щеки и ощутила гладкую прохладу.

– Письмо, которое я написала тебе из Парижа, – сказала я. – Ты его читала?

– Что там такого, чего я еще не знаю? Мы видимся каждый день.

Этого я и боялась. Это было первое письмо, которое я написала в своей жизни. Возможно, не отправлять письмо по почте – плохая примета. Письмо, написанное, чтобы напомнить получателю об отправителе, должно прийти, когда отправителя нет рядом. Слова в письме, в отличие от сказанных, не растворяются в воздухе. Но мое письмо Фабьенне оказалось бесполезным. Она даже не потрудилась его прочитать.

Фабьенна склонилась надо мной.

– Посмотри, как ты сдвинула брови, – сказала она. – Я тебя просто дразнила. На самом деле я его прочитала.

– Правда?

– Если тебе хочется в это верить. Или, может быть, огонь для готовки прочитал его за меня. Тебе не кажется, что месье Дево нужно взять в ученики огонь? Он бы поглощал любую поэзию или философию, которую месье Дево захочет преподавать.

Я почувствовала себя несчастной. Мне не суждено было узнать истинную судьбу моего письма.

– Что ты думаешь о том, чтобы вместе переехать в Париж?

– По-твоему, это возможно?

– Почему бы и нет? Я уже познакомилась там с несколькими людьми. Они мне нравятся. И мне нравится Париж.

Где-то ухнула сова, и Фабьенна ухнула в ответ. У нее хорошо получалось подражать птицам и другим животным. Я не умела ни блеять, как ягненок, ни мычать, как корова. Я не могла даже убедительно залаять, чтобы подманить собаку.

– И где бы мы стали там жить? – спросила Фабьенна после того, как сова ухнула в ответ. – Что бы стали там делать? Вряд ли в городе можно пасти коров и коз, не так ли? Что ты скажешь родителям – что уезжаешь в Париж зарабатывать на жизнь своим пером? Что я скажу отцу? Что собираюсь работать на фабрике?

– Ты могла бы стать смотрительницей в зоопарке…

– Сколько в Париже зоопарков?

– Не знаю, – ответила я. – Но первое время мы могли бы жить бы в Париже на деньги, которые нам платит месье Шастен. А с остальным разобрались бы позже.

– Ты начинаешь рассуждать как я, – сказала Фабьенна. – С той разницей, что, когда я говорю, что с чем-нибудь разберусь, у меня есть план. А ты только научилась говорить моими словами, но на самом деле понятия не имеешь, как все устроить.

♦

Через неделю приехал фотограф месье Базен, и мне сразу показалось: он разочарован тем, что я надела наряд, который мадемуазель Бовера купила мне в Париже. «Нет, – сказал он, – это не то, что нужно». Он велел переодеться в школьную форму и попросил отвести его в школу. Мадам Луазель, директриса, тепло приняла месье Базена. Она сказала ему: для нее большая честь, что ее школа воспитала маленькую писательницу. В последнее время она прониклась ко мне расположением, хотя раньше не обращала на меня особого внимания. Я никогда не заискивала перед учителями, но и не доставляла им хлопот. Теперь я перестала быть заурядной и незаметной. В глубине души я упивалась вниманием, которое мне оказывали, хотя по-прежнему не поднимала глаз и скромно улыбалась.

В школе месье Базен попросил меня позировать для нескольких снимков: стоя у школьных ворот с учебниками, прижатыми к груди; сидя за партой и подперев руками подбородок; вися вниз головой на брусьях; прогуливаясь вокруг школы с открытой книгой – моей книгой. Я впервые увидела ее, но прежде чем успела рассмотреть, месье Базен забрал ее и сказал, что мы вернемся на ферму, где более естественный антураж.

К тому времени слух о приезде фотографа уже распространился, и сбежалась ватага маленьких детей, которые принялись донимать месье Базена вопросами и просьбами сфотографировать их. Когда к нам приезжал американский парень Джолин, то он всегда заранее запасался жевательной резинкой и шоколадками. Месье Базену пришлось обратиться за помощью к наблюдавшим за нами взрослым, и один из них позвал месье Мейнена, чтобы тот угомонил детей.

Моя мать выдала месье Базену резиновые сапоги, чтобы ходить по навозу и грязи, и поставила его кожаные ботинки, уже запылившиеся после прогулки у школы, в самый чистый угол дома. Я переоделась в рабочую одежду – темно-серый комбинезон, который раньше принадлежал матери, и резиновые сапоги, которые были мне велики. Я почувствовала себя уродиной и спросила месье Базена, почему мне нужно так одеваться.

– Мы хотим дать твоим читателям представление о том, как ты выглядишь в жизни, – ответил он.

– Как крестьянская девочка?

– Крестьянская девочка с огромным талантом и блестящим будущим, – подчеркнул он.

– Месье Базен, вы правда думаете, что у меня блестящее будущее?

– Это зависит от того, как ты распорядишься своей новообретенной славой. Но да, тебя ждет лучшее будущее, чем всех этих детей.

– Как вы думаете, если я перееду в Париж, то смогу найти способ зарабатывать там на жизнь? – спросила я.

– Сколько тебе лет? Всего четырнадцать, верно?

– Да, – ответила я.

– Тебе не кажется, что ты еще слишком юная, чтобы задумываться о переезде и о работе в Париже?

– Как мне распорядиться своей славой, если я останусь здесь? – спросила я. – Завтра все забудут, что вы приезжали, чтобы сделать из меня звезду. Людям нет дела ни до чего, кроме коров, коз, свеклы и капусты. Здесь никто не станет читать мою книгу.

Месье Базен, покачав головой, сказал, что он не в том положении, чтобы давать мне советы по поводу карьеры. Он предложил мне посоветоваться с месье Шастеном.

По указанию месье Базена я покормила кур, бросая пригоршни отрубей и улыбаясь в его объектив. Потом села на пол в сарае и обняла двух козлят гораздо крепче, чем они привыкли, но их недовольное блеянье не тронуло месье Базена, который все уговаривал меня прижимать их к себе посильнее, улыбаться, разговаривать с ними и снова улыбаться. Я насыпала в корыто несколько ведер корма, хотя свиньям еще не пришло время есть. Вытащив из клетки кролика, уткнулась лицом в его шерсть. Накачала воды из колодца. Развесила простыни на бельевой веревке. Прополола огород и собрала в корзинку последние за сезон бобы. За эти два часа я сделала больше работы по хозяйству, чем обычно за день. Я чувствовала себя идиоткой.

Заметив велосипед моего отца, месье Базен попросил меня прокатиться по дороге. Но отец не разрешал мне притрагиваться к велосипеду. Это было его сокровище, и в те дни, когда он был не так занят, ему нравилось переворачивать велосипед вверх тормашками и протирать смоченной в масле тряпкой каждую деталь, включая спицы, пока тот не начинал сверкать как новенький.

Я ответила, что не умею ездить на велосипеде. Месье Базен велел мне откатить велосипед в заднюю часть сарая. Он бесстрашно последовал за мной, ступая по навозной жиже. «То, что нужно», – сказал он, соскребая грязь со своих подошв на колеса и спицы велосипеда, который превратился в жалкое подобие самого себя. Я надеялась, что отец не впадет в ярость. Возможно, помогут новые для меня обстоятельства. Отец, как и моя мать и другие взрослые, выказал уважение месье Базену, когда тот приехал.

По указанию месье Базена я оседлала велосипед, поставив одну ногу на педаль, а другую – на землю. У меня плохо получалось удерживать равновесие, так что пару раз я чуть не упала, и месье Базен одной рукой поддерживал меня, а в другой держал фотоаппарат. Хватка его мягких с виду рук оказалась более крепкой, чем можно было ожидать, хотя и совсем не грубой.

Когда он наконец остался доволен результатами, мы вернули велосипед на место. Я сорвала с дерева пучок листьев и постаралась как можно тщательнее оттереть грязь. Месье Базен наблюдал за этим, явно забавляясь. Подождав несколько минут, он сказал, что нам пора продолжать.

– Что еще ты можешь мне показать? – спросил он. – Есть ли здесь еще что-нибудь, что отражает твою повседневную жизнь?

– Хотите сфотографировать коров? – предложила я.

– Да, но я не вижу никаких коров.

– А мы их и не держим, – сказала я. – Родители и без того заняты в поле, но коровы есть у моей подруги. Мы можем найти ее.

Накануне вечером я напомнила Фабьенне, что на следующий день приедет парижский фотограф. К моему разочарованию, она не попросилась меня сопровождать.

«Разве ты не хочешь взглянуть на него, когда он будет здесь? – удивилась я. – Ты говорила, чтобы писать книги, нам нужен весь опыт, который только можно получить».

«А как же мои коровы и козы?» – отозвалась она.

Всякий раз, когда Фабьенна не хотела делать то, что я предлагала, она говорила, что ей нужно присматривать за своими животными. Я знала, что она просто выводила их на луг и часами лежала у реки. О чем она думала, когда меня не было рядом? Меня удивило, что раньше этот вопрос никогда не приходил мне в голову. До сих пор моя жизнь разделялась на две части: когда я была с Фабьенной и остальное время, когда то, что происходило, не казалось мне важным. Школу и дом я лишь терпела. Они мешали мне быть с Фабьенной. Но ее жизнь была непрерывной и цельной, если только она не считала время, проведенное со мной, и время, проведенное без меня, двумя разными частями, и ей тоже не приходилось терпеть нашу разлуку. Смела ли я на это надеяться? Ни в коем случае.

«Разве не здорово было бы, если бы ты познакомилась с этим человеком? – спросила я. – Вдруг он поможет нам найти способ переехать в Париж?»

«Никто не может нам помочь, – ответила Фабьенна. – И мне не нужна ничья помощь, чтобы получить то, что я хочу».

Она ошибалась. Чего бы она ни хотела, я была рядом и всегда помогала ей. Но я этого не сказала. Не напомнила я и о том, что месье Дево не просто помог нам, но и много чего для нас сделал. После той ночи мы с Фабьенной не говорили о нем и, гуляя вместе по вечерам, обходили тропку, ведущую к его дому. Родители сказали мне, что месье Мейнен не может определиться, совершил ли месье Дево какое-то преступление. Так или иначе, по деревенским меркам он вызвал довольно громкий скандал. Родители сказали, он скоро уедет. «Куда?» – спросила я, и они ответили, что не знают. Когда я поделилась этой новостью с Фабьенной, она просто кивнула и сказала, что так и думала.

♦

– Вы читали книгу? – спросила Фабьенна месье Базена, когда я привела его к ней. Она сидела на камне и не встала, когда мы подошли. Мне пришло в голову, что месье Базен, возможно, счел ее невоспитанной, но если и так, то он этого не показал.

Месье Базен ответил, что читал и именно поэтому приехал в деревню – чтобы меня сфотографировать.

– Вы хотели убедиться, действительно ли все так, как написано в книге? – спросила Фабьенна.

– Когда фотографии будут опубликованы, они сослужат Аньес большую службу, – сказал он.

– Но не книге?

– Разумеется, они помогут и книге, – заверил месье Базен. – Фотографии придадут рассказам дополнительный смысл.

– Вам нравится книга?

Месье Базен взглянул на меня и ответил: да.

Фабьенна спросила месье Базена, есть ли у него экземпляр, и он протянул ей тот, который принес с собой в качестве реквизита. Я не получила экземпляров книги, хотя месье Шастен обещал прислать их. Я хотела спросить у Фабьенны, не думает ли она, что месье Дево сжег посылку, пришедшую мне из Парижа.

Она внимательно рассмотрела обложку.

– Почему на обложке напечатано еще и имя месье Дево? – спросила она.

Я заглянула ей через плечо. Название книги, «Счастливые дети», и мое имя, Аньес Моро, были обрамлены синим прямоугольником. Ниже, более мелким шрифтом, было напечатано: «Récit recueilli par Maurice Devaux»[5]. Когда я позировала с книгой, мне и в голову не пришло изучить обложку.

– Полагаю, месье Дево сыграл значительную роль, – ответил месье Базен.

– Он слишком много на себя берет, – заявила Фабьенна. – Мужчины всегда так делают.

Месье Базен посмотрел на Фабьенну, но ничего не сказал. Он поманил меня за собой. Я видела, что Фабьенна ему не понравилась. Она мало кому нравилась. Взрослые в деревне считали ее невоспитанной и неуправляемой, хотя и опасались ее отчитывать. Она славилась жестокими шутками над курами, маленькими детьми и даже собаками, которые, казалось бы, способны за себя постоять. Я надеялась, что кто-нибудь из Парижа увидит Фабьенну с другой ее стороны. Но я поняла, что в глазах месье Базена она всего лишь дерзкая деревенская девчонка, и даже не хорошенькая. Я знала: ей все равно, что он о ней думает, но мне пришло в голову, что она была права, когда решила не ставить свое имя на обложке книги. В Париже она не произвела бы и вполовину такого хорошего впечатления, как я.

Коровы остались невозмутимыми, и месье Базен с удовольствием сфотографировал меня с ними. Когда мы вернулись к Фабьенне, он поблагодарил ее за помощь.

– Вы не могли бы объяснить мне, что означает это предисловие? – попросила его Фабьенна. Пока мы проводили фотосессию, она читала книгу.

– Просто разъяснения месье Шастена о том, как он открыл талант Аньес, – ответил месье Базен. – С помощью месье Дево.

– Да, здесь так и написано, – сказала Фабьенна. – Я умею читать. Я спрашиваю, в каждой ли книге есть предисловие о том, как был открыт талант ее автора?

– Нет, – ответил месье Базен. – Но это уникальный случай, и, естественно, у людей возникают вопросы. Не то чтобы кто-то сомневался в том, что Аньес написала книгу, но объяснение того, как помогал месье Дево, делает все более правдоподобным.

– Правдоподобным? – переспросила Фабьенна. – А чему тут не верить?

– Людям нравится читать объяснения и доказательства, когда происходит что-то необыкновенное, – ответил месье Базен. – А твоя подруга Аньес написала необыкновенную книгу.

Я забеспокоилась, что вопросы Фабьенны раздосадуют месье Базена. Мне вдруг пришло в голову, что люди, к которым я решила проникнуться симпатией, могут не увидеть ничего достойного симпатии в Фабьенне.

– Например, – продолжал месье Базен, – люди могут задаться вопросом, как идея написать и опубликовать книгу могла прийти в голову крестьянской девочке, и предисловие отвечает на этот вопрос. Потенциал Аньес распознал месье Дево. Или люди могут задаться вопросом, в какой степени заслуга в написании книги принадлежит месье Дево, и в предисловии объясняется, что, хотя он и помогал с грамматикой, слова и фразы принадлежат самой Аньес. Ты ведь понимаешь, что все это способствует успеху книги?

Фабьенна ответила не сразу. Она на мгновение заглянула в предисловие и сказала мне:

– Ты не говорила мне, что они проверяли, насколько хорошо ты умеешь писать.

Я выхватила у Фабьенны книгу, и она указала на последнюю страницу предисловия. Там был абзац, который я сочинила для месье Шастена у него в конторе. Ниже он написал, что, лично проверив мои писательские способности, остался удовлетворен, и выразил уверенность, что абзац, написанный мной менее чем за двадцать минут, станет для читателей убедительным доказательством того, что их ждет настоящее литературное чудо.

– Ах да, – сказала я. – Я забыла тебе об этом рассказать.

– Забыла?

Я испугалась, что она скажет какую-нибудь гадость при месье Базене, но тот как раз отошел на несколько шагов и фотографировал гроздь колокольчиков.

Фабьенна, повернувшись к месье Базену, спросила, может ли он сфотографировать нас вместе.

– Зачем? – спросила я, подумав, а вдруг она изменила свое мнение насчет чего-то.

– Мы никогда не фотографировались вдвоем, – ответила она.

Месье Базен усадил нас так, чтобы мы прислонялись к липе: я скрестила руки на груди, а она положила ладони мне на плечи, как будто собиралась повернуть меня лицом к себе.

♦

Книга вышла в октябре. Месье Шастен организовал еще одну поездку в Париж для моей встречи с прессой. Во время этой поездки я поняла, что жить в Париже с Фабьенной будет не так просто, как мне казалось, по крайней мере, до тех пор, пока мы не повзрослеем. Я спросила мадемуазель Бовера, помощницу месье Шастена, как она нашла работу в издательстве. Ее ответ меня обескуражил, поскольку у нас не было родственников, которые могли бы порекомендовать нас на какую-либо должность, как это сделал дядя мадемуазель Бовера.

Месье Шастен немного удивился, когда узнал, что месье Дево уехал из Сен-Реми. Он сказал, что не получал от него письма с сообщением о переезде.

– Зачем он вам нужен? Вы можете писать мне, – сказала я.

– Вопрос в том, нужен ли он тебе, – сказал месье Шастен.

– Для новых книг? Нет, нисколько.

– Ты закончила книгу, о которой говорила, когда мы с тобой встречались летом?

– Да, – ответила я.

– Ты написала ее сама? Месье Дево ее читал?

Я подумала, прежде чем ответить.

– Он читал отдельные части, но не всю книгу целиком, – сказала я, что было не совсем ложью. Фабьенна еще не дала книге концовку.

– Он сказал что-нибудь о тех частях, которые прочитал? Выразил какое-то мнение?

– Он сказал, я совершенствуюсь, – ответила я.

– И?..

– Больше ничего. Видите ли, месье Шастен, это книга о деревенском почтмейстере.

Я видела, что он заинтригован. Я пообещала прислать ему книгу, как только перепишу ее набело в тетрадку.

– Месье Дево помогал нам и в других вопросах. Мы все же хотели бы, чтобы кто-то взрослый руководил тобой и помогал принимать деловые решения. У тебя есть идеи, кто еще мог бы тебе в этом помочь? Твои родители, например, – предложил месье Шастен, но, как мне показалось, только из вежливости.

Он с ними встречался, и я подозревала, что он не считает их подходящими для этой роли.

– А как насчет месье Базена?

– Ты имеешь в виду фотографа? О нет, конечно нет! – воскликнул месье Шастен.

– Сколько мне должно исполниться, чтобы я сама могла заниматься своими делами? – спросила я.

– Мы можем обсудить это позже. Не обязательно принимать решение прямо сейчас.

Вернувшись домой, я сказала Фабьенне, что месье Шастену не терпится увидеть нашу следующую книгу. По правде говоря, я не была уверена, что история любви молодого почтмейстера и лучшей подруги его сестры представляет интерес, но Фабьенна, похоже, верила в то, что мы написали.

– Как ты думаешь, когда мы перестанем писать книги? – спросила я Фабьенну.

– На следующей неделе. Мне нужно еще кое-что придумать, и книга будет готова.

– Я имею в виду, на этом все закончится? После этой книги мы не станем писать следующую, да?

– А что, ты не хочешь?

– Не вижу, как это поможет нам переехать в Париж, – сказала я.

– Конечно, не видишь.

– А ты видишь?

– Вот что я знаю: если мы перестанем писать сейчас, то никогда не попадем в Париж, – ответила Фабьенна. – Понимаешь, это что-то вроде игры. Мы не знаем, когда она закончится, но раз уж мы начали, а другой игры у нас сейчас нет, то вполне можем продолжить эту.

Это была самая длинная игра, в которую мы когда-либо играли. Обычно терпение заканчивалось именно у Фабьенны.

Деньги за книгу – мою половину, после того как месье Дево разделил гонорар между мной и Фабьенной, – я отдала родителям. Я видела, что они счастливы, но этого счастья было недостаточно для каких-то перемен. Некоторые люди с возрастом становятся крикливыми и сварливыми. Мои родители, в одночасье постарев после смерти Жана, выглядели усохшими, подавленными и делали теперь все более медленно.

В школе учителя, казалось, начали относиться ко мне с чуть большим уважением. Некоторые девочки расспрашивали о моей книге и о поездках в Париж. Будь я другим человеком, я воспользовалась бы этой возможностью, чтобы завести друзей и занять более выгодное положение в маленьком школьном сообществе, но я не видела смысла что-то менять. Женевьева, неизменно преданная мне несмотря на то, что я проявляла к ней лишь прохладную приветливость, сообщила мне, что кое-кто из девочек поговаривает, будто, заделавшись писательницей, я стала высокомерной и замкнутой.

♦

Через неделю пришло письмо от месье Шастена. Наша книга будет переведена на английский язык и следующей весной выйдет в Великобритании и Соединенных Штатах. Я показала письмо Фабьенне.

– Думаешь, это нам поможет? – спросила я.

– Нам поможет что угодно, – ответила Фабьенна.

– Возможно, однажды мы уедем в Америку.

– Зачем?

– Найдем там работу, – сказала я. – И поселимся вместе.

– Только вдвоем?

– Да, – ответила я. – Нам ведь больше никто не нужен, правда?

Фабьенна странно на меня посмотрела. Это был не один из ее обычных взглядов, дразнящих, презрительных или насмешливо-ласковых. Я знала каждое выражение ее лица, как и она знала каждую мою мысль. Но сейчас ее глаза выдавали что-то еще. Тревогу. Недоверие. Даже враждебность.

– Я серьезно, – сказала я. – Не думаю, что нам нужны мужья или дети, верно?

– Ты мечтательница, – пожала плечами она.

Я покачала головой и сказала, что это она придумала игру в писательство, а я только подчинялась, и буду делать все, чего она хочет.

– Я не это имею в виду, – сказала она. – Ты думаешь, все делается не просто так и, что бы мы ни делали, позже это будет иметь значение. И ты думаешь, что все, происходящее сейчас, приведет к чему-то хорошему в будущем.

– Я так думаю? – удивилась я.

Часто мне было нужно, чтобы она сказала мне, о чем я думаю.

– Так думает большинство людей, – ответила она.

Отсутствие ехидства в ее словах было непривычным. Фабьенна не болела. Она редко уставала. Но что-то в ее голосе напоминало тон усталого или больного человека.

– Я такая же, как большинство?

– Нет ничего плохого в том, чтобы быть такой же, как большинство. Но лично я, – сказала она, – ничего не делаю с какой-то великой целью.

– Тогда для чего же?

Фабьенна посмотрела на меня так же, как посмотрела бы на раненую птицу, прежде чем свернуть ей шею. За всю мою жизнь никто больше не смотрел на меня с такой нежной жалостью.

– Не думаю, что ты понимаешь, – произнесла она.

– Так объясни, – взмолилась я. – Чего я не понимаю?

– Твоя проблема в том, что ты мало думаешь и мало что чувствуешь, поэтому тебя легко развлечь и порадовать.

– Я мало думаю, потому что ты думаешь за меня, – оправдалась я.

– Вот именно, – кивнула Фабьенна. – Я не против думать за нас обеих, но что ты можешь сделать для меня?

«Разве я не делала все, что она велела?» – подумала я.

Фабьенна достала из кармана складной нож.

– Закрой глаза, – велела она. Я закрыла глаза и почувствовала, как она взяла меня за левую руку и закатала рукав до локтя. – Не открывай глаза, – приказала она.

Я почувствовала, как мне в предплечье вонзилось что-то острое, и она шикнула на меня прежде, чем я успела издать хоть звук. Я подумала, не собирается ли она перерезать мне вену.

– Что ты чувствуешь? – спросила она.

– Нож.

Она сильнее надавила кончиком ножа и провела им по моей руке.

– А теперь? Больно?

– Чуть-чуть.

Она отпустила мою руку и велела мне держать глаза закрытыми.

– А теперь что чувствуешь?

– Ничего.

Она велела мне открыть глаза. Рядом с моей невредимой рукой лежала ее рука: до самого запястья спускался красный порез, сочившийся каплями крови. Порез был удивительно аккуратным.

– Ты его не чувствуешь, так ведь? – спросила она. – Да, я могу думать за нас обеих, но можешь ли ты делать остальное – чувствовать за нас обеих? Нет, это… – Она вытерла порез большим пальцем и опустила рукав. – Это доказывает, что ты не можешь чувствовать за нас.

Если бы она порезала мне руку, то тоже не почувствовала бы моей боли, но я этого не сказала.

Фабьенна сложила нож и убрала в карман. Изменившимся тоном, как будто ничего необычного не произошло, она сказала мне, что придумала концовку истории о любви.

Исходя из того, что мы уже написали, я была уверена: почтальон наконец завоюет сердце своей возлюбленной. Но нет, это не входило в планы Фабьенны. Девушка отвергла молодого человека, сказав, что никогда ничего к нему не испытывала. Но этого не может быть, возразил он; он думал, что их связывает нечто особенное. Любых двух людей что-то связывает, ответила девушка. Но, чем бы это ни было, объяснила она, это лишь дело рук его сестры. «Что ты имеешь в виду?» – спросил он. И она ответила: «Тебе стоит спросить свою сестру».

Когда почтальон обратился к сестре, та сказала ему, что сердце мужчины должно быть разбито на тысячу осколков, но только один раз. Она подумала, что будет лучше, если его сердце разобьет та, кому она доверяет. Теперь, по ее словам, он сможет выйти в мир и сам разбивать сердца. Это все, что она и ее лучшая подруга могли для него сделать.

– Какая странная концовка, – сказала я.

– Странная только потому, что большинство читателей захотят, чтобы они полюбили друг друга, – возразила Фабьенна. – Нам следует помнить: никогда нельзя давать людям то, чего они хотят.

– Означает ли это, что мы тоже не должны давать друг другу то, чего мы хотим?

Фабьенна взмахнула рукой, как будто намеревалась дать мне оплеуху.

– Ты полная бестолочь. Конечно, мы разные. Мы с тобой как…

– Близнецы? – попробовала угадать я, когда она вдруг замолчала. – Один человек?

– Нет. Мы с тобой как день и ночь.

– Что ты имеешь в виду?

– Есть ли час, который не был бы ни дневным, ни ночным? – отозвалась она. – Нет. Так что, как видишь, вместе мы с тобой охватываем все время, и у нас есть все.

♦

Еще до того, как наша книга вышла в Англии, произошло кое-что странное. Некая миссис Таунсенд написала мне из Лондона, представившись поклонницей моего творчества, и предложила навестить меня в начале декабря. Письмо было отправлено месье Шастену, и тот переслал мне его вместе со своим письмом. Он объяснил, что миссис Таунсенд связалась с ним, когда вышло французское издание, а позже встретилась с ним в Париже. Они обсуждали мое будущее, и миссис Таунсенд – писал месье Шастен – сделала неожиданное предложение. Он предоставит ей самой обсудить детали с моей семьей, поскольку не чувствует себя вправе раскрывать ее план или принимать решение за меня. Тем не менее он написал, что полностью одобряет предложение миссис Таунсенд. В конце письма он спросил, закончила ли я роман, который обещала прислать.

– Разве ты не отправила ему роман? – спросила Фабьенна, прочитав оба письма. – Я думала, ты отправила его вчера.

Я закончила переписывать своим лучшим почерком книгу, которой Фабьенна дала странное название «Le Cœur Dans la Poste» – «Сердце на почте». Я не понимала смысла этого названия. О чьем сердце она думала – о сердце юного почтальона или о сердце одной из девушек? Фабьенна велела мне отправить книгу и принялась рассуждать о том, что мы напишем дальше. Однако накануне я нашла отговорку, чтобы не ходить на почту. Новый почтальон, мужчина моложе месье Дево (но не такой молодой и красивый, как тот, которого мы сделали героем нашей книги), был довольно приветливым, но мысль о том, чтобы пойти на почту, меня угнетала. Мне пришлось бы вступить с ним в разговор. Даже если бы он и не стал подробно меня расспрашивать, то все равно посмотрел бы на адрес, и жители деревни в мгновение ока узнали бы, что в посылке. Если писать книги – это игра, я бы предпочла, чтобы она оставалась только моей и Фабьенны. Однако, как и в случае с игрой на школьном дворе, рано или поздно другие решали, что тоже могут принять в ней участие.

– Отправлю сегодня, – пообещала я. – И отвечу на письмо месье Шастена.

– Почему? У тебя странный голос. В чем дело?

– Когда это закончится?

– Не волнуйся, – ответила она. – Мы не будем заниматься этим вечно, но еще некоторое время продолжим. Ничего лучше мы пока не нашли, так ведь?

♦

Миссис Таунсенд была невысокой, но казалось, будто она возвышается над всеми, кого встречает. Ее волосы с перманентной завивкой, жесткие и будто стальные, заставили меня задуматься, как ей удается спать в удобной позе, не причиняя вреда шее. Сшитый на заказ костюм и строгие туфли на каблуке были бы уместны в Париже, но здесь, в Сен-Реми, она была в них похожа на одну из тех придворных дам, которых мы видели на картинках в учебниках по истории, – единственная причина, по которой вы воспринимаете их всерьез, заключается в том, что они так безупречно выглядят. Миссис Таунсенд носила нитку жемчуга, и позже, когда я узнала ее получше, мне часто казалось, что этот жемчуг нежного оттенка кажется на ней суровым и холодным. Она выглядела суровой и холодной в чем угодно. Миссис Таунсенд была из тех людей, чье одобрение вы, как вам кажется, должны заслужить, хотя и не понимаете почему. Она была неприветлива, но справедлива. Возможно, бог тоже такой.

Миссис Таунсенд приехала ближе к вечеру, и мне сообщили об этом только в конце учебного дня: учительница сказала, что заходила моя мать и просила прийти домой сразу же после уроков. К тому времени миссис Таунсенд уже убедила моих родителей принять ее предложение. Мне предстояло поехать в Англию и поступить в ее школу, которая, по ее словам, представляла собой место, где после строжайшего отбора получают образование самые умные девочки со всего мира. В школу меня примут при условии, что я на целый год останусь там под строгим надзором и не буду навещать родителей. Миссис Таунсенд объяснила, что таким образом я получу от учебы в школе максимальную пользу. «Ты станешь нашей самой юной ученицей», – сказала она и добавила, что большинство девочек проводят там год, прежде чем стать частью общества. «Но тебе это пойдет только на благо, поскольку ты сможешь равняться на девочек постарше. Я, разумеется, готова к тому, что ты будешь отставать по всем предметам, за исключением французского, и это еще одна причина, чтобы ты как можно скорее оказалась под надлежащим руководством».

Мы сидели за обеденным столом, я – по одну сторону, родители и миссис Таунсенд – по другую. Пока миссис Таунсенд говорила, отец разглядывал деревянную столешницу, но в нужные моменты кивал в знак согласия. Взгляд матери казался рассеянным.

– Но нам это не по карману, – сказала я, когда родители ничего не возразили.

– Это не твоя забота, – ответила миссис Таунсенд и объяснила, что, как уже говорила моим родителям, она нашла для меня покровителей.

– Но почему?

– Почему покровители вкладывают деньги в твое образование? Потому что ты показала себя выдающейся девочкой.

Похвала из ее уст, произнесенная строгим голосом, прозвучала скорее как обвинение. Сказать в свою защиту мне было нечего.

– Когда вы хотите, чтобы я поехала в школу? – спросила я.

– Сразу после Нового года. Полагаю, ты не найдешь смысла задерживаться здесь, Аньес. Ты, как никто другой, должна понимать, что следует делать, когда появляются возможности, – сказала она.

Миссис Таунсенд заручилась полной поддержкой моего издателя в Париже, и, добавила она, они с месье Шастеном обсудили, что в деловых вопросах мне потребуется руководство взрослых.

– Насколько мне известно, месье Дево больше не может выполнять эту задачу. Естественно, я предложила месье Шастену свои услуги, и он согласился с тем, что я могу сослужить тебе добрую службу не только в том, что касается образования. В чем дело, я тебя не убедила?

– Вы имеете в виду, что я поеду в школу в январе?

– Для промедления нет никаких причин, не так ли? – проговорила миссис Таунсенд.

Она пообещала организовать мою поездку в Париж, где встретит меня, а после мы отправимся в Лондон.

– Не нужно брать с собой много вещей, – предупредила она. – Приехав в Лондон, мы купим тебе все необходимое и… – она посмотрела на мои волосы, – посетим парикмахерскую перед отъездом в Вудсвэй.

«Скоро я стану сама на себя не похожа», – подумала я.

– Позже ты меня поблагодаришь, – сказала миссис Таунсенд. – Не уверена, что сейчас ты понимаешь, как тебе повезло.

♦

– А если я не хочу ехать в Англию? – спросила я Фабьенну в тот вечер.

– Тогда все подумают, что ты идиотка, – ответила она.

Но какая мне разница, что подумают все?

Для меня имело значение мнение только одного человека, а перед Фабьенной я своего идиотизма никогда не скрывала.

– Не понимаю, почему я должна ехать, – сказала я. – Я даже не говорю по-английски.

– Конечно, говоришь, – возразила Фабьенна. – Hello. How are you? By god, you’re lovely. Smoke gets into your eyes, babe[6].

Эти несколько фраз мы переняли у американского парня Джолин.

– Gimme une Lucky Strike![7]

– Gimme a Lucky Strike! – поправила меня Фабьенна. – Если хочешь поехать в Америку, ты должна выучить английский.

– Мы можем сначала поехать в Америку, а уже там выучить английский, – сказала я.

– Но почему не сейчас? Не понимаю, что плохого в том, чтобы поехать в эту английскую школу.

– Мне не разрешат приезжать сюда даже ненадолго, – сказала я.

– Может, эта женщина не хочет лишний раз тратиться на твои поездки.

На мгновение я задумалась.

– Знаю, – произнесла я. – Я попрошу денег у родителей. Они должны дать мне немного. Я ведь отдала им все деньги за книгу.

Фабьенна покачала головой:

– Возможно, у нее есть и другие причины.

– Какие, например?

– Откуда мне знать? Пойдем назад. Я замерзла.

Было не так уж поздно и не так уж холодно. Темное безлунное небо и ветер, шелестящий в голых ветвях, когда-то были нашими друзьями. Я догнала Фабьенну и пошла на полшага позади, опасаясь увидеть ее лицо.

– Ты же знаешь, я не хочу ехать, – умоляющим голосом сказала я.

Если бы мне удалось убедить ее согласиться со мной, я бы нашла в себе смелость отказать миссис Таунсенд.

– Ты должна, – бросила она.

– Ты хочешь, чтобы я поехала? – спросила я.

Она остановилась, сняла одну из своих туфель и постучала ею о ствол дерева. Я подумала, что, возможно, ей в туфлю попал камешек. Она молчала.

– Если ты так хочешь, я поеду, – сказала я. – Но ты должна знать, что если я поеду, то сделаю это ради нас обеих.

– Как это? – спросила она. – Какой мне прок от твоей учебы в Англии?

– Тогда я напишу миссис Таунсенд, что передумала.

– Ой, перестань, не будь идиоткой, – поморщилась она. – В чем моя выгода, если ты не поедешь в Англию?

Я не знала, что ответить.

– Ты будешь писать книгу, когда уедешь в эту школу?

– Сама? – спросила я. Мне захотелось сорвать с нее старый шарф и топтать его ногами. – Это все из-за тебя. Видишь, в какую переделку ты меня втянула.

– В веселую переделку, – уточнила Фабьенна. – Это то, что у нас получается лучше всего, так ведь?

– То, что у тебя получается лучше всего, – возразила я, подумав, что для меня в этой ситуации нет ничего веселого.

Месье Дево, которому пришлось переехать, вряд ли счел бы, что попал в веселую переделку. Даже его голубям, которые всегда жили в нашей деревне, пришлось привыкать к новому дому. Я, конечно, знала, что Фабьенна любит превращать все в игру, но мне просто хотелось быть рядом с ней, наблюдать и во всем поддерживать ее.

– Не будь такой угрюмой, – сказала она, обхватив мое лицо руками. – Это наверняка станет увлекательным приключением.

В одиночестве? Если Фабьенна со мной не поедет, ничего хорошего меня не ждет. Но, произнеся это вслух, я слегка смутилась. Я была не совсем честна.

– Мы можем писать друг другу, – напомнила она. – Как будто посылаем свои сердца по почте.

Я улыбнулась. Впервые за весь вечер она сказала что-то утешительное.

– И вообще, когда приедешь туда, ты должна писать мне обо всем. Мы сможем включить это в нашу следующую книгу.

– А ты обещаешь, что будешь мне писать?

Фабьенна жестом велела мне замолчать. Она часто так делала – это означало, что она что-то обдумывает.

– Я буду тебе писать, – сказала она некоторое время спустя. – Но ты будешь получать письма и от Жака.

– Кто такой Жак?

– Твой парень, – ответила она.

Наверное, вид у меня стал еще глупее, чем обычно, поскольку Фабьенна сухо рассмеялась:

– Ой, Аньес, пораскинь мозгами. Жаком буду я.

– Но ты все равно будешь писать мне от своего имени?

– От имени Фабьенны и от имени Жака.

– Почему ты хочешь писать мне от имени двух человек?

– Двое всегда лучше, чем один, – ответила Фабьенна. – Так интереснее. Фабьенна и Жак будут писать тебе о разном.

Я попыталась представить, о чем Фабьенна будет писать мне. Я хорошо знала деревню, и людей, и животных. Я недоумевала, как она сможет вести со мной две переписки, если здесь никогда ничего не происходит.

– Как мне писать двум людям, если они оба – это ты? – спросила я.

– Разберешься, – ответила Фабьенна. – Не смотри так, будто я прошу тебя прыгнуть в огонь. Это будет не так уж сложно.

– Но… – Я замялась. – Я буду по тебе скучать.

– Это всего на один год. Он пролетит как сон.

– Да, – храбро сказала я, не желая, чтобы она видела мое разочарование.

Я уже понимала, что она не будет по мне скучать. И все-таки разве не было бы лучше, вздумай она в кои-то веки просто солгать и сказать мне несколько нежных и теплых слов?

♦

Mon cher[8] Жак,

пишу тебе из Парижа. Как только приехала на вокзал Аустерлиц, начала представлять, что когда-нибудь и ты совершишь такое же путешествие и увидишь серые здания с высокими окнами, закопченные башни и стеклянный купол вокзала. Думая о твоей поездке, я почувствовала себя менее одиноко.

Миссис Таунсенд не приехала встречать меня сама, а прислала человека из гостиницы. Я живу в смежном с ней номере, и между нашими комнатами есть дверь, которую она велела не запирать. Мы пробудем в Париже два дня, а потом поедем в Лондон. Пожалуйста, храни меня в своем сердце. Я напишу снова, когда устроюсь в школе.

Аньес

♦

Это короткое письмо я написала перед отъездом в Лондон. Я боялась сказать слишком много, потому что письмо было адресовано Жаку, а не Фабьенне. Мне хотелось посмотреть, почувствую ли я себя как-то иначе, если буду писать Жаку, которого никогда не встречала, но чей образ начал складываться у меня в голове, когда я сидела в поезде, идущем в Париж. Раньше я никогда не тратила много времени на размышления о ком-либо, кроме Фабьенны, и даже вымышленный парень теперь мешал мне. С другой стороны, я подумала, что Жак наверняка ценит меня больше, чем Фабьенна. Он не называет меня бестолочью и прислушивается ко мне чуть больше, чем она. Возможно, он даже меня любит.

А лучше всего то, что на самом деле он – это Фабьенна.

Возможно, мне будет легче сказать ему то, чего я никогда не говорила ей. Возможно, она почувствует то же самое и станет говорить мне то, чего никогда не сказала бы как Фабьенна.

Я с нетерпением ждала письма от Жака, но получить его могла только после того, как приеду в школу. У Фабьенны и Жака не было другого адреса, чтобы связаться со мной. Впервые мне не терпелось оказаться в Англии и в школе.

Я попросила портье отправить мое письмо. На конверте пришлось написать фамилию Фабьенны. Какая фамилия у Жака? Фабьенна не сказала, а мне не пришло в голову спросить. Портье, мужчина с бакенбардами и мягким голосом, которые показались мне очаровательными, показал мне газету, выпущенную несколько дней назад. Со страницы смотрела я сама – моя фотография на фоне размытой улицы. «Мадемуазель – знаменитость», – сказал он, и мне пришлось напомнить себе, что нужно не хихикать, а улыбаться. Позже он позвонил мне в номер и сказал, что управляющий интересуется, не соглашусь ли я подписать экземпляр своей книги для гостиницы, чтобы можно было выставить ее на видном месте.

Какой странный мир. Понравиться людям, которые меня не знали, оказалось совсем легко.

♦

На следующий день миссис Таунсенд высадила меня возле конторы месье Шастена и пообещала заехать за мной позже. Потому ли, что она была иностранкой, или потому, что я плохо ее знала, но, когда я увидела месье Шастена и его помощницу мадемуазель Бовера, мне стало легче дышать.

Месье Шастен вручил мне толстый пакет со словами:

– Письма от твоих читателей.

Я не знала, стоит ли открывать пакет. Люди, который пишут тому, с кем никогда не встречались, – это было для меня внове.

– Конечно, ты не обязана им отвечать, – сказал он. – Вообще-то, я бы рекомендовал тебе никому из них не писать.

– Но разве они не хотят получить ответ? – спросила я.

– Может, и хотят, – ответил месье Шастен. – Но нам не хотелось бы, чтобы люди думали, будто к тебе так легко получить доступ.

– Я должна их прочитать?

– Можешь просмотреть несколько, но тебе не обязательно читать их все, – ответил месье Шастен. – Если ты согласишься, мы разошлем в ответ открытки от твоего имени, в которых сообщим, что следующий год ты проведешь в Англии, повышая уровень своего образования, и попросим уважать твою частную жизнь и ценить твое время.

Меня поразило то, какой важной персоной сделали меня слова месье Шастена.

– Ладно, – согласилась я и положила пакет себе на колени. Возьму письма в гостиницу и прочту перед сном.

Месье Шастен внимательно посмотрел на меня.

– Кажется, ты не испытываешь особого восторга по поводу Англии.

– Вы ведь знаете, что я пробуду там долгое время, вдали от семьи?

– Да, – ответил месье Шастен. – И я согласен с миссис Таунсенд, что это для твоего же блага.

– А… – отозвалась я.

И подумала, не скажет ли мне мадемуазель Бовера несколько сочувственных слов. Месье Шастен указал на стопку бумаг в центре своего стола:

– Вот, это твоя следующая книга, полностью отпечатанная на машинке. Мы заметили в ней нечто новое. Она немного отличается от «Счастливых детей», согласна?

Я вглядывалась в его лицо, отчасти надеясь, что он скажет, что книга никуда не годится, отчасти опасаясь, что так оно и есть.

– Это перемены к лучшему, – сказал месье Шастен. – По крайней мере, мы так думаем и надеемся, что и критики, и широкая публика с нами согласятся. Эта книга менее мрачная, чем предыдущая, и можно утверждать, что это следствие естественного развития твоего интеллекта. И все же в ней чувствуется твой авторский стиль. Персонажи узнаваемо твои.

– Так вы ее опубликуете?

– Ну конечно, в этом нет никаких сомнений, – ответил месье Шастен. – Однако прости за прямоту, Аньес, теперь стало очевидно, что эта книга должна быть последней, действие которой происходит в твоей родной деревне. Читатели уже достаточно узнали об этом месте, и возвращение туда мало что даст. Переезд в Англию – верный шаг. Крестьянская девочка, вундеркинд из Франции, отправляется в английский женский пансион. Из этого получится хорошая история, достойная освещения в печати и обладающая богатым потенциалом.

– Что такое пансион? – спросила я.

– Полагаю, миссис Таунсенд даст тебе более исчерпывающее объяснение, когда ты туда приедешь, – сказал месье Шастен. – Разумеется, ты станешь там необычной ученицей, но тем интереснее будет тебе и твоим читателям.

– Вы имеете в виду, что я должна написать книгу о своей учебе в Англии?

– Это еще успеется, – ответил месье Шастен. – И мы на тебя не давим. Мы с миссис Таунсенд договорились ограничить твое общение с прессой, пока ты будешь учиться в ее школе. Цель состоит в том, чтобы соблюсти баланс. Не бойся, мы не станем постоянно прятать тебя в английской провинции. Мы хотим разжечь любопытство публики, позволив лишь одним глазком взглянуть, как ты там живешь.

Я кивнула, как будто поняла, что он имеет в виду.

– Миссис Таунсенд полагает, тебе необходимо получить надлежащее образование, чтобы как можно лучше подготовиться к следующему этапу карьеры. И, возможно, она упоминала об этом, но мы оба считаем, что тебе нужен кто-то, способный заменить месье Дево, чьей помощи нам больше не получить. Ты веришь, что мы с миссис Таунсенд сможем быть тебе в этом полезны?

Я сказала да. Фабьенна ответила бы так же. Ее никогда особенно не интересовали все эти деловые разговоры, поэтому я не понимала, зачем и дальше себя ими утруждать.

– Прекрасно, – сказал месье Шастен. – Могу я дать тебе совет? Веди подробный дневник, когда окажешься в школе миссис Таунсенд. Все в нем будет представлять интерес и сможет быть использовано в будущем. Понимаешь, что я имею в виду, Аньес?

♦

– Au revoir, Paris[9], – произнесла миссис Таунсенд, когда поезд отошел от Gare du Nord[10].

Она спросила, не хочу ли я попрощаться с Парижем. Он не был моим родным городом, и, глядя на удаляющиеся дома за окном поезда, я не испытывала ни радости, ни грусти. Но миссис Таунсенд не отводила испытующего взгляда, и я приложила ладонь к оконному стеклу, как будто моя рука была слишком тяжелой, чтобы помахать ею.

На пароме, отплывающем из Кале, миссис Таунсенд сказала:

– Au revoir, Франция.

Я ухватилась за поручни обеими руками и положила на них подбородок. Раньше я никогда не плавала на пароме. Бурление воды, которая все дальше уносила меня от берега, вызывало тошноту. Три дня назад я была в Сен-Реми, кормила кур и свиней, спала на самодельном матрасе на земляном полу. В Париже я была крестьянской девочкой, которая написала книгу и спала в гостиничной кровати на белье из ткани мягче моей кожи. Кем я стану в Англии?

«Твоя слава пересекла Английский канал раньше нас», – сказала миссис Таунсенд во время завтрака перед нашим отъездом и показала английскую газету. Все, что мне удалось прочитать, – мое имя рядом с моей фотографией и название Сен-Реми. На фотографии я обнимала строптивую маленькую козочку.

Я подумала, что к тому времени, как мне позволят вернуться домой, эта козочка, возможно, успеет вырасти и родить собственных козлят.

– Месье Шастен организовал для тебя отслеживание публикаций в прессе? – спросила миссис Таунсенд.

Я непонимающе посмотрела на нее.

– Напишу ему об этом. Я сохранила некоторые вырезки из газет, но подборка может оказаться неполной.

Однажды я узна́ю, что миссис Таунсенд была хорошим хроникером. Она скрупулезно вела записи о событиях своей жизни; и моей – пока я находилась на ее попечении. Люди вроде миссис Таунсенд, одержимо ведущие учет всей своей жизни, похожи на художников, создающих оптические иллюзии. Год – это год где угодно, день – это день для любого человека, и все же с помощью нескольких трюков хроникеры заставляют других поверить, будто они вложили в свои дни нечто ценное, вечное, достойное зависти, доступное не каждому.

♦

В Лондоне темнело раньше, чем в Сен-Реми. К тому времени, когда мы с миссис Таунсенд вышли из универмага, улицы были освещены, а люди спешили, как будто им не терпелось поскорее покинуть этот тусклый и сырой мир. Швейцар поймал для нас кэб и умело разложил свертки и коробки у нас в ногах. Кроме пары замшевых перчаток для миссис Таунсенд, все покупки предназначались для меня: платья, жакеты, блузки, юбки, чулки, туфли, шляпки, перчатки, ночные рубашки, щетка для волос с изображенным на обратной стороне букетом пионов, голубая коробочка с зубной щеткой такого же цвета. Было даже платье, сказочно-белое. Примеряя его, я почувствовала себя так, словно оказалась внутри облака. «В июне школа устраивает летний бал», – сообщила миссис Таунсенд, глядя, как продавщица поправляет платье на моих плечах. Они поговорили на английском, а затем миссис Таунсенд сказала по-французски: они решили, что лишние полдюйма не помешают, ведь я еще расту.

Я чувствовала, что должна сказать что-нибудь, чтобы выразить благодарность и восторг, но не могла подобрать слов. Когда мы оказались в такси, я снова подумала, что должна что-то сказать. Но слова все никак не шли на ум. Я дотронулась до заколки в виде стрекозы у себя в кармане. Я носила ее с собой с тех пор, как уехала из дома, и при каждой возможности поглаживала ее гладкое и тонкое туловище. Приятно было думать, что у Фабьенны есть ее близнец, хотя я и знала, что, в отличие от меня, она не носит ее с собой все время.

В кэбе я смотрела на уличные фонари за пеленой дождя. Раньше мне никогда не доводилось наблюдать изнутри автомобиля, как капли воды вытягиваются на оконном стекле. Когда автомобиль двигался вперед, водяные подтеки меняли направление. Дома дождь был просто дождем. А в этой новой жизни капли дождя, уличные фонари и темные силуэты деревьев с голыми ветвями, казалось, хотели мне что-то сказать, но если бы они и заговорили, то наверняка на английском, которого я еще не понимала. Я пожалела, что не слушала, как дождь говорит со мной по-французски, когда была дома.

– О чем ты думаешь? – спросила миссис Таунсенд.

– Ни о чем, – ответила я. – На самом деле ни о чем.

– Лондон в январе не самое веселое место, – сказала она. – Но скоро мы вернемся. Уверяю тебя, когда наступит весна, ты влюбишься в этот город.

Я кивнула.

– Но знай, что прежде всего ты должна быть предана Вудсвэю, – добавила она. – Я надеюсь, ты полюбишь школу так, как никогда не любила ни одно другое место.

Миссис Таунсенд часто говорила что-то, не ожидая от меня ответа. И все же я не смела отвлечься ни на секунду. В Париже месье Шастен подарил мне на прощание толстый блокнот в кожаном переплете – для дневника. «Записывай все», – несколько раз повторил он, хотя я уже знала, что не все в моей жизни войдет в книгу. Некоторые слова миссис Таунсенд, например, лучше было опустить.

Она начала рассказывать о Вудсвэе. Речь шла не просто о школе, а о будущем – моем будущем, – которое она страстно предвкушала. По прибытии мне предстояло изучать английский, а затем итальянский и немецкий.

– И, разумеется, все остальные предметы, которые мы с гордостью преподаем нашим ученицам. Ты не покинешь школу, пока мы тебя не преобразим. Видишь ли, педагог работает как скульптор. Какой бы материал мне ни попался, я забочусь о том, чтобы из него что-нибудь получилось. Это должно быть нечто прекрасное и совершенное. Таков мой стандарт. Не просто полезное или красивое, а что-то действительно особенное.

Когда некоторое время назад мы вошли в универмаг, несколько человек лишь мельком взглянули на меня, но потом, увидев миссис Таунсенд, элегантную и солидную, как и ее шуба, стали присматриваться ко мне повнимательнее.

Я не могла представить, какие истории выдумывают обо мне люди. Глухонемая сиротка, которую она подобрала на углу улицы? В холле гостиницы мужчины в униформе, казалось, всегда смотрели на мою макушку или поверх моей головы, хотя с миссис Таунсенд все они здоровались с безупречной вежливостью. В тот же вечер, в ресторане, когда принесли еду, которую заказала для меня миссис Таунсенд (все блюда показались мне безвкусными), она давала мне наставления, как держать руки и как пользоваться вилкой и ножом. «Тебе следует понаблюдать за девочками, когда приедешь в Вудсвэй. Это избавит нас обеих от неловкости, – сказала она. – Я не могу научить тебя всему, но полагаю, если тебе хватило ума написать книгу, ты сможешь многому научиться, просто наблюдая за тем, что происходит вокруг».

На следующий день мы обедали с человеком по имени мистер Торп, который должен был издать мою книгу в Великобритании. Он был очень высоким, и ему пришлось наклониться, когда он пожимал мне руку. У очень высоких мужчин, на мой взгляд, много общего с невысокими. Их невозможно воспринимать всерьез. Чтобы удержаться от смеха, я бо́льшую часть времени смотрела на мисс Уэст, которую мистер Торп представил как свою заместительницу. Ее губы были идеально накрашены помадой такого оттенка красного, какого я никогда прежде не видела.

Мистер Торп и мисс Уэст разговаривали в основном с миссис Таунсенд. В конце обеда мистер Торп повернулся ко мне и сказал по-французски:

– Мы слышали о твоей второй книге. Месье Шастен намерен опубликовать ее этим летом.

– Да, – ответила я.

– Будешь ли ты писать еще книги, действие которых разворачивается в твоей родной деревне?

– Нет, – ответила я.

– Почему? – спросила мисс Уэст. – Ты собираешься вернуться туда после учебы в школе миссис Таунсенд?

Я не знала, на какой из ее вопросов ответить, поэтому посмотрела на миссис Таунсенд.

– Ну же, – подбодрила меня она. – Расскажи нам о своих планах.

Я сказала, что у меня нет никаких конкретных планов, но что я хотела бы совершенствовать свои знания, посещая школу миссис Таунсенд.

– Мне многому нужно научиться, – добавила я.

– Ты напишешь книгу о своем пребывании в Англии? – спросил мистер Торп.

– Вы имеете в виду – о моем пребывании в школе? – уточнила я.

– Полагаю, Аньес еще слишком рано принимать решение, – сказала миссис Таунсенд.

– Да, – кивнула я. – Боюсь, сейчас не время думать о том, что писать дальше.

– Мы согласны, – поддержал меня мистер Торп. – Хотя позвольте кое на что указать, мадемуазель. Если мир жаждет тебя услышать, не следует заставлять людей ждать слишком долго.

Официант, проходивший мимо, посмотрел поверх подноса на мое лицо, а затем на мои руки. Я задумалась, не ждет ли мир, чтобы я совершила ошибку: неправильно зачерпнула ложкой суп, зацепилась новым платьем о невидимый гвоздь. Рано или поздно я сломаюсь, как преступник на допросе.

«Скорее рано», – решила я. Фабьенна одобрила бы подобный настрой. Это ведь она говорила, что мы должны постоянно удивлять мир.

– Возможно, я больше никогда не напишу ни одной книги, – сказала я.

По лицам взрослых я поняла, что сказала нечто совершенно неправильное и ужасное. Мистер Торп и миссис Таунсенд обменялись несколькими словами по-английски, кивая, а я уставилась на стакан перед собой, пытаясь определить, какой цветок на нем изображен. Подняв глаза, я встретилась взглядом с мисс Уэст. Я улыбнулась ей, как будто меня не заботило, что она думает о моем первом промахе в Англии.

♦

– Что ты имела в виду, когда сказала, что, возможно, никогда больше не напишешь ни одной книги? – спросила миссис Таунсенд в тот день, когда показывала мне, как собрать вещи для поездки в Вудсвэй.

Помимо нарядов для разных случаев, она купила мне два кожаных чемодана и даже попросила выбрать цвет, который мне нравится. Я выбрала розовый, но она его не одобрила. Она отдала предпочтение другому цвету – пудрово-голубому, как она его назвала, и сказала, что он более элегантный и подходящий.

– Не знаю, хочу ли я писать еще книги, – ответила я.

– Rubbish[11], – сказала миссис Таунсенд. Позже я поняла, что она употребляла это английское слово, когда я говорила что-то, что ей не нравилось. – Rubbish, – сказала она. – Ты слишком невежественна, чтобы сознавать, как тебе повезло. И слишком юна, чтобы решать, чего ты хочешь.

Я не знала, должна ли перед ней извиниться, но все равно это сделала.

Она посмотрела на меня и вздохнула. Мне также предстояло узнать, что этот тяжелый вздох вырывался у нее, когда я казалась ей грубой, неотесанной, примитивной или непостижимой. Уму непостижимо – это выражение миссис Таунсенд, хотя она никогда по-настоящему и не пыталась меня понять.

– Аньес, тебе нужно кое-что запомнить, – сказала она. – На свете миллионы девочек, и многие из них красивее тебя, а многие умнее. Многие происходят из лучших семей. Но почему тебе одной так повезло?

Мне повезло, потому что Фабьенна не захотела быть мной.

– Все эти девочки, любая из них, отдали бы что угодно, чтобы оказаться на твоем месте. Что делает тебя такой особенной? Действительно ли ты такая одаренная, как о тебе пишут в газетах?

Я не знала, что сказать, поэтому только смотрела на нее. Вскоре я узнала, что она редко ожидала от меня ответов на свои вопросы.

– В тебе что-то есть. В этом я не сомневаюсь, – продолжила миссис Таунсенд. – Иначе ты вообще не написала бы книгу. Возможно, ты не знала, что делаешь. И только случайно стала писательницей. Но если ты откажешься от дальнейших попыток и перестанешь писать, то станешь такой же, как другие, а значит, никем, понимаешь?

– Да, мадам, – ответила я.

– Ты не должна называть меня мадам, – сказала она. – Все девочки в Вудсвэе называют меня особым именем, Касуми. Это японское имя. Давай, попробуй.

Я никогда не представляла миссис Таунсенд никем иным, кроме как миссис Таунсенд. Любому было ясно, что имя Касуми ей не подходит. Касуми должна быть стройной, с длинными гибкими руками и ногами и распространять вокруг слабый сладкий аромат. Миссис Таунсенд, коренастую и резкую, никак нельзя было называть Касуми.

– Мне дали это имя, когда я жила в Японии, – пояснила миссис Таунсенд. – Ты знаешь, где находится Япония?

– Да, мадам.

– Да, Касуми, – поправила она меня.

– Да, Касуми, – кивнула я.

Ужасно было думать, что мне придется называть ее так. У меня от этого все тело зачесалось, но я не могла почесаться при ней.

– Япония – прекрасная страна, – сказала миссис Таунсенд. – Ты когда-нибудь задумывалась о путешествиях?

Я непонимающе посмотрела на нее.

– Естественно, ты еще не осознаешь, насколько важны путешествия, – произнесла она. – В мире много мест, которые стоит посетить.

– Я хотела бы когда-нибудь поехать в Америку, – призналась я.

– Чего ради? – нахмурилась миссис Таунсенд. – Я бы не назвала это достойной для тебя целью.

Ради шоколадок, которые щедро раздавал нам парень Джолин, подумала я. Ради ароматного мыла, жевательной резинки и веселого смеха длинноногих солдат, которых я помнила с детства. Ради апельсинов, которые они нам приносили. Тогда мы впервые увидели эти фрукты, и я по сей день люблю апельсины – недорогие фрукты, которые всегда привносят в жизнь ощущение роскоши. Когда я заговорила об Америке с Фабьенной, она не восприняла мое предложение всерьез и резко назвала меня мечтательницей, но в тот раз она также впервые посмотрела на меня с тревогой и уважением. Почему? Потому что идея об Америке пришла мне в голову раньше, чем ей. Откуда миссис Таунсенд могла знать, какая цель для меня достойная? Она считала, что написать книгу – это огромное достижение. Возможно, для нее так и было. А Фабьенна лишь приподнялась с надгробия и сказала: «Давай начнем новую игру; давай напишем книгу». В игре никогда не было амбициозной цели.

– Существуют другие места, которые стоит посетить, – сказала миссис Таунсенд. – Места со своей историей, культурой и красотой.

♦

Вечером, прежде чем лечь спать, я написала письмо Фабьенне. Утром проснусь и первым делом попрошу портье отправить его – до того, как мы поедем на вокзал.

Письмо было коротким, примерно таким:

Ma chère Фабьенна,

пишу тебе из Лондона. Этот город такой же большой, как Париж, но я не уверена, нравится ли он мне так же сильно, как Париж. Мне сказали, что, когда наступит весна, я найду больше причин полюбить его. Миссис Таунсенд сказала, что, как только установится хорошая погода, мы будем ездить в Лондон на школьные экскурсии и посещать музеи, театры и концерты. Она купила мне больше одежды, чем когда-нибудь может понадобиться. В новой школе я буду выглядеть как куколка. А еще мы встречались с мистером Торпом, который опубликует книгу в Лондоне. Он очень высокий. Интересно, он спит в кровати, изготовленной на заказ? Может быть, когда он умрет, ему понадобится специально изготовленный гроб.

Скучаю по тебе, ma chère Фабьенна. На самом деле я чувствую себя ужасно несчастной. Миссис Таунсенд просит, чтобы я называла ее дурацким именем Касуми. Как если бы старая свинья решила, что ее должны звать Милашкой.

Жаль, что я не могу завтра сесть на другой поезд и отправиться домой.

Аньес

Запечатав письмо, я легла в постель и заплакала, уткнувшись в одеяло. Это был первый раз, когда я плакала после того, как уехала из дома. Возможно, именно это люди и называют le mal du pays[12]. Но моя тоска была не по дому. Я скучала не по месту, а по человеку.

♦

На следующий день на вокзале Ватерлоо ко мне подошел мужчина и спросил по-французски, не я ли Аньес Моро. Миссис Таунсенд разговаривала с носильщиком, а когда обернулась и увидела мужчину, выражение ее лица стало ледяным.

– Что вам нужно? – спросила она.

Мужчина сказал, что он фотограф и работает в парижском агентстве. Он слышал, что мадемуазель Моро едет в английскую школу, и хотел узнать, не против ли она, чтобы ее там сфотографировали.

– Это не ей решать, – отрезала миссис Таунсенд. Она представилась директрисой Вудсвэя и моей законной опекуншей в Англии. – Мы считаем, что не следует подвергать кого-либо из наших учениц излишнему вниманию общественности, – сказала она. – Вы же понимаете?

– Понимаю, – ответил мужчина. – И все же эти моменты путешествия мадемуазель Моро стоило бы запечатлеть.

Миссис Таунсенд покачала головой и холодно, но вежливо попросила его извинить нас, поскольку мы торопимся на поезд. Она затолкала меня в вагон. Когда я села у окна, то увидела этого мужчину на перроне. Мне хотелось улыбнуться, чтобы показать, что я не грубая и не замкнутая. Как-никак, он был первым соотечественником, которого я встретила в Лондоне. В отличие от месье Базена, который приезжал в нашу деревню, чтобы сфотографировать меня, этот мужчина был высоким, привлекательным, с красивыми глазами и чисто выбритым подбородком, и он не был таким неуклюжим, как месье Базен.

– Этот человек так просто не сдастся, – сказала миссис Таунсенд. Она сидела напротив меня и тоже смотрела, как он отвернулся.

Я промолчала. Проведя с миссис Таунсенд всего несколько дней, я уже поняла, что мы расходимся во мнениях почти по всем вопросам. Я была не в том положении, чтобы выражать ей свое неодобрение, зато у меня была возможность помалкивать. Мне подумалось, что это одна из причин, по которым я предпочитала фотографов журналистам: первые редко ожидали, что я буду что-то говорить; вторые постоянно задавали вопросы.

– Мой долг – защищать тебя от фривольностей, – сказала миссис Таунсенд.

– Однажды в нашу деревню приезжал фотограф… – начала я.

– Да, мы все видели его работы, – перебила миссис Таунсенд. – Не пойми меня неправильно, Аньес. Я не могу не согласиться с этим человеком. Твое пребывание в Англии стоит запечатлеть, но мне не нравится, что он пытался застать тебя врасплох. Ему следовало догадаться, что сначала нужно обратиться ко мне.

– Да, Касуми.

– Французы… – произнесла она. Вероятно, меня передернуло, поскольку она улыбнулась. – Я не хотела тебя обидеть. Мой отец англичанин, но моя мать француженка. У меня есть такое же право критиковать Францию, как и у тебя.

С чего бы мне критиковать Францию или любую другую страну? Но я этого не сказала.

– Вы родились во Франции? – спросила я.

– А вот это больше похоже на тебя, – усмехнулась миссис Таунсенд. – Знаю, все это тебя ошеломляет. Но ты писательница, и твой долг – проявлять любопытство ко всему и задавать вопросы.

Итак, это было еще одно, что мне следовало делать, – задавать вопросы, независимо от того, любопытно мне или нет.

Поезд дал длинный гудок. Гудок английского поезда был первым, что мне понравилось в этой новой стране. Голоса французских поездов звучали пронзительно, будто кто-то визжал. Гудок поезда, в котором мы сидели, звучал как приветствие. Я жалела, что со мной нет Фабьенны. У нее хорошо получалось подражать птицам и животным. Она легко могла бы погудеть, как этот старый и спокойный поезд.

Миссис Таунсенд спросила, удобно ли мне. Я кивнула.

– И да, Аньес, как я уже сказала, мой отец англичанин, а мать француженка, но познакомились они в Швейцарии, и именно там я родилась. Отец был директором школы-интерната, так что я, можно сказать, унаследовала свою профессию.

Я с улыбкой кивнула.

– Швейцария – прекрасная страна, и когда-нибудь тебе стоит ее посетить.

– Да, Касуми, – сказала я.

– И Суррей, где находится Вудсвэй, тоже прекрасное место. Некоторые называют его английской Швейцарией.

Если бы мне в то время дали карту, я не смогла бы найти на ней ни Суррей, ни Швейцарию. Много позже, когда я путешествовала из Франции в Соединенные Штаты, женщина на корабле сказала мне, что она из Сакраменто, Парижа Дельты[13]. «Что это за дельта?» – задумалась я. Называть одно место, используя название другого, – глупая уловка, которая никогда не надоедает людям.

Две женщины, сидевшие по другую сторону прохода, одна средних лет, другая постарше, посмотрели на нас, а затем вернулись к своему почти неслышному разговору. Мне стало интересно, понимают ли они по-французски. Миссис Таунсенд, похоже, не беспокоило, что ее могут услышать.

– Я жила в нескольких странах, – продолжала она. – Но Швейцария и Япония – мои любимые. Австрия – ну, это сложное место. Китай, Сингапур и Малайзия хороши для посещения, но не думаю, чтобы кто-то, кроме местных, чувствовал себя там как дома. Англия – несравненное место. Тебе повезло, что ты можешь провести здесь некоторое время.

– Вы не жили во Франции? – спросила я.

– Я бывала там только наездами, – ответила она. – Меня не привлекает идея жить во Франции.

На это мне нечего было сказать.

– Когда я была в твоем возрасте, нет, даже в гораздо более раннем возрасте, я хотела стать писательницей, – сказала миссис Таунсенд. – Я веду дневник с тех пор, как мне исполнилось девять. Я пишу стихи, рассказы и пьесы.

– О… – отозвалась я.

– Полагаю, в некотором смысле я всегда была писательницей, потому что никогда не переставала писать, – сказала она, на мгновение задумавшись. – Но я ничего не добилась этим в профессиональном плане, в отличие от тебя.

Мне хотелось сказать миссис Таунсенд, что я была бы не прочь не быть писательницей. Мне хотелось предложить: «Вот, возьмите мое достижение, возьмите у меня все что угодно и отпустите домой».

Она рассказала мне еще кое-что о своей жизни, в основном о путешествиях, о заветных мечтах стать писательницей и о преданности профессии преподавателя.

– Я верю, что, будучи педагогом, можно принести большую пользу, – сказала она. – Из всех моих учениц именно ты, Аньес, позволишь мне максимально усилить свое влияние.

– Да, Касуми, – сказала я, и у меня появилось нехорошее предчувствие.

Вспоминая эту поездку сейчас, я поражаюсь, что у такой несообразительной девочки, как я, случился редкий момент, когда она совершенно ясно увидела будущее: сидя напротив миссис Таунсенд в вагоне поезда, я испытала желание закричать, вырваться на свободу, прежде чем поезд достигнет своей цели. Но задним числом, когда настоящее подтверждает прошлое, каждый может претендовать на иллюзорный статус провидца.

♦

Прибыв на станцию в Ист-Хамбл, мы снова увидели на перроне того французского фотографа. Он сел в наш поезд и знал, куда мы направляемся. Мне и в голову не пришло, что кто-то мог сообщить ему о нашем путешествии. Я беспокоилась только о том, что миссис Таунсенд на него рассердится. Так и случилось. Она коротко велела мне сесть на скамейку и ни с кем не разговаривать, а затем прошла с фотографом подальше по перрону. Как я могла с кем-нибудь поговорить? Помимо фотографа и нас, с поезда сошли всего два человека, и по платформе расхаживал мужчина, погруженный в свои мысли, со шляпой в руке. Я полагала, что никто из них не подойдет ко мне и не скажет: «Bonjour»[14].

Поезд, запыхтев, медленно тронулся, как будто ему было жаль покидать меня. Я посмотрела на широкую спину начальника станции и восхитилась его формой. Пошевелила пальцами ног в новых ботинках, затем оглядела свои руки в замшевых перчатках, мягких, как брюшко ягненка. Мои слезы прошлой ночью казались такими же далекими и нереальными, как мое детство, как Франция. Моя жизнь была не так уж плоха. Возможно, я найду больше хорошего, когда мы приедем в Вудсвэй. Возможно, я даже смогу превратиться в Фабьенну и стану видеть во всем занимательную игру.

Миссис Таунсенд и фотограф вернулись. Она сказала мне, что они с месье Ламбером пришли к соглашению. Они оба считают, что мое пребывание в Вудсвэе стоит запечатлеть, и месье Ламбер сделает несколько моих фотографий на станции. Миссис Таунсенд сказала, что, поскольку семестр еще не начался, месье Ламбер не будет сегодня сопровождать нас в школу, но приедет, как только я устроюсь.

Изображать знаменитую девочку-писательницу – разве это не может стать игрой? Лучезарно улыбаться в объектив месье Ламбера, задумчиво смотреть на январский туман, низко нависший над верхушками деревьев, изучать расписание, вывешенное на станции (на английском, которого я не понимала), слушать миссис Таунсенд с покорно-увлеченным видом – все это могло бы стать частью игры. Это было не то же самое, что писать книгу. Без Фабьенны я не сумею ничего написать, но смогу придумывать собственные игры. Когда месье Ламбер пожелал мне удачи и попрощался, я посмотрела ему прямо в глаза.

– Поскорее привезите мне новости о Франции, месье, – попросила я.

Я никогда еще не вела себя так бойко с незнакомцем.

На станции нас встретил мужчина по имени Микер. Он перенес наш багаж в свою машину, пока месье Ламбер меня фотографировал. Я поздоровалась с Микером, но он не говорил по-французски. «Тебе пора перейти на английский», – сказала миссис Таунсенд и научила меня говорить ему «How do you do?»[15]. Его рыжие волосы, казалось, нуждались в хорошей расческе, и я сразу же представила, как встаю на цыпочки и трогаю эту копну у него на голове. Микер был из тех людей, для которых или с которыми хочется что-то сделать вместо того, чтобы пожимать ему руку и говорить скучное «здравствуйте».

Микер был единственным мужчиной, который жил в Вудсвэе. Он работал водителем, а также садовником и все чинил. Вскоре он попал в мой дневник – первое задание, которое я получила в новой школе. В течение часа после ужина мне следовало сидеть за письменным столом в гостиной миссис Таунсенд и писать в толстом блокноте в кожаном переплете, который подарил месье Шастен.

Я не знала, с чего начать, но Микер показался мне хорошим вариантом для описания, поскольку он был безобиден, как дерево – не старое и величественное, не саженец, а дерево, похожее на любое другое. Но из осторожности я не упомянула в дневнике его имя. Я написала, что первым, кто встретил меня в Англии по прибытии, был мужчина с птичьим гнездом на голове. Днем позже я решила положить в это гнездо несколько яиц жаворонка. Затем я превратила его в акробата, который передвигался на ходулях, чтобы ему не приходилось пользоваться стремянкой для работы в саду. Он хорошо держал равновесие, и яйца никогда не выкатывались из гнезда. Он был добр к птице-матери, которая угнездилась у него на голове, и спал, пристроившись на стуле, когда мать высиживала яйца. А потом, когда птенцы выклевывались из яиц, он кормил их, если птица-мать вовремя не возвращалась к их голодным клювам. Так он подружился с птенцами, и даже когда они стали достаточно взрослыми, чтобы улететь, они не улетели, поскольку он всегда угощал их червяками и личинками из своего сада.

♦

В Вудсвэе было пятнадцать девочек, и я должна была стать шестнадцатой. Другие девочки, разъехавшиеся по домам, к друзьям или на горнолыжные курорты, еще не вернулись с зимних каникул.

Миссис Таунсенд рассказала мне, что дом, Шелбрук-Мэнор, построен не так давно. «В стиле Тюдоров, но не такой старый», – сообщила она и добавила, что, разумеется, в доме имеются современные удобства, которых нет в старых строениях. Раньше поблизости была мельница Шелбрук, и один промышленник построил этот дом для своей семьи, но умер до того, как он был закончен. Затем оба его сына погибли на Великой войне. Раньше здесь жили вдова промышленника и три ее дочери, а последние семь лет в Шелбрук-Мэнор находился пансион для девочек Вудсвэй. «Идеальный дом для женского пансиона», – заметила миссис Таунсенд, показывая мне его в день моего приезда.

В доме никого не было, кроме поварихи, ее помощницы и двух горничных, у которых, казалось, имелись свои таинственные способы передвижения. Их чаще можно было услышать – ощутить, – чем увидеть. Как свой желудок. Последние несколько дней я ела в столовой одна. Младшая из двух горничных, Эсси, приносила мой поднос, но она не знала французского, а когда я заговорила на своем ломаном английском, ей, кажется, стало за меня неловко. Она была ненамного старше меня, но уже зарабатывала на жизнь. Мне стало интересно, есть ли подобные пансионы во Франции. Мы с Фабьенной могли бы работать в таком месте и жить в подземном мире особняка. Никто бы по-настоящему не знал, кто мы такие, и именно по этой причине мы были бы счастливы и свободны.

Дважды в день, утром и днем, миссис Таунсенд давала мне уроки английского. Ее гостиная была обставлена множеством предметов в восточном стиле, названия которых я выучила, но с тех пор забыла. Обычно в этой комнате уроки не проводили. Однако девочки еще не вернулись, объяснила она, поэтому мы можем устроиться поудобнее.

– Вижу, ты пробуешь что-то новое, – сказала мне миссис Таунсенд как-то днем. – Работаешь над другим подходом?

Я не поняла, о чем она говорит.

– Я имею в виду твое творчество, – пояснила она. – Ты пробуешь что-то новое?

– Мое творчество?

– Я просмотрела, что ты написала в своем дневнике за последнюю неделю. Ты проделала отличную работу.

Мой дневник. Я не встревожилась, а утвердилась в правоте своих предположений. Миссис Таунсенд не просила почитать у меня дневник, когда заканчивался мой вечерний писательский час, но я подозревала, что в мое отсутствие она заходит в мою комнату. Это была красивая комната, действительно очень красивая. Окно выходило в сад, а белая кружевная занавеска была такой тонкой, что я иногда сидела на подоконнике, завернувшись в нее, как в покрывало. На голубых обоях цвели ряды бледных роз; каждая была такой же красивой и совершенной, как и соседняя, и все они выглядели одинаково. Кровать, комод и письменный стол – я поняла, что ни один из этих предметов мебели не был новым, но они были лучше всего, что видели жители Сен-Реми. Миссис Таунсенд будет входить в мою комнату и читать мой дневник – такова оказалась цена, которую я должна была заплатить. Я убедилась, что поступила умно, не написав о колдунье, похожей на миссис Таунсенд, – с завитыми волосами, напоминавшими стальные нити, и с жемчужным ожерельем, наводившим на мысль о кучке вареных рыбьих глаз.

– Этот мужчина с птичьим гнездом в волосах – Микер?

– О нет, – ответила я. – Вовсе нет.

– Значит, ты его выдумала.

– Да, Касуми.

– Как тебе пришла в голову эта идея?

Я покачала головой, будто и сама себе удивлялась. В Париже журналисты спрашивали, как мне пришла в голову идея того или иного рассказа, и я всегда вела себя так, словно они задали вопрос слишком сложный и к тому же слишком абсурдный, чтобы я могла на него ответить.

– Не знаю, – сказала я миссис Таунсенд. – Я никогда не могу объяснить, как возникает идея. Некоторые из наших кур – хорошие несушки, но они не могут объяснить, как они несут яйца.

– Rubbish, – сказала миссис Таунсенд. – Писатели не куры.

– Конечно нет, – сказала я. – Я имею в виду…

– Я прекрасно знаю, что ты имеешь в виду. В прессе уже цитировали эти твои слова. Не знаю, сама ты придумала эту аналогию или кто-то научил тебя так говорить. Но я должна предупредить: такими метафорами ты оказываешь себе медвежью услугу. Одну курицу можно заменить другой, и все яйца выглядят для нас одинаково. Понимаешь?

– Да, Касуми, – ответила я, стараясь выглядеть серьезной.

Миссис Таунсенд ничем нельзя было помочь, если она до сих пор не знала, что яйца от разных кур выглядят по-разному. Она кивнула и откинулась на спинку дивана, как будто хотела получше видеть меня и кресло, в котором я сидела.

– Не думаю, что мне следует обуздывать твое воображение, поэтому мой совет – продолжай делать то, что кажется тебе наиболее естественным, – сказала она. – Однако фантазии вроде той, которую ты сейчас пишешь, на мой взгляд, не соответствуют твоему уровню.

– Я перестану ее писать, – произнесла я.

– Нет, я не это имела в виду, – сказала миссис Таунсенд. – Продолжай в том же духе. Любое новое направление твоего творчества будет интересно для меня и для широкого круга читателей.

– Почему? – спросила я.

– Аньес, ты должна понимать, что предоставила миру редкую возможность понаблюдать, как меняется несформировавшийся ум, попав в другую среду. Мне не нужно ходить с тобой вокруг да около. Ты написала книгу, действие которой происходит в твоей родной деревне, и она написана хорошо. Насколько я понимаю, месье Шастен опубликует вторую книгу, действие которой происходит там же, и она, несомненно, получит все внимание, которого заслуживает. Но как, по-твоему, много ли еще читатели хотят узнать от крестьянской девочки о таком убогом месте, как Сен-Реми? В следующем месяце они начнут зачитываться рассказами беспризорного мальчишки о трущобах или повестью юной свечницы о ее жизни в мастерской. Улавливаешь?

Я не улавливала, но все-таки ответила:

– Да, Касуми.

– Твой приезд в Вудсвэй – это как новая глава в книге, – сказала миссис Таунсенд. – Что бы ты ни записывала в дневнике – фантазии, эпические поэмы или достоверный отчет о своей жизни, – все, что ты пишешь, имеет потенциал, понимаешь?

– Да, Касуми, – кивнула я.

Я поняла, что этих двух слов достаточно.

– Так что мой тебе совет: пиши в начале своей новой главы все, что кажется тебе естественным. Однако имей в виду – существует пропасть между потенциалом и способностью человека его реализовать.

Если у кого и был потенциал, так это у Фабьенны, но именно я угодила в западню, оказавшись здесь из-за этого потенциала.

В тот вечер в дневнике я позволила мужчине с птичьим гнездом на голове устроить птицам пир из червей. «Теперь вам пора улететь и начать свою жизнь в лесу», – сказал он им. «Нет, нет, нет», – щебетали они. Но мужчина не слушал. Он не был жесток, но считал неестественным вечно дружить с птицами. «Видите ли, – сказал он им, – я устал спать сидя».

«Где-то наверняка есть другой человек, который не прочь, чтобы у него на голове сидели птицы, и он никогда не устанет спать в сидячем положении», – сказали друг другу птицы и без всякой грусти простились с рыжеволосым мужчиной. «Может быть, они найдут статую в общественном саду», – решил мужчина. Он знал, что будет скучать по птицам, но, возможно, следующей весной прилетит другая птица-мать и совьет новое гнездо у него в волосах.

Открыв свой дневник следующим вечером, я на мгновение пожалела, что прогнала птиц. Теперь, когда я больше не могла писать об этом мужчине, мне казалось, будто я потеряла своего первого друга в Вудсвэе. Я осмотрелась, пытаясь найти, о чем бы еще написать, и тут собаки миссис Таунсенд последовали за ней в гостиную. Это была странная парочка: великан по кличке Аякс и малышка по кличке Уиллоу. Миссис Таунсенд сказала мне, что Аякс – датский дог, а Уиллоу – шпиц. Гармония, объяснила она, заключается в обретении идеального баланса между противоположностями. Я не понимала, о чем она говорит. Ее чепуха, в отличие от чепухи, которую выдумывали мы с Фабьенной, навевала сонливость.

Собакам миссис Таунсенд, существовавшим в гармонии, без всякой необходимости драться за еду, возможно, жилось легче, чем собакам в моей деревне, но я их жалела. Заметив, что их нет рядом, она свистела в свисток, который всегда носила в кармане. Как она мне объяснила, этот свисток издает звук, который слышат только собаки. И когда она в него свистела, несчастные животные тут же появлялись, поджав хвосты и стараясь не встречаться с ней взглядами. «Что с вами такое?» – укоризненным тоном спрашивала миссис Таунсенд. Или: «Что с вами не так?»

Жалость не сблизила меня с теми, кого я жалела. Эти собаки мне не нравились, но сгодились в качестве источника вдохновения. В тот вечер я написала о тигре и лисе, которые жили во дворце с окнами в темных рамах, смотревшими на фонтан и широкую лужайку, будто множество проницательных глаз. Тигр был не свирепым, а застенчивым, а лиса – тщеславной, но некрасивой. Они нахваливали внешность и ум друг друга. Называли себя самыми счастливыми животными в королевстве. Жили в гармонии, ели бок о бок из двух фарфоровых мисок и спали под шерстяными одеялами, которые были мягче их собственного меха. Когда-нибудь, думала я, с ними случится беда, и одному из них придется съесть другого, чтобы не умереть с голоду.

♦

– На следующей неделе вернутся девочки, – объявила миссис Таунсенд однажды днем, когда мы закончили заниматься английским. – Вскоре после того, как они устроятся, приедет фотограф.

– Да, Касуми.

– Скажи мне, как тебе Вудсвэй?

– Это хорошее место, – ответила я. – Мне здесь нравится.

– Что тебе нравится в школе? Хотя, разумеется, ты еще не знаешь настоящей школьной жизни.

– Мне нравится здесь все, – сказала я, оглядываясь, будто в поисках ответа получше. – Мне нравится, что в доме много книг, и мне нравятся ковры и лампы. Мне нравится, как готовит миссис Фишер. И что у меня есть своя комната, и я могу принимать ванну.

Миссис Таунсенд кивнула.

– Значит, теперь тебе нравится принимать ванну?

– Очень, – ответила я.

В день моего приезда миссис Таунсенд велела мне принять ванну, но я заупрямилась. В гостиничных номерах Парижа и Лондона я видела ванны, но отнеслась к ним с таким же недоверием, как и к унитазу, который умел смывать воду и урчал с таинственной силой. В Вудсвэе миссис Таунсенд сама набирала ванну, добавляла пену, смотрела, как я раздеваюсь, и уговаривала меня полностью погрузиться в воду. Она сказала, что я скоро к этому привыкну. Она оказалась права. Мне нравилось чувствовать себя теплой, гладкой и ароматной после ванны.

– Хорошо, – произнесла миссис Таунсенд. – И ты чистишь зубы дважды в день, как я тебе велела?

Я кивнула. Чистить зубы я тоже научилась. Однако это не доставляло мне такого удовольствия, как ванна. Я давилась зубной пастой.

– Ты написала родителям и друзьям?

– Да, Касуми.

– Где письма? Покажи мне перед тем, как я их отправлю.

Я помедлила, прежде чем заговорить:

– Я попросила Клару их отправить.

– Клару! – воскликнула миссис Таунсенд. – Она помощница миссис Фишер. В ее обязанности не входит отправка твоих писем.

Я почувствовала, что у меня горят щеки. В Париже и Лондоне портье всегда с готовностью отправляли мои письма. Я думала, в этой новой жизни мне достаточно лишь попросить о помощи.

– В будущем ты всегда будешь обращаться ко мне, когда тебе понадобится отправить письмо, – велела миссис Таунсенд. Затем она достала из ящика стола стопку писем, сказав, что они пришли за предыдущие два дня. – Кто такая Фабьенна Мартен? – спросила она.

Я постаралась не выдать волнения.

– Моя подруга, – ответила я. – Мы выросли вместе.

– А Жак Мартен? Ее брат?

– О да, – ответила я. «Умное решение», – подумала я.

Это было проще, чем представлять себе Жака, о жизни которого я ничего не знала.

– Почему они оба тебе пишут? Ты пишешь им обоим?

– Фабьенна больше не ходит в школу, – ответила я. – Она попросила меня написать ей и рассказать, каково было поехать в Париж и поступить в английскую школу. Ей любопытно.

– Это вполне понятно. А Жак?

– Он… он… – Я запнулась. – Жак… Он мой парень.

– Так я и думала, – сказала миссис Таунсенд. – Сколько лет Жаку?

– Шестнадцать, – ответила я. – Точнее, семнадцать. Ему исполнилось семнадцать на прошлой неделе.

Миссис Таунсенд внимательно рассмотрела конверт. Я забеспокоилась, удалось ли Фабьенне сделать почерк Жака убедительно непохожим на свой.

– По-моему, ты слишком юна, чтобы иметь парня, – заключила миссис Таунсенд. – Кроме того, судя по почерку этого Жака, он тебе не подходит. Возможно, в том, что ты называла его своим petit ami[16] в вашей деревне, и не было ничего плохого, но сейчас тебе пора подумать о будущем. Ты, конечно, можешь писать своей подруге Фабьенне и родителям, но я бы рекомендовала тебе прекратить эти детские игры в любовь с Жаком.

Я помедлила с ответом. Если Фабьенна хотела писать мне от имени двух человек, я должна была выполнить свою часть договора.

Миссис Таунсенд всмотрелась в мое лицо.

– В чем дело, ты не согласна?

– Я не понимаю, почему мне нельзя писать Жаку.

– Что ты от этого выигрываешь?

Вопрос был таков: что я теряю? Ответ: многое. В последние две недели я писала Жаку и Фабьенне по отдельности. В письмах к Фабьенне я описывала все, что происходило в моей новой жизни, почти ничего не рассказывая о себе: здания и улицы Парижа и Лондона принадлежали другим людям; мебель, занавески и ковер в моей комнате принадлежали Вудсвэю; новые вещи в моем гардеробе были похожи на заносчивых незнакомцев, поглядывающих на меня свысока со своих вешалок. В письмах к Жаку я была откровеннее и меньше боялась, что меня обзовут идиоткой: я примеряла мягкие тапочки, которые мне полагалось носить только в своей комнате; пила чай из чашечек с золотым ободком, их ручки выглядели так изящно, что иногда я представляла, как откусываю от них кусочек; душистое мыло – полупрозрачный овал, золотистый, как мед, – сделало мое лицо и руки мягкими и ароматными, в отличие от жестких мыльных брусков цвета навоза, которыми мы пользовались дома и от которых щипало кожу. Жак был лучше всех моих знакомых мальчиков: у него были все качества Фабьенны, и он любил меня больше, чем Фабьенна.

Я взглянула на письма. Это были первые письма от Фабьенны и Жака. Мне было любопытно посмотреть, насколько они окажутся разными.

– Мне нравится получать письма, – сказала я. – Мне нравится получать новости из дома.

– Ты получаешь их от своих родителей. И от этой подруги, Фабьенны.

– Жак рассказывает мне о другом.

Миссис Таунсенд посмотрела на меня, и в ее глазах я прочла удивление и недовольство. Впервые я ответила ей иначе, чем «Да, Касуми», «Нет, Касуми» или «Спасибо, Касуми». Такое потрясение мог бы испытать человек, услышав непристойность от домашнего попугайчика.

– Ладно, давай взглянем на их письма. Давай посмотрим, что такого сообщает тебе Жак, чего не может сообщить его сестра.

Я не поняла, что имела в виду миссис Таунсенд, но прежде чем успела ответить, она вскрыла письма от Жака и Фабьенны. Однажды она показала мне тонкое лезвие с резной рукояткой в виде нефритовой рыбки. Тогда я впервые увидела нож для вскрытия писем. Я ненавидела рваные края, оставленные ее грубыми пальцами. Нет, я ненавидела ее.

Она протянула мне оба письма.

– Почему бы тебе не прочесть их вслух, чтобы я могла оценить их достоинства.

Я узнала писчую бумагу, которой воспользовалась Фабьенна, – страницы из школьной тетради вроде тех, в которых я записывала наши рассказы. Если бы я понюхала письма, то могла бы уловить свежий аромат луга или запах грязного скотного двора. Как же я попала в эту странную страну и странную школу, где мной помыкает женщина, которая называет себя Касуми, хотя на Касуми она совсем не похожа? В мире был только один человек, чьи желания были моими желаниями и чья жизнь была для меня так же важна, как и моя собственная. Я положила письма в карман.

– Я прочту их позже, – сказала я.

– Это не то, о чем я тебя просила, Аньес.

«Знаю, – прозвучал голос в моей голове, – но никто не говорит, что я всегда должна вас слушаться». Я откинулась в кресле, уставившись на письменный стол, который отделял меня от миссис Таунсенд. Дуться было не в моем характере, но время от времени я позволяла себе, как выражалась Фабьенна, «притворяться мертвой». Я никогда не делала этого перед своими учителями или родителями, но порой, когда Фабьенна была со мной слишком груба или слишком безжалостно надо мной насмехалась, я замирала, представляя себя стволом дерева или валуном. Это приводило Фабьенну в бешенство, но, когда я оставалась неподвижной, неглубоко дыша и держа глаза полузакрытыми, чтобы видеть только размытые очертания, мне не могли навредить ни ее нараставший гнев, ни угрозы, ни даже сильные удары. Фабьенна знала, что единственный способ вывести меня из этого состояния – это смягчиться. Она никогда не извинялась, но я чувствовала, когда ее гнев сменялся чем-то другим – уважением, смирением или просто желанием увидеть, как я возвращаюсь к жизни. Время от времени она находила несколько лесных ягод и растирала их по моим губам, или клала пару листьев мне на веки, а потом внезапно убирала их, как волшебница, показывающая мне новый мир. Это были ее способы разбудить меня. Я всегда просыпалась.

– Аньес, – сказала миссис Таунсенд.

Она настойчиво пыталась снова привлечь мое внимание, и все же я знала, что, сохраняя отрешенный вид, смогу оставаться вдали от нее. Я подумала, не улыбалась ли я с полузакрытыми глазами. За мгновение до этого я почти ощутила сладковато-терпкий вкус ягод, которые Фабьенна иногда пропихивала сквозь мои сомкнутые губы, пытаясь вернуть меня к жизни. Однажды, только однажды, я укусила ее за пальцы, застав врасплох. Ее это не разозлило. Напротив, она разразилась безудержным хохотом.

– Аньес, – повторила миссис Таунсенд уже менее сурово.

Я открыла глаза и посмотрела на нее так же, как могла бы посмотреть на одну из женщин в вагоне поезда из Лондона в Суррей.

– Что ты делала?

– Вы что-то сказали? – спросила я.

Я чувствовала на себе ее пристальный взгляд и сохраняла пустое выражение лица и рассеянный взгляд. Возможно, она примет меня за сумасшедшую, но я вспомнила, что, как рассказывал нам месье Дево, многие гении были сумасшедшими.

– Мы обсуждали твою переписку, – напомнила миссис Таунсенд.

– Ах да. – Я сунула руку в карман и нащупала письма.

– И я попросила тебя поделиться со мной, – сказала миссис Таунсенд заискивающим тоном, который был для меня внове.

– Но эти письма адресованы мне, – возразила я.

– Разве это повод, чтобы ими не делиться?

Предвидела ли Фабьенна, что ее письма, возможно, не утаятся от глаз миссис Таунсенд? Я не могла решить. Если Фабьенна писала о наших книгах, миссис Таунсенд могла что-то заподозрить. Я непонимающе посмотрела на нее.

– Аньес?

– Но это письма мне, – повторила я.

Миссис Таунсенд глубоко вздохнула. Она собиралась что-то добавить, но передумала и лишь указала на стопку писем на столе:

– На самом деле мне хотелось обсудить с тобой вот эти письма. Они от читателей. Твой французский издатель переслал их сюда. Хочешь прочитать?

Я читала письма, которые месье Шастен передал мне в Париже. Несколько человек просили автограф, другие хотели со мной переписываться. Один мужчина осведомился, сколько времени – сколько именно, несколько секунд, несколько минут? – требуется свиньям, чтобы сожрать мертвого младенца. Он спрашивал, осознаю ли я, что сообщила убийцам новый способ уничтожения улик – довольно изобретательный способ, не правда ли?

То, что миссис Таунсенд больше не требовала прочитать ей вслух письма Фабьенны и Жака, навело меня на мысль, что я выиграла этот раунд, и я решила дать ей что-то взамен.

– Я поступлю, как вы считаете нужным, – сказала я.

– Весьма разумно, – поддержала меня миссис Таунсенд. – Не вижу, зачем тебе тратить время на их чтение. Я их пока отложу. Просмотрю, когда у меня будет свободная минутка. Вряд ли я найду здесь какие-то сокровища, но поделюсь с тобой, если попадется что-то интересное.

Я поблагодарила ее. Мне не терпелось вернуться к себе в комнату и прочитать письма от Фабьенны и Жака. Я беспокоилась, что миссис Таунсенд, возможно, уже вскрыла их и прочитала, а затем снова запечатала. Но даже если нет, я не могла помешать ей войти в мою комнату и прочитать их позже, так же как не могла помешать ей читать дневник, который мне было велено вести.

♦

20 января 1954 года

Ma chère Аньес!

Вчера Фабьенна принесла с почты конверт с твоими письмами к ней и ко мне. Когда я попросил у нее мое письмо, она сказала, что я могу с ней побороться, и если выиграю, то получу его. Я сказал, что она может отдать мне его в другой раз или прочитать его и написать тебе ответ вместо меня. Она спросила: «Боишься проиграть?» Я ответил: «Я не борюсь с девочками». Она сказала: «Не волнуйся, ты не сможешь причинить мне боль».

Но я боялся не того, что причиню ей боль. Если бы я ей проиграл, об этом узнала бы вся деревня, и я бы стал посмешищем. А если бы выиграл, в деревне надо мной все равно стали бы смеяться из-за того, что я боролся с девчонкой.

Посреди ночи она скатала твое письмо в шарик и швырнула мне в лицо. Я притворился, что меня это не разбудило, а когда она ушла, прочитал его при свете фонаря. Жаль, ты не могла отправить письмо прямо мне, но Фабьенна сказала, что на всякий случай лучше, чтобы она получала наши письма в одном конверте, адресованном ей. Она сказала, что если журналисты узнают, что ты пишешь мальчику, то поднимут большую шумиху. Не понимаю, с чего бы им поднимать шумиху. По-моему, она договорилась с тобой об этом, чтобы читать твои письма ко мне. Она знает о моих чувствах к тебе, и мне кажется, именно поэтому хочет встать между нами.

В деревне мало что происходит. Похоже, ты живешь насыщенной и замечательной жизнью.

Я скучаю по тебе.

Это не лучшее письмо, и мне жаль, что я написал все это о Фабьенне. Она твоя подруга, поэтому с моей стороны неблагородно на нее жаловаться. Но ты же ее знаешь. Я никогда не мог ее понять. Тем не менее она единственный близкий тебе человек, кроме меня, так что я ее прощаю.

Жак

20 января 1954 года

Ma chère Аньес!

Я изрядно повеселилась, читая твои письма ко мне и к моему брату. Когда ты ему пишешь, то кажешься полной дурой, и это вполне понятно. Большинство девочек превращаются в щебечущих птичек, когда воображают, будто влюблены. Единственное, что я могу сказать: постарайся не влюбляться в других мальчиков после Жака. Жак не так уж плох. Он не слишком умен, но мне он нравится больше, чем большинство мальчиков. Можешь быть влюбленной в него столько, сколько захочешь.

Но не полагайся на него. Он мальчик и скоро станет мужчиной. У мужчин очень непостоянные сердца.

С тех пор как ты уехала, много чего произошло. Умер папаша Гимлетт – возможно, тебе уже сообщили об этом родители. Был морозный день, он поскользнулся, когда шел в нужник, и ударился головой. Бедный старик. Умер с полным мочевым пузырем.

Две недели назад Луиза родила мальчика, так что ты проспорила. Его назвали Пьером. Следующая, у кого родится ребенок, – Жозефина, в марте. Я опять поставлю на мальчика, так что тебе придется поспорить, что это будет девочка.

На прошлой неделе я пошла к тебе домой и спросила твоих родителей, не могут ли они подарить мне одного из твоих кроликов. Я сказала им, что хочу, чтобы у меня было что-то твое, поскольку скучаю по тебе. Я видела, твоя мать мне не поверила, но отец согласился. Может быть, он тоже по тебе скучает.

Угадай, какого кролика они мне подарили. И угадай, что случилось потом.

Пиши мне обо всем. Помни – обо всем.

Фабьенна

Я только что перечитала эти два письма вместе с остальными, которые получила от Фабьенны в том году – от ее имени и от имени Жака. Хотела бы я знать, что стало с моими письмами к ней. Может быть, она их не сохранила. И, может быть, это и к лучшему. После ее смерти никто не смог бы порыться в ее вещах и прочитать мои письма.

Раньше я давала клички всем нашим кроликам, курам и свиньям, но это никогда не спасало их от забоя. Наверное, я догадалась, какого кролика она имеет в виду, когда впервые прочла ее письмо. Я уже не помню их кличек. Но даже тогда я знала, что Фабьенна попросила у моих родителей кролика не потому, что скучала по мне, а потому, что была голодна.

В тот день я перечитала эти два письма несколько раз. Письма, которые я написала Жаку, были адресованы воображаемому человеку, но ответ Фабьенны сделал его реальным. Я изучила два письма, написанные разным почерком, положив рядом. Заподозрит ли что-нибудь миссис Таунсенд, если прочтет их? Я изучала свою комнату, пока не нашла идеальный тайник – внутренний карман пальто, которое было на мне, когда я уезжала из Сен-Реми. Оно висело в самом дальнем углу моего гардероба. Сложив письма и спрятав их в карман пальто, я засунула пальто в один из чемоданов, которые купила мне миссис Таунсенд. На нем был серебряный замок с двумя крошечными серебряными ключиками; потребовалось несколько попыток, чтобы запереть его. До этого момента мне и в голову не приходило, что у меня есть место, где можно что-то спрятать от глаз миссис Таунсенд. Я водрузила незапертый чемодан поверх запертого и положила один ключ в коробочку, где хранилась моя зубная щетка, а другой засунула в пару старых зимних носков в моем комоде.

♦

Когда вернулись девочки, дом стал совсем другим. Накануне вечером миссис Таунсенд сообщила мне, что будет помогать всем устроиться и что мои занятия с ней прервутся на один день. Она не сказала, что я должна делать, и я подумала, не следует ли мне сидеть в гостиной и приветствовать тех, кто приезжает. Я могла бы посидеть с одной из французских книг, которые миссис Таунсенд попросила меня прочесть, со сборником стихов (но зачем мне читать стихи?) или со сборником максим Ларошфуко (я взглянула на первую страницу, но мозг отказывался воспринимать то, что читали глаза). Или я могла бы притвориться, будто пишу в своем дневнике. Ведь нет лучше способа представиться, чем оказаться в центре школьной жизни без необходимости объясняться.

В этой новой жизни в качестве автора «Счастливых детей» я постоянно была вынуждена объясняться. Я задавалась вопросом, сталкиваются ли с той же необходимостью все авторы. Любой человек, который что-либо написал, мог бы объясниться лучше, чем я. Возможно, я могла бы просто занять место на диване, и втроем с собаками, Аяксом и Уиллоу, сидящими рядом со мной на полу, мы выглядели бы так же естественно, как мебель в гостиной.

Но у меня не хватило смелости осуществить эти планы, и я осталась в своей комнате. Я слушала голоса девочек, которые говорили на разных языках и смеялись так, что это казалось неуместным в столь серый, сырой и холодный зимний день. Даже с закрытой дверью я чувствовала, что воздух в доме изменился. Он стал теплее, гуще, наполнился душком камфорных шариков и незнакомыми мне ароматами. Я дважды чихнула и порадовалась, что не вышла из комнаты. Только представить, что я бы чихала всякий раз, когда мимо проходит одна из девочек, и тряслась, как неуемный щенок!

Ко времени чаепития я познакомилась со всеми девочками. Они были любезны, и одни приветствовали меня по-французски, а другие – по-английски, этот язык я уже начала немного понимать. Но вскоре они распались на группки по две, по три, стремясь поделиться друг с другом впечатлениями о каникулах.

После чая девочка по имени Каталина, у которой были густые волнистые волосы, такие черные, что казались почти синими, и большие, темные, как сливы, глаза, пригласила меня посидеть на террасе с ней и двумя ее подругами.

– Ты выглядишь еще младше, чем на фотографиях в прессе, – сказала она. По-французски она говорила безупречно, но странно гнусавила. Я улыбнулась, не зная, согласиться с ней или нет. – Разве не так? – спросила она своих подруг.

Они обе разглядывали меня, и, к своему удивлению, я почувствовала себя более непринужденно, чем раньше, когда мне приходилось сидеть среди девочек, притворяясь, будто я одна из них. То, что мне приятно их внимание, стало для меня открытием. Может ли животное в зоопарке чувствовать себя счастливее, когда за ним наблюдают в клетке, чем если ему позволено бродить среди других животных в лесу?

– Каково быть писательницей? – спросила другая девочка, Маргарета. Ее французский звучал забавно.

– Бо́льшую часть времени я вообще не вспоминаю о том, что я писательница, – честно призналась я.

– Ты собираешься написать еще одну книгу? – спросила Маргарета.

– Все хотят это знать! – поддержала ее третья девочка, которую звали Роуз.

– Моя вторая книга выйдет в этом году, – ответила я. – А дальше? Не знаю. Может, и нет.

– Почему? – хором спросили все три девочки.

– Писательство отнимает много времени, – пояснила я. – Я приехала в Вудсвэй, чтобы получить лучшее образование, чем могла бы получить дома.

Девочки рассмеялись, но по-доброму.

– Ни одна из нас не находится здесь ради того, что ты называешь образованием, – сказала Каталина.

– Ты уже знаменита, – сказала Маргарета. – Образование – это последнее, о чем тебе нужно думать.

– Вот как?

– Я думаю, тебе нужно написать еще одну книгу, – заявила Маргарета. – Ты можешь упомянуть в своей книге нас.

– Да! – подхватила Роуз. – На днях я видела в вечерней газете статью, в ней говорилось, что люди гадают, не выберешь ли ты местом действия своего нового романа Вудсвэй. По-моему, именно это тебе и стоит сделать!

Маргарета и Каталина согласились. Похоже, у каждого имелось свое мнение по поводу моего будущего. Я улыбнулась, но промолчала.

– Ты слишком скромная для литературной звезды, – сказала Маргарета.

– Возможно, Аньес стесняется, – предположила Каталина, а затем повернулась ко мне: – Мы не хотели набрасываться на тебя, но нам всем не терпелось с тобой познакомиться.

Я спросила их, откуда они. Маргарета была из Аргентины, Роуз – из Сиама (хотя мне она показалась совсем не похожей на азиатку). Каталина сказала, что ее отец итальянец, мать из Соединенных Штатов, а живут они в Риме.

– Тут все девочки из-за границы? – спросила я. – А из Франции кто-нибудь есть?

– Только ты, – ответила Маргарета. – Подожди, пока я напишу об этом родителям. Моя тетя постоянно изводит их упреками за то, что они не отправили меня в швейцарскую школу. Теперь родители смогут сказать ей, что ни одна швейцарская школа не может похвастаться всемирно известной девочкой-писательницей из Франции!

– Почему твоя тетя хотела, чтобы ты училась в швейцарской школе?

Маргарета отмахнулась:

– О, не хочу тебя этим утомлять.

Каталина, которая, насколько я видела, была среди своих подруг за главную, объяснила, что большинство девочек родом из Англии и других стран Содружества. Они трое и еще пара девочек из Соединенных Штатов – единственные, кто не являлся Her Majesty’s subjects[17].

– Что? – переспросила я. Этого английского выражения я не поняла.

– Les sujets de sa majesté? – неуверенно перевела Роуз.

Я не знала, о чем они говорили, но кивнула, как будто поняла.

– Но вы все говорите по-английски? – уточнила я.

Они ответили да.

Позже, за ужином, Каталина попросила меня сесть рядом с ней.

– Касуми поручила мне тебе помогать, – сказала она. – Не стесняйся попросить, если тебе что-нибудь понадобится.

– Как думаешь, ты и твои подруги сможете все время говорить со мной по-английски? – спросила я.

Ранее миссис Таунсенд сказала мне, что по понедельникам, средам, пятницам и воскресеньям девочки должны разговаривать по-французски, а в остальные дни – по-английски.

– Все время – нет. Нам нельзя говорить с тобой по-английски во французские дни. К тому же мы хотим попрактиковаться во французском, – ответила Каталина. Затем она пристально посмотрела на меня. – О, забудь о правилах. Я могу говорить с тобой по-английски, если ты так хочешь. Просто боюсь, что ты меня не поймешь! Мне начать прямо сейчас?

– Да, пожалуйста, – ответила я по-английски.

Но Каталина заговорила не сразу. Она смотрела на миссис Таунсенд, которая сидела во главе стола на высоком стуле, положив ноги на скамеечку, обтянутую зеленой тканью. «Так она может видеть всех девочек и слушать наши разговоры», – позже объяснила Каталина.

Миссис Таунсенд ничего не сказала, но раскрыла глаза шире, чем обычно. Каталина кивнула. Понизив голос, она велела мне убрать локти со стола и выпрямить спину, а затем повторила ту же просьбу по-английски. Я извинилась, и Каталина сказала, что мне нечего стыдиться.

– Мы все умеем хорошо и прилично выглядеть и можем устроить идеальный званый обед, но никто из нас не написал книгу, – добавила она.

Как рассказала миссис Таунсенд, все девочки были старше меня. Самой младшей была шестнадцатилетняя Маргарета. Остальным было семнадцать и восемнадцать. Каталина сказала, что к лету большинство из них будут готовы войти в общество. Или – это касалось некоторых девочек из Англии – поступить в секретарский колледж, а затем работать в Министерстве иностранных дел, где они найдут подходящих мужей.

Девочка, сидевшая рядом с Каталиной, американка по имени Хелен, отложила нож и вилку и повернулась ко мне.

– Скажи нам, Аньес, – сказала она, и мне сразу стало ясно, что ее французский никуда не годится. – Правда ли, что, прежде чем приехать сюда, ты ухаживала, – здесь она употребила английское слово, – за свиньями и козами?

– Ухаживала? – переспросила я.

Мне казалось, что я знаю это английское слово, но я не поняла ее вопроса.

Миссис Таунсенд вмешалась:

– Хелен, не смешивай языки, когда говоришь.

– Да, Касуми, – отозвалась Хелен по-английски, а затем повернулась ко мне и спросила по-французски, правда ли, что, как пишут в газетах, я лажу с сельскохозяйственными животными лучше, чем большинство моих ровесников.

– Ты не ешь мясо? – спросила я, изображая любопытство.

– Но мне не приходится знакомиться с животными, которых я ем, – ответила Хелен.

– Очень жаль, – сказала я. – У них у всех красивые клички. У одних даже хорошие манеры. А у других – не очень. Когда-то у нас была свинья по кличке Элен, так она была очень грубой.

Я чувствовала, что миссис Таунсенд за мной наблюдает, и другие девочки тоже. Каталина переглянулась с девочкой, сидевшей напротив.

– Как забавно, – сказала Хелен. – Нам так повезло, что ты здесь, с нами… – Она отвернулась на полуслове.

Я посмотрела на затылок Хелен. Фабьенна с легкостью могла бы свернуть ее красивую шею. Эта мысль меня успокоила, но позже той же ночью она вернулась и напугала меня. Фабьенна не отличалась мягкостью, но не была и убийцей. Она бы нагрубила Хелен, поймала пригоршню сороконожек и выпустила их ей в постель, но ей бы и в голову не пришло что-то решать с помощью убийства.

Возможно ли, что из нас двоих именно я отличалась болезненной мрачностью?

♦

Так началась моя новая школьная жизнь, которую я по сей день вспоминаю как странный и яркий сон. С каждым пересказом этот сон улучшается, преподнося новые детали и раскрывая забытые обстоятельства.

Солнечный свет из окна, скользящий по полу. Лунный свет из того же окна, легонько касающийся обрамленной акварели с изображением испанского собора. Можно ли сказать, что солнечный свет передвигается на крыльях, а лунный – словно на спине улитки? Грачи расправляли и складывали, расправляли и складывали крылья, прежде чем раствориться в сумерках, когда девочки, заканчивая занятия, изящно зевали – в такие моменты казалось: они только и ждут того, чтобы распрощаться с девичьей жизнью и вступить в другую – настоящую. По пятницам нам подавали рыбные пироги, которые я считала деликатесом, а остальные едва поклевывали, вспоминая улиток, которых ели с родителями в парижском кафе или в гостинице в Ментоне. Но вы, изящные девочки, – кто из вас когда-нибудь задавался вопросом, зачем бедные улитки усердно таскают свои раковины, если те ни от чего не защищают?

Первые распустившиеся кусты сирени, наполняющие воздух ароматом, который усиливается с наступлением темноты. Цветущие деревья в саду: боярышники и кребы. Пышные, но недолговечные цветы пионов. Мать-вьюрок, спешащая накормить птенцов. Три пианистки за тремя фортепиано, исполняющие разные мелодии. Атласные балетки учительницы танцев, перекинутые через плечо, как пара тощих безжизненных кукол. Картины французских импрессионистов и древнеримские скульптуры на слайдах «волшебного фонаря». Композиторы девятнадцатого века на граммофоне – их имена, как и музыка, кружили у меня в голове и навевали сон. Мы могли позволить себе роскошь принимать ванну так часто, как хотели, в отличие от девочек из некоторых других школ, о чем нам часто напоминала миссис Таунсенд. И раз в неделю приезжала миссис Фласк, которая мыла нам волосы с клинической тщательностью. Утро и вечер складываются в день. Дни и ночи складываются в неделю, месяц, жизнь. Перенесите меня в любой момент, укажите любое направление, и я смогу проследить свою жизнь. Детали порождают новые детали. Все эти детали дают надежду получить полную картину. Но полную картину чего? Чем больше мы помним, тем меньше понимаем.

Дни в Вудсвэе были прочно связаны со звуками гонга, бронзовой штуковины с выведенными на ней тушью японскими иероглифами, и эти звуки поначалу почти всегда заставали меня врасплох. В отличие от остальных девочек, у меня не было наручных часов; миссис Таунсенд, вероятно, не сочла их необходимой частью моего гардероба. Гонг обычно звенел, возвещая о трапезе, начале урока или отъезде на экскурсию, как раз в тот момент, когда я была чем-нибудь занята: умывалась или чистила зубы, как велела миссис Таунсенд; выбирала подходящий наряд для занятий, однодневной поездки или ужина – в этом мне часто помогала Каталина, поскольку существовало множество неписаных правил, известных всем девочкам, кроме меня.

Вскоре я научилась надлежащим образом ухаживать за собой и одеваться в соответствии с правилами миссис Таунсенд. Но кое-что во мне нельзя было ни смыть, ни скрыть под шелковой блузкой. В Вудсвэе я впервые попробовала пшеничные хлопья, которые, сколько бы ни стояли залитые молоком, казались мне на вкус как песок. Странно было видеть, как девочки пьют чай за завтраком. Я написала об этом в письме родителям, которые, как я знала, будут впечатлены. «С какими богачками она живет?» – подумают они.

По утрам у нас были занятия с миссис Таунсенд: языки, история искусств, литература. После обеда мы разбредались по дому, повторяли уроки, писали письма или бездельничали. Затем мы выходили в сад на занятия по осанке: я начала с книги на голове, но остальные девочки ходили по кругу, держа на головах тарелки с яблоками. Популярностью пользовался теннис – в моей комнатке была ракетка, хотя миссис Таунсенд не считала теннис для меня приоритетом. В дождливые дни мы собирались для составления букетов – за несколько лет проживания в Японии миссис Таунсенд стала искусной флористкой.

Дважды в неделю нас посещала мисс Гриффин, учительница танцев. Миссис Копп, учительница музыки из Лондона, приезжала со скрипкой в футляре и делила свое время между скрипачками, пианистками и певицами. Меня освободили от уроков игры на инструментах, а мой голос никогда бы не позволил мне стать певицей. Пока девочки занимались музыкой во всех уголках дома, я оставалась с миссис Таунсенд, читая ей вслух по-французски и по-английски – по ее словам, выразительное чтение имело для меня первостепенное значение. По четвергам мы ездили в Лондон, чтобы посетить музеи и художественные галереи. Миссис Таунсенд не была поклонницей кинематографа, что вызывало недовольство девочек, зато по вечерам разрешала нам слушать эстрадную музыку по радио. Бинг Кросби был всеобщим любимцем; Арчи Льюис вызывал споры. Были и другие, чьи имена давно стерлись из моей памяти.

♦

12 февраля 1954 года

Ma chère Аньес!

На этот раз, когда пришло твое письмо, Фабьенна сразу же отдала его мне. Сначала она, конечно, его прочитала, но, думаю, ты этого ожидала. По тому, как ты мне пишешь, я вижу, что ты опускаешь слова, которые не хочешь, чтобы она прочитала. Мне нравится представлять эти слова: мы как будто держимся за руки у нее за спиной.

Моя жизнь без тебя скучновата, хотя я никому об этом не говорю, даже Фабьенне. Иногда я прохожу мимо школьных ворот или деревенской площади, чтобы узнать, говорят ли люди о тебе. Однажды я услышал, как девочка, одна из трех Мари, сказала другой девочке: «Что такого особенного в том, чтобы быть писательницей? Когда я вырасту, стану кинозвездой». Я рассмеялся так громко, что Мари пришлось возмущенно повернуться ко мне и сказать, чтобы я не хамил.

Фабьенна редко говорит со мной о тебе. Ну, ты же знаешь, она нечасто с кем-то разговаривает. Несколько раз я пытался завести разговор о тебе, но она вела себя так, будто уже тебя забыла. Она бессердечная. Вчера вечером я ей так и сказал, но она ответила, что я все неправильно понял. Она сказала: «У тебя скоро появится новая девушка, потому что Аньес здесь нет, а вот мы с Аньес всегда будем вместе, несмотря ни на что». Я сказал, что никогда не полюблю другую девушку так, как люблю тебя. Она засмеялась и сказала, что ни одному мужчине нельзя доверять.

Я думаю, ты должна знать, что у меня никогда не будет другой девушки. Я подумываю накопить денег на поездку в Англию. Как считаешь, твоя школа разрешит мне тебя навестить?

Жак

12 февраля 1954 года

Ma chère Аньес!

Твоя миссис Таунсенд похожа на величественную корову из картона вроде тех, что выставлены у входа на сельскохозяйственную ярмарку. Ты уверена, что она стоит твоего времени? Тебе не кажется, что ты зря решила поехать в Англию?

Похоже, эта школа была бы идеальным местом для месье Дево. Он мог бы рассуждать о философии, искусстве и поэзии, а после наступления темноты прогуливаться по коридору, подглядывая, как девочки купаются или переодеваются. Интересно, чем теперь занимается этот бедняга. Как думаешь, не пишет ли он о нас?

Ты плохо описала девочек. Мне они все показались одинаковыми. Если тебе нужен лучший способ отличить одну от другой, вот что ты можешь попробовать: пойди в солнечную часть сада и поищи змею. В это время года они любят греться на солнце, но в основном еще остаются вялыми. Схвати змею за хвост и сильно хлестни ею от головы до хвоста. Если сделаешь это достаточно быстро, ни у одной змеи не будет шансов. Поверь: я делаю это уже несколько дней, и теперь, когда я размахиваю мертвой змеей, как хлыстом, ко мне не лезут даже такие мальчики, как Этьен и Поль.

Когда раздобудешь мертвую змею, покажи ее девочкам по очереди. Дай мне знать, кто из них закричит, а кто попросит разрешения ее потрогать.

Нет, если ты думаешь о том, о чем, как я знаю, ты думаешь, то ты ошибаешься. Я не ем змей. Мне даже не нравится их убивать. Но важно совершенствовать это умение.

Жак, как всегда, глуп. Воображает, будто влюблен в тебя, но сомневаюсь, что через полгода он о тебе вспомнит. Я подумываю поискать ему подружку. Вряд ли он сохранит тебе верность. Хочешь поспорить?

Фабьенна

Эти письма меня озадачили. Когда я писала Жаку, то представляла его похожим на Фабьенну, но не таким непредсказуемым, поскольку он был на несколько лет старше нас и любил меня. Неужели мальчик, которого воображала я, отличался от мальчика, которого придумала Фабьенна? Почему она смеялась над ним в своем письме, а он отзывался о ней с осуждением? Когда он написал, что скучает по мне и хочет навестить меня в Англии, говорил ли он и от ее имени тоже?

После возвращения девочек у миссис Таунсенд прибавилось хлопот, и вряд ли у нее было время заходить ко мне в комнату и читать мой дневник. Роуз, которая каждый день ждала писем от родителей из Сиама, всегда крутилась возле столика в прихожей, когда приходила почта, и в тот день именно она заметила мои письма и передала их мне. Миссис Таунсенд, возможно, еще их не видела. И все же я не могла рисковать. В одном я была уверена: у меня будут неприятности, если до них доберется миссис Таунсенд; она может решить, что не только Жак неподходящий для меня корреспондент, но и Фабьенна оказывает на меня дурное влияние. Я перечитывала письма, пока не выучила почти наизусть, а потом заперла в чемодане.

Я сомневалась, что смогу пронести в дом мертвую змею, хотя в следующие несколько дней, отвлекаясь от рассуждений миссис Таунсенд об искусстве и литературе, пыталась представить реакцию девочек, если они ее увидят. Я подумала, что ни одной из них не хватило бы любопытства прикоснуться к холодному чешуйчатому телу.

♦

Через три недели после возвращения девочек приехал месье Ламбер, фотограф, который заговорил с нами в день моего прибытия в Вудсвэй. Я позировала везде, где он просил. Даже надела одежду, которую раньше носила дома, чтобы он мог сделать несколько снимков, отражающих, как я выглядела, когда покинула французскую деревню, вышла из машины Микера и понесла свой чемодан по дорожке, где меня встретили несколько девочек. В доме я устроилась на ковре рядом с диваном, слушая, как миссис Таунсенд читает мне вслух. Затем впустили собак, Аякс и Уиллоу расположились по бокам от меня перед камином. В своей комнате я по указанию месье Ламбера разложила на кровати платье и пару танцевальных туфель, прикасаясь к ткани «с желанием, смешанным с трепетом». Он также сделал несколько снимков девочек, гуляющих в саду или бездельничающих у фонтана.

– Хорошая реклама для Вудсвэя, иначе директриса не позволила бы мне это сделать, – объяснил он мне по-французски, когда миссис Таунсенд с девочками вернулись в дом на урок. Она велела Микеру держаться поблизости и приглядывать за нами.

Я почувствовала себя обязанной защитить миссис Таунсенд, но не из-за пренебрежительных замечаний месье Ламбера, а потому, что раньше он проявил внимание к Хелен. Будь у него выбор, он сделал бы звездой фотосессии ее.

– Миссис Таунсенд бесплатно дает мне образование, – напомнила я.

– Иначе твоя комната стояла бы пустой. Ты всего лишь еще один рот за ее столом, еще одна девочка в классе.

– Но она купила мне всю эту одежду. Вы ее видели. Вы ее фотографировали.

– Не сомневаюсь, что ты заработала свой кусок хлеба, – ответил месье Ламбер.

Мне не понравился его язвительный тон, и я промолчала.

Месье Ламбер сменил объектив камеры и спросил, как я отношусь к тому, что меня превращают в светскую девушку.

– Но я не собираюсь становиться светской девушкой, – возразила я и сказала, что учусь в школе, чтобы получить лучшее образование, чем то, которое доступно мне дома.

– Мадемуазель, вы слишком юны, чтобы понимать намерения людей, – улыбнулся месье Ламбер.

Он усадил меня на парусиновый стул рядом с теннисным кортом и вложил в левую руку теннисный мяч, а в правую – крокетный. Он попросил смотреть на мячи так, будто меня завораживает разница между ними.

Сделав несколько снимков, месье Ламбер взял передышку и рассказал, что в Париже и Лондоне пишут, будто я – эксперимент миссис Таунсенд и она планирует превратить меня из свинопаски в дебютантку.

– Жаль, я не додумался привезти тебе один из этих журналов, – сказал он.

– А здесь я могу их купить? – спросила я.

Он пожал плечами и обвел рукой сад:

– Здесь?

Я задумалась, а видела ли эти статьи миссис Таунсенд.

– Она как-то упоминала об отслеживании сообщений в прессе, – сказала я.

– А теперь сохраняй этот взгляд и не двигайся, – распорядился месье Ламбер и сделал несколько снимков.

Он сказал, что поймал кое-что хорошее.

– Что?

– Этот твой взгляд, – ответил он.

Я не понимала, о чем он говорит.

– По-вашему, мне стоит спросить миссис Таунсенд об этих статьях?

Месье Ламбер закрыл объектив крышкой и огляделся. Микер находился на другой стороне теннисного корта, он чистил и точил садовые инструменты. Месье Ламбер взял стул и поставил его рядом с моим, даже слишком близко, но Микер не поднимал глаз, и я не сочла нужным отодвигаться. Фотограф сел и предложил мне сигарету. Я покачала головой, и он закурил сам.

– Вообще-то, на твоем месте я бы не стал читать ничего из того, что о тебе пишут, – сказал месье Ламбер.

– Почему?

– По-моему, ты не похожа на девочку, которая может долго заниматься этим.

– Этим? Чем «этим»?

– Изображать вундеркинда и паясничать на потеху другим.

– Что вы имеете в виду? – задала вопрос я, но только потому, что чувствовала: именно это мне и полагается спросить. Я уже догадывалась, что он скажет, и не знала, хочу ли это услышать.

– Это значит, люди думают, что могут над тобой смеяться. Ты для них – безобидное развлечение, – ответил он. – Если заголовок гласит «Из свинопасок в дебютантки», что, по-твоему, думают о тебе читатели?

Я покачала головой. Возможно, таких вещей лучше не знать. Я задумалась, читал ли эти статьи месье Базен и считает ли он меня безобидным развлечением.

– Ты не думала сравнить, что получили от твоей истории другие люди, а что – ты сама? – спросил месье Ламбер.

Я молча покачала головой.

– Послушай, сегодня я сделал несколько очень хороших твоих снимков, и мне за них заплатят. Но что с этого получишь ты?

Я на мгновение задумалась.

– Я могу сегодня пропустить уроки, – ответила я.

– А я думал, ты приехала сюда ради хорошего образования, – сказал он. – Разве тебе не нравится то, чему ты здесь учишься?

– Ну конечно, нравится, – ответила я, хоть и знала, что он мне не поверит.

– Мадемуазель, вы, без сомнения, очень умная девочка, так что позвольте говорить откровенно. Что ты намерена делать после того, как закончишь свое образование здесь?

– Вернусь во Францию.

– А что потом?

Что делают девочки-писательницы после года в английском пансионе?

Он продолжил:

– То, чему тебя здесь учат… Ты сможешь использовать полученные знания в будущем?

– Да, наверное.

– В качестве кого? Дебютантки?

Мне не понравилось, как месье Ламбер улыбнулся, приподняв уголок рта. Но он был не одинок в своей жестокости. Многие люди хватаются за любую возможность поиграть в кота, который может приласкать мышку, попавшую в его лапы. Был ли месье Ламбер хуже миссис Таунсенд? Во всяком случае, он счел своим долгом развеять иллюзии, за которые я еще цеплялась.

– Месье, вы пытаетесь объяснить мне что-то, чего я не понимаю?

– Ты создаешь хорошую историю для многих людей, и каждый, кто о тебе пишет или фотографирует тебя, получает что-то взамен. Твоя директриса, вероятно, извлекает больше выгоды, чем кто-либо другой. Не удивлюсь, если в ближайшие несколько лет учениц у нее прибавится. Но все эти люди – я отношу к этой категории и себя, – мы как пчелы. Ты для нас не единственный цветок. А как долго цветок может оставаться в цвету? Понимаешь, что я имею в виду?

Я на мгновение задумалась.

– Что мне делать, чтобы стать пчелой, а не оставаться цветком?

– Это не мне решать, – сказал месье Ламбер.

– Значит, лучше вернуться во Францию? – спросила я, зная, что он и на этот вопрос не ответит.

♦

– Вижу, Жак все еще тебе пишет.

Как-то днем миссис Таунсенд вызвала меня в гостиную и показала два письма: одно от Фабьенны, другое от Жака. Вероятно, в тот день Роуз опоздала к приходу почты – я намекнула ей, что, как и она, каждый день с нетерпением жду писем из дома, и она пообещала караулить их для меня.

Я посмотрела на письма в руках миссис Таунсенд. После того как она в последний раз говорила со мной о Жаке, она вела себя так, словно забыла, как я притворялась мертвой. Я не знала, насколько стоит верить в ее забывчивость, хотя после того, как девочки вернулись, они отвлекли бо́льшую часть ее внимания на себя. Как объяснила мне Хелен, они были платными клиентками, а платные клиенты в любом мире важнее объектов благотворительности. Она плохо говорила по-французски, но не обязательно в совершенстве владеть языком, чтобы сказать гадость.

– Есть ли какие-то изменения в твоих отношениях с Жаком, о которых мне следует знать? – спросила миссис Таунсенд.

– У нас все хорошо, – ответила я.

– Значит, он все еще твой парень.

Я кивнула.

– Мне казалось, я ясно дала понять, что у тебя не должно быть парня, пока ты в Вудсвэе.

– Другие девочки все время говорят о своих парнях.

– Неправда, – возразила миссис Таунсенд. – Ты неправильно поняла. Мальчики, о которых они говорят, не их парни, даже если они так их называют. Все девочки в Вудсвэе из хороших семей. Ты намного младше, и твои родители доверили тебя мне. Я обязана позаботиться, чтобы твоя жизнь не пошла не в том направлении. Ты это понимаешь?

Я не ответила. Моя жизнь пошла не в том направлении с тех пор, как у Фабьенны возникла мысль написать книгу. Невозможно пойти по неверному пути и ожидать, что однажды придешь туда, куда надо.

– Ты все еще считаешь, что влюблена в него?

Я никогда не была влюблена. А теперь она спрашивает, влюблена ли я в выдуманного парня. Фабьенна бы посмеялась. Я бы тоже посмеялась, если бы была с ней. Но миссис Таунсенд все это не касается. Не ей решать, как долго продлится игра в отношения с парнем по имени Жак.

– Аньес, я задала тебе вопрос.

– Да, – отозвалась я.

– Значит, ты в него влюблена? Честно говоря, ты слишком юна, чтобы влюбляться, и ты определенно влюблена не в того человека.

– Откуда вы знаете, что он не тот человек?

– То, что ты вообще об этом спрашиваешь, показывает, насколько ты неопытна, – ответила миссис Таунсенд. – Думаю, тебе давно пора прекратить с ним переписываться.

– Но я хочу ему писать. И мне нравится получать его письма. Дома не так много людей, с которыми я поддерживаю связь.

– Тебе пишет твоя подруга Фабьенна. И родители. Разве этого недостаточно?

– Что плохого в том, что он мне пишет? – спросила я. – Почему мне нельзя делать то, что мне нравится?

– Ты еще недостаточно развита. Если человек не обладает искушенным вкусом, он неспособен решать, какая еда вкусная. То же самое и с людьми. У тебя не развита способность оценивать людей.

– Вы его даже не знаете. Откуда вам знать, что он мне не подходит?

– А ты знаешь его достаточно хорошо, чтобы быть уверенной, что он тебе подходит? – спросила миссис Таунсенд. – Аньес, ты меня удивила. Я думала, твое воспитание, каким бы несовершенным оно ни было, могло, по крайней мере, дать тебе одно преимущество перед многими девочками твоего возраста, но ты доказала, что склонна к истерикам не меньше, чем все остальные.

Пока она не сказала это, я не осознавала, что заплакала. Вытирая слезы рукавом – миссис Таунсенд нахмурилась, хотя и не предложила мне носовой платок, – я подумала, как странно чувствовать слезы на своем лице. Я была не из плаксивых, а Фабьенна презирала плакс.

– Почему бы тебе не успокоиться, и тогда мы поговорим, – сказала миссис Таунсенд.

– Вы не хотите, чтобы я писала Жаку, – это часть вашего эксперимента? – спросила я.

– Что, прости?

– В прессе меня назвали вашим экспериментом, – сказала я. – Мне рассказал фотограф.

Миссис Таунсенд открыла книгу на своем столе, прочла несколько строк, а затем переложила ее в другую стопку. Потом она подняла глаза.

– Месье Ламбер? Если он сказал тебе это, то поступил крайне непрофессионально.

– Но это правда?

– Ты умная девочка, иначе не написала бы ничего, что стоило бы опубликовать, – сказала она. – Ты можешь считать себя вундеркиндом, но в мире никогда не бывает недостатка в вундеркиндах, и он всегда готов переключиться на следующего. Для твоих издателей, позволю себе быть с тобой откровенной, ты не более чем обезьяна, прикованная цепью к шарманке. Что ты собираешься делать, когда тебя перестанут печатать? Вернешься в свою деревню, чтобы снова пасти свиней? Выйдешь замуж, станешь женой крестьянина и родишь ему выводок детей, которых вы едва сможете прокормить? Скажи мне, ты этого хочешь? Если ты этого хочешь, я могу завтра же отправить тебя домой.

Я вскочила бы в первый же поезд, который отвез бы меня домой, но Фабьенна хотела, чтобы я оставалась здесь и мы могли бы и дальше писать книги.

– Ну же, скажи мне, ты хочешь, чтобы я отправила тебя обратно в твою деревню?

Я молча покачала головой.

– Твоя неблагодарность так же поражает, как и твое невежество. Хотя почему я удивляюсь? – сказала миссис Таунсенд. – А теперь вернемся к этому Жаку. Давай посмотрим, что он о себе рассказывает.

Я не протестовала, когда миссис Таунсенд вскрыла письмо Жака. Прежде всего мне следовало защитить письма Фабьенны. Ради нее я должна была пожертвовать Жаком. От этой мысли мне стало грустно. О чем-то похожем пелось в эстрадных песнях, которые мы слушали по радио: «Я отпускаю тебя, потому что люблю. Ты не увидишь слез за моей улыбкой».

Миссис Таунсенд за несколько секунд пробежала глазами письмо и бросила его мне вместе с письмом Фабьенны, все еще надежно запечатанным.

– Слова томления и тоски, бесполезные и сентиментальные, – заключила миссис Таунсенд. – Я не вижу в письме Жака никаких достоинств. Он слабый человек.

И все же он любил меня, как никто другой в мире. Я заново сложила письмо и аккуратно расправила его.

– Ты должна немедленно прекратить переписку с ним, – сказала миссис Таунсенд. – Почему бы тебе не объяснить ему, что его письма больше не приветствуются и тебе нужно сосредоточиться на своем будущем? А еще лучше напиши его сестре и попроси, чтобы она сама ему это объяснила. Я не желаю больше видеть от него писем, ты понимаешь?

– Да, Касуми.

♦

В тот вечер миссис Таунсенд сказала нам, что вместо того, чтобы слушать эстрадную музыку, мы должны включить настоящую музыку на граммофоне. Хелен была единственной, кто скорчил гримасу у миссис Таунсенд за спиной. Другие девочки, несмотря на свое разочарование, собрались в гостиной, и несколько из них сели на ковер у ног миссис Таунсенд, по очереди гладя собак.

Я нашла стул в углу. Я не знала, что думать об этой музыке – о концерте немецкого композитора, чьего имени я бы не вспомнила, если бы миссис Таунсенд решила меня проэкзаменовать. Концерт был довольно приятным, но долгим, как одна из тех прогулок, которые мы совершали по выходным. То, что миссис Таунсенд и девочки называли пейзажем, было лишь деревьями, цветами да редкими ручьями, и вполовину не такими красивыми, как у нас в Сен-Реми.

Я предполагала, что музыка, как и лондонские музеи и театры, была чем-то, что, как нам говорили, улучшит нашу жизнь. Но для начала нужно иметь жизнь, которую стоило бы улучшить. По меркам моих соучениц у меня еще не было никакой жизни. То, что легко давалось другим, не давалось мне. Возможно, мой почерк и хвалили в деревенской школе, но здесь, по сравнению с танцующей каллиграфией девочек, он казался жалкими каракулями. Некоторые девочки говорили по-французски со смешным акцентом, но все они читали и писали на моем родном языке лучше меня. По всему дому валялись заграничные журналы, но я смотрела только на картинки, и мой взгляд лишь скользил по напечатанным словам, даже если они были на французском или английском. Кое-кто из девочек, особенно Каталина, искренне хотели мне помочь, но большинство с улыбкой переглядывались всякий раз, когда я делала что-то не так. А это случалось почти каждый день. Я отличалась неэлегантностью и невежеством.

Фабьенна не переживала из-за того, что она не такая, как другие. А я – здесь, в Вудсвэе, – переживала.

По окончании концерта миссис Таунсенд разрешила нам развлекаться до конца вечера и покинула гостиную в сопровождении Аякса и Уиллоу. Кто-то включил радио. Я решила не оставаться. Мне хотелось побыть в своей комнате – это единственное, что мне все еще нравилось в моей здешней жизни.

Каталина последовала за мной наверх.

– У тебя сегодня грустный вид, – сказала она по-английски.

Она была самой верной подругой, какую я только могла найти: как мы и условились, она все время разговаривала со мной по-английски и подсказывала по-французски, только если я вообще не понимала смысла ее слов.

Мне не было грустно. Мне было скучно. Я скучала по той вселенной, которую создали мы с Фабьенной. Я бы не оставила ту жизнь (самую счастливую жизнь, которую я когда-либо знала), если бы не убежденность Фабьенны в том, что в мире может быть что-то интересное. Что-то, выходящее за рамки нашего опыта, что она сочла важным узнать. Она отправила меня в Париж, а потом в Англию, чтобы я посмотрела на незнакомцев и их жизнь. Некоторое время я пыталась отдаться приключениям, но новизна этого мира – с мягкими простынями, изысканной одеждой, обильной едой, красиво одетыми соученицами и миссис Таунсенд, которая, подобно кукушке из часов в гостиной, на протяжении всего дня давала одни и те же наставления и в одном и том же порядке, – быстро улетучилась. Пусть девочки и выглядели безупречно красивыми, как ангелы, но это потому, что ни одному создателю ангелов не требовалось воображения – достаточно было хорошего материала и набора правил. Ни одна девочка не замирала во время разговора об одежде и танцах и не прислушивалась к тихому уханью далекой совы; ни одна не отвечала сове таким правдоподобным уханьем, что вы знали: где-то мать смотрит на своего малыша, обеспокоенная зловещим предзнаменованием. Мне хотелось, чтобы Фабьенна сейчас оказалась здесь и увидела то же, что и я: миру мы не нужны, и нам не нужен этот мир.

– Эй, – окликнула меня Каталина. – Ты сегодня какая-то рассеянная.

Я закрыла дверь. Я никогда не осознавала важности дверей, пока не оказалась в Вудсвэе.

– Со мной все в порядке. Только в последнее время я очень скучаю по моему Жаку, – сказала я.

Легко было обвинить в моем настроении Жака. Ни одна из девочек не стала бы подозревать меня во лжи.

– Вы ведь переписываетесь, разве нет?

– Да, – ответила я. – Но Касуми это не нравится. Она велела мне прекратить.

– Касуми наверняка приняла это решение в твоих же интересах, – сказала Каталина.

– Она не знает Жака. Ее доводы не убедительны.

– Не говори так, – пожурила меня Каталина, а затем ее голос смягчился: – У тебя есть его фотография?

Мне никогда не приходило в голову, что кто-то может потребовать доказательств существования Жака – помимо его писем.

– Дома мы не фотографируемся, – сказала я.

Каталина на мгновение задумалась.

– Я считаю, ты должна знать: тебя ждет лучшее будущее, чем его, – произнесла она.

– Все постоянно говорят о моем будущем, но никто не понимает, что у меня его нет.

– Как это? Ты же писательница!

– Ты читала мою книгу?

– Касуми нам запретила. Она хочет, чтобы мы знали тебя только как соученицу. Но, конечно, как только она это сказала, некоторые девочки тут же раздобыли экземпляр твоей книги.

– Все здесь читали мою книгу?

– Нет, ведь не все любят читать, тем более на французском. Может, кто-то еще прочтет ее, когда выйдет перевод на английский, – ответила Каталина. – Но я надеюсь, ты не обидишься на то, что я скажу. Твоя книга не такая, как мы ожидали. И Маргарете, и Роуз рассказы показались омерзительными.

– Ты тоже так считаешь?

– Я не читала, – призналась Каталина. – Ты меня знаешь, у меня не литературный склад ума, но Роуз пересказала нам некоторые из твоих историй. Они на самом деле шокирующие! Мы удивились, насколько ты милая, когда с тобой познакомились.

Тут мне пришло в голову, что Каталина, Маргарета и Роуз – либо настоящие подруги, либо по-настоящему хорошие актрисы.

– Прости за такие слова, но, похоже, твоя жизнь дома была ужасной, – сказала Каталина. – Вообще не жизнь.

– Это была прекрасная жизнь для меня и моего Жака.

– Но теперь ты здесь, – напомнила Каталина. – Теперь ты должна знать, что это была ужасная жизнь.

– Что толку это знать? Я не одна из вас.

– Ты лучше нас всех, – сказала Каталина с такой искренностью, что месяц назад я бы ей поверила. – О, пожалуйста, не смотри так удрученно. Ты писательница.

Я вздохнула.

– Ты хочешь писать еще книги? – спросила она.

– Я написала еще одну, она выйдет осенью.

– А после этого?

– Нет, – ответила я. – Больше я писать не хочу.

– Серьезно? Что же ты будешь делать, если не станешь писать книги?

– Когда вернусь во Францию, хочу найти работу в Париже.

– Какую работу?

– Должность секретарши. Или продавщицы.

Каталина рассмеялась:

– Ты шутишь!

– Что плохого в том, чтобы иметь работу? – спросила я.

– Работа должна быть подходящей, – сказала Каталина. – Вот смотри, Хелен может некоторое время поработать у своего отца, пока не выйдет замуж. Маргарета постоянно говорит, что хочет открыть экспериментальную школу для глухонемых детей. Роуз никогда не будет работать. Филиппа или Джиллиан… – упомянула она девочек из Манчестера и Ньюкасла, – у них будет работа. Они обе осенью поступают в колледж учиться на секретарш.

– Как думаешь, я тоже смогу?

– Зачем тебе это?

Если секретарские колледжи есть в Лондоне, подумала я, то такие заведения должны быть и в Париже.

– А чем займешься ты? – спросила я.

– Я не так уж амбициозна. Хочу выйти замуж и завести детей. Но ты… Тебе не стоит торопиться. И уж точно не стоит выходить замуж за Жака.

Я покачала головой:

– Я не хочу ни за кого выходить замуж. Я бы предпочла работать.

– Рано или поздно тебе придется выйти замуж. Но мужчина должен быть подходящим. Это важнее, чем иметь подходящую работу.

– В том-то и проблема. Что бы я ни делала, какую бы работу и мужа ни нашла, вам они не покажутся подходящими, разве ты не видишь?

– Вижу, – ответила Каталина и с особенным сочувствием взглянула на меня своими темными глазами. – Прекрасно вижу. Поэтому я и хочу, чтобы ты послушалась Касуми. У нее наверняка на тебя большие планы. Может быть, она и кажется суровой, но она так много для тебя делает. Больше, чем сделала для любой из нас.

– Никому из вас не нужно, чтобы она много делала, – заметила я.

– Да, конечно, – признала Каталина. – И поэтому тебе тем более стоит довериться Касуми.

♦

Погода стала теплее, и Микер проводил больше времени за работой в саду, иногда что-то бормоча себе под нос, а иногда разговаривая с нежным выражением лица, как будто обращался к саженцам и росткам. Он жил в сторожке у ворот. С тяжелой работой приходил помогать мальчик из деревни, но большую часть времени Микер работал один, трудясь на территории школы или в доме, где чинил расшатанные оконные рамы, заменял разбитые лампочки, подновлял кое-где краску и заделывал дыры в трубах. Он приветствовал нас кивком и шевелил губами, но никогда с нами не заговаривал, да и с поварихой или горничными говорил нечасто. В дни, когда мы ездили в Лондон, он отвозил нас на станцию, забирая сначала одну половину девочек, потом другую. Я гадала, видит ли он, что я не такая, как остальные.

– Почему Микер никогда при нас не разговаривает? – спросила я Каталину однажды днем, когда мы наблюдали за теннисным матчем.

Я в теннис не играла. Дав мне два урока, Маргарета и Каталина решили, что взялись за непосильную задачу. Они посоветовали мне попросить миссис Таунсенд, чтобы та наняла для меня тренера. Тогда я подумала, что проживу и без тенниса.

– Он держится особняком, – ответила она. – Думаю, Касуми это устраивает.

– У него есть жена или родня?

Каталина рассмеялась.

– Ну у тебя и вопросы, – сказала она. – Мы не суем нос не в свое дело.

– Вот как? – удивилась я.

Мне казалось, что девочки только и делали, что совали нос не в свое дело. Накануне журналист из Лондона написал миссис Таунсенд с просьбой взять у меня интервью в связи с предстоящим выходом книги на английском языке. Стоило мне рассказать об этом Каталине, как несколько других девочек стали приставать ко мне с вопросами.

– Мы делаем это так, как подобает, – ответила Каталина. – И с теми, с кем можно, с ровней.

Я знала, что Каталина и другие считают меня ровней, лишь пока соблюдены определенные условия. Я легко могла снова перейти в другую категорию и стать ничтожеством вроде Микера.

– А нам можно помогать Микеру в саду? – спросила я.

– Вряд ли Касуми это одобрит, – ответила Каталина. Увидев выражение моего лица, она добавила: – Тебе ведь больше нравится работать в саду, чем составлять букеты, не так ли? Возможно, ты могла бы попросить у Касуми разрешения ухаживать за одним из комнатных растений.

Мне нравилась Каталина, она была отзывчивой и добросердечной – с горячей кровью и таким же горячим сердцем. У всех людей, кроме мертвых, горячая кровь и горячие сердца, поэтому такие определения всегда меня смешат, хотя в случае Каталины она действительно их заслуживала. Но, как я теперь понимаю, ее характер испортило стремление быть хорошей и всегда правой. Быть хорошей было свойственно ей от природы. Она получала искреннее удовольствие от того, что была хорошей. Однако к чему ведет стремление быть всегда правым, как не к ошибкам? Знать мнение миссис Таунсенд, говорить от ее имени – и то и другое Каталина делала с абсолютной легкостью и уверенностью, поскольку, вероятно, уже говорила от имени других важных особ до Вудсвэя и продолжит делать это после Вудсвэя. Тогда я была слишком юной, чтобы опасаться людей вроде нее. С тех пор я встречала другие версии Каталины; и каждый раз мне приходится заново учиться остерегаться добрых намерений вроде бы доброжелательных людей.

Мысль о том, чтобы побыть некоторое время в саду в уединении – неважно, с Микером или наедине с собой, – была заманчивой. В Сен-Реми мы с Фабьенной бо́льшую часть жизни проводили на открытом воздухе, вдали от людей. Я всегда думала, это потому, что мы глубоко презирали односельчан. Но где проходит грань между презрением и страхом? Люди, которые подходят слишком близко, всегда могут что-то с нами сделать. Когда-то верное чутье заставляло нас с Фабьенной держаться подальше от других, чтобы уберечься от опасностей, которых мы и сами не понимали, но в Вудсвэе я больше не могла позволить себе такой роскоши. Фабьенна была моей единственной броней против этого мира, но даже самая крепкая броня не может защитить издалека. Девочки в Вудсвэе, красивые и утонченные, были похожи на чудесные морские ракушки. На экскурсии в лондонском музее я узнала, что в древности ракушки разных форм и размеров использовали в качестве денег. Но я также помнила иллюстрацию из старой книги, которую месье Дево однажды показал нам с Фабьенной: ракушки использовали для пыток молодой женщины-математика, приговоренной к смертной казни за колдовство. Это был один из редких случаев, когда мы с Фабьенной не отвергли его предложение поделиться знаниями. Мы с трепетом разглядывали иллюстрацию, а потом обсуждали, что стало с этими ракушками после смерти молодой женщины.

Миссис Таунсенд была занята набором учениц на следующий учебный год и днем проводила бо́льшую часть времени, переписываясь с родителями потенциальных учениц и иногда принимая посетителей. Мои индивидуальные уроки с ней стали реже. Послеобеденное расписание девочек тоже стало более щадящим. В июне в Вудсвэе по традиции устраивали бал, на который приглашали мальчиков из соседней школы-интерната. Девочкам, с нетерпением предвкушавшим этот вечер, летние путешествия и то, что ожидало их дома, было о чем поговорить. Я мало что могла привнести, и даже самые любопытные перестали спрашивать меня, каково быть писательницей, публикующей книги. Я становилась никем, как и предупреждала миссис Таунсенд.

Возможно, мне следовало из-за этого переживать, но в основном я ощущала какую-то вялость. Вудсвэй утратил свою новизну. Жизнь с одной и той же группой девочек днем и ночью будто превратила их в стадо коз или стаю кур. В любой момент я могла перестать обращать внимание на их болтовню. Могла смотреть сквозь них, не различая лиц. Если бы они проголодались, то не побежали бы ко мне. Мне нечем было их накормить. Я бы предпочла общество своих кур.

Я ужасно скучала по Фабьенне и находила в себе силы сосредоточиться только для того, чтобы написать ей. Некоторое время я писала обо всем, что приходило мне в голову: о миссис Фишер и блюдах, которые она готовила, об однодневных поездках в Лондон, о наших прогулках по выходным, о журналистах и фотографах, которые писали миссис Таунсенд, прося разрешения посетить Вудсвэй. Я писала обо всех до единой девочках из школы. В своих письмах я никогда не признавалась, что скучаю по ней, но в последнем письме Жаку, в котором мне пришлось сообщить ему, что миссис Таунсенд запретила нам переписываться, я излила ему душу и сказала то, чего не осмеливалась сказать Фабьенне.

Фабьенна всегда отвечала быстро. «Ничего особо не изменилось» или «Здесь почти ничего не происходит» – так начиналось каждое ее письмо, и она перечисляла рождения и смерти в деревне, свадьбы и болезни. Время от времени она вставляла фразу, значение которой было понятно только ей и мне. «У нового почтмейстера, месье Лора, появилась постоянная гостья, женщина, которая выглядит старше него. Говорят, она его невеста и школьная учительница в Сивре. Они поженятся, как только закончится учебный год, а потом она переедет в Сен-Реми». В ответ я написала: «Интересно, поселится ли месье Лор в деревне навсегда, пока однажды не овдовеет, как предыдущий почтмейстер». В другом письме Фабьенна написала, что девочка постарше сказала, что темно-синяя заколка в виде стрекозы не подходит к ее волосам цвета сена. «Она просто завидует, – написала Фабьенна. – Но я сказала ей, что, если она хочет, я могу продать ей заколку за пятьсот франков. Она назвала меня сумасшедшей, а я только рассмеялась ей в лицо».

Меня согревала мысль о том, что Фабьенна носит эту заколку. (О чем она думала, когда прикалывала стрекозу к своим тонким волосам?) Однако меня совсем не обрадовало, что она готова обменять ее на деньги. (Впрочем, то, что она запросила заоблачную сумму, могло означать обратное.) С Фабьенной ни в чем нельзя было быть уверенной. Я бы не удивилась, если бы в следующем письме она сообщила, что спрятала заколку в куске колбасы и скормила ее собаке, поскольку недолюбливала ее хозяина.

Жак перестал отправлять мне письма отдельно, но Фабьенна, по его словам, великодушно вложила его письмо в свой конверт. Миссис Таунсенд не обратила внимания на объем писем от Фабьенны, хотя я задавалась вопросом, сколько времени пройдет, прежде чем она разгадает новую уловку Жака.

Его письма по-прежнему сбивали меня с толку. Он был Фабьенной, и в то же время не был. Я хорошо знала ее настроения, которые не отличались от погоды: в любую погоду я могла найти для себя удобное место. Но настроение Жака казалось более непостижимым. Он критиковал Фабьенну, как будто его раздражало, что она моя лучшая подруга. Он говорил о «нашем будущем», но я не знала, что он имеет в виду. Он жаловался на мое долгое отсутствие и горько сетовал на скучную жизнь в Сен-Реми. Он постоянно упоминал, что скопил достаточно денег, чтобы навестить меня в Англии. Я никогда не знала, как на это отвечать. Фабьенна писала за двоих, но тело у нее было одно. Сможет ли она сойти за мальчика, даже если миссис Таунсенд разрешит мне принять посетителя из Франции?

♦

Примерно в это время я написала в своем дневнике маленький рассказ. На некоторое время я забросила дневник и подозревала, что на днях миссис Таунсенд попросит предъявить блокнот для ознакомления.

Я решила написать рассказ о садовнице. Это была слепая морщинистая старуха, похожая на ведьму, и соседи ее боялись. «Но я же не ведьма», – рассуждала она. Однако ее руки слышали все так же хорошо, как и уши. Она знала, что в теплые дни земля гудит, а в холодные – дрожит, издавая тихие вздохи. Здоровый корень мог спеть песню, a мертвый срывался на первой же ноте и уже не мог найти верный тон. Бутоны, лепестки, молодые листья – все это по-своему разговаривало, кричало, смеялось и стонало.

Раз в день жители деревни окружали лачугу старухи, выкрикивали ее имя и требовали уехать – они не хотели, чтобы среди них жила ведьма. Но что такого необыкновенного в слепой женщине, способной разбить сад, которого она не видит? «Люди странные, – думала старуха. – Если бы они захотели, то могли бы вытащить меня из моей лачуги, переломать мне руки и ребра, посадить в клетку и заморить голодом, или сбросить в колодец, или сжечь на костре. От беззащитной незрячей старухи легко избавиться». Но у жителей деревни не хватало смелости приблизиться к ней. Они только кричали и осыпали ее оскорблениями и угрозами. Неужели они не понимали, что их слова бесполезны? Даже ее цветы, привыкшие к этим крикам, не прерывали своих разговоров и спокойно спали, закрыв лепестки.

♦

Однажды, когда миссис Таунсенд уехала по делам в Лондон, я нашла Микера в саду. Он подрезал розовые кусты и, когда я к нему подошла, кивнул, не прекращая работы.

Я села на землю, недалеко от куска брезента, на котором аккуратной горкой были сложены веточки от подрезанных роз, обстриженных до одинаковой длины. Я заметила это за Микером. Он тщательно все раскладывал, прежде чем приступить к работе. Его малярные кисти и ролики, садовые инструменты, молотки и гаечные ключи – все было разложено в особом порядке, который не менялся день ото дня.

– Здравствуйте, мистер Микер, – сказала я.

Если миссис Таунсенд спросит, почему я с ним заговорила, я смогу ответить, что практиковалась в английском и хотела поговорить с кем-нибудь, кто не знает французского.

– Здравствуйте, – отозвался Микер. – За мной кто-нибудь посылал?

«Значит, он все-таки разговаривает», – подумала я. Мне понравился его голос, не писклявый и не скрипучий. Он говорил медленно и четко.

– Нет, – ответила я. – Но я подумала, вдруг вам нужна какая-нибудь помощь.

– Помощь?

– Я из сельской местности, – сказала я. – Вы это знаете?

– Вы выросли на ферме, – кивнул он.

Значит, он, вероятно, слышал мою историю от горничных или даже от миссис Таунсенд.

– Я могу помочь вам в саду, – предложила я, сопроводив эти слова жестами на случай, если ему будет трудно понять мой английский. Миссис Таунсенд не одобрила бы подобной неотесанности. – Я выполняла такую работу дома.

– Спасибо, но я и сам справляюсь.

– Разве не было бы легче, если бы вам кто-то помогал? – спросила я.

Микер прервался и тщательно обдумал ответ, прежде чем сказать:

– Нет, мне не было бы легче.

– Но почему?

– Мне нравится работать одному, – сказал он. – Я человек-оркестр.

Я не поняла, что он имел в виду под словом «человек-оркестр». Мы помолчали. Он продолжил обрезку, протирая секатор старой тряпкой после каждых нескольких срезов.

– Давно вы здесь работаете? – поинтересовалась я.

Микер вытер секатор и положил его рядом с другими инструментами. Затем опустил стремянку на землю и пригласил меня сесть на один ее конец, а сам сел на другой.

– Я не могу работать и разговаривать одновременно, – пояснил он.

Я извинилась, что прерываю его работу, хотя вовсе об этом не сожалела.

– Я прилагался к дому, – сказал он. – Когда миссис Таунсенд арендовала это место, я остался.

– Значит, вы и раньше были здесь садовником?

– Да.

– А кто здесь жил?

– Миссис Браун.

Вероятно, это была вдова промышленника.

– Что с ней случилось?

– Она умерла.

– Как она умерла?

– Она была пожилой женщиной.

– Что произошло потом?

– Дом перешел к ее дочерям. Они поговаривали о том, чтобы его продать, а потом решили сдать в аренду школе.

Разговор грозил вот-вот закончиться. Если я не придумаю, что еще сказать, Микер вернется к работе. Он уже с тоской поглядывал на свой секатор.

– Вы всегда были садовником?

– Я стал им довольно давно, – ответил он.

– Почему вы решили работать садовником? – спросила я.

Люди вечно спрашивали меня, почему я решила стать писательницей, и я никогда не могла ответить на этот вопрос. Окажись я продавщицей в универмаге, могла бы сказать, что мне нравится видеть людей и находиться в окружении красивых вещей. Будь я садовницей, могла бы сказать, что люблю цветы и деревья. Я почти ожидала, что Микер ответит что-нибудь в этом духе. А потом, если его научили поддерживать беседу, он бы, в свою очередь, спросил, почему я решила приехать в Вудсвэй. Или почему решила писать.

– Видите ли, – произнес Микер, – когда я вернулся с войны…

– С какой войны? – спросила я.

Он выглядел не старше моего отца.

– С Великой войны, которая была до этой, последней, – ответил он. – Когда я вернулся с войны, то не знал, что делать. Поэтому пошел помолиться. Я католик. Полагаю, вы тоже, так что вы это поймете.

Я кивнула, как будто поняла.

– Я молился, – продолжил Микер. – Через несколько дней появились две вакансии – место ученика садовника или работа на жестяной фабрике. Я снова помолился и, выйдя из собора, решил стать садовником.

– Это бог подсказал вам, что выбрать?

– Не знаю. Прямо он этого не говорил.

– Но вы любите цветы и деревья?

Микер обдумал вопрос, как будто это было трудное испытание, которое ему нужно было пройти.

– Любовь здесь ни при чем, – ответил он.

– А, – отозвалась я.

Я не знала, как настоящая беседа должна развиваться дальше. Мне хотелось, чтобы он и мне задавал какие-нибудь вопросы. Он мог бы спросить, стала ли я писательницей, потому что люблю писать, и тогда я могла бы ответить, что любовь не повлияла на это решение, как и на его решение стать садовником.

– Я пишу книги. Вы знали? – спросила я, когда Микер не обнаружил намерения расспрашивать меня.

– Да, слышал.

– Я не люблю писать книги, поэтому понимаю, что вы имеете в виду.

Микер кивнул.

– Хотите прочитать мою книгу? – предложила я.

– Я не читаю по-французски, – ответил он и посмотрел на свои ладони, как будто я застала его в неловкий момент. – Я сражался во Франции.

– А, – сказала я. – Но будет перевод на английский. Я могу достать вам экземпляр.

Он поблагодарил меня и сказал, что у него слишком много работы, чтобы уделять время книгам. Затем он взял секатор.

– Думаю, вам лучше вернуться в дом, – сказал он.

– Миссис Таунсенд сегодня в отъезде, – напомнила я.

– Разве вам не надо делать уроки?

Я видела, что он хочет, чтобы я оставила его в покое, и в тот момент не нашлась что еще сказать.

♦

– Я слышала, ты выходила в сад до положенного времени прогулки, – сказала миссис Таунсенд позже тем вечером.

Интересно, кто ей сообщил? Мы с Микером сидели и разговаривали за живой изгородью.

– Я вышла подышать воздухом, – ответила я.

– Одна?

– Не могу сосредоточиться на своей книге, когда я в доме с другими девочками, – сказала я. – Другую работу я могу выполнять и в доме, но чтобы думать о творчестве, мне нужно быть на свежем воздухе.

Это была ложь, и я даже удивилась, почему мне раньше не приходило в голову использовать в качестве оправдания свое творчество.

– Значит, ты все-таки думала о следующей книге, – сказала миссис Таунсенд.

– Да, немного.

– Имеет смысл гулять, когда ты сочиняешь. Разве не так ты писала раньше?

– Да, – ответила я.

– У тебя уже есть идея названия для следующей книги?

– Я подумываю назвать ее «La Forêt de la Sorcière», – ответила я.

«Ведьмин лес». В окрестностях Вудсвэя росли деревья, но здесь не было леса, подходящего для ведьмы, поэтому, если бы я дала книге такое название, никто не смог бы потом сказать, что я писала о своей жизни в школе.

Миссис Таунсенд внимательно посмотрела на меня, и я постаралась стереть со своего лица выражение, которое, как мне казалось, было самодовольным. Легко произнесенная ложь может так же легко стать правдой – как я раньше этого не понимала?

– Ты кажешься воодушевленной, – заметила миссис Таунсенд.

– Из-за книги? – уточнила я. – Я всегда воодушевляюсь, когда думаю о творчестве.

– Что заставило тебя передумать? Несколько недель назад у тебя не было уверенности на этот счет.

Во время прошлогодних поездок в Париж я усвоила, что не обязательно отвечать на все вопросы прессы. Иногда лучший ответ – молчание. Я покачала головой, как будто и сама себе удивлялась.

– Возможно, ты привыкала к здешней жизни, – предположила миссис Таунсенд. – Теперь, когда ты освоилась, то чувствуешь, что готова.

– Да, Касуми, вы наверняка правы.

– И ты сказала, что предпочла бы проводить некоторое время в одиночестве, чтобы легче думалось, – произнесла она. – Школьная жизнь тебя отвлекает?

– Нет, вовсе нет, – ответила я. – Мне нравится учиться новому. Просто я не привыкла постоянно находиться среди людей. Дома я часто бродила одна.

– Да, конечно. Что, если я разрешу тебе гулять во второй половине дня? Как ты думаешь, это поспособствует твоему творчеству? Но я должна кое-что отметить. Это не совсем подходящее название, – сказала миссис Таунсенд. – Оно немного… детское и заурядное. Кто эта ведьма?

Я не знала ответа на этот вопрос.

– Ты написала что-нибудь о ведьме в своем дневнике? В любом случае принеси его мне.

Я не смогла быстро придумать отговорку, поэтому пришлось сходить за дневником. Миссис Таунсенд пролистала его.

– Ты нерегулярно ведешь дневник, – заметила она.

– Простите, Касуми, – сказала я.

– Но ты учишься у девочек, когда проводишь время с ними, не так ли? И, разумеется, у меня.

– Да, Касуми.

Она снова раскрыла дневник и вчиталась внимательнее, неодобрительно поджав губы.

– В последнее время я была занята и теперь вижу, что недостаточно тебя направляла, – сказала она. – Когда ты приехала, я поощряла тебя писать что угодно и в любой манере, которая кажется тебе естественной, но ты так и не переросла этап причудливых фантазий. Более того, я могу сказать: ты свернула не туда. Все эти рассказы о птицах и птичнике, тигре и лисе, совятах-близнецах, говорящих цветах, ведьмах и лесе совершенно не оправдывают моих ожиданий.

И что она сделает – скажет, что я не заработала на кусок хлеба?

– Твою первую книгу делает примечательной то, с какой жестокой честностью ты изобразила деревенскую жизнь. Полагаю, люди скажут то же самое, когда выйдет вторая книга. Теперь, когда обстановка изменилась, возможно, ты сумеешь так же реалистично рассказать о своей новой жизни, а не будешь писать эту фантастическую чепуху, – сказала миссис Таунсенд. – Твоя цель – использовать глаза и уши, а не скудное детское воображение.

Я посмотрела на нее, не зная, какое выражение лица будет подобающим.

– Для твоей новой работы у меня есть название получше, – сказала миссис Таунсенд. – Как насчет «Аньес в раю»?

– Аньес – это я?

– Помнишь, что тебе сказал французский издатель? Людям интересно узнать о твоем опыте обучения в английской школе, и следующая книга должна быть о Вудсвэе. Разве ты не согласна?

– Да, Касуми, – ответила я, уже пожалев, что упомянула о том, что пишу еще одну книгу.

– Тем не менее я довольна прогрессом, которого ты достигла, – сказала миссис Таунсенд.

Я подумала, что лгать она умеет не хуже меня. И поблагодарила ее.

– Думаю, сейчас самое подходящее время, чтобы начать новую книгу, – сказала она. – Ты приспособилась к ритму здешней жизни, но твои впечатления все еще свежи. А ты как считаешь? Я с радостью помогу тебе. Ваш почтмейстер, как там его зовут, он ведь поработал над твоей первой книгой, не так ли?

– Месье Дево, – ответила я. – Да, он кое-чему меня научил.

– Ты поддерживаешь связь с ним? – спросила миссис Таунсенд, внезапно встревожившись.

– Нет, в прошлом году он переехал.

– И не оставил нового адреса?

– Нет, – ответила я.

– Какая жалость. Он помог тебе начать карьеру. Ты по нему скучаешь?

– Скучаю ли я по нему? О нет, – ответила я.

Миссис Таунсенд всмотрелась в мое лицо. То, что у меня получалось убедительно лгать, имело и свою темную сторону: когда я говорила правду, это звучало как ложь.

– Похоже, ты забыла его, несмотря на оказанную им помощь, – сказала она.

– Это не так, – возразила я. – Но вы говорили, что я должна смотреть вперед, в новую жизнь.

– Да, – подтвердила она. – Разумеется, не следует забывать людей, которые тебе помогли, но мы должны приветствовать перемены.

И напомнила мне, что я могу обратиться к ней в любое время, если понадобится помощь с книгой.

Я чувствовала себя полевой крысой из басни Лафонтена, которую мы читали в школе. «Как в мире все огромно!» – восклицает крыса, отправляясь навстречу приключениям, и поздравляет себя с тем, что она больше не полевая крыса, а утонченное создание. И когда она видит устрицу на пляже, то говорит себе, что искушенным гурманам должны нравиться устрицы, и сует голову в раскрытые створки. Как и эта крыса, я попалась. И была обречена.

В тот вечер я написала Фабьенне: «Я подумала, не пора ли мне написать новую книгу. Все говорят, что мой опыт в школе был бы интересен читателям. Как тебе идея?»

♦

– Миссис Таунсенд разрешила мне гулять, если у меня нет уроков, – сказала я Микеру на следующий день, когда он пропалывал сорняки.

Была середина дня, и оставался еще час, прежде чем девочки выйдут в сад.

– Это хорошо, – отозвался он.

– Я могу вам помочь, если надо.

– Боюсь, мне не нужна помощь. – Он расправлял листья выкопанного одуванчика так, словно расчесывал тонкие волосы ребенка.

– Но можно я все равно побуду здесь и поговорю с вами? – спросила я. – Можно составить вам компанию?

Он положил совок на край клумбы и посмотрел на меня. Вблизи я заметила, что глаза у него такие же зеленовато-серые, как у миссис Таунсенд.

– Дело в том, что я не силен в разговорах, – сказал он.

– А… – протянула я. – Но сейчас-то вы со мной разговариваете.

– Чтобы с вами разговаривать, мне приходится отрываться от работы.

Я мысленно подобрала слова, прежде чем заговорить:

– Если вы будете даже наполовину любезны, то сделаете мне одолжение[18].

Одному богу известно, как это прозвучало для Микера, поскольку его лицо с почти не сходившим с него деревянным выражением расплылось в детской улыбке.

(Наполовину – это английское выражение, которое я подхватила у девочек, стало одним из моих любимых. «Наполовину», «на половину этой половины» – даже сейчас я люблю повторять его мысленно, когда меня терзают противоречия. Уменьшите боль жизни наполовину, и мы не избавимся от боли. Уменьшите радость жизни наполовину, и радости все равно останется достаточно, чтобы уменьшить ее еще наполовину. Воистину, жизнь может быть забавной штукой, наполовину слишком щедрой, наполовину слишком скупой. У меня есть привычка разговаривать с моими гусями, как с самой собой: «Вы наполовину слишком глупые. Вы наполовину слишком гордые».)

Я попыталась придумать другую причину, которая помешала бы Микеру меня прогнать. Если я скажу ему, что мое окно слишком громко дребезжит во время грозы, ему придется заняться им.

– Миссис Таунсенд советует написать книгу о моей здешней жизни, – сказала я. – Может быть, вы сумеете мне помочь.

– Чем же я могу помочь? – с озадаченным видом спросил Микер.

Я не знала, что ответить, чтобы убедить его. Я не была Фабьенной. Ее ум был быстрым, как летящая птица. Мой ум был подобен поезду, и кто-то должен был проложить рельсы.

– Я не читаю и не пишу по-французски, – сказал Микер.

– Мне нравится проговаривать что-то. Это помогает мне думать.

– Что-то? Проговаривать? Разве вы не можете поговорить с девочками? – с неподдельным любопытством спросил Микер. – Или с миссис Таунсенд?

– Миссис Таунсенд славная. И девочки тоже славные, – ответила я. – Но, видите ли, я другая. В газетах меня называют козьей пастушкой и свинаркой. Меня называют крестьянской девочкой-писательницей. Есть вещи, которых миссис Таунсенд и девочки не понимают.

Микер серьезно кивнул. Вид у него был сочувственный, и мне стало стыдно. Я пыталась превратить свой мозг в птицу, но он лишь трепыхался, как неуклюжий шмель.

– Я понимаю, что вы чувствуете, – сказал он.

– Правда?

– Люди часто кажутся мне странными.

– Какие люди? – спросила я. – В каком смысле странными?

– Большинство людей. Вы правы, миссис Таунсенд и девочки не из того же мира, что и вы. Но не думаю, что это единственная причина, по которой люди кажутся друг другу странными. Когда я рос в своем родном городе, то чувствовал себя не таким, как большинство людей.

– А где вы росли?

Он назвал мне свой город.

– Это рядом с Брайтоном, – пояснил он.

Я не знала, где находится Брайтон.

– Я бы тоже не нашел вашу деревню на карте, – сказал он.

– Но почему вы чувствуете, что вы не такой? – спросила я. – Чем вы отличаетесь от других?

– Я не знаю, почему и чем, – ответил он. – Это одному богу известно, и я не задаю вопросов.

По мнению Микера, мой отъезд из Сен-Реми в Вудсвэй тоже был божьей волей. Но он был делом рук Фабьенны.

– Дома я кое с кем дружу, – призналась я. – Нам всегда казалось, что мы отличаемся от других людей.

– Вы о том почтмейстере, о котором все говорили?

– Вы о нем слышали? – спросила я.

Я задумалась, не знаменит ли месье Дево больше меня. Вид у Микера стал сконфуженный, будто я уличила его в мелком преступлении.

– Я читаю газеты, – ответил он. – Перед вашим приездом в местной газете выпустили статью о вас и почтмейстере.

– Что о нем написали?

Микер покачал головой:

– Ничего важного. Какие-то досужие домыслы.

Я попросила его произнести слово «домыслы» по буквам, желая убедиться, что это то же самое слово, которое я знала по-французски.

– О каких домыслах там шла речь?

– Якобы никто не знает, не почтмейстер ли настоящий автор книги, которую вы написали.

Я уткнулась подбородком в колени. Это не было неправдой. Тем не менее я приуныла.

– Люди любят судить о том, чего не понимают, – добавил Микер.

– Например, о том, способна ли я написать книгу?

– Люди чувствуют себя лучше, когда могут притвориться, будто все знают.

– На самом деле никто здесь ничего обо мне не знает, – мрачно сказала я.

Микер кивнул:

– Ничего страшного. Даже лучше, что они ничего о вас не знают.

– Почему?

– Так легче быть одному.

– Вам нравится быть одному?

– Да.

– Но я тоже одинока, – сказала я. – И мне это не нравится.

– Вы привыкнете. Видите ли, если на что-нибудь жалуется одна из девочек… – Микер кивнул в сторону дома. – Если они на что-нибудь жалуются, мы не можем просто сказать: «Вы привыкнете». Но вы другая. Вы знаете что-то, чего никогда не узнают они.

Это была самая длинная речь, с какой Микер обращался ко мне, и самые добрые слова, которые он когда-либо мне говорил, но они были бесполезны. Я сказала ему, что дома дружила не с почтмейстером, а с девочкой, с которой выросла.

– Ее зовут Фабьенна. – Мне хотелось произнести ее имя вслух, чтобы она стала такой же реальной, как и я, в этом прекрасном английском саду. – Она умнее меня. Несправедливо, что я здесь, а она нет.

Микер посмотрел на меня. Фабьенну бы взбесило, что ее жалеет старик. Она бы нашла способ поиздеваться над Микером так же, как издевалась над месье Дево. Но Микер был другим – тихим и мягким, похожим на безобидное дерево или пугливое животное. Я подумывала рассказать ему, что на самом деле книги написала Фабьенна, – секрет, которым я не поделилась бы ни с кем другим. Пусть другие ломают голову насчет загадочного деревенского почтальона. Вознаграждены будут только такие хорошие люди, как Микер.

– Видите ли, Фабьенна сделала для меня все возможное, – сказала я.

Микер кивнул. Он не понял, что я пыталась ему сказать.

– В вашем возрасте у меня тоже был хороший друг, – произнес он.

– Как его звали?

– Уилфред.

– Значит, с ним вы все-таки разговаривали?

– Мы мало разговаривали, – сказал Микер. – Мы оба были молчунами.

– Мы с Фабьенной разговариваем. Постоянно. Ну, то есть раньше постоянно разговаривали. Теперь мы можем только переписываться.

– Вам повезло, что вы можете переписываться. Уилфред погиб на войне.

– На Великой войне?

– Да.

Я сказала, что мне жаль это слышать.

– Мой брат умер из-за последней войны, – сказала я. – Нет, он погиб не на войне, но родители все равно говорят, что его убила война.

Микер кивнул.

– И сестра моей подруги Фабьенны тоже умерла, – добавила я.

Я не сказала, что она умерла по совершенно другой причине. Можно было, не сильно погрешив против истины, сказать, что она тоже умерла из-за войны.

– Война убивает много людей, – вздохнул Микер. – Особенно молодых. Можно считать несправедливым, что они мертвы, а мы живы, но винить в этом некого.

– Здешним девочкам повезло больше. – Я кивнула в сторону дома, как это делал Микер. – Они живут в раю.

– Мы не можем быть в этом уверены.

– Но миссис Таунсенд считает, что здесь рай. Она хочет, чтобы я написала книгу о своей здешней жизни, – сказала я. – Она велела мне назвать ее «Аньес в раю».

– Вы хотите написать такую книгу?

– Не знаю, – ответила я и, вспомнив искусство ведения беседы, которому нас учили, спросила: – А что вы об этом думаете?

Он покачал головой:

– Не мне судить, но, если вы напишете книгу о своей здешней жизни, никто не сможет сказать, что ее настоящий автор – ваш почтмейстер.

♦

Микер жил один, и я задавалась вопросом, была ли у него когда-нибудь жена. Возможно, он никогда не был женат или овдовел, как месье Дево. Я подумывала под каким-нибудь предлогом наведаться в сторожку у ворот и посмотреть, нет ли там следов его жены. В доме месье Дево было множество свидетельств присутствия женщины. Кружевная скатерть была заштопана такими аккуратными и мелкими стежками, что, только присмотревшись, можно было заметить, где она когда-то была порвана. На книжной полке стояло маленькое блюдце в виде лилии – для сбора натекшего свечного воска, и, когда я показала его Фабьенне, она сказала, что, возможно, всякий раз, когда месье Дево хотел заняться сексом со своей женой, он зажигал свечу в форме лилии в знак своего желания. А я предположила, что, может быть, это она так сообщала ему о своем желании, но Фабьенна отмела такую возможность и сказала, что настолько глупых женщин не бывает. Однажды месье Дево попросил нас с Фабьенной выбрать по шарфу из тех, что остались после его жены. Он предложил их в подарок, но Фабьенна ответила, что нам не нужны подарки от старика. Теперь мне пришло в голову, что мы смутили и обидели его больше, чем нам тогда казалось. Если месье Дево, как Фабьенна заставила поверить меня и всех остальных, захотел взять ее в любовницы, он не мог быть таким уж старым. Я задумалась, сколько лет должно быть мужчине, чтобы он перестал думать о женщинах. Микер наверняка знал, но нужно было узнать его получше, прежде чем спрашивать о таком.

Я решила найти предлог и навестить его в сторожке у ворот. Можно было бы сказать, что это для моей книги.

Я не скрывала от миссис Таунсенд и девочек, что пишу новую книгу. Я поступила в школу не в качестве платной ученицы. Скорее я была похожа на новую розу, которую Микер пересадил в свой сад: за мной нужно было наблюдать, пока я не расцвету. Миссис Таунсенд не успокоится, пока я не стану полностью соответствовать ее требованиям. Возможно, мне следует воспринимать это как проявление ее заботы обо мне – большей, чем о других девочках. Они, конечно, скоро уедут, и они приносят ей деньги. Зато я привлекаю фотографов и журналистов.

Миссис Таунсенд дала мне пять красивых блокнотов. Каждый был в мягкой кожаной обложке бледно-голубого цвета, как внутренняя сторона яичной скорлупы, их приятно было держать в руках. Еще она подарила мне свою авторучку; ее корпус, гладкий на ощупь, был насыщенного темно-бордового цвета, с мраморными завитками и золотыми полосками. Она сказала, что эта ручка от ее любимого голландского производителя авторучек, отвинтила колпачок и показала мне золотое перо с замысловатым узором.

– Я бы купила тебе новую, – сказала она, – но авторучка – это как собака или пара туфель. Нужно время, чтобы она расписалась. Эта была со мной больше десяти лет. Сейчас она идеальна.

Я сказала, что никак не могу принять ручку – но лишь для того, чтобы она могла против воли навязать мне свою щедрость. Я не знала, когда начала понимать игру, в которую приходилось с ней играть. Это была игра с четко прописанными правилами и предсказуемыми результатами, но я все равно была обязана играть свою роль.

В хорошую погоду я проводила час или два в саду, пока остальные девочки упражнялись на фортепиано и скрипке, писали письма и разглядывали журналы мод, чтобы улучшить свою внешность. Я не всегда искала встречи с Микером, но в некоторые дни садилась рядом с ним, пока он работал. Вскоре он разрешил мне выполнять кое-какие задачи: отделять саженцы, подрезать живую изгородь в таком месте, где никто не заметит, если я подстригу ее не под тем углом. Я знала, что он предпочитает быть один, но если вести себя достаточно тихо и ненавязчиво, возможно, он почувствовует, что почти так же одинок, как раньше.

Миссис Таунсенд иногда подходила к нам и выглядела довольной. Я сказала ей, что для меня садоводство – хороший предлог подумать о книге. Она объяснила, что не учит девочек садоводству, поскольку в будущем им больше пригодится составление букетов.

– Но для тебя садоводство кажется разумным выбором, – согласилась она. – Многие писатели еще и хорошие садоводы. Ты слышала пословицу, что за каждым прекрасным писателем стоит прекрасный сад?

Что касается книги, которую я якобы писала… Нетрудно было понять, что от меня требуется. Мне предоставили возможность вести жизнь, о которой я никогда даже не мечтала, и мир хотел увидеть, как эта жизнь разворачивается. Не нужно было ничего выдумывать. Моя жизнь и так была сказкой. Если мир ждал от меня этой сказки, почему бы не подарить ее ему? Я думала, что, когда книга будет закончена, миссис Таунсенд, возможно, не увидит больше смысла держать меня в Вудсвэе и отправит домой.

Я была не первой посторонней в раю, но, в отличие от других нарушителей правил, моим наказанием было не изгнание. Напротив, моим приговором стала необходимость свидетельствовать о его чудесах. Вскоре я пришла к убеждению, что единственная надежда на спасение – написать книгу, которую все от меня ждут. Только тогда мне разрешат вернуться домой и я снова смогу жить рядом с Фабьенной.

Я начала рассказ с того дня, когда уехала в Париж, а позже пересекла Ла-Манш и оказалась в Лондоне. Описать «Хэрродс» было нетрудно: платья и шляпки, лакированные туфли и длинные тонкие перчатки, женщины в мехах, швейцары в зеленых ливреях. Повествуя о своем путешествии в Вудсвэй, я описала каждый этаж, узор ковров, сад за моим окном, японские веера в рамках, висевшие в прихожей. Я не меняла ничьих имен, но миссис Таунсенд называла не Касуми, а просто миссис Таунсенд. Девочки представали в книге такими же, какими были в моей жизни, – благоухающими, как весенние фиалки. Они разговаривали, смеялись и танцевали, а по вечерам, слушая радио, подпевали американским эстрадным певцам. Я описала их одежду, прически, разговоры о настоящей жизни, которая вот-вот начнется. Больше всего времени я посвятила описанию Каталины: ее темных глаз, смешливости, округлых плеч и сильных рук и ног, легких побед на теннисных турнирах, которые она часто устраивала сама. Я не сказала ей, что она будет в моей книге. Когда-нибудь, думала я, она раскроет ее и вскрикнет. Зачитает отрывки мужу и сохранит книгу для своих детей. «Смотрите, я знаменита, – скажет она им. – Когда-то моей школьной подругой была известная писательница».

И, разумеется, на каждой странице была миссис Таунсенд. Я сделала ее немного моложе (но не слишком молодой), менее квадратной, стильной, как восточные орхидеи на фотографиях, которые она развесила в классе. Она никогда ни на кого не сердилась, и даже самые капризные девочки видели в ней наперсницу. Я написала о часах, которые она тратила, обучая меня английскому и французскому, о своей благодарности за ее безграничное терпение и о том, как больно мне разочаровывать ее своей недостаточной образованностью, небрежным почерком и неловкостью, с которой я носила купленные ею красивые платья.

Я подумывала о том, чтобы написать в своей книге о Микере, но не как о рыжеволосом мужчине с птичьим гнездом на голове, а как о моем хорошем друге. О нем одном я могла бы писать абзац за абзацем, но догадывалась, что миссис Таунсенд этого не одобрит. Вместо этого я написала о том, как нежилась в саду со своими соученицами и все мы чувствовали себя красивыми, как свежие розы.

Через неделю миссис Таунсенд попросила меня показать ей, что я уже написала. Я сказала, что начисто перепишу для нее все. Как я и предполагала, она с ходу отвергла эту идею. Мне доставляло удовольствие предугадывать ее поведение и действовать соответственно – с похожим удовольствием я смотрела, как Каталина с соперницей с лета играют на теннисном корте.

На следующий вечер, когда девочки устраивались в гостиной, чтобы послушать радиопередачу, миссис Таунсенд послала за мной. Обе собаки заняли свои места у ее ног, и она жестом велела мне сесть на стул с прямой спинкой напротив дивана. Это был плохой знак. Когда она была в лучшем настроении, то приглашала девочек сесть на ковер у ее ног.

– Итак, – сказала она, – расскажи мне, каково твое мнение по поводу того, что ты уже написала.

Я не уловила в ее поведении явных признаков недовольства. Миссис Таунсенд не отличалась терпением, и я заметила, что со мной она меньше старалась скрывать раздражение на лице или в голосе, чем когда разговаривала с другими девочками.

– Не знаю, – ответила я. – Я еще над этим работаю.

– Это мне известно, – сказала она. – Но тебе нравится то, что ты написала?

Я на мгновение задумалась.

– По-моему, начало хорошее, – осторожно сказала я. – Но есть моменты, которые я надеюсь улучшить.

– Какие именно? – спросила она.

Я перевела глаза на книжные полки за ее спиной, надеясь, что мне удалось изобразить тот самый взгляд, который в прессе называли озадаченным и растерянным.

– Не могу сказать, – ответила я. – Я их только чувствую.

– Ну что ж, – произнесла миссис Таунсенд. – Вот что я думаю, Аньес. Пока ты справляешься хорошо.

– Правда?

– Я не говорю, что все идеально. Согласна, многое нужно улучшить, но пока ты превосходишь мои ожидания. – Я так привыкла, что миссис Таунсенд постоянно меня критикует, что на мгновение растерялась, не зная, как реагировать. – Больше всего обращает на себя внимание то, что ты переросла детскую мрачность твоих первых двух книг. Ты также переросла пристрастие к сказкам. Помнишь, еще недавно ты писала в дневнике эти фантастические рассказы? Возможно, для большинства девочек твоего возраста они и безвредны, но я ожидаю от тебя большего, понимаешь?

– Да, Касуми.

– Рада видеть, что ты оставила этот этап позади. Ты стала более уверенной в себе, и запечатлела нечто зыбкое и мерцающее, как и подобает девочке в твоем положении.

Я опустила взгляд на свои ноги в туфлях с блестящими серебряными пряжками.

– Но, как я уже сказала, есть кое-что, что мы должны исправить. Во-первых, несмотря на определенные успехи, твоя французская грамматика далеко не безупречна.

– Простите, – сказала я.

– Не нужно извиняться. Моя работа – учить тебя, а ты у нас всего четыре месяца. Кроме того, эту проблему легко решить. Именно это и делал твой почтмейстер, не так ли? Мне не составит труда кое-что для тебя отшлифовать.

Говоря о месье Дево, все называли его «моим почтмейстером», хотя он был моим не больше, чем мои книги.

– Есть еще кое-что, что мне кажется особенно интересным, – сказала миссис Таунсенд. – Похоже, ты не слишком расположена писать о себе. Ты согласна? Откуда такое нежелание?

Я была потрясена, поскольку думала, что все написанное было обо мне.

– Нежелание? – переспросила я.

– Как бы это сказать? Из всех персонажей в этих главах ты кажешься наименее прозрачной.

– Наименее прозрачной? – переспросила я.

Я не помнила, чтобы пресса и критики использовали это слово при описании «Счастливых детей».

– Да, непрозрачной, – подтвердила миссис Таунсенд. Она взяла экземпляр книги, который держала на кофейном столике с тех пор, как я приехала, и открыла загнутую страницу. – Если ты прочтешь вот этот абзац о том, как наблюдала за родами девочки постарше, или вот этот, о том, как разнимала дерущихся свиней… Хотя ты и не написала, что именно чувствовала в те моменты, твой стиль письма был напряженным, и мы можем понять, что ты чувствовала.

Я не знала, что она имела в виду, когда говорила о напряженности.

– В книге много жестоких моментов, но в твоем стиле есть какая-то особая ясность. Как в идеальной пьесе до мажор на фортепиано.

Я окончательно растерялась. И даже подумала, не забыла ли миссис Таунсенд, что я освобождена от занятий музыкой.

Она подошла к пианино, стоявшему в углу. В доме было три фортепиано, на которых ученицы могли упражняться, но это, находившееся в гостиной миссис Таунсенд, было для нее особенным. Она нажала несколько клавиш.

– Как это звучит для тебя?

– Громко? – наугад ответила я.

– Это звучит, как твои первые две книги. Ясно и чисто. Твои первые две книги были написаны безоблачным умом, – сказала она. Затем сыграла еще несколько нот. – Как насчет этих звуков?

Они были такими же громкими, но мне хватило ума этого не говорить.

Она снова нажала на те же клавиши.

– Как это звучит для твоих ушей?

– Облачно? – нерешительно ответила я.

– Точно, – сказала она и сыграла незнакомую мелодию. – Это звучит ближе к тому, что ты написала в последние несколько недель, – немного мутно, туманно, если ты понимаешь, о чем я.

Я не уловила разницы. И почувствовала, как сердце забилось быстрее. Неужели это тот самый момент, когда меня разоблачат как самозванку?

Миссис Таунсенд вернулась на диван.

– Ты выглядишь бледной, – сказала она. – В чем дело?

Я ответила, что расстроена из-за того, что не совсем правильно поступила со своей новой книгой.

– Но я имела в виду не это, – возразила она. – Я всего лишь сделала несколько замечаний. К тому же, как ты сама сказала, это только начало. – Она жестом предложила сесть рядом и обхватила меня за плечи. – Думаю, ты неправильно меня поняла, – сказала она. – Это хорошее начало, и мы вместе постараемся сделать его великолепным.

♦

Через несколько дней миссис Таунсенд вручила мне конверт. Она демонстративно проверила имя и адрес отправителя, а затем ущипнула его, указывая на его толщину.

– Твоей подруге Фабьенне есть что тебе сказать, – заметила она.

– О… – растерялась я. – Она рассказывает мне обо всем, что происходит в нашей деревне.

– А также помогает своему брату, передавая тебе его письма?

– Жаку? Нет, это невозможно. Они не ладят.

– Ты написала Жаку, чтобы он перестал тебе писать, как я тебе велела?

– Да.

– Он тебе ответил?

Я покачала головой. Миссис Таунсенд не сводила с меня взгляда, и я объяснила ей, что Фабьенна и Жак из бедной семьи.

– Они бы не стали отправлять мне письма по отдельности, если бы были близки, – сказала я. – Любой счел бы, что они транжирят деньги на отдельные марки, чтобы писать мне, но, видите ли, они терпеть не могут друг друга.

– И ты не переживаешь из-за того, что разорвала отношения с Жаком?

На долю секунды я подумала, не притвориться ли снова мертвой, застыв, как будто я не услышала вопроса. Но письмо Фабьенны все еще было зажато в руке миссис Таунсенд, и я рисковала лишиться его, если скажу что-нибудь, способное ее разозлить. Нерешительно кивнув, я ответила, что стараюсь забыть Жака, и работа над новой книгой мне в этом помогает.

Миссис Таунсенд осталась довольна ответом и протянула мне конверт:

– Возможно, несколько дней тебе будет немного больно, но что такое жизнь без маленьких огорчений?

5 мая 1954 года

Аньес!

Что значит – ты начала новую книгу? Это самое глупое, что я когда-либо от тебя слышала. А ты никогда не отличалась умом.

Фабьенна

6 мая 1954 года

Ma chère Аньес!

Такое чувство, будто мы в разлуке уже много лет, но календарь говорит, что всего четыре месяца. Я скучаю. Не то чтобы у меня не было друзей, с которыми можно гулять по вечерам, но они мне неинтересны. Несколько стаканчиков – это все, что им нужно, чтобы быть довольными собой или почувствовать себя достаточно уставшими и лечь спать с ощущением, что им есть чему радоваться. Если повезет прогуляться или потанцевать с девушкой, они ведут себя так, словно они короли мира. На какую жалкую, беспросветную жизнь они себя обрекают.

Если бы не ты, я мог бы стать одним из них: встречаться с девушками, которые мало что знают о жизни, и в конце концов жениться на наименее отталкивающей.

Что ж, брак – глупая штука. Аньес, я надеюсь, ты не поймешь меня неправильно, но я не думаю, что нам с тобой нужен брак. Должно быть что-то лучше этого.

Фабьенна, как обычно, в мрачном настроении. Может быть, ей тоже ужасно скучно. Жаль, что, когда сходятся двое скучающих людей, они никогда не находят способа друг друга развлечь.

Жак

7 мая 1954 года

Аньес!

Я решила снова потратить на тебя хороший лист бумаги, но ты также должна знать, что я не вечно буду такой дурой.

Вчера вечером я сказала Жаку, что он идиот, если думает, будто его любовь что-то значит. Я не дала ему возможности повторить его обычные слова о том, что он знает тебя и доверяет тебе и что вы двое уже спланировали грандиозное совместное будущее. Я указала ему, что ты так и не согласилась на его предложение навестить тебя в Англии. «Разве это тебе ничего не объясняет? – спросила я Жака. – Разве ты не видишь, что Аньес ты больше не нужен?»

«Что мне делать?» – спросил он меня.

Я посоветовала ему пойти в армию.

«Зачем?» – спросил он.

«Сен-Реми – не единственное место в мире, – сказала я. Если он не может найти здесь ни одной умной или интересной девушки на свой вкус, ему нужно уехать. – Не застревай в Сен-Реми, – предостерегла его я. – Здесь застревают только девушки».

«А как же Аньес? – спросил Жак. – Я обещал, что дождусь ее».

«Она не вернется, – сказала я и предложила: – Хочешь поспорить?»

Он сказал, что готов дать голову на отсечение: ты вернешься.

Боже, какой же он дурак.

Я сказала ему, чтобы он пошел на кладбище и начал копать себе могилу.

Фабьенна

Эти письма, которые я читала и перечитывала до самого сигнала к ужину, висели надо мной, как темные тучи. И Фабьенна, и Жак были мной недовольны. В своем письме я объяснила Фабьенне, что должна начать книгу сейчас, не дожидаясь возвращения домой, к ней, иначе мне никогда не разрешат уехать. Либо она отказывалась это понимать, либо у нее были свои причины для ярости.

Что имела в виду Фабьенна, написав, что девушки застревают в Сен-Реми? Давным-давно мы решили: в жизни имеет значение только то, что создаем мы вдвоем. Сен-Реми, в зависимости от настроения Фабьенны, мог быть скучным, или глупым, или в меру интересным. Мы не знали мира за пределами Сен-Реми, пока не начали ходить к месье Дево. И именно поэтому она отправила меня в Париж и Англию. Я уехала из дома и теперь знала, что мир, на который она хотела, чтобы я взглянула, похож на произведения искусства, которые миссис Таунсенд показывала нам в музеях и галереях: пейзажи с особым настроением; портреты мужчин и женщин в красивых шляпах и с украшениями; иногда обнаженные, а часто и скрюченные статуи, которые якобы изображают древнегреческих богов или библейских персонажей – обнаженные и скрюченные, как бы вы ни желали им иной судьбы. Но теперь этот мир утрачивал новизну. За несколько месяцев вдали от Сен-Реми я начала кое-что понимать: меня не особенно заботило, какое впереди будущее, лишь бы быть с Фабьенной.

Фабьенна скучала. Я тоже. Я не знала, скучно ли нам по одним и тем же причинам. Когда ей все надоедало, она придумывала для нас игры, и я знала, что она прибегает к этим выдумкам, поскольку не выносит скуки так же, как большинство людей в нашем мире. Я не боялась скуки, но опасалась, что, если скука одолеет Фабьенну, произойдет что-то колоссальное, что-то ужасное, что-то, способное изменить нас с ней навсегда. Я готова была делать все, о чем она просила, лишь бы ей было интересно жить.

И сейчас в ее письмах сквозило какое-то отчаяние. Я бы не удивилась, если бы на следующей неделе она написала, что Жак утонул или заболел и скоропостижно скончался. Но даст ли мне это повод вернуться в Сен-Реми?

Мне приелась навязанная роль девочки-писательницы в чужом для меня мире. Пришло время положить этой игре конец, и на сей раз мне предстояло действовать в одиночку.

♦

На следующий день миссис Таунсенд послала за мной, когда я собиралась выйти в сад. Я хотела задать Микеру несколько вопросов: случалось ли девочкам покидать Вудсвэй по семейным обстоятельствам и как можно организовать поездку из Лондона в Париж.

– Думаю, тебе пора научиться кое-чему новому, – сообщила миссис Таунсенд, указывая на пишущую машинку на своем столе. – Я заказала для тебя французскую машинку. Она подержанная, но в хорошем состоянии.

Машинопись не входила в учебную программу, в отличие от каллиграфии. В Вудсвэе нам приходилось много писать – сочинения по искусству, литературе и музыке, впечатления о посещении театров, музеев и галерей. Миссис Таунсенд интересовала скорее манера изложения, чем содержание. Мы писали сочинения своим лучшим почерком, и она передавала по рукам особенно удачные тексты, чтобы показать нам, насколько аккуратно выполнены эти работы. Мои она никогда не выбирала. В классе была пишущая машинка, но ею никто не пользовался. У миссис Таунсенд имелась своя машинка, на которой она вела школьную переписку.

Я всегда хотела научиться печатать на машинке. В конторе месье Шастена в Париже я видела, как несколько элегантно одетых молодых женщин стучали по клавишам. Они вели жизнь, которая, как я иногда себе представляла, могла стать и моей. Работать в конторе было все равно что сидеть в классе, выполняя распоряжения и задания и не привлекая особого внимания. Единственная разница состояла в том, что вместо домашних заданий я приносила бы домой деньги. После работы начиналась бы моя настоящая жизнь, я проводила бы ее с Фабьенной. Чем в течение дня занималась бы она? Я пыталась вообразить ее в конторе за пишущей машинкой, или в универмаге, где продают красивую одежду, или в магазине – например, в магазине канцелярских принадлежностей или в аптеке вроде тех, парижских, где меня фотографировал месье Базен, но ни одно из этих мест ей не подходило. Возможно, она могла бы стать садовницей. Она легко справилась бы почти с любой работой, которую выполнял Микер; единственное, чему ей нужно было научиться, – это водить автомобиль.

Миссис Таунсенд велела мне опробовать пишущую машинку. Я коснулась нескольких клавиш, не нажимая их.

– Знаешь, почему я хочу, чтобы ты научилась печатать? – спросила миссис Таунсенд.

– Потому что это полезный навык?

– Да, и поэтому тоже, – ответила она. – Но что более важно, ты писательница. Пишущая машинка и авторучка, которую я тебе подарила, должны стать твоими верными помощниками на этом поприще. А теперь присаживайся. Напечатай несколько строк. О правильной постановке пальцев пока не беспокойся. Над этим мы поработаем.

Меня уже ждал лист бумаги, но я не знала, что печатать.

– Вот, – продолжила миссис Таунсенд, положив рядом со мной блокнот, такой же, как те, которые она дала мне для работы над книгой, но больше размером и в кожаном переплете более темного синего цвета.

Она открыла блокнот. Первое предложение было незнакомым, и следующее тоже. Через пару строк я узнала свое описание вокзала Аустерлиц в Париже, но миссис Таунсенд изменила большинство слов, так что теперь там было не «серые здания возле вокзала выглядели суровыми, как парижане», а «стоило мне выйти с вокзала, как меня напугал поток парижан, проходящих мимо с холодным безразличием на лицах, и серые равнодушные здания позади них».

Миссис Таунсенд, придвинувшая стул, чтобы сесть со мной рядом, внимательно наблюдала за мной. Я старалась сохранять нейтральное выражение лица.

– Видишь, тут все более или менее так же, как ты и написала, – сказала миссис Таунсенд. – Я только сгладила некоторые шероховатости. Давай запланируем, что каждый день после полудня ты будешь по часу печатать. И, разумеется, ты продолжишь писать в своем блокноте.

Я вообще не собиралась писать эту книгу. А теперь я должна была печатать то, что написала миссис Таунсенд. Мне хотелось сказать ей, чтобы она делала это сама.

– Почему ты притихла? – спросила она. – Тебе не нравится мой план?

– Как вы думаете, Касуми… – произнесла я, стараясь, чтобы голос звучал особенно мягко и кротко, – как вы думаете, нельзя ли мне съездить во Францию?

– Зачем?

– Я хотела бы поговорить о книге с месье Шастеном.

– Ты писала ему о ней? – спросила миссис Таунсенд.

– Не конкретно об этой книге. Мы иногда переписываемся.

– Значит, ты хочешь поговорить с ним о написании этой книги? Отправь ему письмо.

– Но разве вам не кажется, что в письме трудно все объяснить? – спросила я.

– Скажи мне, что в этом трудного, – потребовала миссис Таунсенд. В ее голосе послышалось раздражение. Она не любила неожиданностей. – Ну же.

– При встрече можно добиться гораздо большего, чем в переписке, – сказала я. – Если бы я смогла встретиться с месье Шастеном, он, возможно, дал бы мне хорошие советы по поводу книги.

– Не думаю, что тебе требуются его советы, чтобы писать. Ты делаешь именно то, что тебе говорят. С моей помощью мы сначала закончим книгу, а затем запланируем встречу с ним, желательно после окончания семестра. Сейчас у меня нет на это времени.

– Я могу съездить одна.

– Это невозможно. Как твой опекун, я несу за тебя полную ответственность, – напомнила она. – Кроме того, я не вижу смысла в этой поездке.

– А если его вижу я? – не отступала я.

Глаза миссис Таунсенд сузились, вспыхнули презрением и раздражением.

– Ты? Что ты в этом понимаешь?

Собравшись с духом, я спросила:

– Касуми, вы разрешите мне поехать в Париж?

– Этого я не могу позволить. Прекрати нести чепуху и берись за работу, – ответила она, указав подбородком на пишущую машинку.

– Я не несу чепуху, – возразила я. – Я делала все, что вы мне велели, Касуми, но это не значит, что я не представляю, что для меня лучше или что мне нужно для работы.

– Неважно, что тебе, по твоему мнению, нужно, – бросила миссис Таунсенд. – Мы знаем, что для тебя хорошо и необходимо.

Я недоумевала, кого она имела в виду, говоря «мы».

– Не забывай, ты приехала сюда, чтобы развиваться и совершенствоваться, – сказала миссис Таунсенд. – Ты здесь не для того, чтобы принимать решения по вопросам, в которых не смыслишь.

– Но вы говорили, что я совершенствуюсь.

– Аньес, успокойся, – потребовала миссис Таунсенд. – Не нужно впадать в истерику.

– Я не впадаю в истерику.

– Ты слишком эмоциональна.

Истерика считалась одним из самых серьезных проступков в Вудсвэе. Эмоциональность тоже.

– Я не могу допустить, чтобы все решения, касающиеся моей жизни, принимали другие, – сказала я.

– За всех девочек в Вудсвэе решения принимают другие люди. Чем, по-твоему, ты отличаешься от них? Думаешь, ты особенная?

Я помолчала, размышляя над ответом, потом произнесла:

– Никто из них не пишет книг.

– Именно по этой причине ты должна считать, что тебе повезло, раз такие люди, как месье Шастен и я, взялись руководить тобой и давать тебе советы. Ну же, уймись, – сказала миссис Таунсенд смягчившимся, но все еще холодным тоном. – Боюсь, ты слишком юная, чтобы понимать, как все устроено. Твое пребывание в школе полностью покрывается стипендией, которую я для тебя собрала. Ты и твои родители согласились с условиями предоставления стипендии. Неужели тебе это не вполне ясно? А теперь, пожалуйста, не плачь. Слезы нам совершенно ни к чему.

♦

Той ночью я приняла решение: бежать из Вудсвэя и никогда сюда не возвращаться. Я надену одежду, которая была на мне, когда я уехала из Сен-Реми в Париж. Заберу все письма, которые получила, возьму блокноты, в которых писала дневник и мою версию «Аньес в раю». Книга была не закончена, но ее уже можно показать месье Шастену. Я оставлю пустые блокноты вместе с версией «Аньес в раю», написанной миссис Таунсенд, и ее авторучкой.

Придется взять с собой один из двух чемоданов, купленных миссис Таунсенд, но я отправлю ей за него деньги – найду способ. Может быть, месье Шастен согласится дать мне взаймы, если я увижусь с ним в Париже. Возможно, ему даже понравится то, что я написала, и он заплатит мне за книгу.

Жаль, конечно, что придется оставить кожаные туфли с блестящими серебряными пряжками, балетки и походные ботинки, которые могли бы пригодиться дома; и все платья – зеленое атласное, синее бархатное и розовое из тафты, с пояском в виде венка из бутонов роз; дымчато-белую блузку с перламутровыми пуговицами, твидовый жакет, который Маргарета назвала шикарным, соломенную шляпку с кружевной лентой, которую я обожала, но еще не имела случая надеть, и все остальные нарядные вещи, подобных которым никто в Сен-Реми не видел. Я разложила ночную рубашку с подолом в фестонах на кровати, придав ей форму моего тела и сложив рукава на груди, как у ангела. Рубашка была такой мягкой и красивой, но я знала: если сделаю исключение для нее, то сделаю исключение и для всего остального. Нет, я возьму только то, что действительно принадлежит мне.

Как же мне сбежать? Оказавшись во Франции, я буду свободна, но для этого придется пораскинуть мозгами. Можно было бы улизнуть, когда мы в следующий раз отправимся в однодневную поездку в Лондон, но тогда я не смогу взять чемодан, а миссис Таунсенд наверняка сообщит в полицию, если заметит неладное. Можно выбраться ночью из окна – спрятать чемодан в саду до наступления темноты, а потом всю ночь идти вдоль железнодорожных путей и сесть на ранний поезд в Лондон на станции, где никто не подумает, что я из Вудсвэйской школы. Но вдруг кому-нибудь я все-таки покажусь подозрительной и обо мне сообщат в полицию? Что я скажу, если меня поймают?

Или можно обратиться за помощью к Микеру. Что, если, когда миссис Таунсенд снова уедет в Лондон, я попрошу его отвезти меня на станцию? Денег у меня не было, но вдруг он согласится одолжить мне немного?

К черту «Аньес в раю». Лучше я напишу триллер вроде тех, которые девочки читают за спиной миссис Таунсенд. «Аньес в бегах». «Освобожденная Аньес». «Аньес дома».

Полночи я не спала, обдумывая всевозможные планы и доводя каждый из них до совершенства. В конце концов я решила, что лучше всего заручиться помощью Микера. Он поймет меня и сделает все, что в его силах, чтобы помочь.

♦

На следующий день я нашла Микера в саду. День был солнечный, и он белил яблони и кребы. В банке была еще одна кисть, которая, я знала, предназначалась для меня. Я взяла кисть и принялась за работу рядом с ним.

– Вы когда-нибудь были женаты? – спросила я, закончив с одним деревом.

– Я? Нет, – ответил Микер.

– Почему?

Он поместил кисть в банку, чтобы побелка не капала на траву, пока он размышляет над моим вопросом. Я пристроила свою кисть рядом с его, проследив, чтобы ручка оставалась чистой. Я не отличалась аккуратностью, но начала перенимать некоторые привычки у Микера.

– Наверное, я не из тех, кто женится.

– А кто из тех, кто женится? – спросила я.

Жак сказал, что брак – глупая штука, значит, он тоже не из тех, кто женится. Зачем же тогда Фабьенна убедила меня, что он в меня влюблен? Зачем нам с Жаком любовь, если не для брака?

Микер странно посмотрел на меня.

– Что? – спросила я.

– Это не тот вопрос, который вам следует обсуждать со мной.

– Но с кем мне его обсуждать? С девочками? С миссис Таунсенд? Вы же знаете, это все равно что говорить с ними о… – Я поискала подходящие слова. – Все равно что говорить с ними об уходе за свиньями.

– Не понимаю, – сказал Микер.

– Они не поймут ничего из того, что я скажу. Для них свиньи – это бекон и отбивные.

– Ясно.

Я сомневалась, понимает ли Микер, что я имею в виду.

– Друг, о котором вы говорили на днях, Уилфред… он был из тех, кто женится?

Он покачал головой. Я не поняла, означает ли это, что он не знает ответа на мой вопрос или что Уилфред, если бы остался жив, не женился бы. Микер жестом показал, что возвращается к работе.

– Подруга, о которой я вам рассказывала, Фабьенна, мы с ней тоже не из тех, кто выходит замуж, – произнесла я.

Он кивнул, хотя я не знала, действительно ли он меня услышал и понял, что я сказала. Он замерял и отмечал, до какой высоты нужно белить, чтобы, когда мы закончим, все деревья выглядели одинаково.

– Микер, можно вас кое о чем попросить? – обратилась я к нему. – Это очень важно.

Он снова посмотрел на меня, положил кисть обратно в банку и расстелил под деревом брезент, чтобы я могла сесть. Сам он уселся на перевернутое ведро.

– Мне нужна ваша помощь, но все должно остаться в секрете.

Он склонил голову, показывая, что слушает меня. Я объяснила ему, что решила вернуться во Францию. Не мог бы он мне помочь и узнать, какие поезда и паромы идут отсюда в Париж? А еще – не мог бы он одолжить мне немного денег?

– Мне нужно только попасть в Париж, – пояснила я. – Оттуда я смогу добраться домой. И отправить вам деньги обратно из Парижа.

Микер слушал с непроницаемым выражением. В его лице было что-то успокаивающее, как у ствола дерева, которое выглядит одинаково при любой погоде и в любое время года.

– Вы обсуждали это с миссис Таунсенд? – спросил он.

– Конечно нет, – ответила я. – Это наш с вами секрет.

– Вы хотите сбежать?

– Просто вернуться домой, – подчеркнула я, стараясь говорить уверенно, чтобы Микер не слишком встревожился.

Я сказала ему, что на следующей неделе миссис Таунсенд собирается в Лондон на деловую встречу, и это будет идеальный день для моего отъезда.

– Я оставлю ей записку и сообщу, что возвращаюсь домой. Как только я приеду, то попрошу своего парижского издателя ей телеграфировать. Так что ей не придется беспокоиться, – сказала я. – Видите, я все продумала.

– Франция слишком далеко, чтобы возвращаться в одиночку, – заметил Микер.

– Но если вы скажете мне, как туда добраться, это будет не так уж сложно. Я достаточно хорошо знаю английский, чтобы читать расписание. Я смогу спрашивать дорогу по-английски, – сказала я. – Ой, а еще не отвезете ли вы меня в этот день на станцию? Обещаю: я никому не расскажу.

– Почему вы хотите уехать домой?

– Ненавижу это место, – призналась я.

Микер кивнул, как будто и так знал.

– Я очень несчастна, – добавила я.

Он покачал головой:

– Это не повод сбегать. Иногда мы должны продолжать делать что-то, даже если чувствуем себя несчастными.

– Но моя подруга, Фабьенна, не станет ничего продолжать, если почувствует себя несчастной.

– Что вы имеете в виду?

– С тех пор как я сюда приехала, она очень несчастна, – сказала я. – Дело в том, что дома у нее больше нет друзей. А ее мать и сестра умерли, когда мы были маленькими.

– В нашем мире сиротам тяжело, – кивнул Микер.

Мне стало интересно, не сирота ли он, но я не собиралась переключаться с одной важной темы на другую.

– Я хочу вернуться домой, к ней, – сказала я. – Боюсь, она что-нибудь сделает, если я здесь останусь.

– Что, например?

– Например, покончит с собой, – предположила я.

Мой ответ ошеломил и Микера, и меня саму. Фабьенна была последним человеком, который решился бы добровольно расстаться с жизнью. И все же у меня не было другого выбора, кроме как постараться, чтобы это прозвучало убедительно.

– Она легко может это сделать.

Микер посмотрел на свои руки, свисающие между коленей.

– Возможно, вам следует поговорить с миссис Таунсенд.

– Она не поймет.

– Вы должны хотя бы попытаться, – сказал он, больше не глядя мне в глаза. – Не думаю, что я смогу вам помочь.

Он говорил так только потому, что с его точки зрения это было правильно. Взрослые часто испытывают необходимость говорить правильные вещи. Благодаря этому они не чувствуют себя виноватыми из-за того, что усложняют жизнь другим, особенно детям. Я выпрямила скрещенные ноги, придвинулась поближе к Микеру и положила ладонь на его огромное колено.

– Конечно, сможете, – сказала я. – Никто другой мне не поможет.

Он уставился на мою ладонь, но не убрал ее.

– Если вы хотите вернуться домой, то должны сказать миссис Таунсенд. Вы слишком юны, чтобы самой принимать такое решение.

– Она меня не отпустит, – сказала я. – Кроме того, я достаточно взрослая, чтобы писать книги.

– Это другое.

– Я достаточно взрослая, чтобы выйти замуж, – продолжила я.

Микер поднял глаза. «Наконец-то удалось привлечь его внимание», – подумала я.

– Например, если бы вы сейчас предложили мне выйти за вас замуж, я бы согласилась. Тогда миссис Таунсенд больше не смогла бы называть себя моей опекуншей, поскольку моим опекуном могли бы стать вы. Знаете, этот мой друг-почтальон однажды сделал мне предложение, но я ему отказала.

Я подумала, что это в каком-то смысле не полная ложь. Месье Дево предложил Фабьенне стать его любовницей и легко мог предложить это мне, а не ей. А между любовницей и женой не такая уж большая разница.

Загорелое до медного оттенка лицо Микера стало темно-красным.

– Нет, я не имею в виду, что вы на самом деле должны сделать мне предложение, – поспешила успокоить его я. – Вы не из тех, кто женится. И я тоже. Но вы мой единственный друг здесь, и мне нужна ваша помощь.

Он резко встал.

– Вам действительно следует вернуться в дом. Мне нужно работать.

– Вы поможете мне?

Он молча покачал головой.

– Но я здесь так несчастна, что предпочла бы умереть, – сказала я. – Подумайте об этом. Если бы ваш друг попросил сделать то, что спасет ему жизнь, вы бы отказали?

♦

«Микер еще может передумать», – убеждала себя я, когда он ушел в свою сторожку. Я взяла кисть и побелила еще одно дерево. «Когда он вернется, я снова буду его умолять», – подумала я, но он все не возвращался. Я покрасила несколько деревьев, и мне надоело ждать. В сад стали выходить девочки. Я понюхала свои руки и решила, что мне не нужно их мыть перед тем, как я присоединюсь к остальным у пруда.

Чуть позже я увидела, как Микер идет по дорожке к дому. Роуз, показывавшая мне новый браслет, который мать прислала ей через лондонского ювелира к балу по случаю окончания учебного года, удивилась, когда я побежала за Микером. Я сказала ей, что мне нужно срочно с ним кое о чем поговорить.

– Пожалуйста, подумайте еще раз, – обратилась я к Микеру, когда догнала его. – Вы мой единственный друг здесь.

Он остановился.

– Я не в том положении, чтобы заводить здесь с кем-либо дружбу, – сказал он. – Я не ваш друг.

– Но я считаю вас другом.

Он повторил, что никогда не был моим другом и никогда не считал меня своей подругой. В его словах прозвучала такая категоричность, что я отшатнулась. Микер, как и Жак, должен был быть мягким, понимающим, не говорить и не делать ничего, что могло бы причинить мне боль. Я хотела возмутиться, но он, виновато кивнув, ушел и оставил меня у кустов азалии одну.

«Завтра… – сказала я себе. – Завтра попытаюсь еще раз».

Но на следующий день его в саду не было. Перед ужином Каталина зашла ко мне в комнату якобы для того, чтобы подарить мне хрустальную булавку к блузке.

– Кстати, Касуми просила передать тебе, что Микер больше не работает в Вудсвэе.

Я резко отвернулась от зеркала.

– Что?

– Она сказала, что до тех пор, пока она не найдет нового человека, тебе нельзя выходить в сад одной.

– Почему?

– Что – почему?

– Почему она уволила Микера?

Каталина пожала плечами:

– Видимо, у нее были на то причины.

– Он уже уехал?

– Не знаю. А что?

– Мне нужно сейчас же с ним увидеться.

– Ой, не глупи. С минуты на минуту ударит гонг.

– Я знаю, почему он не нравится Касуми, – сказала я. – Ей невыносима мысль, что он мой друг.

Каталина рассмеялась, как будто я удачно пошутила.

– Не говори так при остальных.

– Но это правда. Мы с Микером близки. Мы даже говорили о том, чтобы пожениться.

– Нет!.. Ты серьезно? Вот почему ты устроила все так, чтобы видеться с ним каждый день?

Мы с Фабьенной хотели стать выдающимися фантазерками. Мир часто был неудобен или равнодушен к нам, и именно наша изобретательность делала неудобство или равнодушие интересным: мы бегали, и жгучая крапива оставляла на наших ногах кровавые следы, но мы притворялись, будто это царапины от ногтей девочек, жаждущих нашего внимания; мы переходили реку вброд, и к нашим ногам присасывались пиявки, приставучие маленькие создания, которые для нас были такими же, как большинство мужчин, которые лишь притворяются, что у них есть хребет. Ягоды, наполнявшие наши голодные желудки, порой могли оказаться ядовитыми. Однажды, когда нам было по семь лет, мы объелись какими-то темно-красными плодами и решили, что к концу дня умрем – эта перспектива не только не напугала нас, но и привела в восторг, и мы отправились на кладбище искать свободное место между надгробиями и после долгих поисков облюбовали участок земли, где нас вместе похоронят. Но мы выжили. Мы всегда выживали, потому что вместо нас умирали другие: мать и сестра Фабьенны, мой брат, маленький мальчик, которому мы однажды подставили подножку в переулке и который скончался на следующий день от какой-то болезни; свиньи, коровы, козы, куры и кролики, только что вылупившиеся птенцы, выпавшие из гнезда, кузнечики после заморозков, жена месье Дево, чья смерть заставила его обезуметь от желания к Фабьенне, сам месье Дево, который, несомненно, тоже умрет намного раньше нас. Вопреки тому, чему нас учили в школе, тяжелая жизнь не сделала нас добродетельными; самая тяжелая жизнь была самой скучной и беспросветной. Как еще мы могли бы преодолеть эту скуку, если бы не уходили в собственные фантазии, которые по мере того, как мы становились старше, делались все более изощренными, волнующими и, самое главное, близкими к правде? Что плохого в грязной жиже под ногами, если можно наделить ее способностью выслеживать невидимых существ, блуждающих в темноте? Что такое холодное надгробие, как не дверь, ведущая в нашу собственную тайную теплую комнату? Мы не были лгуньями, мы создавали собственную правду, настолько причудливую, насколько нам требовалось, и настолько фантастическую, насколько диктовало наше настроение. Выдуманные на пустом месте, как и наши книги, наши игры изгнали месье Дево, когда он стал для нас помехой, отправили меня в этот английский пансион и сделали Микера моим единственным настоящим другом в чужой стране. Наши выдумки становились нашими союзниками. Как еще мы могли бы вырасти, если бы не они – невидимые, безымянные, терпеливые, всегда поддерживающие нас?

♦

Многие ли в мире, спросив свою совесть, сумеют с непоколебимой уверенностью сказать, что никогда в жизни никого не предавали, – десять человек, пять, вообще никто? А если так, то почему мы придаем такое значение предательству? Так много фильмов и книг, так много распавшихся браков и разорванных дружеских отношений. Ножи, которые мы вонзаем друг другу в спины, – возможно, они обладают собственной волей. Путешествуют, находя где-то руку, а где-то – спину. Мы не можем винить руки так же, как не можем сочувствовать спинам. И те и другие нужны для развлечения ножей. В мире никогда не бывает недостатка в ножах.

Есть разные способы рассказать, что случилось с Микером. Можно считать, что он предал меня, доложив миссис Таунсенд о моем намерении сбежать. А можно решить, что я предала его, лишив того, что было для него важнее всего: средств к существованию и одиночества.

На следующий день, после утренних уроков, миссис Таунсенд объявила, что Микер уехал и через несколько дней его заменит другой работник. Никаких причин она не назвала. Я уставилась на нее, и она улыбнулась в ответ:

– У тебя есть вопросы, Аньес?

Мне пришлось сесть на свои руки, чтобы не запустить в нее чернильницей. Девочки повернулись ко мне, ожидая, что я скажу. В Вудсвэе не было секретов. Мы были прозрачными существами с просвечивающими телами, похожими на крошечных креветок в весеннем ручье. Нас легко было раздавить двумя пальцами – девочки этого не знали, но я знала. Маргарета, самая прозрачная из всех, смотрела на меня с сочувствием, недоумением и огорчением. Каталина слегка покачала головой, давая понять, чтобы я не дерзила. Если я устрою сцену, всем будет за меня стыдно. Но разве недостаточно стыдно находиться в этом странном месте, проводя свои дни так, словно все, что мы делаем, – это лишь постановка для невидимого фотографа? Я обвела взглядом изящных девочек, и мне снова захотелось потянуться к чернильнице. Вместо того чтобы швырнуть ею в миссис Таунсенд, я могла бы пройтись с чернильницей по классу, поливая каждую – так, чтобы чернила стекали по волосам на лица и шеи.

– Аньес, у тебя такой вид, будто ты хочешь что-то сказать, – обратилась ко мне миссис Таунсенд.

Я продолжала представлять себе облитых чернилами девочек.

– Мы ждем, – сказала миссис Таунсенд.

– Касуми, я собиралась спросить, есть ли у вас адрес Микера.

В классе стало так тихо, что я поняла: девочки затаили дыхание. Вероятно, все они уже знали о моей постыдной связи с Микером и о том, что я даже собиралась выйти за него замуж. Я не надеялась, что Каталина удержит в секрете такой грандиозный скандал.

– Зачем тебе его адрес? – спросила миссис Таунсенд и, не дав мне времени ответить, добавила: – Мы с тобой можем обсудить это позже.

– Я просто хотела узнать, не затруднит ли вас дать мне его адрес, – настаивала я с коварством, которым могла бы гордиться Фабьенна. – Я собираюсь ему написать. Он будет в моей книге, понимаете?

Об отношении девочек и миссис Таунсенд к моим словам можно было судить по медленному сжиманию и разжиманию их рук, легкому расширению зрачков и неподвижности спин.

– Мы не станем тратить время на обсуждение твоих личных дел, – сказала миссис Таунсенд и велела всем готовиться к обеду.

Я встала вместе с другими, но девочки обтекали меня, как будто я была веткой, упавшей в ручей. Никто не спешил, но все же им удалось, проходя мимо, преградить мне путь, так, что из класса я должна была выйти последней. Миссис Таунсенд приказала мне остаться.

– Твое поведение было недопустимым, – произнесла она. – Думаю, ты должна объясниться.

Я могла бы, как и раньше, мысленно подбирать слова, прежде чем заговорить, но мне надоело искать подходящие выражения.

– Вы ужасно поступили с Микером, – сказала я.

– Не понимаю. Микер работал в школе, и его пришлось уволить.

– Почему?

– Он поощрял нездоровую привязанность одной из моих учениц. Это непрофессионально, безответственно и безнравственно.

Я спрашивала себя, как много Микер рассказал миссис Таунсенд о моем плане побега. О Микер, как вы могли быть настолько глупы, чтобы попасть в западню ответственности и нравственности?

– Он меня ничем не поощрял, – сказала я.

– Он оказывал на тебя дурное влияние, – возразила миссис Таунсенд. – Он допустил, чтобы ты обсуждала с ним план побега из школы, и это само по себе говорит о том, что ему нельзя работать в школе.

– Он отказался помогать мне, – сказала я.

– Отказался или нет, не имеет значения. Решение было принято ради благополучия моих учениц.

– Нет, вы уволили его из ревности. Вы избавились от него, потому что он мой друг. Вам невыносимо, что у меня есть друг. Вы хотите, чтобы я принадлежала только вам! – выпалила я.

Истинная слепая ярость подобна истинной слепой отваге: если вы когда-нибудь видели белку, запертую в клетке, или птицу, случайно залетевшую в комнату, вы это поймете. Не важно, что беличьи коготки не могут распахнуть клетку, а оконное стекло не поддается ударам птицы. Некоторых – животных и детей – отчаяние и обреченность побуждают к действию.

– Он не стал помогать мне, – сказала я. – И я его не виню. Он подчиняется правилам. Но вы, вы не можете избавиться от меня, поэтому наказываете меня, избавляясь от него. Вы…

Я и моргнуть не успела, как миссис Таунсенд подскочила ко мне и так сильно сжала мои плечи, что я не смогла закончить фразу.

– Я – кто? – спросила она. – Скажи это.

Я и не знала, что миссис Таунсенд может шипеть, как крестьянка.

– Вы… злой… человек, – произнесла я на своем лучшем английском.

Миссис Таунсенд, по-прежнему в упор глядя на меня, еще крепче сжала мои плечи маленькими пухлыми руками, сильными, как стальные тиски. Я охнула, но больше от потрясения, чем от боли. Мы с Фабьенной приучили себя терпеть любую боль.

– Послушай, – снова зашипела миссис Таунсенд. – Не смей испытывать мое терпение подобным образом.

Она резко встряхнула меня. Сквозь блузку я чувствовала ее ногти, но меня больше напугало ее лицо, которое, оказавшись так близко, совсем не походило на человеческое. Я выросла в сельской местности и всегда знала, что даже самая добродушная корова может без всякой причины рассвирепеть, а смирный пес – взбеситься.

– Если не научишься мне подчиняться, то останешься ни с чем и станешь никем, – проговорила она. – Ты понимаешь?

Я промолчала. Она встряхнула меня еще раз.

– Ты понимаешь?

– Я хочу домой, – выдавила я.

– Это невозможно. Позволь напомнить тебе, что по договоренности между мной и твоими родителями ты будешь учиться под моим руководством целый год.

– Я хочу домой, – повторила я.

– Молчать! – приказала миссис Таунсенд.

– Тогда я скажу журналистам, что не писала ни одной из своих книг. Что их написал почтмейстер из моей деревни. Я скажу журналистам, что ненавижу свою жизнь в этой школе, но вы заставили меня писать книгу под названием «Аньес в раю». И скажу, что вы пишете ее за меня.

Миссис Таунсенд долго таращилась на меня, прежде чем отпустить. Она вернулась на свое место и привела в порядок тетради и листки после утреннего урока. Когда она снова подняла на меня взгляд, ее лицо было гладким, как фарфоровая тарелка.

– Не думаю, что ты чего-то добьешься, если солжешь прессе.

– Это не ложь. Я буду говорить правду.

– Но у нас есть множество доказательств того, что ты отъявленная лгунья, не так ли? Ты сказала Микеру, что несчастна здесь, хотя я и все остальные девочки делали все возможное, оказывая тебе теплый прием и считая тебя особенным членом семьи Вудсвэя. Ты сказала Микеру, что хочешь вернуться к своей подруге, но на самом деле тебе не терпится вернуться к ее брату, не так ли? Ты просто используешь ее как предлог. С кем ты не можешь расстаться, так это со своим дружком из деревни, который для тебя важнее карьеры.

– Меня не волнует карьера, – сказала я. – Можете забрать ее себе.

Миссис Таунсенд шумно вздохнула. Мне показалось, что она борется с желанием запустить в меня чем-нибудь тяжелым – пишущей машинкой, которая стояла у нее на столе, или бронзовым пресс-папье в форме Будды. Когда она снова заговорила, ее голос стал елейным, холодным и вкрадчивым.

– Аньес, не думаю, что ты достаточно хорошо понимаешь ситуацию, чтобы говорить о своей карьере. Зачем разрушать то, что ты так усердно строила? Скоро мы закончим «Аньес в раю», и ты получишь все внимание, которого заслуживаешь. Ты многому здесь научишься, и тебе гарантировано блестящее будущее независимо от того, останешься ты в Англии или вернешься в Париж. Подумай обо всем, чего ты можешь достичь под правильным руководством. Подумай обо всем, что я могу для тебя сделать.

Четыре месяца назад это будущее показалось бы мне заманчивым, поскольку я поверила бы каждому слову миссис Таунсенд. Тогда невежество давало мне право надеяться.

– Я хочу домой, – сказала я.

Если миссис Таунсенд не разрешит мне уехать, я буду повторять это каждому встречному. Я стану похожа на тех детей из сказок, которые, лишившись человеческого облика и превратившись во что-то другое – в птицу, лису или дерево, – никогда не оставляют попыток доказать, что когда-то у них было человеческое сердце.

– Дорогая Аньес, вынуждена повторить: ты совершаешь карьерное самоубийство.

– Мне все равно.

– Ты можешь опоздать на обед. Почему бы тебе не пойти в столовую? Скоро я присоединюсь к вам.

– Я хочу домой, – повторила я.

– Ну же, беги на обед, – улыбнулась она. – Поговорим позже. Мне нужно многое обдумать.

♦

– Я написала месье Шастену, – сказала миссис Таунсенд на следующий день, когда вызвала меня к себе. – Думаю, тебе следует прочитать письмо, прежде чем я его отправлю.

Она протянула мне письмо. В нем она с сожалением сообщала месье Шастену, что, хотя я и добилась успехов в Вудсвэе, моя успеваемость оказалась неудовлетворительной. «Как вы понимаете, воспитание Аньес отразилось не только на ее наружности, но и на манерах, которые не поддаются описанию. Я сделала все возможное ради их исправления. Однако Аньес не выказала приписываемого ей природного ума и таланта, и все мои усилия передать ей знания и мудрость, необходимые для будущей писательской карьеры, не увенчались успехом. Она научилась немного говорить по-английски, и ее французский улучшился, но, проведя с ней почти пять месяцев и посвятив ей больше времени, чем любой другой ученице, я пришла к неутешительному выводу, что первоначальной истории о том, что она вундеркинд из бедной семьи, нельзя доверять полностью. Так, некоторые слова Аньес пролили новый свет на ее отношения с бывшим деревенским почтмейстером, чье имя вы великодушно упомянули в предисловии к ее первому роману и напечатали на обложке этой книги. Возможно, она использовала месье Дево в значительно большей степени, чем мы могли предположить. Пожалуйста, поймите, я сообщаю вам это конфиденциально. Я понимаю, что осенью выйдет ее вторая книга, поскольку первая продолжает привлекать внимание. Уверяю вас, что сохраню это профессиональное мнение между нами. Тем не менее стало ясно, что время, впустую потраченное мной на нее, не поспособствуют ее писательской карьере. И что еще хуже, ее характер не только затрудняет мою работу и препятствует занятиям других моих учениц, но и самой Аньес мешает даже в большей степени, чем ее наружность и манеры. Я чувствую себя обязанной предложить, чтобы мы завершили ее обучение в школе раньше, чем изначально планировали».

И еще несколько абзацев в том же духе – о порядке и предполагаемых датах моего возвращения в Сен-Реми. Она не оставила месье Шастену возможности не согласиться с ее предложением.

– Итак? – спросила миссис Таунсенд, когда я вернула ей письмо.

Я молча пожала плечами.

– Еще не поздно образумиться, – сказала миссис Таунсенд. – Как только письмо будет отправлено, ты уже не сможешь передумать.

– С чего бы мне захотелось передумать? – спросила я.

– Я думала, что, выспавшись, ты начнешь рассуждать более здраво. Ты не можешь быть настолько глупа или я снова ошибаюсь?

Я покачала головой. Мне хотелось вернуться домой, и теперь это стало реальным. Обретенная возможность спастись не принесла мне той радости победы, которую я испытала бы, если бы мне помог Микер. И все же это было спасение.

– Что ты можешь сказать в свое оправдание? – спросила миссис Таунсенд.

– Думаю, вы ошибаетесь на мой счет.

– В чем именно?

– Я не использовала месье Дево, – ответила я.

– Ты сказала Микеру, что месье Дево сделал тебе предложение, – напомнила миссис Таунсенд. – Одно это пролило больше света на твою карьеру, чем что-либо другое.

Почему Микер не понимал, что его честность бесполезна как для него, так и для меня?

– Но я ведь не вышла замуж за месье Дево, не так ли?

– Это ничего не меняет, – сказала миссис Таунсенд. – В любом случае ты сказала Микеру, что здесь, в Вудсвэе, ты крайне несчастна. Я в твоем положении тоже была бы несчастна. Тебе здесь не место.

С этим я не могла не согласиться.

– Советую тебе помалкивать о наших планах относительно тебя. Девочкам я все объясню после того, как ты уедешь.

♦

Мой отъезд из Вудсвэя и возвращение в Париж, а затем и в Сен-Реми, умело организованные миссис Таунсенд и конторой месье Шастена, не освещались в прессе. В Париже месье Шастен подтвердил, что вторая книга, которую написали мы с Фабьенной, будет опубликована в намеченные сроки, и о роли во всем этом месье Дево снова упомянут. Я видела, что у него уже не осталось того энтузиазма, который он испытывал по отношению ко мне в прошлом году, и не стала говорить ему, что месье Дево почти не помогал нам со второй книгой.

Месье Шастен не задавал никаких вопросов о моем пребывании в Вудсвэе. Не спрашивал, собираюсь ли я написать новую книгу, действие которой будет разворачиваться в школе. Он сказал, что несколько раз беседовал с миссис Таунсенд по телефону. Поначалу он был разочарован ее решением, но затем они пришли к общему мнению, что для всех будет лучше, если я вернусь в Сен-Реми. Мой разговор с ним продлился четверть часа. Он пожелал мне удачи и передал меня своей новой помощнице, молодой женщине, гораздо менее приветливой, чем мадемуазель Бовера. Она проводила меня на вокзал, за всю дорогу не произнеся больше двух десятков необходимых слов.

Было ли мое возвращение домой поражением или даже унижением? Некоторые люди – те, кто следил за моими приключениями и превращением из деревенской пастушки в писательницу, чьи книги выходят в Париже, а затем в неоперившуюся светскую девушку в Англии, – вероятно, так и подумали. Возможно, их озадачило, что вместо того, чтобы начать новую главу, моя история просто сошла на нет – я исчезла. Вторая книга вышла без лишнего шума и вскоре была забыта.

Но их разочарование длилось недолго. В том году в историю литературы вошла девушка по имени Франсуаза Саган, которая была всего на четыре года старше меня. Слава Аньес Моро, крестьянской девочки, которой не удалось превратиться в дебютантку, была не более чем мерцанием светлячка по сравнению с ослепительным блеском мадемуазель Саган.

На следующий год восьмилетняя поэтесса Мину Друэ завоевала такое внимание публики, что Аньес Моро уже казалась писательницей средних лет, чьи книги утратили актуальность.

♦

Родители встретили меня так, словно уезжала я ненадолго и они ожидали, что я вернусь к прежней жизни, нисколько не изменившись. Мою мать восхитила красивая и непрактичная одежда, которую я привезла с собой – миссис Таунсенд настояла, чтобы я приняла ее щедрые дары, тем более что эта одежда, по ее словам, больше никому не пригодится. «Надеюсь, однажды ты поймешь, сколь многим ты обязана Вудсвэю и мне самой за этот опыт, – сказала она перед моим отъездом. – Иногда работа педагога состоит в том, чтобы посеять семя, даже если потребуется немало времени, прежде чем оно прорастет».

Через час после того, как я вернулась домой, на мне был старый комбинезон, который стал мне уже мал. Цыплята, половина из которых вылупилась после моего отъезда, меня не знали, но это не помешало им броситься ко мне, кудахча от нетерпения: корм из моих рук по вкусу ничем не отличался от корма из рук моей матери. Наш пес некоторое время обнюхивал мои чемоданы. Несколько раз он чихнул – от незнакомых запахов ароматного мыла и камфорных шариков из Англии.

Сен-Реми казался теперь таким странным местом, но он был странным в том же смысле, что и мои старые резиновые сапоги. Наверняка после кожаных туфель с блестящими пряжками и атласных балеток мои ноги в них уже не влезут? И все же, как только я их надела, я снова стала крестьянской девчонкой Аньес. Меня окружали запахи скотного двора; поля и переулки, жители деревни, мои родители – все они были здесь. Мир Сен-Реми был похож на теплую раскисшую грязь после летнего дождя, ожидающую, когда я снова к ней привыкну.

Последние несколько месяцев я провела как в трансе. Да, никто не остается в трансе навсегда, но после пробуждения никто не может жить дальше, не ощущая пустоты внутри. Транс – это перемещение. Транс – это рана.

Родители сказали, что рады моему возвращению. Скоро мне должно было исполниться пятнадцать – достаточно, чтобы начать взрослую жизнь, и они не думали, что мне стоит продолжать учебу. Отец сказал: если я захочу пойти на фабрику или работать в магазине, они посмотрят, что можно сделать, но, по его словам, они надеялись, что я останусь и буду помогать с фермой – пока не выйду замуж за человека, который сможет взять весь труд на ферме на себя, хотя этого они и не сказали. В этом не было необходимости.

Родители стали уважать меня чуть больше, чем раньше, но их любовь, которая всегда казалась мне скудной, такой и осталась. Я не была нелюбимым ребенком, но это далеко не повод для гордости. Мне повезло: в отличие от некоторых других детей, у меня никогда не возникало желания ответить на их недостаточную любовь избыточной мечтательной любовью в надежде что-то изменить. Моя любовь к родителям была такой же скудной.

Позже я поняла, что несправедливо так о них говорить. Когда я только вышла замуж за Эрла, он часто с удовольствием учил меня тому, чего я не знала. Однажды он рассказал мне о шкале Мооса, с помощью которой определяют твердость минералов и драгоценных камней. «Самый твердый камень – алмаз, – объяснил Эрл. – Он может поцарапать любой драгоценный камень, также размещенный на шкале, но любой из этих камней оставлет царапину лишь на менее твердом. Ни один из них ничего не может сделать с алмазом».

Возможно, я создана из другого материала, чем мои родители. Я родилась жестким человеком, более жестким, чем большинство людей, встречавшихся мне в жизни, поэтому остается винить только себя, если я не могу почувствовать любовь других, в том числе своих родителей. Любовь тех, кто не может причинить нам непоправимый вред, часто кажется недостаточной; мы можем думать – справедливо или нет, – что их любовь вообще не имеет значения.

Единственный человек, который мог оставить на мне царапину – и тогда, и сейчас, – это Фабьенна.

Нельзя порезать яблоко яблоком. Нельзя порезать апельсин апельсином. Все эти годы мы убеждали себя, что мы – два яблока, висящие рядом на одной ветке, или два апельсина, угнездившиеся в ящике, или даже что мы родились со сросшимися личностями, как редиски или картофелины странной формы, два тела в одном. Но это были лишь наши выдумки. На самом деле мы с Фабьенной были двумя отдельными существами. Я была точильным камнем для лезвия Фабьенны. Не было смысла спрашивать, которая из нас сделана из более твердого материала.

♦

– Идешь повидать Жака? – спросила Фабьенна, выйдя из своего дома.

Это было в день моего возвращения, поздно вечером. Я заранее написала ей и сообщила о своем освобождении из Вудсвэя. Я надеялась, что она попросится с моими родителями на станцию, но на перроне оказалась только моя мать. Я удивилась тому, какой глупой была. Отец не стал бы терять половину рабочего дня. А вот если бы Жак был настоящим, он ждал бы меня, стоя рядом с моей матерью.

Я посмотрела на неосвещенные окна Фабьенны. Вероятно, ее отец и братья уже ушли пить.

– Жак… э-э-э, а он дома?

Фабьенна жестом велела мне следовать за ней. В переулке со мной поздоровались несколько жителей деревни, хотя к моему возвращению они, как и мои родители, отнеслись без особого интереса. Девушка на несколько лет старше нас спросила меня, научилась ли я говорить по-английски, и я ответила да. «Достаточно хорошо, чтобы поехать в Америку?» – спросила она в шутку и, не дожидаясь ответа, побежала за своим младшим братом вниз по склону.

На кладбище была свежая могила. Родители почти не обсуждали со мной деревенские новости. Мне стало интересно, кто там похоронен. Фабьенна указала на могилу.

– Вот твой Жак, – сказала она.

Я хотела возразить, что это невозможно. Жак не мог умереть, поскольку мы не умерли.

– Он думал, ты никогда не полюбишь его так сильно, как он любил тебя. Он думал, ты никогда не вернешься, – произнесла Фабьенна. – Вот где он оказался из-за своего нетерпения.

«Не было никакого Жака», – сказала я себе, но это было все равно, что говорить, будто моя жизнь в Вудсвэе была лишь сном.

Вы можете утешать себя подобными словами, но то, что вам приходится себя убеждать, означает, что вы сами не верите тому, что говорите. Действительно ли Жака не было? В моем чемодане лежали его письма, его почерк отличался от почерка Фабьенны; его слова были более нежными, чем ее, и более грустными. Я писала ему слова любви.

– Когда он умер? – спросила я.

– На прошлой неделе, – ответила Фабьенна. – В пятницу вечером.

В то время я притворялась перед девочками в Вудсвэе, что все как обычно, чтобы они узнали о моем отъезде лишь после того, как я исчезну из их мира. Одному богу известно, что сказала им миссис Таунсенд, но, что бы она ни сочла нужным сказать, это пошло на пользу только ей и школе. У меня не было возможности попрощаться с Каталиной. Возможно, она будет скучать по мне день или два. Но ее, как и остальных девочек в Вудсвэе, взращивали, чтобы она цвела. Моя жизнь принадлежала грязи, червям, навозу и гнили под ногами.

Фабьенна разглядывала меня. В ее лице было что-то нечитаемое. Она была моей Фабьенной, и в то же время – чужой. Мы стояли дальше друг от друга, чем раньше. Возможно, она тоже видела во мне чужую.

– Как он умер? – спросила я.

– Ой, ты же знаешь, он становился все более беспокойным. Я советовала ему уехать из Сен-Реми, пойти в армию или найти работу на фабрике, но он взял папин дробовик и застрелился, – ответила Фабьенна, стукнув себя кулаком по лбу. – Бах. И все. Один выстрел.

Мне хотелось, чтобы Фабьенна была добрее к единственному человеку, которому мы позволили встать между нами. Смерть была не единственным способом избавиться от Жака, когда в нем отпала необходимость. Она могла бы сказать, что у него теперь солдатская жизнь; могла бы даже сказать, что он влюбился в девушку, проезжавшую мимо на поезде, и последовал за ней в другой город. Мы бы сказали друг другу, что он уехал как раз вовремя и, что бы он ни решил, на нас это никак не повлияет. Мы с ней снова были вместе. Это единственное, что имело значение.

– Ты выглядишь не слишком грустной, – заметила Фабьенна.

– Насколько мне должно быть грустно?

– Не знаю, ты мне скажи, – предложила она. – Ты же знаешь, он был в тебя влюблен. И ты все время повторяла, что тоже в него влюблена.

Я на мгновение задумалась и сказала, что, разумеется, мне грустно, но он не первый, кто умер.

– Как бессердечно ты рассуждаешь, – сказала Фабьенна. – Бедный Жак. Он умер из-за любви. Какая глупая причина для смерти.

Фабьенна никогда бы не умерла из-за любви; я тоже никогда бы не осмелилась расстаться с жизнью по своей воле.

– Так лучше, – сказала я. – Мой брат Жан умер, так и не познав любви.

– Ну и какая теперь разница? Они оба умерли. И сгнили.

В вечернем небе кружили несколько грачей. Фабьенна закаркала, передразнивая птиц.

– Ты будешь по нему скучать? – спросила я.

– Вопрос в том, будешь ли скучать ты?

Мы с прежним волнением вовлекали друг друга в новую игру: говорить о нашем дорогом мальчике без смущения, поскольку он был создан, чтобы много значить для нас обеих; говорить об умершем человеке, который мог умереть только теоретически.

– Да, думаю, я буду по нему скучать, – ответила я. – Очень сильно.

– Теперь ему от этого никакого толку, – сказала Фабьенна. Она перепрыгнула через свежую могилу и потянулась к низкой ветке дуба. Она была, как всегда, проворна. В мгновение ока она уже сидела верхом на ветке повыше. – Забирайся сюда, – позвала она.

Я посмотрела на нее, но не двинулась с места.

– Ты что, разучилась лазить по деревьям?

Я подошла и попыталась дотянуться до нижней ветки, но, как моя мать ранее указала отцу, от хорошей еды в Англии я здорово поправилась. Я прекратила попытки и забралась на ближайший парапет. Когда я встала, мои глаза оказались почти на одном уровне с глазами Фабьенны.

– Будь очень осторожна, – сказала она. – Не сломай себе шею.

Тут я подумала, что ко мне вернулась прежняя Фабьенна. Меня не смущало, что она надо мной насмехается, так же как и ее не смущало, что я медлительная и неловкая.

– Что с нами теперь будет? – спросила я.

– Я собиралась спросить тебя о том же. Что будет с тобой? – отозвалась Фабьенна. – Ты все еще пишешь эту «Аньес в раю»?

– Нет.

– Почему?

Я не рассказала Фабьенне подробно, почему меня отправили обратно домой. Я написала, что мне не нравится школа и там скучно.

– Эта школа вовсе не рай, – сказала я.

– Да уж, представляю.

– Что с нами будет? – снова спросила я. – Что нам теперь делать?

– А ты как думаешь?

– Мы можем найти новую игру, – предложила я.

– Ты имеешь в виду, что я должна придумать новую игру?

«Для чего же еще я примчалась к ней сюда, едва вырвавшись от родителей?» – подумала я.

– Мне надоели игры, – сказала она. – Все они не настоящие.

– Но нам не нравится настоящее, – возразила я.

Фабьенна встала на дереве, потянулась, а затем спрыгнула. На долю секунды мне показалось, что она взлетит в небо, и в то же время – что она сломает ногу о надгробие. Но она не улетела и не споткнулась. Она взобралась на парапет и села рядом со мной.

– Ты все еще не понимаешь, да?

Ее голос показался мне слишком нежным и терпеливым.

– Чего я не понимаю?

– Нам было весело играть в наши игры, потому что благодаря им мы чувствовали себя настоящими.

– Но разве мы не настоящие теперь, когда снова вместе?

– Да, но в этом-то и проблема. Теперь мы настоящие в жизни, а не в игре.

– Не понимаю, о чем ты.

– Вечно тебе нужно, чтобы я все объясняла, – проронила Фабьенна все с той же жутковатой нежностью. – Позволь спросить: ты действительно была влюблена в Жака?

Я замялась, не зная, какой ответ она хочет услышать.

– Помнишь, ты писала ему все эти слова? Тебе было легко говорить ему эти слова, потому что он мальчик?

– Разве это не было частью игры? – спросила я.

Я писала эти слова Жаку, поскольку он был Фабьенной и все же не был Фабьенной.

– Почему ты любила его, когда могла бы любить меня? – спросила она. – Что у него есть такого, чего нет у меня, кроме того, что он мальчик, а я девочка?

Но я любила ее всю жизнь. Любила еще до того, как мы узнали, что такое мир, что такое любовь и кто мы сами такие. Но я не могла обо всем этом говорить.

– Значит, когда ты писала Жаку все эти слова, они казались настоящими, верно?

– Да, но…

Она перебила меня:

– И Жак тоже казался настоящим?

Я кивнула, хотя и не совсем ее понимала.

– И когда происходит такое, жизнь кажется настоящей, верно?

Живот у меня свело, как будто она терпеливо вела меня по опасной тропе, но я не могла разглядеть, где ловушка.

– Но ты не можешь ожидать, что я всегда буду делать все за нас обеих, неужели ты не понимаешь?

– Я могу делать это вместе с тобой, просто научи меня, – сказала я.

Она посмотрела на меня с жалостью:

– Помнишь, как-то раз ты подумала, что я убью месье Дево? Что, если бы мы это сделали?

– Но мы не хотели его убивать.

– Мы не знали, что однажды сможем этого захотеть, – сказала Фабьенна.

– О чем ты?

Мне не хотелось думать о месье Дево, так же как и о Микере. Эти люди ненадолго забрели в наш мир, но их, как и Жака, пришлось изгнать.

– Если бы мы его убили, то сейчас, может быть, чувствовали бы себя более настоящими. Нам пришлось бы тяжелее, мы прошли бы через суд, нас приговорили бы к гильотине, но все эти неприятности тоже стали бы частью настоящей жизни, так? Нет, не перебивай. Ты собираешься возразить, что не обязательно кого-то убивать, чтобы почувствовать себя настоящими. Ты права. Мы написали книги. Мы добились, чтобы твое имя и фотографии напечатали в газетах. Мы отправили тебя в английскую школу. Ну и что с того? Мы – по-прежнему мы, ты и я. Для нас ничего не изменилось.

– Но я и не хочу, чтобы что-то менялось. Я просто хочу проводить дни вместе, как раньше.

– Как долго?

– Столько, сколько захотим, – ответила я. – Вечно.

– Аньес, ты идиотка. У нас нет вечности. У нас вообще мало времени. Скоро нам придется выйти замуж. И завести детей.

– Мы не обязаны все это делать, – возразила я. – Можно подождать год, а потом вместе уехать в Париж.

– И что? Это не поможет нам почувствовать себя настоящими, разве ты не понимаешь?

– Я не знаю, что ты имеешь в виду под словами «настоящий» или «ненастоящий», – сказала я.

Дневной свет быстро угасал, над могилами стелился прохладный туман. Как все это может быть ненастоящим, если мы сидим вместе и никто не встает между нами? Мир больше никогда нам не помешает.

Фабьенна повернулась ко мне, и ее лицо стало мягче, как и всегда, когда дневной свет угасал. Она обхватила мою шею обеими руками. Большие пальцы, давившие мне на горло, были холодными.

– Видишь ли, если бы я тебя сейчас задушила, меня приговорили бы к смертной казни и отправили на гильотину, – сказала она. – Ой, не смотри на меня так. Ты же знаешь, я не причиню тебе вреда.

Я не знала. И мне было все равно.

– И что бы о нас сказали? Все сказали бы, что я завидовала твоему успеху и поэтому убила тебя. Или сказали бы, что я всегда была сумасбродной и гадкой девчонкой и удивительно только, что я не убила еще десять человек. О нас обеих написали бы в газетах. Кто-нибудь из школы вспомнил бы, что у тебя была добрая душа, кто-нибудь из деревни рассказал бы журналистам, что ты была умной и красивой, кто-нибудь сочинил бы о тебе историю и расплакался на камеру. А потом заговорили бы о книгах, которые ты написала, и сказали: жаль, что твоя жизнь оборвалась и ты не можешь написать что-нибудь еще. Но это было бы чепухой, верно?

Я кивнула. Ее руки сжимали мою шею некрепко, и я свободно дышала. Но, как по мне, она могла сжимать мою шею вечно и вечно говорить о том, что убьет меня. Как по мне, мы могли бы всю жизнь умирать на этом кладбище. Но сердце у меня защемило. Фабьенна была права: это было с нами не навсегда.

– Люди могут во многом ошибаться. Как же мы с тобой можем быть настоящими, если весь мир ошибается на наш счет?

Я попыталась что-то произнести, и она убрала руки.

– Что ты сказала? – спросила она.

– Я сказала: «Какая разница, что мир ошибается? Мы есть друг у друга. Это все, что нам нужно».

Ее глаза странно блеснули. Возможно, это были слезы. А возможно, так выглядит волк перед тем, как наброситься на зайца.

– Ты мечтательница, Аньес, – вздохнула она, и в ее голосе послышалось что-то незнакомое, вроде всхлипа, который все не мог перерасти в рыдание. – Но ты знаешь, что это невозможно.

– Почему?

– Потому что ты знаешь мир лучше, чем я. Ты знаешь его так хорошо, что можешь сейчас врать мне в лицо, будто мы сможем жить вместе вечно, как в сказке. Но ты ведь знаешь, что врешь, верно? Ты была в Париже. Ты была в Англии. Ты улыбалась так, как хотели фотографы. Ты говорила правильные слова журналистам. Этот бедный старик месье Дево однажды сказал, что мы с ним слишком умны для этого мира, но мы бы ничего не добились без такой идиотки, как ты.

Я содрогнулась. Я никогда не обижалась, когда Фабьенна называла меня идиоткой. Но знать, что у нее с месье Дево было что-то общее, к чему я не имела отношения… Он, как и она, хотел сделать что-то из мести. Они использовали друг друга, и оба использовали меня. Но за что им было мстить?

– Я всего лишь делала то, что ты мне велела, – напомнила я, пытаясь облегчить боль Фабьенны, хотя и не видела ее рану.

– Но ты всегда знаешь, чего от тебя хочет мир и как дать миру то, чего он хочет, – сказала Фабьенна. – Нет, не отрицай. Сейчас мы обе можем сказать: «К черту мир», но так будет не всегда. Через пару лет ты изменишься и захочешь, чтобы я изменилась вместе с тобой. Или ты изменишься, не задумываясь обо мне.

Мне хотелось закричать, что она ошибается. Но я молчала, чувствуя, как холод могильного камня, на котором я сидела, проникает в мое тело. Я знала, чего хочет от меня мир, но не знала, чего хочет Фабьенна. Если я не произнесу это вслух, возможно, она никогда не узнает правду.

Она отпустила мою шею.

– Неужели ты не видишь, что лучшее время в нашей жизни уже позади?

Как только она это сказала, я поняла, что она права. Она придумала игру, чтобы обмануть мир; нам это удалось, и теперь игра подходила к концу. Я чувствовала, как мои глаза наполняются слезами, которые ничего для нас не изменят. Быть настоящими – все равно что сойти с ума, метаться в бреду, умереть при жизни или продолжать жить после того, как мир сочтет нас мертвыми. Но мы были слишком юными, чтобы умереть; слишком разумными, чтобы отдаться безумию.

– Что же нам делать? – спросила я.

Моя роль по-прежнему заключалась в том, чтобы задавать вопросы, а ее – в том, чтобы отвечать.

Фабьенна крепко прижала ладони к моим ушам. Я замерла, а потом услышала ее крик, но не буквально, а сквозь наши тела. Даже с закрытыми ушами я знала, что этот крик ужасающий, скорее звериный, чем человеческий. Если бы о помощи взывал ребенок, его кто-нибудь услышал бы, но никто не придет к нам на помощь, потому что Фабьенна была всего-навсего раненым животным. Где-то в доме проснется и заплачет младенец. Пес, бредущий по переулку, в испуге бросится домой, поджав хвост.

Фабьенна крикнула еще раз, а затем убрала руки от моих ушей. Едва слышно она сказала:

– Дальше нас ждет только боль, боль и снова боль, разве ты не понимаешь этого, Аньес?

– Должно же быть что-то, что ты можешь сделать – что мы можем сделать вместе? – спросила я.

Надежда была напрасной, но я все равно должна была попытаться сказать все, что можно.

Она достала из кармана нож и раскрыла его.

– Ты могла бы убить меня, – сказала она. – Тогда тебя приговорят и отправят на гильотину. О тебе сочинят историю. И кто знает, может быть, люди даже найдут, что хорошего сказать обо мне, когда я умру.

Неужели нет другого способа спастись от этой ужасной боли?

– Но ты же не хочешь меня убивать. Ты хочешь, чтобы мы вместе жили счастливо до ста лет, – сказала Фабьенна.

– Некоторые и впрямь доживают до ста лет.

– Только не мы, – вздохнула она. – Послушай, тебе лучше пойти домой. Родители, наверное, беспокоятся, где ты.

– Они знают, что я с тобой.

– Но я сейчас хочу побыть одна, – сказала Фабьенна.

Она зажала нож в зубах и спрыгнула с парапета, прежде чем я успела ее остановить. Через минуту она снова забралась на дуб.

Если бы она промахнулась мимо ветки и упала, если бы нож застрял у нее в горле, я бы сказала миру, что убила ее. Но Фабьенна хорошо лазала. Забравшись еще выше, чем до того – теперь я едва ее видела, – она вынула нож изо рта и резко сказала мне:

– Иди домой, Аньес. Мы больше ничего не можем сделать друг для друга.

Я повиновалась. Домой я пошла длинной дорогой.

♦

Несколько лет назад две старшеклассницы из соседнего городка прогуляли школу, пошли в поле и в конце концов улеглись на железнодорожных путях. Они сказали, что им было скучно в школе; они долго разговаривали, а потом уснули. Их переехал поезд, разбудив на всю оставшуюся жизнь: обе девочки потеряли ноги, но выжили.

Они отрицали, что хотели покончить с собой. Они просто разговаривали, а потом устали и задремали. Был теплый весенний день. В другие дни они так же прогуливали уроки по той же причине – от скуки. В другие дни они так же засыпали в поле. Писали, что одна из девочек сказала журналисту: «Да, вы можете назвать нас глупыми, но мы все еще есть друг у друга. И знаете что? Никто в мире никогда не поймет нас так, как мы понимаем друг друга».

Когда я читала эту новость, которую вырезала из газеты, то подумала о Фабьенне. Вчера вечером я достала вырезку и перечитала статью. Там были фотографии девочек, уже выцветшие, сделанные, когда произошел несчастный случай. Я рассматривала их и почти не видела в них себя и Фабьенну. Они были американками с длинными светлыми волосами, широкими плечами, белоснежными зубами и здоровым цветом лица, они казались крепкими даже после пережитой трагедии. Рядом была фотография их аккуратно сложенных костылей: две пары, с одинаковыми мультяшными наклейками.

Сейчас эти девочки уже стали молодыми женщинами и, возможно, носят одинаковые брюки, прикрывающие протезы. Я завидую девочкам, которыми они были, и молодым женщинам, которыми они стали теперь. Возможно, это самое нелогичное, что о них когда-либо говорили, но и самое доброе. Для них жизнь была – и, надеюсь, всегда будет – настоящей, такой, какой Фабьенна когда-то желала для нас: и все же ни она, ни я не смогли построить для себя настоящую жизнь. Мы не смогли бы добиться того, чего добились эти две девочки, позволив миру что-то у них отнять, позволив миру отметить их обеих. Однако благодаря этой колоссальной потере – потере, из-за которой люди всегда будут их жалеть, – они заслужили право смеяться над миром и над людьми, которые не могут понять.

Теперь я знаю, что многое в нашей истории началось с ликования и отчаяния Фабьенны, которые были мне недоступны. Пока благодаря мне у нее был выход для ее восторга и отчаяния, жизнь казалась ей сносной и даже интересной. Я была точильным камнем, который заострял лезвие ее ума; я была апельсином, который она разреза́ла без всяких усилий. И все же я не смогла нас спасти. Не скука нас победила, не поражение заставило отдалиться друг от друга. Не каждый ребенок рождается с неукротимой внутренней силой. Задача мира – отводить глаза, приписывая эту силу детской истеричности, незрелости. Задача ребенка – сдерживать ее до тех пор, пока он не сможет забыть о ней и начать более безопасную взрослую жизнь. У Фабьенны не было слов, чтобы описать свой восторг и отчаяние, а у меня не было возможности их понять, но она была не одинока, бросаясь в крайности. Счастливые переждали бурю. По-настоящему счастливые, те, кто научился нескольким трюкам, с помощью которых можно – пусть и ненадолго – укрощать неукротимое, сделали себе имя. Я не настолько искушена, чтобы утверждать, будто понимаю этих гениев, но знаю: то, что они вложили в свои симфонии и концерты, что запечатлели на полотнах или в книгах, именно это и заставило Фабьенну кричать на кладбище. Через ее руки мне передалась ее боль: в Фабьенне было что-то необъятное, большее, более острое и нерушимое, чем могла дать та жизнь, которую мы вели. Она не могла ни найти, ни создать мир, способный вместить эту непостижимую сущность.

♦

Мы с Фабьенной отдалились друг от друга не в одночасье, это происходило на протяжении лета и осени, и мы, хоть и продолжали проводить время вместе, обе знали, что это не поможет. Воцарилась тишина – не та, которую мы разделяли раньше, непринужденно, как две горлицы, сидящие на заборе, не издающие ни звука, но внимательные и готовые ответить на воркование друг друга. Мы никогда не говорили о Жаке и редко упоминали Англию или книги, которые написали.

Вы можете взобраться на дерево, а если вы так же ловки, как Фабьенна, то даже спрыгнуть вниз, не ушибившись. Но мы оказались не на вершине дерева, а на краю пропасти. Если бы мы решили прыгнуть вместе, взявшись за руки, то не выжили бы, но и не расстались. Однако, как многие до и после нас, я предпочла отступить и впервые сделала что-то первой: Фабьенне ничего не оставалось, кроме как последовать за мной. В этом отступлении вместе мы оставаться не могли.

Для всего мира мы были двумя девочками, которые становились старше, скучнее, ближе к замужеству, рождению детей и прочим тяготам жизни.

На следующий год моя сестра Розмари, которая жила в Дё-Севре, рассказала мне о месте ученицы в швейной мастерской, и я решила уехать из Сен-Реми. Я спросила Фабьенну, не хочет ли она поискать работу поблизости, зная, что она откажется. Родители подумали, что я наконец-то переросла дружбу, которую они никогда не одобряли. Но они, как и весь остальной мир, просто предпочитали наименее пугающую версию правды.

Вскоре после того, как я перебралась в Дё-Севр, через Сен-Реми проезжал бродячий цирк. Я слышала, что, когда они двинулись дальше, Фабьенна исчезла. В деревне поговаривали, будто она присоединилась к труппе. «Неплохой выбор для этой девочки», – говорили люди. Даже я заставила себя в это поверить: Фабьенна умела ладить с животными и высоко летать.

Когда мне было семнадцать, я познакомилась с учеником сапожника и некоторое время способна была представить себе жизнь вместе с ним. Годом позже мы обручились, и по неизвестным мне причинам о нашей помолвке сообщила вечерняя газета: Аньес Моро, когда-то ярко блеснувшая девочка-писательница, а теперь швея, помолвлена с Жюлем Ганьоном, рабочим обувной фабрики. Журналист пошутил, что сапожник – идеальный принц для Золушки.

Прочитав эту новость, я поняла, что не смогу выйти замуж за Жюля. Все-таки воображаемая картина счастья куда более хрупкая, чем большинство других подобных картин. Я разорвала помолвку и переехала в Париж. Сначала работала в швейной мастерской, затем через несколько месяцев стала продавать в универмаге женскую одежду для сна. Так я и познакомилась с Эрлом, американским инженером, который на ломаном французском попросил меня помочь купить подарки всем женщинам в его семье: матери, тетям и двум невесткам. Выйти замуж за Эрла, переехать в Америку, никогда больше не быть известной под именем Аньес Моро, не вписавшейся в сюжет сказки, – всего этого я добилась решительно и без сантиментов.

В своей американской жизни я столкнулась с прошлым только однажды – или, лучше сказать, только однажды мое прошлое разыскало меня, приняв образ историка литературы. Два года назад человек, чьего имени я уже не помню, связался со мной и сообщил, что работает над книгой о вундеркиндах 1950-х годов, и много месяцев искал меня. Я бы не ответила на его письмо, если бы он не упомянул некую миссис Антонию Таунсенд, в чьих мемуарах, как писал этот человек, была глава о бывшей ученице по имени Аньес Моро.

Я согласилась встретиться с ним, и он явился с папкой, набитой материалами: вырезками из французской и английской прессы – многие я видела впервые, – а также с копиями моих увеличенных фотографий из архива фотоагентства: Аньес Моро, крестьянская девочка, юная писательница и будущая дебютантка; он прихватил и французские издания двух книг, на которых стояло мое имя. На английский была переведена только первая, «Счастливые дети», и он обратил мое внимание на имя переводчицы: с тех пор она стала известной литературной деятельницей в Лондоне, что, как он рассчитывал, должно было произвести на меня впечатление и заставить с большей готовностью открыться ему. А еще он привез мемуары миссис Таунсенд, опубликованные ею на собственные средства. Как он объяснил, книга не имела особой исторической или литературной ценности. Это был, по сути, рассказ о профессиональной деятельности миссис Таунсенд – основательницы и директрисы элитного пансиона для девочек, хотя в первых главах было несколько интересных историй о детстве в швейцарской школе-интернате, которой руководил ее отец, о скоропалительном браке с англичанином, отправленным в Японию преподавать в сельскохозяйственном колледже, и об их путешествиях по Азии в начале 1930-х годов. Больше историку было нечего сообщить о мистере Таунсенде, кроме того, что, прожив с ним в Японии двадцать месяцев, миссис Таунсенд расторгла брак.

Столько лет спустя миссис Таунсенд наконец удалось осуществить свою мечту стать писательницей. На мгновение я подумала, не попросить ли его оставить мне книгу. Прочитав ее, я бы узнала миссис Таунсенд немного лучше – больше, чем месье Дево, Микера и встретившихся на моем пути профессионалов: издателей, журналистов, фотографов. Все они когда-то вошли в мою жизнь случайно, как будто толкнули не ту дверь и оказались на заброшенной сцене. Все они быстро исчезли.

Но если бы я попросила книгу у историка литературы, он бы попросил у меня что-нибудь взамен, поэтому я лишь просмотрела главу «Мнимый вундеркинд», которую он для меня отметил. В этой главе миссис Таунсенд писала о моем пребывании в школе. Она описывала меня как ребенка с примитивным складом ума и дикой внешностью, почти неграмотного и склонного к истерикам. Миссис Таунсенд написала, что, хотя она и воздерживается от решительных утверждений о моих достижениях, но девочка, которую она знала, пролила некий свет на слухи о том, что, в отличие от Франсуазы Саган и Мину Друэ, Аньес Моро – всего лишь мистификация. Как еще можно объяснить ее последующее исчезновение из литературного мира?

Я сказала этому человеку, что он, похоже, собрал больше материалов о моей жизни, чем имеется у меня самой. И отказалась отвечать на вопросы и подтвердить или опровергнуть его историю.

♦

Год назад мать написала мне, что Фабьенна вернулась в Сен-Реми. Она утверждала, что вышла замуж за знаменитого клоуна, который недавно умер и оставил ей немного денег. Возможно, в ее россказнях была доля правды, предполагала моя мать, поскольку нынче за ней увиваются несколько расчетливых мужчин. Без сомнения, она выйдет замуж снова.

Возможно, один из этих мужчин и был отцом ребенка, рождение которого ее убило.

Почему она вернулась в Сен-Реми, туда, где, как и во всех остальных уголках мира, никто никогда не знал нас и никогда не узнает? Тогда я не подумала написать Фабьенне, и теперь об этом жалею.

Давным-давно, когда игра в писательство была лишь затеей вроде идеи выращивать счастье, Фабьенна сказала, что мы должны писать книги вместе, чтобы люди узнали, каково быть нами. Теперь я знаю, что это единственная ошибка, которую она совершила. То, что мы написали, было о многом, но не о нас. Когда кто-то другой читал эти книги, нас там не было.

Наша реальная история далеко превосходила наши способности рассказать ее. Наше детство, наша дружба, наша любовь – все такое монументальное, такое несущественное. В мире не было места для двух таких девочек, как мы, хотя тогда я была несообразительна и не понимала, что Фабьенна, обиженная, угнетенная, даже смертельно раненная, пыталась одурачить этот мир ради себя и ради меня. Месть – это история, которая часто начинается с большего количества обещаний, чем может предложить финал.

И вот она там, в могиле в Сен-Реми, и вся боль позади. Сегодня вечером мне хотелось бы, чтобы она оказалась здесь, чтобы я могла сказать ей, что снова написала книгу, и снова с ее помощью. В глубине души я верю: где-то там она смеется и говорит: «Ты все такая же глупая гусыня. Ты мечтательница, Аньес».

Но она ошибается на мой счет точно так же, как мир ошибался на наш с ней счет. Если мои гуси мечтают, то лишь им одним известно, что миру никогда не будет позволено даже на мгновение заглянуть в эти мечты; им одним известно, что мир не имеет права их судить. Я живу как мои гуси.

Я на время отвлеклась от этой жизни, чтобы написать историю о мнимом вундеркинде, – настоящую историю Фабьенны и Аньес, такую же настоящую, как наша встреча в тот день, когда мы были на кладбище: желали, но были не в силах убить друг друга; желали, но были не в силах спасти друг друга.

Благодарности

Моя глубочайшая благодарность Фонду Гуггенхайма, премиям Уиндхэма – Кэмпбелла и Американской академии искусств и литературы за то, что так щедро поддерживали меня, когда я писала этот роман.

Сара Чалфант: ваша ясность ума и стойкость служат мне опорой. Жаклин Ко, Чарльз Бакен и другие сотрудники агентства Wylie: спасибо за необыкновенную заботу обо мне и моем творчестве.

Митци Энджел: ваше редакторское видение – это восторг, наслаждение и спасение. Молли Уоллс, На Ким, Лорен Робертс и вся команда FSG; Кишани Видьяратна и вся команда Fourth Estate: спасибо за все, что вы сделали, чтобы эта книга увидела свет.

Эдмунд Уайт, Руперт моей Эглантины: какими были бы последние два года без нашего пятичасового клуба любителей книг и смеха?

Мона Симпсон, LMWM – в жизни писателя нет более глубокой правды, чем эта, и спасибо вам за то, что являетесь ее частью вместе со мной.

Элизабет Маккракен: спасибо за гусей и гусят, яйца по-шотландски и пироги со свининой; спасибо за любовь выразимую и невыразимую, проявленную в действительности и в воображении.

Бриджид Хьюз: спасибо за бархатцы, за репу и за милые беседы.

Примечания

1

Во французском языке земляным яблоком (pomme de terre) называют картофель. – Здесь и далее примечания переводчика.

2

Деловая поездка (фр.).

3

Невозмутимость и уверенность в себе (фр.).

4

Дорогая (фр.).

5

«Рассказы, собранные Морисом Дево» (фр.).

6

Привет. Как ты? Ей-богу, ты прелесть. Дым попадает тебе в глаза, детка (англ.).

7

Дай мне одну «Лаки страйк»! (искаж. англ.)

8

Мой дорогой (фр.).

9

До свидания, Париж (фр.).

10

Северный вокзал (фр.).

11

Вздор (англ.).

12

Тоска по родине (фр.).

13

Дельта Калифорнии – обширная область Северной Калифорнии, пронизанная множеством водных путей.

14

Здравствуй (фр.).

15

Как поживаете? Здравствуйте (англ.).

16

Дружок (фр.).

17

Подданные Ее Величества (англ.).

18

«You’d be too kind by half if you oblige me» – «Вы будете чрезвычайно любезны, если сделаете мне одолжение» (англ.). Аньес буквально понимает выражение by half (наполовину).

Content

Июнь Ли
Книга Гусыни

Примечания