Д. Н. Замполит

Неверный ленинец. Пулеметчик

© Д. Н. Замполит, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

Громадная благодарность:

Александру Башибузуку за животворящие пендели,

Андрею Кокореву за бесценные советы по жизни и быту начала XX века (кто не читал «Повседневную жизнь Москвы» – рекомендую),

Алексею Вязовскому и бета-ридерам за то, что кто-то все это прочитал.

Еще и примечания автора:

Вторая книга цикла «Неверный ленинец». Будет Россия Шредингера – одновременно с хрустом французских булок и голодом. Будут приключения, в первую очередь приключения мысли, иногда со стрельбой. Будет много исторических лиц, в том числе малоизвестных. Будет много непонятных слов, ставить примечания к каждому нет возможности – Гугл и «Википедия» вам в помощь. Будут прямые цитаты из сочинений встречающихся в тексте лиц в качестве их речи или писем.

Граничные условия – революция неизбежна, царизм нежизнеспособен, англичанка гадит, мафия бессмертна))

Зима 1902

Дверь распахнулась, и в помещение вместе с морозным паром ввалились человек пять городовых, в шинелях, митенках и башлыках по зимнему времени. Шедший впереди детина богатырского сложения слегка повел рукой и отодвинул меня с Тулуповым с дороги, отчего мы даром что не отлетели к стене.

– Всем оставаться на местах! – рявкнул один из полицейских среди топота сапожищ и звяканья портупей и сабель. – Остановите машину!

Печатный цех являл собой своего рода живую картину «Не ждали» или, скорее, финальную немую сцену из «Ревизора» – фараоны рассредоточились по типографии, большинство рабочих застыло, гремел вал, станок плевался листовками, и двое плавно стопорили его работу.

– Остановить! – снова рявкнул городовой и двинулся в их сторону.

– Останавливаем-останавливаем, только резко-то нельзя, «американка» – машина нежная, вон, тигель-то качается еще… – попытался объяснить пожилой печатник в измазанном краской фартуке, указывая на чугунное творение бостонской фирмы «Планета» с рычагами, колесами и вертикальной панелью-талером. Напарник его, молодой и здоровый парень, мрачно глядел на стражей закона, но подтормаживал ножным приводом, отчего и маховик начал замедлять вращение.

– Поговори мне! – сунул держиморда кулак под нос пожилому, тот только поклонился и отошел от машины.

В пропахшем запахом разогретой смазки, бумаги и краски помещении установилась тишина, ну почти – было слышно лишь, как затихает станок, из которого выпала последняя листовка, рабочие отошли к стенам и замерли. И тут Алексей, ботаник и педант, двинулся вперед – вот уж от кого не ожидал!

– А что, собственно, происходит? На каком основании вы врываетесь в типографию?

– На основании постановления об обыске! А вы кто будете?

– Управляющий типографией Тулупов, – гордо выставил вперед жидкую бороденку Леша, – предъявите постановление!

– Сей секунд подъедет пристав, – прогудел городовой, и словно в подтверждение его слов снаружи несколько раз тренькнул колокольчик запряженной в сани лошади и раздалось «тпррру!». Еще через минуту дверь открылась и в типографию вошел… разумеется, Кожин – я чуть не заржал.

– Николай Петрович! У нас с вами просто талант к встречам in improvisa adiunctis.

Тот несколько оторопело глянул на меня и на автомате вынул из-за отворота бобровой шубы пакет с постановлением.

– Да уж, ничего не скажешь. Прямо даже боюсь представить, где свидимся в следующий раз.

Дверь снова бухнула, и на сцене появился Митя Рюмкин, веселый и румяный с мороза.

– Давайте листовки! – радостно крикнул он, прежде чем его сграбастал за шиворот еще один фараон, появившийся у него из-за спины и прятавшийся в тамбуре как раз на такой случай.

Кожин только криво усмехнулся, обвел глазами типографию и остановился взглядом на Алексее.

– Господин Тулупов, если не ошибаюсь? Извольте ознакомиться, – постановление перешло в руки «управляющего типографией», а я все еще стоял у стены и наслаждался эдакой мизансценой.

Рабочие спокойно стояли по углам, кое-кто пытался стереть вечную краску с рук такой же заляпанной и промасленной тряпицей, полицейские переминались с ноги на ногу в ожидании команды приступить к обыску. Леша дочитал бумагу, передал ее обратно Кожину и сделал приглашающий жест:

– Прошу.

– Панков, двух понятых и посыльного к следователю, – скомандовал Кожин.

Названный Панковым козырнул и молча вышел.

– Николай Петрович, присесть не желаете? – вступил в дело я. – Может, чайку с мороза? Митя, будь добр, распорядись.

Митя двинулся было к дверям, но был остановлен тяжелой рукой в вязаной перчатке, легшей ему на плечо.

– Не положено!

– Николай Петрович, ну ей-богу, что за нелепость?

– Гм. Михаил Дмитриевич, будьте любезны сначала объясниться, что вы тут делаете, а потом уж решим, за чайком бежать или в участок везти.

– Как что? Приехал забрать тираж листовок, – я откровенно наслаждался ситуацией и даже снял пальто с меховым воротником, оставшись в известном на всю Москву френче. Известном настолько, что среди москвичей, оказывается, бытовало твердое убеждение, что англичане для своих войск в Трансваале нагло слямзили фасон с «куртки инженера Скамова», как меня тут величали. Бороться с такого рода городскими легендами – дело бессмысленное, и на вопросы, как это британцам удалось, в зависимости от обстановки я глубокомысленно пожимал плечами или трагически вздыхал, но ничего конкретного не говорил, что только укрепляло эту версию, ну и мой авторитет до кучи.

– Не могу поверить, – пристально глядя на меня и скорбно покачивая головой, протянул Кожин, – инженер Скамов, известный изобретатель, глава Жилищного общества, кавалер ордена Святого Станислава – и вдруг листовки! Как же это вы так вляпались, Михаил Дмитриевич?

– Да все этот артельный съезд, все силы вымотал, – я решил разрядить обстановку, а то сдерживаться от смеха становилось все трудней и трудней.

– Какой съезд? – оторопело переспросил пристав.

– Ну как же, сельских артелей Центральной России, под патронажем великого князя Сергея Александровича, вы что, газет не читаете? – я обернулся к вешалке с пальто и вынул из внутреннего кармана купленные утром газеты, в коих немалое место занимали репортажи с нашего съезда, и протянул Николаю Петровичу, так и стоявшему посредине цеха в распахнутой шубе.

– Да при чем тут съезд? – он, похоже, начинал злиться.

– На съезде завтра важное голосование, мнения разделились… – начал я уже серьезно. – Наша группа решила подготовить и напечатать листовку с нашими аргументами и раздать участникам, чтобы донести до каждого то, что мы считаем правильным. Вот, пожалуйста, – я повернулся в другую сторону, выдернул одну из пачки уже напечатанных листовок и подал ее Кожину.

Пристав бегло просмотрел ее и сморщился, будто сожрал лимон. По-моему, он даже тихонько застонал – еще бы, полтора года назад мы устроили московской полиции «волну телефонного терроризма» и в течение нескольких месяцев задергали ее подметными письмами о том, что в той или иной типографии печатается нечто запрещенное. Естественно, никакой нелегальщины там и не было, некоторые печатни безрезультатно обыскивали по пять-шесть раз, и к концу года полиция от любых подобных сведений просто зверела и отмахивалась. Чего мы, собственно, и добивались, получив свободу рук на полгода. Ситуация поменялась после эпического старта «Правды», когда охранители начали искать место ее издания и вернулись к обыскам, но вторая волна довольно быстро сошла на нет ввиду околонулевой отдачи – нашлась только одна маленькая типография, да и то с нашей же помощью.

Вот и сегодня Кожин надеялся поймать настоящую рыбку, но челюсти полицейской щуки щелкнули впустую.

– Так что же, чайку?

Кожин страдальчески вздохнул, отвернулся и махнул рукой.

– Давайте. И лучше бы нам присесть где-нибудь.

– Алексей, – обратился я к Тулупову, – мы с господином приставом займем контору с вашего разрешения?

– Разумеется, чувствуйте себя как дома, – это был фирменный стиль нашего «управляющего», шутки только для своих.

Тем временем Панков доставил понятых, прибыл и следователь, начался обыск, а я, сидя за чаем с калачами, рассказывал Кожину о съезде, который нам удалось организовать не иначе как чудом, причем не одним.

Готовить его мы начали сильно загодя, когда стало ясно, что артельное движение «попало в точку» – если в первый год у нас было пять артелей, из которых выжило три, то на второй вокруг каждой образовался куст из шести-семи, а кое-где и десятка новых артелей, так что к осени 1901 года у нас их действовало примерно двести. А когда стало ясно, что неурожай в артелях пережили значительно лучше, чем окружающие, начался вал, и к зиме в стадии формирования находилось еще девять или десять сотен. Ну и труды тут были не только наши, на старте нам очень помог пример фон Мекка, соседа первой артели в Кузякино, землевладельца и председателя правления Московско-Рязанской дороги – он начал создавать такие же артели для поставок продуктов своим путейцам. Глядя на него, подтянулись и другие, движение ширилось, так что пора было писать и типовой устав, и создавать объединения, и строить взаимный кредит и даже нечто вроде приснопамятных МТС – парков техники в ряде мест, где в локомобилях или там конных жатках была большая потребность.

Коля Муравский, успешно закончивший университет и пока числившийся «помощником присяжного поверенного», со своими коллегами-юристами совершил первое чудо: дожал Министерство внутренних дел и выбил из него разрешение на созыв съезда. Я, конечно, подозревал, что здешнее МВД пытается контролировать все и вся, но чтобы настолько… То есть мало было испросить разрешения – нужно было утвердить программу, каждый пункт, регламент и ни-ни отклоняться под угрозой закрытия съезда.

И согласовать дату – нельзя в пост, нельзя на тезоименитства, нельзя в церковные праздники, нельзя, нельзя, нельзя…

И вот ей-ей, гипертрофированное НКВД, которое занималось всем подряд, возникло не просто так, а имело в основе вполне родную традицию – МВД Российской империи было не менее монструозно. И даже имело в своем составе строительные организации, разве что без ГУЛАГа – Корпус гражданских инженеров, отвечало и за электропроводку, и за назначение учителей (!), и за статистику, и за иностранные исповедания, и за осуществление решений правительства, и за городское управление… Провести выборы предводителя дворянства – МВД, соорудить памятник – МВД, продовольственная помощь – МВД, все, что угодно, вплоть до страхования и ветеринарного дела. Неудивительно, что этот бюрократический монстр был громоздок, неэффективен, страшно боялся любых изменений (а вдруг налаженная рутина сломается?), да еще и работал медленно.

И вот эту структуру Коле удалось пробить и получить утвержденную повестку. Конечно, полностью все, что мы планировали, в нее втиснуть не удалось – например, вычеркнули комиссию по кооперативной пропаганде. На удивление прошли почти все «мастер-классы» – доклады для заинтересованных лиц по разным аспектам работы артелей. Я ввел такой новый формат в надежде, что практические занятия, как мы их наименовали, вызовут меньше возражений, чем заседания всяких там комитетов, так и вышло.

Вторым чудом стало то, что фон Мекк какими-то своими хитрыми путями представил программу съезда на одобрение московскому генерал-губернатору. Я так полагаю, что он просто сумел, что называется, «подсунуть на подпись» – великий князь был скорее церемониальной фигурой, нежели хорошим администратором. Но, как говорится, «и так неплохо вышло», и эта подпись нам потом очень пригодилась.

Третьим чудом – место для проведения съезда. Помещения на сотню делегатов и полсотни-сотню гостей в Москве найти можно было – и свадебные дома, и Охотничий клуб сдавал свои помещения, были и Большой зал Консерватории, и поточные аудитории Университета.

Но…

Громадное такое «но» – как только мы говорили, что на съезд артелей прибудет в количестве вот этот самый le grand muzhike russe, так сразу же находилось десять тысяч отговорок и причин для отказа. Первым отпал Охотничий клуб, но с ним это было худо-бедно ясно – заведение элитарное, в смазных сапогах туда никак нельзя. Затем отказались и свадебные дома, то есть особняки, которые сдавали под проведение разного рода торжеств – «частные компании, имеют право». Но вот либеральная профессура, которая при каждом удобном случае клялась в любви к народу, удивила – оказывается, допускать мужика в храм музыки (или науки) тоже никак невозможно. Занятия, то-се, ну вы же понимаете…

Понимаем-понимаем, трындеть про народное дело лучше издалека.

Выход нашелся неожиданный: мы арендовали кирпичное здание в русском теремковом стиле, с большим внутренним пространством – первую городскую электростанцию на Дмитровке, ее отключили еще в 1897 году. Строение, кстати, и собирались использовать для тех же целей, что и у нас – мы удачно вклинились перед пожарной выставкой и Всероссийским пожарным съездом, намеченными на весну.

Главной «ударной силой» на съезде предполагались мужики из самых первых артелей, успевшие за три года и поднять свое материальное положение, и прочувствовать выгоды совместной работы. Кроме того, мы активно использовали схему последовательных инвестиций – если в первые артели я вкладывался напрямую, то, подзаработав денег, уже они вкладывались в следующие и так далее. Получалась своего рода пирамида или матрешка, где наши деньги (в том числе и полученные от продажи южноафриканских алмазов) с каждой новой ступенькой все больше и больше растворялись в общей массе, но тем не менее позволяли сильно влиять, а кое-где и полностью контролировать происходящее.

И естественно, что в такой системе главными проводниками наших идей, помимо студентов-агрономов, были те же самые мужики-первопроходцы. Так что перед съездом за нас гарантированно было не менее трети делегатов, еще процентов тридцать было скорее за нас, чем нет, а вот с остальными надо было работать – не то чтобы они были против или там представляли какую-то иную группировку, просто не втянулись еще и мысли у них были пока что вразброд.

«Петровцев», «юристов» и вообще «тилихентов» из нашей команды я заставил к съезду отпустить бороды, у кого не было, и ходить на съезд непременно в сапогах и косоворотках – крестьяне народ консервативный, пиджаки-галстуки могут и не оценить. Мне-то проще – у меня все вышеназванное имелось, а нескольким ребятам из необеспеченных пришлось помочь материально, но в целом мы явились делегатам по виду не как баре, а как хорошо знакомые соседи.

– …На ваших дворах застучали молотилки. На ваших полях появились посевы клевера, начали повышаться урожаи. Ваш труд, прилагаемый к земле, стал давать большие доходы.

Вы привыкли к труду, привыкли работать упорно в тиши, не гоняясь за наградой, и вас ли испугать тем, что съезду предстоит много труда? – такими словами я завершил приветственное слово и сошел с трибуны под хлопки мозолистых ладоней.

В перерыве после открытия многие постарались подойти ко мне и пожать руку – и неудивительно, я так или иначе успел побывать как минимум в полусотне артелей. Но даже на этом фоне сумели отличиться Василий Баландин и Павел Свинцов, с которыми мы начинали первую кузякинскую артель. Василий вот уже четвертый год нес обязанности головы артели, поднял урожайность вдвое и уверенно шел к сам-пятнадцать, изрядно заматерел, набрал уверенности и умения держаться с неофитами движения. А Павел недавно был избран казначеем Можайского объединения, и оба к съезду пошили себе френчи, что сразу выделило их из собравшейся толпы. Да еще они не просто поручкались, но обнялись и троекратно расцеловались со мной, подчеркивая тем самым наше близкое знакомство и свое «первородство», сделав это даже несколько напоказ, так сказать, для сведения всех присутствующих, что справные кузякинские мужики водят дружбу с самим инженером Скамовым. Учитывая, что «мои» деньги крутились почти во всех артелях, где краешком, а где и серьезно, то это заметно прибавило им весу, и к ним прислушивались, пожалуй, больше, чем к остальным выступавшим.

Помимо делегатов, было еще и примерно полсотни гостей – начиная с фон Мекка и подобных ему управленцев, создававших «свои» артели, были представители Московского союза потребительских обществ и Московского общества сельского хозяйства и вообще интересующиеся, от гласного городской Думы Федора Никифоровича Плевако до моих знакомых Шехтеля и Собко. Маша Андреева, явившаяся на открытие в сопровождении Саввы Морозова, передала желание Максима Горького посетить съезд, но некстати случившийся рядом наш «надзиратель» от городской полиции от такого чуть не упал в обморок и заявил, что закроет в таком случае все заседания, поскольку «господин Пешков находится под надзором полиции».

Надзиратель этот, титулярный советник Львов, несмотря на солидную фамилию, имел вид неказистый – высокий, нескладный, худой, с торчащими кроличьими зубами и тонким носом, на кончике которого зацепилось пенсне. Рупь за сто, его изводили дразнилками в гимназии, и теперь он отыгрывался на окружающем мире, запрещая все, до чего дотягивался, что, впрочем, вполне совпадало с политикой МВД. В первый же день он пытался закрыть съезд трижды и требовал изменений в повестке. Поначалу Муравский справлялся сам – вот, дескать, утвержденная программа съезда, вот росчерк министра, вот виза самого великого князя Сергея Александровича, не соблаговолит ли господин Львов выдать письменное предписание за своей подписью, отменяющее решения поименованных особ.

Здорово помогало и присутствие репортеров при таких разборках, мы вели заседания открыто, чтобы не дать возможности обвинить нас в чем-либо, но именно это, вопреки ожиданиям, сработало против нас, дескать, открытым обсуждением сугубо практических вопросов мы смущаем умы. Но как оказалось, господин Львов прессы побаивался и сливался, если за ним с блокнотом в руках наблюдали появлявшиеся время от времени Гиляровский или Дорошевич, звезды московской журналистики.

На второй день Львов пустился во все тяжкие, запретив обсуждать вопрос об объединениях артелей, один из основных в программе. На наше счастье, за нас вступился как раз приехавший Плевако, против которого титулярный советник оказался хлипковат и ретировался, но победу праздновать было рано – вместо сдувшегося Львова нам прислали целого надворного советника Вонсяцкого, приступившего к запрещениям с неменьшим пылом. То есть дело было не во Львове, кто-то в управлении обер-полицмейстера ставил нам палки в колеса намеренно.

Вот пока я все это рассказывал Кожину, городовые закончили безрезультатный обыск, мы подписали протокол, раскланялись и убыли кто в участок, а кто рубиться с куркульскими настроениями заметной части артельщиков, желавших зарабатывать во взаимных кредитных товариществах и не желавших объединяться с потребительскими и производственными кооперативами, отчего и пришлось печатать листовку.

За недолгое мое отсутствие Вонсяцкий потребовал снять с обсуждения вопросы взаимного страхования, совместных закупок, оптовых складов и заявил, что не допустит даже упоминания о союзах артелей – ну то есть из всей программы оставил нам лишь закрытие съезда. Я начал потихоньку звереть, мысли вроде «дадим по башке и отыграем свое, гори оно огнем» приходили в голову при каждом взгляде на надутого собственной важностью запрещалу, но президиум благоразумно объявил перерыв на обед. Я как-то выдохнул, и тут взгляд мой упал на вечно веселого Собко, прикатившего полюбоваться на наши успехи…

Через два часа, по окончании перерыва, Василий Петрович представил обратно надворного советника, которого за время совместного обеда успел напоить просто до изумления. И мы помчались закрывать оставшиеся вопросы, в чем, собственно, и преуспели. Несогласных с «генеральной линией» пришлось попросту затыкать тем, что нам не дадут времени выработать какое-либо еще решение, кроме предложенного нами, так что вперед, а через год переголосуем.

В целом мы провели (а кое-где и продавили) нашу программу широкого объединения потребительских союзов, мелкого взаимного кредита, сельскохозяйственных обществ, производительных и трудовых артелей и наметили на 1903 год более широкий Съезд кооперативных учреждений.

И вовремя – наутро к нам явились не только Львов с Вонсяцким, но и лично помощник оберполицмейстера Трепова полковник Руднев. Так что мы чинно приняли верноподданническое заявление в адрес государя императора, благодарности генерал-губернатору Москвы Сергею Александровичу и в особенности Московской городской полиции и завершили съезд пением «Боже, царя храни», предложенным по моему наущению Павлом Свинцовым.

Весна 1902

– Это черт знает что такое! – Зубатов начал выплевывать слова еще в прихожей, откуда он ломанулся прямо в гостиную, даже не сняв пальто. – У них были все, все сведения!

Я вышел из кабинета и уставился на неожиданного визитера, едва удерживаясь, чтобы не скорчить страдальческую гримасу – пятилетие моего пребывания в прошлом было отмечено адской зубной болью. Вот только что все было прекрасно: зубы, коронки, протезы и импланты, сделанные одним из лучших в Москве XXI века специалистов, не доставляли никаких проблем уже сколько лет, и вдруг нате вам – будто молния ввинчивается в десну и пробирает аж до самых пяток, да так, что порой слезы наворачиваются.

– Сергей Васильевич, позвольте… – догнала его Марта (ага, она его точно знает, хоть какая польза от столь бесцеремонного нарушения правил конспирации).

– Да, извините… – Зубатов притормозил лишь для того, чтобы снять пальто, скинуть перчатки и шапку на руки подоспевшей помощнице Марты и содрать с ног галоши. Оставшись в костюме из тонкой английской шерсти, он бросил мимолетный взгляд в зеркало и с новым пылом обратился ко мне:

– Это ни в какие ворота не лезет! Вы были совершенно правы, пока не начнут вот так убивать, никто и не почешется! И я подозреваю…

Тут уж я не выдержал и прервал раздухарившегося начальника Московского охранного отделения, приложив палец к губам.

– Прошу в кабинет, там все и расскажете, – я распахнул дверь и пропустил полицейского вперед, заодно кивнув Марте на ее немой вопрос о чае.

Через пару минут, нервно дребезжа ложечкой по пустому стакану в серебряном подстаканнике, малость успокоившийся Зубатов продолжил:

– Все были предупреждены – полиция, жандармы, швейцары, секретари – все! И тем не менее!

– Да что случилось, в конце-то концов?

– Да Сипягина застрелили! – зло брякнул Зубатов. – Прямо в Мариинском! Министра! Внутренних дел!

– И вы примчались ко мне? – брови мои поползли вверх. – Надеюсь, зашли не со Знаменского?

– С Антипьевского, – смутился Сергей.

Кооператив Жилищного общества, только что построенный на паях с Карлом Мазингом, стоял стена к стене между принадлежащими ему же реальным училищем и доходным домом и был соединен с ними внутренним переходом, которым могли пользоваться несколько допущенных лиц, в число которых, помимо меня с Карлом Карловичем, входили Зубатов и… Митяй.

Он, я, Марта и взятая ей в помощницы Ираида недавно обосновались в квартире аж на десять комнат. Обскакал ли я профессора Преображенского, не помню, но, по сравнению с квартирой в Леонтьевском, добавились столовая, детская, библиотека, две гостевых и еще одна комната для прислуги. Детскую занял Митяй, страшно важничавший из-за того, что мог теперь, в отличие от остальных реалистов, появляться в училище не выходя на улицу – без шинели и в чистеньких ботиночках без пыли и грязи.

Иру я нашел совсем случайно – шел по улице и увидел сидящую на тумбе печальную девушку, монотонно повторяющую что-то вроде: «Ищу место прислуги, умею готовить, убирать, делать все работы по дому». Мы как раз въехали в новое жилье, и уже стало ясно, что Марте в одиночку будет тяжело при двух-то разгильдяях мужского пола, вот я и привел Ираиду на испытательный срок. Несколько дней она осваивала премудрости работы с газовой плитой и прочими чудесами современной техники, которыми по традиции были набиты дома Жилищного общества, а потом стала выдавать изумительные завтраки, обеды и ужины.

Вспомнил о еде, и в челюсти снова кольнуло, и мне стоило больших усилий не взвыть в голос.

Зуб мудрости, куда деваться.

И к дантисту идти никак нельзя – во-первых, я и супертехнологичных стоматологов моего времени побаивался, а уж к здешним зубодерам с щипцами и бормашинами на ножном (!) приводе пойду разве что под угрозой расстрела. А во-вторых, любой мало-мальски образованный эскулап от увиденного у меня в пасти офигеет – металлокерамика, импланты, пломбы из неизвестного науке материала и вообще такие плоды прогресса, которые нынешним даже в самых смелых мечтах не являлись. И будь я проклят, если этот мало-мальский врач не начнет меня трясти на предмет, откуда взялось такое богатство у меня во рту, и не растреплет коллегам по всему городу.

Поэтому я спасался водкой – полоскал зуб что есть мочи. Несмотря на то что я честно сплевывал, разило от меня при этом как от сапожника, что Зубатов и унюхал, стоило ему лишь немного успокоиться.

– Э-э-э… я не вовремя?

– Да бросьте, зуб полоскаю. Кстати, хотите водки? Бывает полезно принять стопку-другую, чтобы расслабиться.

– А, давайте, – пустился охранитель во все тяжкие.

Ираида как раз внесла поднос с блестящими чайниками, и я попросил ее подать еще и водки. Через пару минут Сергей налил себе стопку, отсалютовал мне, опрокинул ее и тут же налил вторую.

– И что теперь делать?

– По-плохому – ловить Боевую организацию эсеров. Я уверен, это ее рук дело. И у вас должны быть записи наших разговоров пятилетней давности – я там рассказал все, что по ним вспомнил.

– А по-хорошему, это, надо полагать, менять политику? – саркастически осведомился отец легальных профсоюзов, но тут же поскучнел. – Но вы же понимаете, что это невозможно.

– В том-то и беда. Вон, возьмите наш артельный съезд, министром разрешенный, генерал-губернатором одобренный, и то, сколько раз нам пытались заткнуть рот, причем в вопросах нисколько не революционных, а исключительно практических. При всем моем отрицании террора у меня несколько раз возникало стремление попросту прибить ваших коллег.

А-а-а! Снова дернуло, да так, что мне пришла малодушная мысль отправиться-таки к доктору да и пристрелить его после удаления зуба, чтобы гарантированно молчал. Болеутолители нынешние черт-те какую дрянь содержат, вплоть до морфия и героина, анальгетиков еще нет, а пора бы – моя цюрихская контора, которой рулил Эйнштейн, специально отслеживала патенты на лекарства, среди которых, кто бы мог подумать, нашелся гексоген, но не нашлось новокаина.

Зубатов тем временем выцедил вторую стопку, закусил рыжиками и, что называется, «выдохнул».

– Да, это наша беда. Вот, в Министерстве народного просвещения разработали законопроект о всеобщем обучении, и что же? Наши дуботолки все перекладывают и откладывают, хотя один этот закон сделает для русского народа гораздо больше, чем все революционеры!

Зубатов потянулся к графинчику, налил себе третью и вопросительно посмотрел на меня. Зуб болел, но пить не хотелось, и я было отрицательно помотал головой.

– Составьте компанию, не откажите, – подмигнул Сергей и нарочито втянул носом воздух, намекая на запах, дескать, чего ж не выпить, если уже пахнет.

– Ну ладно, наливайте, – мы чокнулись и выпили того самого «Столового вина № 21», знаменитой «смирновки».

– А по нашему ведомству, – печально продолжил полицейский, – торжествует какая-то иллюзия, что можно все решить силой. Нет, сильное правительство может быть снисходительным, поскольку может прекратить всякое направленное против него предприятие в самом зародыше, но нельзя же уповать на это, как на единственное средство! Пожалуй, так начнешь всех этих гоцев и гершуни понимать. Не оправдывать, но понимать.

Зубатов вздохнул, взглянул с сомнением на графин, подумал, но четвертую наливать не стал. И задал щепетильный вопрос, не иначе водка подействовала:

– Михаил Дмитриевич, простите великодушно, а как вы тратите патентные деньги? Там же на вашу долю приходится чуть ли не десять тысяч в месяц, а по вам этого не видно – все та же куртка и сапоги, разве что квартирой вот обзавелись, но сколько та квартира – за два месяца наберется. Ни выезда, ни театров, ни гульбы в «Яре» или «Эрмитаже», а?

Умен мужик, не откажешь. Того и гляди, финансовую разведку придумает. Ну да и мы не лыком шиты, прикрытие давно продумано.

– Так артели съедают много, а отдача разве что через пару лет будет. Людям опять же помогаю – вот, Петра Николаевича Лебедева летом в санаторий повезу, вы его помните, он нам вело-динамо построил. Ну и вкладываюсь понемногу.

– А куда, если не секрет? – поинтересовался Сергей. – Нет, поймите правильно, не ради шпионства, мне бы самому куда-нибудь вложить, а то лежат в банке и копятся без толку.

– Так очень просто, Альберт – это тот молодой человек, что занимается нашей конторой в Цюрихе – присылает мне патентные сводки, а я из них выбираю то, что мне знакомо.

– Например?

– Ну вот как чертежные столы, что Франц Кульман делает, я к нему в долю вошел. Или вот недавно американец Жилетт запатентовал безопасную бритву, я и сам об этом думал, но там тонкость в металлообработке, в ней я ничего не понимаю. Вот и у него пай купил, потому как знаю, что эта фирма надолго, еще и моим внукам хватит. Так что если желаете – можно часть ваших денег оставлять в Цюрихе, будем вкладывать вместе, – а хорошую мысль он подал, совместный финасовый интерес привязывает гораздо лучше, чем рассказы о будущем, деньги они такие.

– Пожалуй, – покивал начальник московской охранки. – Хорошая идея, надо будет обсудить при случае.

– Непременно. Вот еще, Сергей Васильевич, есть к вам один вопрос, вы же моего воспитанника, Митю, знаете?

– Ну конечно.

– Хочу вот парня усыновить, он сирота.

– Так за чем же дело стало? – удивился Зубатов.

Я пожал плечами.

– Для начала это почему-то регулируется Уставом о воинской повинности, и вроде бы достаточно приговора сельского схода или удостоверения полиции. Я, конечно, не русский подданный, но вроде бы имею право на усыновление с условием, что Митя будет пребывать в православии. И вот куда я ни ткнусь – здесь в законах одно написано, там другое, и никто ничего точно не знает или не хочет знать, так и висит дело. Не поможете, по полицейской линии?

– Так дайте взятку, и все сладится мгновенно! – бухнул напрямую слегка захмелевший Зубатов.

– Вам самому не смешно? Надворный советник, особа седьмого класса, правоохранитель, рекомендует дать взятку? Воля ваша – неладно что-то в Датском королевстве.

Сергей помрачнел, бросил на меня сердитый взгляд и чуть было не налил опять, но все-таки удержался.

– А с кем прикажете работать? Бурбоны и дураки, дураки и бурбоны.

– Кстати, насчет того, с кем работать. Есть у меня один знакомый, он вскоре будет в Москве, вам будет весьма полезен в свете грядущей войны с Японией. Могли бы вы устроить нам втроем конспиративную встречу? – на этих словах почему-то перестал болеть зуб.

* * *

– А вот, господин инженер, с Василичем, на рысаке! – окликнул меня наш «придворный» извозчик, всегда стоявший со своей пролеткой на углу Знаменского. Был он, так сказать, интеллигентным лихачом – отлично выезженный красавец-вороной, чистый и аккуратно выкрашенный исправный экипаж с фартуками, незаношенный кафтан с подбоем, хоть сегодня на полицейский смотр для получения номерных знаков. Да-да, техосмотр не в ГАИ придумали, а задолго до. В отличие от московских лихачей, возивших оборзевших купчиков и давивших прохожих почем зря, Василич ездил степенно, и потому чистая публика, обитатели домов Мазинга и еще пары соседних, с удовольствием пользовалась его услугами. Был он в сговоре и с нашим городовым Никанорычем, с которым как раз и беседовал до моего появления – страж порядка шугал «чужих» извозчиков, так что Василич без дела не оставался и зарабатывал вполне прилично – редкий день меньше трех рублей. Правда, из них многое уходило в накладные расходы – лицензия, содержание выезда, дай тому, дай этому…

Предложение прокатиться было своего рода ежедневным ритуалом и приветствием – я предпочитал всюду ходить пешком, но сегодня с утра накрапывало, намечалась гроза, и я неожиданно согласился.

– А поехали! На Собачью площадку. Никанорыч, чего зря под дождем стоять – зайди в швейцарскую, – я указал на наш подъезд, за дверьми которого маячил привратник.

– Не извольте беспокоиться, Михал Дмитрич, служба-с, – козырнул полицейский, но явно был мне благодарен.

Василич поднял верх у пролетки, дождался, пока я усядусь на сиденья красной кожи, слегка хлестнул вороного вожжами по крупу и тронул. Застучали подковы, зашуршали резиновые шины, потекли мимо переулки и бульвары. На спине Василича болтался на тонком ремешке номер – точно такой же, как и прибитый снаружи к коляске.

– Что ж так медленно, Василич?

– Так дождь, господин инженер, в дождь нам быстро нельзя, чтобы грязью людей не забрызгивать.

Так и доехали шагом на угол Собачьей и Борисоглебского, где под козырьком подъезда меня ждал в штатском недавно вернувшийся в Москву Болдырев. Мы расцеловались и переулком вышли к одному неприметному дому на Молчановке, к одной из конспиративных квартир.

– Итак, господа, позвольте обоюдно вас рекомендовать. Надворный советник Сергей Васильевич Зубатов, начальник Московского охранного отделения и есаул…

– Виноват, – прервал меня Болдырев, глядевший на Сергея с некоторым удивлением, – не есаул, войсковой старшина, с недавних пор.

– О, поздравляю! И войсковой старшина Лавр Максимович Болдырев, военно-учетный комитет.

Названные поклонились друг другу.

– Вы оба знаете мои прогнозы на грядущую войну с Японией, я даже думаю, что она начнется еще раньше, чем я предполагал, в первую очередь из-за ускорения строительства Транссиба – поезда уже ходят до Харбина, еще год – и Сибирский путь будет завершен.

А познакомил я вас вот почему. Я уверен, что Япония, осознавая свою слабость на суше, будет стремиться вызвать внутренние беспорядки в России. И скорее всего, для этого будут использованы наши только что образованные социалистические партии, имеющие тягу к террору.

– Но при чем тут я? – вскинулся Болдырев. – Указанные организации совсем не по военному ведомству!

– Безусловно, но для того, чтобы преодолеть их грызню, нужна некая внешняя сила, и я вижу в этом качестве японский военный атташат, а это уже вполне ваша сфера, Лавр Максимович.

Зубатов с Болдыревым впервые взглянули друг на друга с интересом, а я продолжил:

– Главная проблема у социал-террористов – слабое финансирование. Полагаю, что японские военные дипломаты это знают и надеются за небольшие, в общем-то, деньги получить внутри России пятую колонну…

– Простите, что?

Черт, опять анахронизм. До пятой колонны еще тридцать с хвостиком лет, а я снова ляпнул привычное мне слово.

– М-м-м… это американский термин, обозначающий внутреннего врага, действующего в согласии с врагом внешним, военным. Так вот, за небольшие деньги можно организовать конференцию ультрареволюционеров…

– Пожалуй, – нахмурился Зубатов, – снять помещение, свезти всех вместе… А учитывая, что все они сходятся на необходимости свержения самодержавия, подвигнуть их к выработке некоей общей позиции будет не так-то и сложно. Можно дать денег на закупку оружия…

Болдырев подтверждающе закивал и подхватил:

– И тут тоже расходы будут невелики, вся Европа перешла на магазинные винтовки, и на складах скопилось множество однозарядок, которые некуда девать, их могут отдать за бесценок.

– Давайте прикинем, кто мог бы… – обхватил подбородок ладонью Зубатов. – Платформа «большевиков», к которой принадлежит редакция «Правды» и ряд ее неуловимых агентов, вроде Соседа, Крамера или Никитича, конечно, сбила страсть к террору, но тем не менее Боевая организация социалистовреволюционеров, анархисты-безмотивники…

Это хорошо, что меня, Савинкова и Красина причислили к «неуловимым» (эх, где бы нам найти еще Ксанку и кто из нас Яшка-цыган?), хотя было не очень здорово, что наши клички быстро становятся известны охранке. Впрочем, для того клички и придумываются. Профессионалы тем временем нашли общий язык, и мне оставалось только откланяться, оставив их обсуждать возможные направления работы. И это не могло не радовать – в реале взаимная координация между разными спецслужбами отсутствовала если не напрочь, то была пренебрежимо мала.

По дороге домой через арбатские переулки я погоревал, что нет никаких способов повлиять на флот, который нацеливается на противодействие десанту, в то время как японская программа кораблестроения ставит задачу господства на море – отчего русское морское командование допустило и ослабление Порт-Артурской эскадры и действовало с некоторой вялостью. Может, подсказать Болдыреву про угольные мины? Но черт его знает, как он отнесется к таким не джентльменским способам ведения войны, тут как раз расцвет всякого рода Гаагских да Женевских конвенций, господствует стремление к гуманизации военных действий… Или наших боевиков потренировать на корабликах, которые будет перекупать Япония? Дело-то нехитрое – добыть тол, сформовать, обвалять в угольной пыли да подкинуть… Ладно, политика – искусство возможного, будем работать с тем, что есть.

Добравшись до дома, я заперся в кабинете и продолжил размышления, прикидывая, что я успел за пять лет.

Первое и главное – артельное движение растет, ширится и колосится. И это не только борьба с голодом, это попытка создания нового социального слоя. И попутно – выращивание нового потребителя, который потянет за собой и новую промышленность. Ага, альфа-версия НЭПа.

Далее не слишком заметное, но вполне успешное правозащитное движение. Студенты и молодые юристы вместо того, чтобы толкать возвышенные речи или идти в террористы, заняты под руководством группы Муравского обеспечением рабочего движения и «борьбой с царизмом в правовом поле» вообще.

Третье – мало-мало удалось пошатнуть уверенность в том, что революционеру без террора ну никак. Очень кстати подвернулась «бабушка русской революции» Брешко-Брешковская, пришлось отпинать ее в газете, упирая на то, что неизбежности террора (как она утверждала) нет, а есть лень и нежелание незаметной, рутинной, систематической работы у ряда революционеров. И что гражданское неповиновение куда как эффективнее, но вот способны на него только лучшие, а пальнуть в сатрапа может любая истеричка. Засулич, говорят, на меня очень после этого обиделась, придется перед Теткой извиняться, хоть и не ее имел в виду.

Статьи опять же – «Правда» печатается и расходится небывалым тиражом и не в интеллигентские кружки, а на заводы и фабрики, кое-где уже и в деревнях читают. И подпольная почта налажена, система самоконтролируется и самовосстанавливается при провалах. И как результат потихоньку поднимается «умное» забастовочное движение, не с бухты-барахты, а с подготовкой, с юридическим обеспечением, дело дошло даже до страховых касс на случай локаутов.

Деньги на все на это поступают регулярно, канал сбыта южноафриканских алмазов через голландских сионистов работает как часы. Поначалу рынок вздрогнул и цены просели – еще бы, после взрыва в Кимберли на него выкинули лишний десяток фунтов алмазов, но англичане выловили почти всех продавцов и все вернулось на круги своя. Мы же переждали, и теперь Савинков передает «товар» в Амстердам понемножку, но регулярно. Причем никто из наших в процессе не светится, работаем безличным методом – контрагентам в газетном объявлении сообщают, в каком почтовом отделении их ждет пакет до востребования, в пакете указано местонахождение закладки и банковский счет, на который нужно перевести деньги. Да, при этом цена может малость не биться с реальной стоимостью партии, но мы и так работаем куда ниже рынка, так что шекель туда, шекель сюда при обоюдной заинтересованности роли не играют.

Поначалу предполагалось, что десять процентов от каждой сделки будут получать «буры», участники трансваальской авантюры, но они все как один отказались, заявив, что сделали это для революции, а не для личного обогащения. Вот такие вот сейчас люди, это при том, что там могло капать рублей по пятьсот на нос в месяц, очень и очень неплохие деньги по нынешним временам. Впрочем, мы нашли компромисс – доля эта пошла на образование, и пятеро ребят сейчас учатся в европейских университетах (а заодно и выполняют функции «резидентов» нашей сети в Европе), а вскоре наступит очередь еще четверых.

Еще деньги шли на закупку оружия и подготовку боевиков Красина – впереди большие волнения, и наличие под рукой собственных силовиков не помешает. Оружия пока закупалось немного и в основном в России – маузеры, револьверы и драгунки Мосина, но вскоре предстояло обзавестись пулеметами, и мне придется впрягаться в этот проект в полный рост, потому как везти их надо будет через Америку, и мое присутствие будет очень кстати. Ну и контрабандисты, без которых в этом процессе не обойтись, тоже любят деньги.

Наконец, сам я за это время составил себе имя – инженер Скамов был знаменит не только сотней «изобретений», от авторучки до автосцепки (вспоминать чужие разработки я не переставал, но кое-что откладывал на будущее), но и Жилищным обществом, кооперативные дома которого активно строились не только по всей Москве, но уже и в Питере и Киеве с Варшавой. И начиналось модульное промышленное строительство по созданному с моей подачи «Единому каталогу строительных деталей», первый цех встал у Гужона, за Рогожской заставой.

И это не считая всяких мелочей. Не так уж и мало, если все это не прихлопнут «дуботолки», как их величает Зубатов, или не загнется впоследствии само. Так что можно считать, что план первой пятилетки мы выполнили, дорогие товарищи!

Поскольку зала заседаний Кремлевского дворца съездов вокруг меня не было и аплодисментам, переходящим в буфет, взяться было неоткуда, пришлось налить себе вишневки самому и выпить за обширные планы на вторую пятилетку. Пора, пора была выстраивать полноценную контрразведку на базе группы Савинкова, пора готовить кадры боевиков и пропагандистов в школах за рубежом, пора понемногу внедрять Советы в их изначальном изводе… И все это на фоне грядущей революции, которую надо удержать от большой крови и выйти из заварухи сильнее, чем вошли. Ну и Сахалин с Маньчжурией японцам не отдать – планы, прямо скажем, без малого наполеоновские. Но есть такое слово – надо, товарищ!

Лето 1902

Наконец-то! Наконец-то наступил день, который Михал Дмитрич обещал сразу после предъявления табеля за учебный год! Митяй был вне себя от предвкушения – еще бы, сколько раз откладывалось – то дела, то кого-то ждали, то погода – и вот, наконец, все сложилось!

С утра к ним домой пришел настоящий офицер в белом кителе с двумя рядами золотых пуговиц и тремя звездочками на погонах и отрекомендовался войсковым старшиной Болдыревым.

Ираида, дура такая, все вилась вокруг него и мешала собираться, невпопад хихикая, а старшина оказался казачьим чином, равным подполковнику, и служил он не абы где, а в Военном министерстве. А еще у него была сабля и два ордена, но все это померкло, когда Михал Дмитрич вынул из сейфа то, ради чего они собрались.

– Браунинг модели 1900 года, выпуск бельгийской Fabrique Nationale.

– Разве? Браунинг вроде выглядит иначе.

– Да, мастер в Цюрихе внес по моей просьбе кое-какие усовершенствования. Вот, смотрите, – Михал Дмитрич нажал кнопку и поймал выпавшую из пистолета в подставленную ладонь железную коробочку. – Во-первых, защелка магазина сделана в виде кнопки, что позволяет освобождать его одной рукой. Во-вторых, сам магазин получил пятку, отчего в него помещается еще два патрона и пистолет стало удобнее держать…

– А вот эти прорези спереди?

– А это вы увидите сами. Прошу вниз, пролетка уже подана.

Они катились по летним московским улицам с цветущими тополями и липами, усыпанными ярко-зеленой листвой, еще не поблекшей и не запылившейся, а Митяй все придерживал стоящий в ногах саквояж из толстой кожи, в котором глухо побрякивало оружие, и почти не обращал внимания на разговоры взрослых.

– Беспроволочный телеграф пока тяжел и громоздок, возможно, будут созданы аппараты, пригодные для установки на повозке. Пока же он хорош только для кораблей, где дает колоссальное улучшение связи и управления на море, – что-то рассказывал Болдырев. – Однако телеграфирование без проводов обладает тем недостатком, что телеграмма может быть уловлена на любую другую станцию и, следовательно, прочтена, перебита и перепутана посторонними источниками электричества.

– Ну так пока есть время, можно поставить ряд опытов по глушению и обнаружению другой станции. Радиоволны подчиняются общим физическим принципам, ослабевают с расстоянием, так что, имея представление о мощности станции, можно примерно вычислить, где она. И наверняка можно определять направление на станцию, а уж что такое триангуляция, моряки и артиллеристы знают. Вот что, вечером не откажите отужинать. У меня будет в гостях профессор Лебедев, уж он-то в этом понимает больше, чем кто-либо в России…

В дальний угол зеленой Сокольничьей рощи, почти на берег Яузы они добрались через час. Тут, в промытом ручьем овражке, людей почти никогда не было и можно было без опаски прикрепить к деревьям на склоне несколько листов бумаги с перекрестьями и окружностями.

– Прошу, Лавр Максимович. Митя, сперва гость, потом мы, не торопись.

Офицер покрутил пистолет в руках, нахмурился и спросил:

– Так что это за прорези?

– Дульный компенсатор отдачи. Да вы попробуйте, Лавр Максимович.

Казак взял пистолет, встал вполоборота, заложил левую руку за спину и поднял правой браунинг на уровень глаз.

Бах!

Пистолет плюнул огнем вперед и вверх, звонко дало по ушам, над рощей взвились потревоженные птицы, Митька аж вздрогнул, хотя и ждал выстрела.

Бах! Бах! Бах!

Болдырев дострелял магазин до конца, взрослые двинулись к мишеням, а Митька кинулся собирать улетевшие в траву теплые еще золотые цилиндрики гильз, которые одуряюще пахли сгоревшим порохом.

– Однако, Михаил Дмитриевич! При стрельбе не бросает вверх и отдача почти не чувствуется! – удивленно проговорил Болдырев, рассматривая насадку на стволе браунинга.

– Да, почти год форму прорезей подбирали…

– Хм, результат куда лучше моего обычного, все пули хоть не в центр, но в цель.

Так они стреляли, ходили и проверяли результаты еще несколько раз, а потом Михаил Дмитрич спросил, все ли Митяй понял, но на всякий случай объяснил еще раз и показал, как держать, что делать и куда целиться. И заставил выполнить все приемы, от подхода и отхода с пустым магазином, и только после этого зарядил патроны по-настоящему.

И Митяй настрелялся по самое не хочу и даже попадал, а Михал Дмитрич и Лавр Максимыч учили его, как правильно держать пистолет, как целиться, как дышать и все такое. И все, что ему говорили и показывали, Митька прокручивал в голове на обратной дороге, запоминая и соображая, где он сделал не так и как надо было сделать, и представляя, как он будет хвастаться ребятам, отчего опять пропустил все разговоры.

* * *

До Цюриха мы доехали привычным путем – на «Норд-Экспрессе» до Дюссельдорфа и оттуда вдоль Рейна в Швейцарию. Чтобы уболтать Петра Николаевича отправиться в санаторий за мой счет, пришлось провернуть целую операцию – сначала два врача из числа пайщиков Жилищного общества по моей просьбе в один голос заявили, что профессору категорически необходимо лечиться. Потом пришлось приврать, что место в клинике Амслера мной оплачено и зарезервировано на год вперед и никаких лишних расходов я не понесу. Следом уверил, что и в санатории будет возможность продолжать работу и, наконец, что его будет опекать мой сотрудник, весьма перспективный молодой физик с крайне интересными идеями в области природы света и статистической физики.

Пожалуй, сильнее всего сыграли два последних пункта.

В двойных окнах вагона на отражение книг, портсигара и других мелочей, лежавших на подъемном столике, накладывалось отражение блестящего металла пряжек, замков саквояжа и надраенных бронзовых ручек, люди же в застеколье смотрелись тускло и вели призрачный разговор на фоне дальних лугов или мчащихся мимо деревьев. Иногда в проносящихся за окном городах сплетались и расплетались идущие рядом колеи, вдалеке катились аккуратные трамвайчики, а то вдруг, почти задевая вагон, пролетала стена какого-то здания с обрывками рекламных плакатов.

Нагретая кожа обивки, мягкие сиденья, хороший обед – что еще надо в пути? Только хороший собеседник, и Лебедев этому условию удовлетворял вполне.

Говорили мы в основном о науке, и я еще раз убедился, что мощный, тренированный ум куда лучше, чем просто знания, даже из будущего века – Петр Николаевич мгновенно схватывал мои «дилетантские рассуждения», за которые я выдавал обрывки физических знаний, полученных в институте и школе. Естественным образом дошли мы и до Нобелевской премии, впервые присужденной полгода тому назад – Рентгену за физику, Вант-Гоффу за химию, фон Берингу за медицину, Сюлли-Прюдому за литературу… Господи, кто все эти люди? Лучше бы Жюлю Верну дали… нет, Рентгена-то я знал, а вот остальные? Там ведь в списке лауреатов больше половины совсем незнакомые имена.

– А кому бы вы, Михаил Дмитриевич, присудили премию в нынешнем году?

Я хмыкнул и попытался отбояриться, но Лебедев был настойчив.

– Не знаю, как это отвечает требованиям к кандидатам, но из крупных писателей я вижу Толстого и Сенкевича. Из медиков – Павлова и Коха, с химией я знаком слабо…

– О, я смотрю, вы больше радеете за российских кандидатов!

– Ну, по крайней мере, я знаю их лучше, чем прочих.

– Хорошо, а кому за физику?

– О присутствующих не говорят?

Лебедев засмеялся и отмахнулся.

– Не скромничайте, Петр Николаевич, не в этом году, так позже. А сейчас… пожалуй, Лоренцу. Возможно, Беккерелю за радиоактивность, или лорду Рэлею, – перечислил я пришедших на ум крупных физиков.

– А Рэлею за что?

– За аргон. – О, а вот и шанс подвигнуть визави на исследования в нужном направлении. – Кстати, есть у меня предчувствие, что аргон будет светиться, если через него пропустить электрический ток. И остальные благородные газы наверняка тоже. Черт его знает, почему мне так кажется, интуиция, наверное.

– Хм, вот вашей интуиции я бы доверился.

– Так за чем же дело стало? Альберт устроит вам возможность поработать в цюрихском Политехе, расходы я беру на себя, потому как это моя идея, будете лечиться и заниматься физикой, поди плохо.

– Посмотрим, посмотрим… А за содействие установлению мира?

– Тут я точно пас. Вон, давеча президент Франции Лубе в Петербург приезжал, так и то, не о мире же говорить.

– Почему же не о мире? – продолжал расспросы Лебедев.

– Между Россией и Францией – Германия, которую французы ненавидят и мечтают отбить у них Эльзас с Лотарингией, что невозможно без русской помощи. Так что я вижу кругом если не войну, то подготовку к войне; одно счастье, что англичане с бурами наконец-то замирились.

* * *

Вялотекущая фаза Англо-бурской войны затянулась почти на два года – англичане после взятия столиц обкладывали Трансвааль и Оранжевую сетью блокгаузов, а бурские генералы партизанили в буше, иногда прорываясь в Капскую колонию. Но силы были несравнимы, дело неуклонно шло к финалу, и переговоры, шедшие всю весну вместо боев, в конце мая завершились подписанием де-юре мирного договора, а де-факто капитуляцией буров в обмен на амнистию.

Егор Медведник проявился как раз с началом переговоров, ему хватило ума понять, что веселье кончено и пора сматывать удочки. Группа его выросла до пяти человек за счет двух ирландцев еще из Кимберли и одного русского, прибившегося к ним уже в партизанском отряде. Левых документов, снятых с убитых, хватало, и они благополучно выбрались через Дурбан, откуда на пароходе через Суэцкий канал попали в Италию. В Александрии и Риме их ждали телеграммы Красина, так что отрядик двинулся в Швейцарию по указанному маршруту, осел в пригороде Женевы и дал телеграмму о прибытии.

В Цюрихе я сдал Лебедева на руки Эйнштейну и доктору Амслеру и тоже поехал в Женеву, где меня дожидался Никита Вельяминов, один из «буров», учившийся в тамошнем университете. За год он основательно обустроил местную «резидентуру», причем держался поодаль от эмигрантской тусовки, несмотря на активные попытки вовлечь его в социал-демократические или эсеровские круги. На связи у него был десяток студентов-«большевиков», причем только двое видели его лично, а для всякого рода специфических поручений он привлекал «товарищей Жана и Мишеля», двух французских анархистов – натуральных боевиков, которым идейная окраска была, в общем-то, пофиг, а полученные от Никиты франки они вряд ли тратили на революцию.

Среди прочих достоинств Никита был поклонником сэра Артура Конан-Дойля, отчего активно использовал холмсовское ноу-хау – мальчишек-наблюдателей. Французы, как только стало известно, что Медведник с группой снял шале в Бельвю, съездили туда и за несколько франков организовали пацанов на слежку за домом. И теперь Мишель, пока мы тряслись в пролетке, которой правил Жан, рассказывал диспозицию – предвидя возможные закидоны Егора, на встречу мы выдвинулись вчетвером.

– Ваш товарищ, – тут Мишель саркастически скривил рожу, давая понять, что не одобряет действия Медведника, – снял за немалые деньги здоровенное шале прямо у воды, с причалом на пару лодок.

Так, а откуда у Егора такие средства? Неужто алмазы?

– Участок справа незастроен, – продолжил Мишель, – слева пустующий дом. В шале два этажа и жилой чердак, пятнадцать или шестнадцать комнат, прислуга приходит через день, сегодня ее не будет. За продуктами ходят сами, в несколько магазинчиков чуть дальше по рю Лозанн или на рынок по утрам у станции.

– Вон тот дом, ждите меня у пристани, – метрах в двухстах до большого шале Мишель спрыгнул на дорогу. Из-под дерева ему навстречу поднялся местный гаврош, складывая ножик, которым он только что выстругивал прутик.

Дом, вернее, роскошное шале осталось сзади справа, а мы доехали до будки паромщика и принялись изучать расписание. Минут через десять нас нагнал Мишель.

– Дело плохо. Часа полтора назад один из живущих в шале ушел, видимо, за едой, и до сих пор не вернулся, а полчаса назад в дом вошли пять или шесть мужчин, которых пацан назвал «англичанами». Он пролез прямо к двери и слышал возню, удары и падения, потом стихло, и он смылся.

Все посмотрели на меня. Черт, я же за старшего, и мне решать, а сердце-то в пятки ушло, стремно…

Так, что мы имеем? Если Егор продал алмазы, а это полностью в его духе, да еще этот широкий жест с дорогой арендой, то англичане вполне могли упасть ему на хвост… Впрочем, это могут быть и обычные преступники, которые выследили жирный куш, неважно…

– Мишель, твои мальчишки где? Пусть влезут на какое-нибудь дерево поблизости и попробуют посмотреть через изгородь, что делается внутри, – я разглядывал озеро и лодочки на нем, соображая, что же делать дальше, когда меня в бок толкнул Никита и глазами показал на идущего по другой стороне дороге человека с большим пакетом, из которого торчали несколько багетов.

Это был Вася Шешминцев – тот самый «бур», который подался с Медведником в партизаны и который ушел из шале.

Я коротко свистнул и, когда он повернул голову в нашу сторону, приложил палец к губам и резко махнул рукой, подзывая его. Вася на секунду опешил, но тут же разглядел и меня, и, главное, Никиту. Через минуту мы уже изображали случайно встретившихся старых знакомых. На сообщение, что шале захвачено посторонними, Вася зло сплюнул и сквозь зубы процедил, что этого и опасался.

– Я почему из дома ушел – поссорились мы нынче с Егором, он покупателю назначил, а я прям как чуял неладное и пытался отговорить. Вот тебе и покупатели, – и Вася сплюнул еще раз.

– Ладно, оружие с собой?

– А как же. Два браунинга.

Я перевел взгляд на Никиту и анархистов. Все кивнули. Значит, нас пятеро с оружием. Ломиться в лоб на верную пулю нельзя, получается, нужно как-то отвлечь налетчиков.

– План дома есть?

Мишель присел на корточки, вынул складной ножик и лезвием начертил на земле примерную схему. С трех сторон подходы просматривались, оставался только один вариант – через пустующий дом.

Тем временем прибежал тот пацанчик, что строгал прутик, и доложил, что четверо сидят на стульях посреди гостиной, а еще несколько человек вокруг них ходят. Несколько франковых монет перешли из рук в руки, и он умчался, а я приступил к отдаче первого в жизни боевого приказа.

– Вы втроем в соседнее шале, оттуда ползком к изгороди, если там есть что-нибудь, что поможет ее преодолеть, подтаскивайте ближе, но незаметно. На наше счастье, окна гостиной выходят на озеро. Если увидите, что с вашей стороны, на кухне и на втором этаже, никого нет – перекатом к стене дома. Как только вы займете позицию, мы с Жаном едем на пролетке ко входу, ты остаешься с лошадьми, оружие наготове, я иду внутрь под видом еще одного покупателя. Как войду – считайте до двадцати и атакуйте.

– Мих… Сосед, это слишком рискованно, давайте внутрь пойду я? – предложил Никита.

– Нет, если это то, о чем я думаю, покупателем должен быть человек в возрасте.

Что ж так сердце колотится… Дышать, дышать, вдох носом, выдох ртом, спокойнее, спокойнее… Вытри лоб, платочек в карман, отряхни пыль с брюк, пистолет с предохранителя…

Экипаж прострекотал колесами по рю Лозанн и остановился напротив входа. Я сошел на дорогу, поправил галстук и уверенным шагом двинулся к шале.

На стук дверного молоточка дверь открыл бульдог. Вот натуральная бульдожья рожа, чистый Джон Буль, понятно, почему мальчишка окрестил их «англичанами».

– Добрый день, я мсье Ляруш, мы договаривались о встрече с мсье Войцеховски, – назвал я польскую фамилию, под которой действовал Медведник.

Бульдог провел меня по коридору и втолкнул в большую гостиную, посреди которой к креслам, стоявшим спинка к спинке к обширному дивану, были примотаны четверо героев. А по стенкам, за диванами поменьше и двумя небольшими столиками, стояли четверо англичан. Мелькнувшая в глазах Медведника радость сменилась страхом – ясное же дело, что нас сейчас будут убивать.

– Господа, – сделал я большие глаза, – что здесь происходит?

– Джонни, закрой дверь. Сейчас мы все объясним, – криво ухмыльнулся, выходя на середину комнаты, мужик с лошадиной мордой и рыбьими глазами, явно старший в группе.

Спасла меня въевшаяся привычка проверять слежку в витринах и зеркалах – в углу стояло ростовое трюмо, развернутое так, что в нем я увидел дверь, в которую только что вошел, и рукоятку револьвера, которую занес над моей головой бульдог.

Я рухнул вбок, левой рукой метнув канотье в лицо ближайшему англосаксу, а правой выдергивая пистолет из кобуры. Все получилось прямо на загляденье, но тело совсем не обрадовалось удару об пол, ушиб всей бабки, итить-колотить…

Бульдогу я попал прямо в колено, первым или вторым выстрелом, черт его знает, главное что попал.

В ответ почти сразу несколько раз бабахнуло и противно засвистело над головой.

Искренне удивившись тому, что все еще живой, я толкнулся ногами от стены и по ковру совсем было проскользил за тяжелое кресло, но… но остановился на полдороге.

Это только в кино так ловко получается, твою мать…

Ствол в руках гибрида лошади и селедки довернулся на меня, но привязанный к крайнему креслу рыжий парень, наверное из тех двух ирландцев, неожиданно выбросил вперед ногу и заехал конской морде как раз по яйцам. Дуло дернулось, я успел в ответ пальнуть еще два раза и, лихорадочно загребая ногами, все-таки скрылся за креслом.

– Keep him down! – раздалась команда на английском, и от спинки полетели выбитые пулями щепки.

Отчаянно ругнувшись про себя, я вскинул пистолет над креслом и послал три пули на голос.

Может, и попал, но англы дружно вскочили и кинулись ко мне после седьмого выстрела, посчитав, что у меня кончились патроны и стараясь успеть до того, как я перезаряжусь.

Щаз, у меня еще пара есть!

Промахнуться в летящую на меня тушу было невозможно, но магазин опустел совсем, и был бы мне конец, но тут из боковой двери гостиной наконец-то загрохотали два ствола, брызнуло в стороны трещинами-молниями и осыпалось вниз сверкающим водопадом зеркало.

Звон стекла и вопли раненых слились в общую какофонию, заглушившую падение туши. Еще через мгновение из двери, в которую недавно вошел я, вылетела и врезалась в столик бессознательная жертва нокаута, а следом вошел Вася, потирая кулак с зажатым в него браунингом.

За всем этим шоу белыми глазами наблюдали привязанные к креслам, вот только рыжий как-то нехорошо обвис на веревках…

Адреналином накрыло так, что я почти не различал голоса – только «бу-бу-бу» на грани слышимости, Никита размахивал руками, Жан стаскивал англичан в кучу, а Вася резал путы. Перезарядить браунинг удалось только с третьей попытки, никак не мог вставить магазин в рукоятку, но как-то справился, но тут сквозь вату в ушах прорвался рев:

– Kenny! You bastards! They killed Kenny!

И меня пробило на истерический хохот.

Отсмеявшись и вытерев слезы, я оглядел поле боя. Над убитым Кенни Коннером стоял второй ирландец, жилистый Патрик Маклафлин, стряхивая с себя веревки. Медведнику прострелили руку, и сейчас Вася бинтовал ее, трое англичан наповал, еще трое ранены, причем бульдог в отключке от болевого шока. Мои потери – пробитое в двух местах канотье и порванный пиджак.

– Ребята, соберите у них оружие и документы. И проверьте все карманы. Патрик, они не представились?

– Нет, но это псы из Скотланд-Ярда, я вот эту сассенахскую рожу помню еще по Ирландии, они хватали наших шахтеров, – Маклафлин пнул подвывающего раненого, держащегося за бок, – а за Кенни я их на клочки порву.

– Тогда они твои… – разрешил я. – Только сперва узнай, кто их послал. Кстати, а с чего они на вас набросились? – повернулся я к понурому Медведнику. – Лишнего продал?

– Все сразу, – мрачно кивнул тот.

Я выматерился и уставился на парня.

– Ай, молодец… А инструкции в телеграммах для кого были? Мало того, что сам без пользы чуть не сдох, так еще и товарищей подставил!

– Что будем делать дальше? – прервал меня Никита, но такой же вопрос читался и в глазах остальных.

– Трупы в воду, с грузами… – после короткого раздумья приказал я. – Тех, что после допроса, тоже, Патрик их явно в живых не оставит. Всем участникам – новые документы и веером отсюда во Францию и Германию. Ты, – я указал на Никиту, – со мной во Францию, и займись прикрытием. Вызови туда трех надежных ребят, проинструктируй, чтобы под любой присягой подтвердили, что мы сегодня выпивали и закусывали у кого-нибудь дома, ну и так далее, не мне тебя учить.

И тут мне пришла в голову одна идея – Женева была центром эмигрантов-террористов, которые, хоть и в меньшем числе, чем в моем времени, но все равно кучковались вокруг Михаила Гоца, уж больно харизматичная личность, да и денег у него было много, дедушка-то крупнейший чаеторговец России, поставщик двора и все такое. И вот малость притушить террор было бы весьма здорово…

Никита от такого задания может и отказаться, а вот Егору надо оправдаться… И я отозвал его в сторонку.

– Ну, раз наломал дров – будешь разбирать сам. Кровью, считай, искупил, осталось искупить делом.

Медведник самолюбиво вскинулся и хотел было поднять раненую руку, но скривился и буркнул в сторону:

– Расслабился. Как добрались до Рима, обрадовался, что все закончилось, что живы вернулись… – потом помолчал и добавил: – Больше не повторится.

– Ничего, натаскаем еще, чтобы не расслаблялся. А сейчас нужно пустить полицию по ложному следу. Никита скажет тебе адрес, туда нужно подбросить все документы и желательно оружие англичан. Но аккуратно, там постоянно люди. А потом тебя ждет большое путешествие и ссылка на Сахалин.

Егор вздрогнул.

– Ну, не то чтобы ссылка, но там нужен человек с боевым опытом. Через год-два надо будет японцев гонять, а через полгода – принять и спрятать до времени груз пулеметов.

Лето 1902

Так… Пропорция номер один… Девять золотников соды…

Аптекарские весы закачались, дрогнули и наконец застыли со стрелкой ровно посередине. Теперь ссыпать порошок в склянку, поменять чашку и отмерить девять золотников лимонной кислоты…

Рука дрогнула, и такой приятный на вкус порошок, если макнуть в него палец и облизать, высыпался почти весь.

Митька раздраженно засопел и принялся собирать лишнее обратно в банку. Хорошо хоть стол покрыт чисто вымытым толстым стеклом, ничего не пропадет – а то пришлось бы снова возиться со ступкой и пестиком, перетирая кристаллики в пыль.

Так… Девять золотников лимонной кислоты… Митяй даже язык высунул от усердия, но все получилось без ошибок. Ссыпать в склянку, сменить гирьку и отмерить один золотник сахарной пудры и один золотник порошка аспирина… Ссыпать в ту же склянку, плотно закрыть, потрясти, чтобы перемешалось, и написать на ярлычке «Смесь № 1».

Вот же занудная работа. А Михал Дмитрич говорил, что в лабораториях такие процедуры делают сотнями и тысячами, изо дня в день, и тут главное аккуратность и тщательность. Ничего, все будет сделано как надо, Митяй уже взрослый, и ему можно поручать серьезные дела.

Пропорция номер два… Восемь золотников соды, десять кислоты, сахар и аспирин… Отмерить, взвесить, в склянку…

Пропорция номер три… Опять просыпал! Да что ж такое!

– Поначалу будет трудно, – наставлял его Михал Дмитрич, – но ты не торопись, не старайся сделать все сразу. Если не получается – встань, походи, подумай, что ты делаешь не так, что можно сделать удобнее или проще. Не бросай, вскоре приноровишься, и главное, записывай все, что делаешь.

Митька встал, походил, подумал и двинулся на кухню, где выпросил у Ираиды несколько ложек и заодно стакан вишневого компота, который уговорил сразу. Кухня с плиткой на полу и кафелем на стенах была самым прохладным помещением в квартире – конечно, если не начиналась большая готовка, но болтаться без дела на кухне не позволит Ираида. Разве что поесть, чтобы не накрывать зазря в столовой – но завтрак только что прошел, а обед еще и не думал начинаться, да и был приготовлен с вечера и стоял в шкафу-леднике. Вот сунуть бы туда и голову, охладиться… Но нет, Ираида скандал устроит, уж больно трепетно она блюдет чистоту вокруг еды.

Ладно, пора и дело делать. Митяй вернулся к столу, открыл громко названную лабораторным журналом тетрадку, где стояли две только сиротливые галочки из двух сотен вариантов, тяжело вздохнул и принялся за дело. Пропорция номер три…

Как и у всех пацанов его возраста, с усидчивостью у Митяя были проблемы, зато упрямства было не занимать, и к вечеру он доделал почти все, что наметил на день. Ну как «почти»… Две трети, но твердо решил завтра не ходить гулять и все наверстать. С этими мыслями он убрал свою «лабораторию», смахнул остатки просыпанных порошков в ведро и ушел к себе, немного почитать перед сном, и не видел, как улыбалась ему вслед Марта – все вышло точно так, как предсказывал господин инженер: «Если он сумеет выполнить хотя бы треть – будет просто отлично!»

* * *

Скандал с «пропавшими» англичанами вышел что надо.

На следующий день, когда все участники уже были вне досягаемости, прислуга обнаружила пятна крови и, естественно, тут же вызвала полицию. Поскольку группа имела документы на фамилии Войцеховски, Новак, Ковальски, Вуйчик и Шимански, власти принялись трясти проживавших в Женеве поляков.

Затем газеты оповестили об исчезновении шестерых подданных Эдуарда VII, причем генеральный консулат Его Величества обещал вознаграждение за любую информацию.

Через недельку отсидевшийся в Франции Егор через знакомых еще с Москвы эмигрантов попал в квартиру Гоца, но сумел там оставить бумаги только со второго раза – постоянно кто-то крутился, приходили и уходили люди, да еще каждый старался расспросить «героя Трансвааля», так что пришлось при первом же удобном случае просто уронить их за комод и быстро уматывать обратно во Францию.

Дальше под мою диктовку было написано анонимное письмо консулу Соединенного Королевства, в котором неизвестный доброжелатель сообщал с подробностями, что видел в доме Гоца заляпанные кровью английские документы и подозревает, что они принадлежат пропавшим.

Отправили мы его уже из Лиона, туда же через несколько дней со всеми предосторожностями приехал и Никита, рассказавший, что в Женеве грандиозный шухер, даже круче, чем после убийства Елизаветы Баварской – науськанная британцами полиция хватала всех, кого можно было заподозрить в мало-мальской принадлежности к террору. Гоц арестован, как и все, кто имел неосторожность быть у него в квартире – там кроме английских паспортов нашлись и оружие, и прокламации, и даже что-то взрывчатое. Кроме того, повинтили человек сорок эмигрантов, десяток визитеров прихватила оставленная в квартире Гоца засада, под раздачу попала даже Засулич, как ранее причастная к террору, но ее быстро выпустили. Впрочем, большинство арестованных тоже довольно скоро освободили, да и оставшихся суд наверняка оправдает – прямых улик-то нет, но пусть месячишко-другой посидят в тюрьме, подумают.

А поскольку Гоц был своего рода «диктатором» боевого крыла эсеров, если не всей партии, то активность боевиков и создание структур террора будут надолго заторможены, сперва отсидкой, а потом разборками на тему «ай-яй-яй, а кто это сделал?».

Еще большой плюс, что вся эта история произошла практически на глазах Зеева Жаботинского, корреспондента «Одесского листка» в Италии и Швейцарии, очень кстати оказавшегося в Женеве. Ну то есть оказался он не то чтобы сам, а по моему вызову, и по моей же просьбе накатал телегу дедушке Гоца, Вульфу Янкелевичу Высоцкому, крупному купцу и активному сионисту. Главная мысль в письме была, что деятельность внука ведет лишь к озлоблению против иудеев, недоверию и притеснениям, и было бы куда как лучше вкладываться в еврейскую колонизацию Палестины. Бог даст, пойдут деньги «чайного короля» не Гоцу и его террористам, а на более мирное дело.

* * *

Вытащив из бумажника купюру в пять франков с номером 927D619, я принялся составлять телеграмму Савинкову. Так, у нас франк, значит, «Наши французские поставщики». Номер состоит из двух групп цифр по три и одной буквы посередине – «группа из трех компаний господина D. и конкурирующая группа также из трех компаний», цифры «должны провести встречу сентября двадцать седьмого дня в Лионе после встречи июня девятнадцатого дня в Гамбурге». Завершаем стандартным «телеграфируйте инструкции» и подписью.

Сдав бланк в окошко телеграфа и уплатив требуемую сумму, я вернулся в гостиницу, где меня нашел Медведник. Выглядел он сущим латиноамериканцем – чернявый от природы, да еще я насоветовал, особо не объясняя зачем, побольше времени проводить на солнце. Свежий загар хорошо лег на не успевший сойти южноафриканский, так что получился вполне такой смуглый Гомес или Перес.

– Патрик проявился. Отписал, что это были не агенты Скотланд-Ярда, а люди Сесила Родса.

– Так он же помер! – удивился я. – В начале весны, что ли.

– Ну да, точнее, люди компании Родса, Де Бирс Консолидейтед Майнс, искали следы алмазов Кимберли. У них были информаторы среди потенциальных покупателей, и как только алмазы засветились в Риме, группа выехала по наши головы.

– Нам еще сильно повезло, что это «частная» группа, а не профессионалы из какой-нибудь правительственной службы, там бы мы живы не ушли.

– Ну да, – печально согласился Егор и принялся разглядывать улицу под балкончиком номера. Судя по его вздохам и взглядам, которые он бросал в мою сторону, его что-то тревожило.

– По-моему, ты что-то хочешь спросить.

Егор повернулся ко мне, нахмурился и сделал неопределенный жест руками – то ли развел ими, то ли взмахнул, а потом решительно задал вопрос:

– Зачем мы подставили эсеров?

– Сам никаких причин не видишь?

– Разве что пустить полицию по ложному следу, но это подло, они все-таки наши товарищи, революционеры.

– Подло, значит… Хорошо, постараюсь объяснить, – я тоже нахмурился и задумался, чем пронять Егора. Высокие материи он не любит, надо как-то через его опыт зайти… Точно!

– Вот ты воевал за буров, так?

– Ну да, два года, – согласно кивнул Егор.

– Убивал?

– Конечно, это же война, – парень пожал плечами. – В тебя стреляют, ты стреляешь…

– Трудно убивать?

Медведник задумался, что-то вспоминал, потом поднял взгляд.

– Первого очень страшно было, мы налет на пост делали, я в часового из винтовки стрелял. Может, и не я, но когда увидел, как ему полголовы снесло, так замутило, что меня буры под руки вели.

– А потом? Второго, третьего?

Егор опять ушел мыслями туда, на юг Африки, в партизанский буш, где гремели копытами и упряжью кони, громыхали залпы винтовок и давно не мывшиеся бойцы прорывали колючую проволоку между блокгаузами.

– Потом легче, привыкаешь.

– Вот именно. Человек такая скотина, что ко всему привыкает, и к убийству тоже. И в нашем деле это очень, очень опасно – сперва ты убиваешь явных врагов, потом привыкаешь любую проблему решать устранением человека. И начинаешь потихоньку убивать уже не то чтобы врагов, а так, оппонентов. А потом тебе товарищи говорят что-то не по нраву. И ты думаешь, а не враги ли они, и не убить ли их, чтобы все стало хорошо. И наконец, когда вокруг тебя уже некому сказать, что ты из революционера стал просто убийцей, ты посылаешь людей на смерть просто за косой взгляд в твою сторону. Я, конечно, утрирую, но суть именно в этом – людей, способных удержаться на этой дороге и не стать чудовищами, очень мало, большинство будет радостно стрелять назначенных врагами.

– Но ведь революции без крови не бывает! – пылко возразил Егор.

– Не бывает, – согласился я. – Но не стоит ее множить. Революция – она как громадный камень на вершине горы, рано или поздно он стронется и покатится вниз, увлекая за собой другие камни. А мы можем только слегка подправить его движение, чтобы лавина раздавила не всю деревню в долине, а только хижину пастуха.

– Но это тоже чья-то смерть!

– Ну да, мы всегда будем мучиться выбором, его моральностью, всеми этими слезинками ребенка.

– И как выбирать?

– Знаешь, был такой вероучитель в Индии, Будда Шакьямуни, – решил я закамуфлировать свои сентенции под восточную притчу, – так он считал, что в этически неразрешимых ситуациях нужно выбирать наиболее логичное решение, а в логически неразрешимых – наиболее этичное.

– Это как?

– Упрощая – между смертью десяти человек и одного надо выбирать смерть одного. Между смертью ребенка и мужчины надо выбирать смерть мужчины.

– Хм, – Медведник задумался, что-то посчитал и вдруг ернически спросил: – А если надо выбрать между смертью десяти мужчин и других десяти мужчин?

– А вот за такие вопросы Будда Шакьямуни просто давал ученику затрещину, – мы посмеялись, и я скомандовал: – Иди, собирайся, завтра придут инструкции, куда и как нам ехать.

Утром на центральной почте Лиона я получил телеграмму до востребования «предъявителю банкноты в пять франков с номером 927D619» с указаниями о встрече в Гамбурге. Еще была телеграмма мне лично, в которой отправитель просил заехать «к нашему французскому другу в Баден, живущему по тому же адресу». В дорогу мы двинулись разными путями – Егор через Париж и Брюссель, я же вдоль Рейна и далее на Бремен.

Баден покамест не имел двойного наименования, и при необходимости отличить его от прочих Баденов добавляли «который в Бадене», имея в виду одноименное герцогство. Курортный городок невдалеке от Рейна, за которым лежал оттяпанный у французов Эльзас, населения на глаз тысяч двадцать, обстоятельная германская архитектура, павильоны термальных источников, пансионаты и санатории на любой вкус и частные виллы самых богатых курортников. И очень много, по сравнению с другими городами, русских – чем-то это место нашей элите и писателям полюбилось, ездить сюда считалось престижно. От вокзала до главной почты буквально под стенами Нового замка (ну как нового… лет пятьсот ему было точно) я добрался после неспешной часовой прогулки, предъявил все ту же пятифранковую купюру, удостоился не слишком приветливого взгляда и явно дежурной улыбки почтового служащего – видимо, французов тут не жаловали – и получил письмо и телеграмму.

Савинков просил наведаться в один из санаториев и забрать там для перевозки в Гамбург небольшую посылку.

Хм. Вообще-то, мы старались как можно реже использовать личные контакты, тем более было неправильно поручать такое дело жившему легальной жизнью человеку, а посылку можно было отправить и по почте, но в телеграмме присутствовал код «непременно», и я двинулся по улочкам Бадена искать санаторий доктора Штакеншнейдера.

По указанному адресу за невысоким каменным заборчиком в половину человеческого роста, кое-где увитого лозой, быстро нашлось солидное здание с просторной застекленной верандой. Вокруг в ухоженном саду с оранжереей гуляли, сидели в шезлонгах или передвигались на колясках в сопровождении санитаров или родственников пациенты. Я прошел в дом и передал фройляйн в униформе медсестры просьбу увидеть семейство Желябужских (вот будет номер, если это Мария Андреева, Желябужская по мужу) вместе с нашей «опознавательной» визиткой. Пока ждал, поставил саквояж на подоконник, разглядывал сад и соображал, можно ли каким-то образом усилить защиту таких карточек – они были на разные фамилии, но непременно вроде Кузнецов, Смит, Коваль, Эрреро, Голдшмидт и тому подобные, в адресе обязательно должны быть некая улица с цветочным мотивом и цифра 5. Пользовался им только ограниченный круг надежных и неоднократно проверенных лиц, но все равно набор признаков приходилось время от времени менять, вот я и думал, что еще можно воткнуть на такую карточку, на нынешних-то пока и телефонов не было, а многие вообще ограничивались только именем и фамилией.

– Добрый день, чем обязаны? – раздался за спиной женский голос, от которого у меня пошли мурашки по всему телу. И я обернулся, уже зная, кого увижу.

Наташа вспыхнула и отстраненно выставила было вперед ладонь, но прервала жест на середине, а у меня в горле застряли слова пароля. В опустевшей вмиг голове крутилось только негодование в адрес Савинкова – вот же черт заботливый, устроил встречу!

Так мы и стояли несколько секунд, пока я не шагнул вперед и не взял ее за руки.

– Здравствуй, Наташа.

– Зачем… Зачем вы…

– Здесь красивая местность, – произнес я слова пароля, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Ее голубые глаза раскрылись еще шире, и после паузы она выдохнула отзыв…

– Господи, Михаил Дмитриевич, вы от Крамера…

Я чуть было не распустил павлиний хвост и не брякнул «Нет, это Крамер от меня», но вовремя прикусил язык и просто кивнул.

Да, за лето Гермиона сильно изменилась. Из девчонки восемнадцати лет Наташа расцвела в роскошную молодую женщину с ярко-голубыми глазами, пухлыми губами и умопомрачительной фигурой – готов биться об заклад, что она, как и многие прото-феминистки, не носит корсет.

Стоп, стоп, нельзя, не думать, не думать о ней в нижнем белье, сносит крышу, думай о чем угодно, хоть о белой обезьяне, но только не об этом!

Мы прогуливались в парке около термальных источников, и Наташа рассказывала, что произошло с момента нашего столь неожиданного расставания. Поначалу родители упекли ее в имение, но после нескольких скандалов с ее стороны и видя, что я веду себя вполне подобающим образом, начали думать, а не отправить ли проблемное чадо на учебу куда подальше, и для начала перевезли Наташу в Северную столицу. Там она встретилась с Сергеем Желябужским, студентом Технологического института. Сергей обладал рядом весьма полезных в той ситуации достоинств – происходил из старинной дворянской семьи, был обеспечен, участвовал в подпольном кружке и, что было частым делом в сыром Питере, болел туберкулезом, который собирался лечить на немецких курортах. Идеальная кандидатура для фиктивного брака, ведь незамужнюю девицу без сопровождения родителей выпустить за границу никак невозможно. Венчались молодые люди не то чтобы тайно, но родителей поставили перед фактом, и тем не оставалось иного, как отпустить их в самостоятельное плавание. Пункт назначения определился сам собой: Сергей – пациентом в Баден, Наташа – вольнослушательницей в Гейдельберг, на факультет медицины и биологии, всего в ста верстах. При работающих с немецкой педантичностью железных дорогах всего два часа пути, которые можно с пользой потратить на чтение учебной литературы. Так она и каталась на занятия и обратно, тем временем герцог Баденский разрешил обучение женщин в университетах. И студентка медицинского факультета уже с полным правом помогала усилиям врачей в санатории выходить Сергея, но лечение явно не удавалось.

О моих легальных делах она более-менее знала, я добавил лишь некоторые детали. Например, чтобы развеять сомнения о том, сможет ли она работать в России по специальности, рассказал о знакомстве с доктором медицины Верой Гедройц – она рулила больничкой Мальцовского цементного завода под Калугой, где фирма Александра Вениаминовича Бари должна была строить цех и куда несколько раз пришлось мотаться на обмеры и привязки.

Разговором и вообще возможностью побыть наедине (редкие гуляющие в парке не в счет) мы увлеклись настолько, что даже не обратили внимания на быстро потемневшее небо. Внезапно налетевший дождь застал нас врасплох, вдали от беседок и павильонов, куда попряталась публика, оставив нас совсем одних.

Мы пытались было укрыться под Наташиным зонтиком, но стремительному летнему ливню это была не помеха, и пришлось бежать до ближайшего большого дерева.

Сухого места под развесистым грабом было мало, и мы встали вплотную друг к другу. Наташа держалась за мое плечо, ее шляпка сбилась набок, я медленно полуобнял ее за талию и прижал к себе так, что наши мокрые лица почти касались, и осторожно снял губами каплю с ее виска.

Потом вторую.

Третью.

Она прикрыла глаза и лишь немного поворачивала голову под мои все более настойчивые касания. А когда на ее лице не осталось больше капель, я наклонился к розовой мочке уха.

Наташа всхлипнула, уперлась в меня руками и слабым голосом сказала:

– Дождь кончился. Надо идти.

Я никак не мог остановиться.

– Надо идти, нас увидят… – нерешительно прошептала Наташа.

– Да и черт с ними… – ляпнул я не подумав.

– Будет скандал… – уже настойчивей сказала она.

– Да, идем, – я с трудом оторвался от нее, проклиная викторианские условности и чувствуя, что у меня подгибаются от волнения ноги.

За всеми этими внезапными встречами и разговорами мы забыли о посылке и оставленном в санатории саквояже, и пришлось возвращаться, да и Наташе надо было переодеться. Я ждал ее в саду, когда она вышла в клетчатом платье с небольшим свертком в руках и решительно взяла меня под руку.

– Проводите меня домой.

– Разве ты живешь не здесь? – удивился я.

– Нет, на соседней улице, санаторий только для пациентов, мне только разрешают держать тут некоторые вещи.

И мы снова двинулись по улочкам Бадена до небольшого домика, утопающего в зелени и цветах. Благообразная старушка в опрятном переднике, возившаяся около розового куста, поздоровалась с «фрау Натали», провела по мне взглядом, в котором сверкнула веселая искорка, и вернулась к своим занятиям.

– Я снимаю половину дома, во второй живет фрау Эмма, она же убирается и готовит.

– Покажи мне домик, – я уже знал, что сегодня я отсюда не уйду, и по туману в ее глазах понял, что она тоже это знает.

– Тише, – сказала она, – тише.

И я снова поцеловал ее в глаза, потом в губы, потом в шею и дальше, дальше, дальше вниз.

– Я тебе нравлюсь?

Господи, девочка, да что же ты спрашиваешь… пшеничные волосы, глаза, губы, талия, бедра…

– Очень.

– Я худая, да?

О господи. Это вечное – даже самая первая раскрасавица обязательно придумает себе изъян и будет из-за него комплексовать.

– Ты идеальна, – и я ни капельки не соврал, с ее ногами можно было свести с ума всю Москву моего времени.

– Ты обманываешь…

Я просто поцеловал ее. Долго, очень долго, затем медленно оторвался, а ее руки гладили меня, будто она была слепой.

– Миша, пожалуйста… Пожалуйста… – и снова мы целовались, скидывая с постели снятую второпях одежду. И снова гладили друг друга нежно и медленно, и ее грудь прижималась ко мне, и ее длинные волосы умопомрачительно пахли молодостью, и мы сплетались и расплетались, и раскачивались и вскрикивали, пока все внутри не сжалось и все тело не полыхнуло жаром.

И мое сердце остановилось, мое сердце замерло…

Лето 1902

Надо мной в утреннем полумраке плавал беленый потолок с балками, и даже на какое-то мгновение показалось, что я в том шале в Кицбюэле, куда меня как-то раз вытащили кататься на горных лыжах.

Но слева повернулась во сне и закинула на меня ногу Наталья, и все мысли о XXI веке из головы вышибло…

Оторваться друг от друга мы смогли только после того, как к нам постучалась фрау Эмма и насмешливым голосом через дверь сообщила, что оставит завтрак на двоих на столике. И надо было вставать и ехать в Гамбург, черт бы его побрал. Будь я в своем времени – дозвонился бы, послал эсэмэски, стукнул в вацап, телегу и вайбер, наконец, отписал бы «по мылу», что никак не могу и встречу надо переносить. Но здесь это было невозможно – крутилась тяжеловесная машина больших дел, медленной связи, взаимных обязательств, в которой жившие по чужим документам люди с риском собирались в одном месте в одно время, как небесные тела на парад планет раз в сотню лет, и отменить встречу означало внести в слаженную работу десятков людей тяжелый сбой.

И еще я подумал, что было бы мне лет двадцать – послал бы я всю революцию и остался здесь, но мне не было двадцать и мне надо было ехать.

А ведь через десять лет я буду совсем старичком.

Мы умывались, поливая друг друга из кувшина, счастливо смеясь и брызгаясь, а когда я наконец разогнулся от раковины мойдодыристого умывальника, Наташа провела пальчиком по моей груди, и меня тряхнуло как током.

Вот оно, твое счастье – ты можешь легко купить его ценой миллионов неспасенных жизней, и никто об этой цене не узнает.

Никто, кроме тебя.

И как тогда жить с этим счастьем и этим знанием?

Значит, собираюсь и еду.

Кофе стоял на едва тлеющей спиртовочке, и мне опять стукнул в голову «Сплин»:

И ровно тысячу лет мы просыпаемся вместе,

Даже если уснули в разных местах.

Мы идем ставить кофе под Элвиса Пресли…

Да, с Пресли тут недоработочка. Нет ни радиотрансляций, ни пластинок, а даже будь они – хрен бы кто смог оценить рок-н-ролл. Не поймут-с. Как и с некоторыми социальными идеями – не готов народ. И можно закатывать глаза: «Ах, в цивилизованных странах! Ах, надо нам такое же!»

А в цивилизованных странах всеобщее среднее образование и выборы уже лет пятьдесят. Куцые, конечно, но хоть какие, вот люди и попривыкли. А у нас пока такой социальной привычки нет.

А раз нет – надо ее нарабатывать. Даешь общественные практики, кооперативы, советы уполномоченных и профсоюзы.

И вообще, инженер Скамов, ты нормальный? Перед тобой сидит лучшая в мире женщина, смотрит на тебя влюбленными глазами с темными кругами под ними (не отпирайся, мерзавец, твоя работа), а ты о чем думаешь?

И я отбросил все мысли и просто ловил кайф и отвечал Наташе порой невпопад, но мне это было неважно до тех пор, пока она не спросила:

– Ты уедешь сегодня?

– Да.

– Надолго?

– Месяца на три-четыре.

Она вопросительно подняла брови.

– Гамбург, Лондон, Нью-Йорк, Сан-Франциско, Владивосток. Кругосветное путешествие получается, – рот сам растянулся в улыбку.

– Это опасно? – потемнели вдруг голубые глаза.

Женская интуиция, вот как они чувствуют?

– Ну почему сразу «опасно», – получилось у меня вполне уверенно, так держать. – Просто груз, его надо забрать в Америке, а кто лучше меня с этим справится?

– Оружие? – тихо спросила Наташа.

– Нет, всякое для артелей. Это куда важнее оружия. Так что не бойся – я вернусь обязательно.

И ведь насчет артелей я не соврал.

* * *

Я помнил тот Гамбургский порт, в котором вместо пакгаузов и пристаней были культурные набережные с филармонией, музеями, ресторанами и гостиницами, но до такой красоты было еще лет сто.

Здесь же все было не так, кроме неистребимых орущих чаек. Пальцы земли и воды переплелись лабиринтом пирсов и бассейнов-гаваней, свистели паровозы, толкая по внутренним путям вагоны с грузами, скрипели ручные лебедки, и кое-где пыхтели паровые краны, разгружая и загружая разнокалиберные корабли, стоявшие у обшитых деревом причалов. Дымное, громогласное, вонючее великолепие большого порта, с запахом смолы, угольного дыма, рыбы, горячего машинного масла… Разве что морскими водорослями не пахло – до моря было километров семьдесят вниз по Эльбе, да не было высоченных портовых кранов. Ну и крупных кораблей мало, зато парусников пока на любой вкус.

И люди, докеры.

Пять лет назад грандиозная забастовка гамбургских портовых грузчиков основательно встряхнула Второй рейх – семнадцать тысяч человек, в том числе десятилетний Эрнст Тельман, бастовали три месяца. Насмерть перепуганное правительство кинуло все силы на разгром стачки и принялось закручивать гайки социал-демократам.

Вот в таком месте собралось наше маленькое совещание. Найти нужное здание, несмотря на размеры порта и сутолоку, оказалось просто – все было с немецкой педантичностью пронумеровано и снабжено указателями. В маленькой комнатке, арендованной под контору «Рога и копыта», на задворках второй линии пакгаузов меня ждали Красин, Савинков и еще двое ребят.

После приветствий перешли к новостям – оказывается, Зубатова уже перевели в Питер, начальником Особого отдела Департамента полиции. Жаль, не успел я с ним переговорить до перевода, теперь бог знает когда получится.

– …так что методы московской охранки будут использовать по всем губерниям и ухо надо держать востро, – закончил Савинков-Крамер.

– Ухо востро держать надо всегда, но он точно начнет разворачивать свои профсоюзы по всей стране. Агентов «Правды» у нас прибавилось, опыт внедрения в зубатовские организации есть, так что, думаю, с этим проблем не будет, но расслабляться никак не стоит. А кто на его место?

– Кожин Николай Петрович.

– Кто??? – я подался вперед, отчего стул подо мной, до того скрипевший изредка, пискнул просто отвратнейшим образом.

– Кожин… А, так это тот самый, который вас в типографии арестовать пытался! Забавно… – покрутил головой Савинков. – Помощником у него будет Меньщиков.

Меньщиков, Меньщиков… Что-то очень знакомое, надо постараться вспомнить.

– Из хороших новостей, – продолжил Борис, – организаторов Батумской стачки выпустили на поруки, юридическая группа постаралась.

Да, это было громкое дело. Стачка случилась весной на нефтяных заводах Манташева и Ротшильда, «большевикам» удалось направить ее в относительно спокойное русло и довести до победы, но тем не менее были вызваны войска и произведены аресты. Последовала мирная манифестация с требованием освободить арестованных и передачей петиции начальству, обошлось без стрельбы, но число арестованных увеличилось. Большинство отпустили по мере включения в дело группы Муравского, а вот организаторам пришлось четыре месяца сидеть в Кутаисской тюрьме.

– Имеет смысл переводить кого-то на нелегальное? – а ведь если я правильно помню, там всем делом руководил некий Коба, интересно, если сейчас рулил он же…

– Да, пару человек.

– Хорошо, что по контракту с датчанами? – я придвинулся к столу, гадский стул снова взвизгнул так, что у меня отдалось в зубе.

Красин подобрался и начал. План мы разрабатывали давно, сейчас нужно было проговорить детали, чтобы «всяк солдат знал свой маневр».

Все было на мази: в Гамбурге зафрахтован пароход, в команду войдет десяток наших ребят, в том числе вот эти двое, сидящие напротив, для подписания контракта завтра прибывает полковник Леонсио Тенадо Миранда, доверенное лицо экс-президента Венесуэлы Игнасио Андраде, делегация будет состоять из него, американского и немецкого инженеров (меня и Красина) и молчаливого латиноамериканца Эрнесто де ла Серна, то бишь Медведника.

– Почему подписывает Тенадо? – стул подо мной опять резко скрипнул.

– Руководители Rekylriffel Syndikat – чины Датской армии, им будет проще вести дело с таким же офицером. Кроме того, если вдруг случится накладка, то вся ответственность падет на полковника, мы же просто нанятые им специалисты.

Я кивнул. Да, это сословное общество и корпоративная солидарность – военные предпочитают вести дела с военными, а не со шпаками. А в целом хорошая получается делегация, солидные люди, не какая-то повстанческая шпана, сбоя быть не должно. А сейчас эти же солидные люди сидят в бедноватой комнатке, с обрывками табелей на стенах и расшатанной мебелью.

Также в Дании закуплена партия сельскохозяйственного инвентаря, сеялки-веялки и железные изделия в качестве прикрытия. После подписания контракта деньги переводят со счета подставной якобы венесуэльской фирмы. Тем временем пароход приходит на погрузку из Гамбурга в Копенгаген.

– Пароход возвращается в Лондон через Кильский канал, в Рендсбурге останавливаемся на ремонт из-за «мелкой неисправности», – палец Красина указал на городок как раз в середине канала, – тайно передаем пять разобранных пулеметов моей группе.

– Зачем? – что-то я не помнил такого пункта в нашем предварительном плане.

– Пойдут на Крит через Гамбург, в пулеметную школу, также под видом плугов и жаток. Рендсбург выбран потому, что там слабее надзор и есть боевитая ячейка германских социал-демократов, они на подстраховке.

Мы проследили за пальцем, описавшим дугу вокруг Европы через Гибралтар до недавно ставшего независимым государством острова на востоке Средиземноморья. Эх, позагорать бы… Ну вот красинцы и позагорают. И Медведник – он из Лондона двинется через Суэц во Владивосток, за два месяца должен успеть, туда же едут из Москвы два «бура», чтобы группа знала друг друга. Может, и мне перепадет, во всяком случае из Англии в Америку я пойду на большом пассажирском пакетботе, на чем-то мелком меня укачает вусмерть.

Главное в Лондоне – не только принять попутный груз, но и получить от местных «специалистов» поддельные документы, на пять пулеметов вместо пятидесяти. Как только получим, корабль с грузом сразу отходит на Нью-Йорк. Самое трудное предстоит ребятам – в море разобрать сорок пулеметов, три ствола отлично ложатся вдоль оси датской сеялки, специально подбирали. Неспециалисту понять, что там что-то лишнее, будет невозможно. Бойки и прочие узнаваемые детали спрячут в ящики с инвентарем, все остальное с железными изделиями. В Нью-Йорке нашу долю перекинут в вагоны и отправят поездом в Сан-Франциско.

– А если там найдется какой-нибудь дотошный таможенник и начнет спрашивать, почему груз на Дальний Восток идет не через Суэц, а через САСШ? – попытался я застать Красина врасплох, но не вышло. Во-первых, препротивнейше взвыл стул, и это настолько отразилось у меня на лице, что все засмеялись, а во-вторых, у Леонида был готов ответ.

– Нашли сверхдешевый фрахт, пароход должен был взять хоть какой-то груз, взял наш за бесценок, – Красин вытащил из пачки бумаг и показал мне контракт на перевозку.

Да, хороший аргумент, как раз для американцев. Да и взятки они сейчас берут на отличненько. А дальше все просто: пароход, часть груза «сеялок» и полковник Тенадо убывают на юг, ребята сопровождают груз на поезде до Фриско. Тем временем я делаю свои дела в Нью-Йорке и еду курьерским на запад. Патроны Крага закупаются через несколько подставных фирм как охотничьи и перебрасываются небольшими партиями, обычное сейчас дело, практически неконтролируемое.

Перевозка «сеялок» через Штаты идет в опечатанном таможней виде, так что проблем с отправкой на Дальний Восток быть не должно. А Владивосток нынче – порто-франко, как в Одессе, можем растаможить «для Сахалина», а можем и контрабандой перетаскать.

– Думаю, что лучше растаможить, все спрятано надежно, – Красин наконец сжалился над моими мучениями и передал стоявший у стены табурет. Я прямо ожил, теперь можно шевелиться.

– Да, а что с теми веялками, которые уедут в Венесуэлу?

– Там и продадим, цена в Латинской Америке значительно выше, чем в Европе. Я думаю, что даже заработаем. Вот такой основной план. В целом я отвечаю за доставку на Крит, вы сопровождаете груз до Владивостока, Крамер обеспечивает связь и общую координацию.

Еще часа два мы гоняли запасные варианты на случай сбоев или провалов, обговаривая мелочи и взаимодействие.

– Ну что же, будем считать, что мы предусмотрели все что можно, а прочее не в нашей власти. Значит, расходимся и приступаем, как оговорено.

Все задвигались, вставая из-за стола и собирая вещи. Савинков потянулся, стараясь размять затекшие от долгого сидения члены.

– А вас, Крамер, я попрошу остаться.

Когда все вышли, я тихо сказал:

– Борис, как друг, я вам очень благодарен за остановку в Бадене. А вот как товарищ считаю смешение личного и конспиративного недопустимым. И ладно бы это касалось только меня – но вы подвергали риску и Наташу, и Сергея.

– Сосед, бросьте, ну какой риск в Бадене?

– Боря, не расслабляйтесь, у нас впереди еще лет двадцать борьбы и мы подписали контракт на весь срок.

Савинков посерьезнел и кивнул. А я решил, что самое время подгрузить его еще одним делом.

– Как закончим с переброской пулеметов, придет пора готовить активистов. Какие-нибудь краткосрочные курсы, скажем, под Стокгольмом, для вида изучать станки или что-то в этом духе.

– В Финляндию они могут выехать легально, там поменять документы и переправиться в Швецию.

– Да, так будет правильней. Но надо продумать, чем объяснить их фиктивное нахождение в княжестве.

– Само собой. Программа? – деловито поинтересовался Борис.

– Основы конспирации, самым проверенным – кое-что из наших методов, простенькое, – начал я перечисление. – Основы наблюдения и контрнаблюдения, это с вас. Создание распределенных структур – это с меня, я в дороге набросаю тезисы. Принципы агитации и пропаганды от Андронова. Возможно, небольшую юридическую подготовку от Муравского.

– Оплата маршрута, проживания и суточных из общей кассы?

– Да, из оргчасти. Опять же, чтобы лишнего не тратить, шведские социал-демократы наверняка знают какие-то недорогие места, где можно поселить человек десять-двадцать и организовать им столовую.

В Копенгаген «делегация» выехала на поезде, составленном из новеньких вагонов, и я с удовольствием заметил, что сцепки-то на них наши! В таком приподнятом состоянии духа и доехал, контракт с датчанами мы подписали вполне успешно, правда, они вынули нам душу финансовыми вопросами и торговались за каждый эре, но мы отыгрались, когда пришел платеж – дотошно проверяли каждый болтик и даже упаковочные ящики. До последнего момента, когда все было погружено, бумаги подписаны и пароход дал отвальный гудок, я держал пальцы на удачу, а когда кораблик скрылся из виду, развернулся и медленно пошел на вокзал – в Лондон я ехал поездом до Кале и только оттуда через пролив по воде. Что поделать, не люблю морские путешествия. А ведь мне предстоит еще пересечь Атлантику и Тихий океан…

* * *

Блевать я закончил на второй день – больше было нечем – и тихо лежал в каюте, растопырившись, как морская звезда, и упираясь в ограждения койки. Новейший «Кельтик» пер из Ливерпуля в Нью-Йорк, а я все пытался приноровиться к мелкой дрожи от работающих машин и все равно ощутимой качке. Растаращило меня уже через несколько часов после выхода в море, предупредительный стюард принес анисовое масло – говорят, если смазать тыльную сторону ладони и нюхать, то становится легче, но что-то я этого не заметил и просто страдал, стараясь слиться с неподвижными предметами.

Ну и разглядывал потолок, извините, подволок, вспоминая лондонский пригород Бромли.

Нужный мне адрес был в двадцати минутах ходьбы от станции, на тихой улочке, которую я нашел довольно быстро. Небольшой домик красного кирпича с эркером на первом этаже, узкими дверью и окошками, с непременной каминной трубой стоял в ряду таких же, а со своим зеркальным близнецом вообще имел общую стену. Палисаднички перед входами тут были на два куриных шага, зато позади, на backyard, как это называют англосаксы, цвели самые настоящие сады, хоть и маленькие.

На стук дверного молотка мне открыла хозяйка – приятная женщина лет пятидесяти или сорока (здесь стареют рано, не разберешь). Приняв нашу «кузнечную» визитную карточку, она попросила подождать и отправилась наверх на второй этаж, в кабинет хозяина. Буквально через минуту сверху под треск ступеней в прихожую ссыпался… натуральный Санта-Клаус! Ну, разве что без красного одеяния и колпака – а окладистая белая бородища, добрые глаза и даже очки в проволочной оправе были точь-в-точь.

– Здравствуйте, вы ко мне от редакции?

– Здравствуйте, Петр Алексеевич! И от редакции тоже. Большев, будем знакомы.

– Большев? – спросил хозяин и вдруг, развернувшись, прокричал: – Сонечка! Мы сегодня больше никого не принимаем! А я вас совсем не так представлял, думал – богатырь такой, гренадер!

С князем (да-да, с настоящим Рюриковичем) мы проговорили больше трех часов обо всем, что посчитали нужным. Софья Григорьевна два раза приносила нам чай и несколько раз отказывала посетителям – научная слава хозяина была столь велика, что каждый образованный гость Лондона, русский или иностранец, считал своим долгом посетить Бромли.

Кропоткину было шестьдесят лет, но глаза его, совершенно молодые, живые, были глазами двадцатилетнего. Несколько раз он легко и быстро вскакивал и мчался наверх, в кабинет, за какой-то справкой. А как он хохотал, когда я рассказывал, как мы дурачили полицию с типографиями! В ответ он изображал мне случаи из своих экспедиций – в лицах, размахивая руками. Я прямо обзавидовался такому кипению внутри человека и просто отдохнул душой за время общения с ним.

А говорили мы о серьезном – о том, что в анархизме все больше и больше проявляется уклон в насилие.

– Все эти безмотивники, иллегалисты тащат анархизм к террору, что противоречит самой сути.

– О том и речь, Петр Алексеевич! Любая уголовная сволочь может ограбить магазин и гордо назвать себя анархистом, и любой держиморда будет оправданно считать, что анархист – немытая волосатая тварь с кинжалом и револьвером.

– Я думал над этим и хотел написать. Но я себя спрашиваю, нужна ли им наша анархистская теория. Покуда что-то запроса не видно…

– Так надо этот запрос создать! Пишите, обязательно пишите о том, что террор ведет в тупик, что это не может быть нашей дорогой, мы просто обязаны противостоять этому.

– Да, хорошо было бы создать здоровое анархистское ядро, без террора. Но ядро это должно создаться в России, а до сих пор, если и видишь кого-нибудь приезжего из России, то нас просто обегают. Но напишу, напишу, конечно, тем более вы просите.

В общем, мы договорились на пять статей в «Правду», с упором на то, что делаем новое, гуманное дело и убийство других этому делу вредит (что, кстати, отлично ложилось в теорию Кропоткина о взаимопомощи). Напоследок Петр Алексеевич долго расспрашивал меня о России, очень радовался нашим артельным и кооперативным успехам и признавался в нелюбви к Европе.

– Такая тоска этот Лондон… Сердечно не люблю я это английское изгнание, а тут еще вся мразь и пакость империализма и реакции.

Кропоткин помолчал и вдруг спросил:

– Как вы думаете, я смогу вернуться в Россию?

– Обязательно вернетесь. Единственно не могу обещать, что скоро.

В прихожей очередной раз застучал дверной молоточек, и Софья Григорьевна двинулась отказывать новому посетителю, но на этот раз почему-то впустила визитера в дом. Кропоткин поднялся навстречу гостю – высокому бородатому мужику с хитрыми ирландскими глазами, лбом мыслителя и ровным английским пробором аккурат посередине головы.

– Позвольте вас представить друг другу – это Михаил, это Джордж.

– Я не вовремя? – спросил тот.

– Мы уже заканчиваем, – заверил я его, пожимая крепкую руку.

– Что обсуждаете?

– Что у террора нет перспектив. И что нельзя бороться с государством методами государства, – обозначил тему Кропоткин.

– О да, это как драться со свиньями, – весело глянул Джордж и продолжил в ответ на наш немой вопрос: – И сами будете в грязи, и, что хуже всего, свиньям это нравится.

Разговор завершился под шутки и прибаутки гостя, Петр Алексеевич с удовольствием развлекался этими пустяками, даже рассказывал анекдоты и дурачился, а я прямо наслаждался. Да, высшая роскошь – общение с умными людьми. И только одна мысль не давала мне покоя, вот как так, выдающийся ученый, гуманист, добрейшей души человек, признаваемый всеми анархистами авторитет – и такая громадная пропасть с последователями, которых иначе как со звериным оскалом и бомбой и не представляли. Наверное, нужно быть и политиком, и лидером, а тут, как ни крутись, чистые одежды не сохранишь, все та же драка со свиньями. Так что пусть Петр Алексеевич будет моральным ориентиром, а мы постараемся изгваздаться поменьше.

Лето 1902

Океан так прекрасен! Он величествен, необъятен, суров, он такой… А сказать честно, так это просто масса бесноватой воды, переплыв которую надо долго оправляться от потрясения.

Так было написано в одной хорошей книжке, и я с этим полностью согласен.

Кое-как подняться на ноги я сумел лишь на третий день, судовой врач рекомендовал мне лимоны и обязательно пересилить себя и выйти погулять. Стюард проводил меня на прогулочную палубу, где я привалился к надстройке и старался не глядеть на воду, но через полчасика высасывания нарезанного дольками лимона и вдыхания соленого морского ветра мне и правда полегчало, причем настолько, что захотелось есть.

Ресторан первого класса помещался под роскошным стеклянным куполом и обслуживал всего три сотни пассажиров из почти трех тысяч на борту. Также первому классу служили курительные с кожаными диванами, бильярдные, библиотека, отдельная палуба для прогулок и многое другое. Впрочем, на «Кельтике» и третий класс имел свои салоны, палубы и даже детскую комнату, только меньшие по размерам, да и людей (в основном иммигрантов в Америку) на них приходилось куда больше.

Куриный бульончик, которым я ограничился, провалился в желудок, будто и не было его в чашке, на что-либо иное я не отважился, стюард понимающе поклонился и отпустил меня восвояси. В каюте я вдруг понял, насколько меня вымотали два дня морской болезни, и решил попробовать заснуть.

И вырубился почти сразу, а во сне стало ясно, кто такой Меньщиков. И кто такой Джордж. И до кучи что есть такой Шмит.

Пробуждение было смурным – я точно знал, что пока спал, вспомнил нечто важное, но вот что именно, от меня ускользало, как ни пытался я поймать ниточку и раскрутить ее обратно. И когда после получаса усилий в голове только-только забрезжило, как в дверь постучали – судовой врач проявил заботу и пришел меня проверить.

Так я и мыкался до тех пор, пока старший стюард при мне не приказал младшему передвинуть мебель. И мысль рванулась искрой вдоль порохового шнура: мебель – мебельная фабрика – Николай Шмит – его наследство. Заодно повторилось озарение про Меньщикова, он, как и многие, был в молодости членом какого-то народовольческого кружка, но был арестован, покаялся и поступил на службу… в охранку. А после отставки начал сдавать агентуру направо и налево, в том числе знаменитому Бурцеву.

А вот Джордж… Джордж опять ускользнул. Ну и бог с ним, потом вспомню.

И сразу, как перестала мучить эта загадка, во всем теле такая приятная гибкость образовалась, что доплыл я до Нью-Йорка без морской болезни.

Знаменитого силуэта еще не было, бум небоскребов только начинался. Не возвышались над городом Крайслер или Эмпайр-стейт-билдинг, не говоря уж о более поздних творениях эпохи стекла и бетона. Но с этажностью на Манхэттене уже было прилично, в нынешних реалиях даже очень прилично – дома в десять этажей не были диковиной, даже гостиница Gerard отважилась на тринадцать. А здание газеты New York World уже шагнуло за двадцать, и в нем, на самой верхотуре, под куполом в стиле римского собора Святого Петра, был кабинет издателя и владельца – того самого Джозефа Пулитцера, каждый день обозревавшего город через громадные окна. Были и другие «скребницы неба», как назовет их Максим Горький – и старое здание New York Times, и St. Paul Building, и Manhattan Life Insurance, и многие конторские здания южной, деловой части города.

Но я высматривал только-только законченный Flatiron, знаменитый «Утюг», украшавший и в мои дни угол Бродвея и 5-й авеню, и страшно жалел, что приехал поздно и не смог познакомиться с организацией работ. Строился он неслабыми даже для моего времени темпами – этаж в неделю, уложились в год с нуля до сдачи. Понятное дело, что в Российской империи небоскребы пока не сильно-то и нужны, но технологические принципы вполне можно использовать. Впрочем, строят в городе много, наверняка найдется что посмотреть, пусть принимающая сторона озаботится.

Встречал меня целый король – мой старший компаньон Кинг Жилетт и еще Никола и Барт, двое крепких ребят-итальянцев, американских анархистов, с которыми я связался из Лондона, с подачи Кропоткина.

– Зачем вам эти bowery boys? – недовольно спросил Кинг, вроде бы даже принюхиваясь своим крупным носом.

– У меня были некоторые, скажем так, недоразумения с мистером Эдисоном, – и вкратце поведал Жилетту историю наших с Собко приключений два года назад в Париже. Почти сразу после них в Чикагскую штаб-квартиру Пинкертона улетела борзая телега в стиле «Какого, собственно, хрена?»

С требованием объясниться, с копиями «добытых в бою» документов и фотографий значков, а также заверением, что мы готовы распубликовать всю эту историю максимально широко, причем упирая не на то, что агенты занимались, так скажем, не шибко законной деятельностью, а на то, что они оказались не в состоянии выполнить задание, спасовав перед двумя шпаками (размер кулаков и рост Собко мы благоразумно указывать не стали). Агентство прикинуло возможные репутационные издержки и осторожно предложило мировую без аннексий и контрибуций. Я для виду немного покобенился в письменной форме, но согласился – наверное, можно было выжать из Пинкертона и денег, как советовал адвокат нашего французского друга Паскаля, но уж больно американцы не любят, когда их выставляют на бабки, а мне агентство еще пригодится. И да, пригодились – выполнили для меня несколько заданий, честно оплаченных, так что с этой стороны я был более-менее спокоен. Но вот за изобретателя всего на свете Томаса нашего Альву Эдисона я бы не поручился, и потому озаботился и встречей, и сопровождением. Не поручился за него и Кинг, он слушал с распахнутыми глазами, понимающе кивал и подтвердил, что да, водятся там кое-какие темные делишки, о которых предпочитают не говорить вслух. И на Николу и Барта после рассказа Жилетт смотрел уже спокойно.

Была у меня в городе одна не то чтобы позарез нужная встреча, но попытаться стоило, я отправил Николу посмотреть за нужным домом, а хозяину, человеку весьма занятому и куда как выше меня положением, послал о себе весточку.

За два дня, что я ждал ответа, мы облазили пять строек, невзирая на жару под сорок и влажность под девяносто. По ходу дела меня просвещал Барт, каменщик по профессии.

Главное преимущество достигалось даже не использованием стали или новых материалов, не хитрыми конструктивными решениями, а в первую очередь организацией труда. Все, что можно сделать вне строительной площадки, делается вне ее. Заготавливаются конструкции, кирпич, балки. Как только запасы достигают расчетного количества, начинается расчистка площадки – старые здания сносят в ноль за пару недель и сразу начинают возводить новое, ни дня простоя. Что, впрочем, неудивительно – цена участков в даунтауне за последние двадцать лет выросла в пять раз – полмиллиона долларов за место под стандартную московскую усадебку. И строят тоже максимально быстро, широким фронтом – обставляют здание подъемниками, выводят стены не на одном, а на пяти-шести этажах сразу, отчего и получается такая невероятная скорость.

Да, широким фронтом и новыми методами, прямо как то, что я пытаюсь сделать дома…

Ну и платят за это по сравнению с Россией вдвое-втрое больше, вон, даже начинающий клерк получает в Нью-Йорке примерно сто рублей в месяц, а в Москве хорошо если тридцать, а то запросто и даром может работать, пока не наберется опыта.

Жизнь в городе вообще кипела так, что Лондон и Париж на его фоне смотрелись сонными деревеньками, не говоря уж о Москве с Питером, он опережал все остальные мегаполисы лет на пятьдесят, наверное. Особенно это было заметно в миллионном южном Манхэттене – по каждой авеню катились электротрамваи, кое-где на уровне третьих-четвертых этажей громыхали поезда городской железной дороги, и в ту же минуту по улицам курьеры, курьеры, курьеры… Можете представить себе, тридцать пять тысяч одних курьеров! Мальчишки лет до семнадцати, в форме и без, носились с пакетами по всему городу, доставляя деловую корреспонденцию и ценности.

Меня это несколько удивило.

– А фирмы не боятся доверять все это пацанам? Мало ли…

Барт эдак свысока хмыкнул.

– Так за каждого внесен залог, у нас работу без этого и не найти.

– Залог?

– Ну да, от ста долларов, – подтвердил американец. – А на высокие должности и десятки тысяч может быть.

– Да ладно, – удивился я, – у каждого из этих пацанов нашлось сто долларов? Деньги-то немаленькие, да еще и будут лежать мертвым грузом, не по-американски как-то…

Итальянцы снисходительно переглянулись.

– Все точно, Майкл, не по-американски. Залога на самом деле нет, за работника дает поручительство какая-нибудь Fidelity Company, а ей платят один процент в год от прогарантированной суммы.

– А-а-а, то есть что-то вроде страховки?

– Ну да.

Внезапно за углом раздался рев парового свистка и зазвенел гонг, повозки стали шустро сдавать к обочинам, и Никола потянул меня за рукав к стене, чтобы не зашибло. Буквально через минуту на авеню с боковой стрит выметнулся пожарный обоз и умчался вдаль, сверкая медью касок и трубами парового насоса.

– Отчаянные ребята, но за них весь город как стеной. Даже политиканы не лезут в пожарные дела.

– Мистер, купите Times! – подскочил к нам мальчишка-газетчик, и я отдал ему несколько центов.

– А что, газетчики тоже работают с залогом?

– А как же. Пачка газет денег стоит. Кстати, у них почти профсоюз имеется, – гордо сообщил Барт.

– Почти?

– Ну, официально он не оформлен, но недавно две газеты задрали отпускную цену – так им объявили бойкот, и все парни строго его держались. Более того, выдавили с улиц штрейбрехеров и не давали продавать и покупать бойкотируемые газеты. Неделя – и те пошли на попятный, убытки там десятками тысяч исчислялись.

Вечером ребята довели меня до гостиницы и посоветовали на улицу без них не выходить, тем более что у меня в кармане пока наличка, а не чековая книжка. Оказывается, несмотря на лишенную сантиментов полицию, с грабежами тут все прямо на пятерочку – остановят, ткнут в нос пистолет и обчистят. И стреляют не рассуждая, коли дернешься.

Так что я остался в номере, читал газеты, писал письма и осваивал чудеса американской техники. В принципе, почти со всем оборудованием Инженерного квартала я угадал, здесь те же Bachelors apartments на одну-две комнаты даже не имели кухонь, потому как в таких полугостиницах были рестораны для жильцов. В домах же для семейных было больше общих гостиных, залов, столовых и так далее. И со всех жильцов брали подписку о соблюдении правил (например, о том, когда и сколько гостей можно приводить в дом) – что надо будет внедрить у нас, это позволит сдавать квартиры не членам Общества.

Жара к вечеру малость утихла, хотел было позвонить вниз на стойку с просьбой принести содовой, но вспомнил про панель у двери с двумя дюжинами кнопок на все нужды – одним нажатием можно вызвать горничную для уборки, стюарда с обедом или завтраком, затребовать газеты, кофе, чай, письменные принадлежности, стенографистку, черта в ступе…

Вместе с содовой (и кувшином льда, неистребимая американская привычка все пить со льдом) принесли вечерние газеты и несколько телеграмм – в отеле была своя телеграфная станция.

Пролистал прессу, обратил внимание на дебаты о городском бюджете: семьдесят миллионов долларов не хрен собачий, причем на полицию город тратил десять миллионов, а на школы – двенадцать. М-да, вот и ключик, в России-то весь госбюджет всего раз в пятнадцать больше, да и то на армию, флот и МВД расходуется четверть, а на образование еле-еле два процента…

На третий день пневмопочтой доставили записку, что меня наконец-то готовы принять. Никола с Бартом уже ждали внизу. Первым делом мы зашли в банк Моргана и оформили мне чековую книжку, а потом на трамвайчике добрались до 70-х улиц, откуда пешочком дошли до симпатичного четырехэтажного особнячка прямо через 5-ю авеню от Центрального парка. Невысокая чугунная оградка, вход под балкончиком – и вот я внутри с волшебными словами «Мне назначено». Горничная приняла у меня шляпу и перчатки и сдала с рук на руки дворецкому с манерами и высокомерием герцога в изгнании. Тот провел меня через гостиную с лепниной, гобеленами, сплошное барокко-рококо, людовик надцатый, а когда я чуть замешкался, чтобы бросить взгляд на полотно с античным героем, группой женщин и витавшими над ними упитанными амурами, снизошел до объяснения.

– Рубенс, сэр, – похоже, он гордился этим больше, чем хозяин.

Окна кабинета на втором этаже выходили на парк, обстановка внутри чуть проще, но тоже явно хай-класс – дуб, кожа, ковры, бронза, картины… Хозяин встретил меня, поднявшись из-за стола и демократично протянув для пожатия руку. Мал ростом, с высокими залысинами, крупными ушами и обильной сединой в бороде и волосах, одет в темно-серую визитку и брюки в мелкую полоску, во всем его благообразном облике выделялась лишь булавка для галстука с ярким бриллиантом карата в два.

– Мистер Скаммо…

– Мистер Шифф…

– Я получил письмо Теодора Герцля с просьбой вас принять, готов выделить вам полчаса, но сразу хочу сказать, что считаю идею о еврейском государстве в Палестине утопией.

– Ничего страшного, это первый шаг на обычном пути всякой хорошей идеи.

– Простите?

– Первый шаг: это утопия! Второй шаг: а в этом что-то есть! Третий шаг: и как мы жили без этого раньше?

– Недурно, но тем не менее я полагаю, вы собирались говорить о Российской империи?

Слушал он хорошо, было бы странно, если бы он не умел слушать. Но вот сидел он плохо – откинувшись на спинку кресла, взявшись холеными кистями за локти, да еще время от времени теребил мочку уха. Недоверие и несогласие, понимаем. Ладно, попробуем прошибить его…

– Я хочу предложить вам стать новым Моисеем и вывести свой народ из египетского плена.

Мне показалось, что он вздрогнул. Значит, правду писали про его идею фикс – вон, отлип от спинки, и руки даром что не вцепились в подлокотники.

– Что вы имеете в виду?

– Россию ждут большие потрясения.

– О, мистер Скаммо, я на это надеюсь, и я готов способствовать им.

Ну что же, вполне откровенно.

– А в любых потрясениях первыми страдают самые слабые, и сегодня это евреи, живущие в империи.

– Спасти их можно, изменив режим в России, – отрезал Шифф.

– Согласен, но это долгое дело, а вспыхнуть может в любой момент.

– Если будут сметены Романовы – пусть так и будет, – в глазах банкира промелькнуло злорадство.

– Вам мало было Маркса? – я выдал лучшую из своих змеиных улыбок. – Он родился из пламени революций 1848 года, а новая революция будет еще страшнее, и бог знает, что может родиться из нее…

Шифф совсем было собрался закруглить разговор, но тут снизу раздался короткий «мяв» и на стол запрыгнул холеный котище.

– О, извините, это Мистер Мурр, я сейчас…

Не успел Шифф потянуться за колокольчиком, чтобы позвать слуг, как Мистер Мурр пару раз втянул воздух носом, перешел ко мне на колени и начал тереться.

Вот что значит правильная подготовка – про то, что кота Шиффа выносят гулять в парк, мне рассказал Никола, а положить чуть-чуть кошачьей мяты в кармашки жилета было проще простого. Джейкоб как-то отмяк и продолжил уже более домашним, что ли, голосом.

– Удивительно… – Шифф покачал головой. – Вы первый человек, к кому Мистер Мурр пошел на руки.

– Просто я люблю кошек и они это чувствуют, – меня остро кольнуло воспоминание об оставшемся в будущем моем коте. Э-хе-хе, коцкий, как ты там?..

Но Шифф был непрост, одним котиком его с панталыку сбить не удалось, он снова вернулся к теме разговора.

– Режим должен измениться, и это не такая уж большая цена, – упрямо заявил он.

– Да? И сколько жизней единоверцев вы готовы отдать за демократию в России? Тысячу, десять, сто тысяч? – спросил я, почесывая загривок Мурра.

Банкир хмыкнул.

– Вы преувеличиваете.

– Боюсь, что я преуменьшаю, – продолжил я нажимать, куй железо, и все такое. – Мы оба не любим царское правительство, правда, по разным причинам, но оба знаем, что оно упрямо и оно органически неспособно на какую-либо иную реакцию, нежели ужесточение антиеврейских законов. И что вряд ли оно придумает что-то лучше, чем обвинить во всех бедах евреев. И это будет тем легче, чем больше молодых евреев пойдут в революцию.

– Молодежь всегда стремилась и будет стремиться проявить себя.

– Уже сейчас погромы происходят раз в два года, представьте себе, что будет, когда потрясения озлобят невежественный народ, легко поддающийся на кровавые наветы, а власть напрямую укажет на евреев?

– Ну предположим… – сменил тактику филантроп и меценат. – И что вы предлагаете?

– Оставьте революцию нам, мистер Шифф. Займитесь спасением тех, кто не сможет сам за себя постоять – дайте им землю в Палестине. Сейчас Ротшильды покупают землю, арабские шейхи охотно ее продают, еще десять-двадцать лет, и в собственности у поселенцев будет компактная территория.

– И тогда им придется воевать с Османской империей.

– И было всех, вошедших в исчисление сынов Израилевых, по семействам их, от двадцати лет и выше, всех годных для войны у Израиля, шестьсот три тысячи пятьсот пятьдесят, – процитировал я Книгу Чисел.

Точно. Пробирают его пассажи из Пятикнижия, аж вперед подался.

– А сейчас это может быть один-два миллиона, и те храбрецы, кто сейчас идет в революцию, смогут послужить своему народу в Палестине. Да и британцы помогут оторвать такой кусок – им гораздо спокойнее иметь рядом с Суэцким каналом небольшое дружественное государство, нежели смотрящую в рот немцам Турцию. Это хороший путь для того, чтобы спасти слабых.

– Государство на пустом месте, без промышленности? Его содержание ляжет на диаспору тяжким бременем. Нет, на это я пойти не могу.

– Хорошо, есть еще Аргентина – там принимают всех европейцев и дают земли столько, сколько поселенец сможет обработать, причем дают бесплатно. Хороший климат, растущая экономика, добавить умные еврейские головы – чем не вариант?

Шифф свел руки, касаясь лишь кончиками слегка растопыренных пальцев, и несколько раз повторил это движение, глядя в дальний угол невидящим взглядом. Я молчал.

А ведь он мой ровесник, пятьдесят пять лет. И на тебе, идея фикс. Ладно бы лет в тридцать, или у лузера какого… Или он действительно вылез только на удачной женитьбе? Нет, нужно считать его акулой, так вернее, не промахнешься.

Тем временем Шифф додумал и достал из ящика стола чековую книжку.

– Я выпишу вам чек. Ваши идеи я принял к сведению, не могу сказать, что вы меня убедили, но что-то тут действительно есть.

– Спасибо, эти деньги будут очень кстати для издательства.

Он написал было цифру 5000, но Мистер Мурр как-то особенно громко заурчал, встал и боднул меня головой в подбородок. Рука банкира дрогнула, помедлила и нарисовала перед пятеркой двоечку.

– Я слышал, что у вас проблемы с Эдисоном? – протянул он мне чек на двадцать пять тысяч.

– У мистера Эдисона довольно странные представления об этике деловых отношений.

– Возьмите мою визитку, при необходимости обращайтесь в любое отделение нашего банка, вам помогут, – Шифф встал, давая понять, что разговор окончен.

– Благодарю, – я поднялся и перенес недовольно вякнувшего Мистера Мурра на соседнее кресло. Жаль, не могу чем-нибудь еще порадовать котейку, ведь результатом разговора я наверняка обязан ему, вряд ли бы Шифф стал меня слушать до конца. Да, вот так, котик и его роль в великой русской революции.

* * *

В гостинице меня ждали две телеграммы из Москвы – одна хорошая и одна плохая. У нас случился крупный провал в Нижнем Новгороде, где филеры летучего отряда Медникова сумели выйти сперва на агента, а затем на типографию, арестовано почти полсотни человек. Зубатов небось дырку для ордена вертит – захвачен тираж «Правды». Оставалось надеяться, что система налажена и даже в наше отсутствие ребята сумеют вывести из-под удара другие типографии.

И вторая – подтверждение по Николаю Шмиту. Если красинские сработают как надо, а в этом было мало сомнений, еще один источник финансирования окажется у нас, а не у Ленина.

На следующий день ребята встретили меня у стойки, отвезли через бурлящий даун-таун на Grand Central Station и усадили в поезд до Чикаго, куда я и прибыл на следующий день утром.

До отправления поезда на Сан-Франциско оставалось еще шесть часов, багаж перегрузят и без меня, так что я стоял у вокзала Union Depot в рассуждении, куда бы отправиться. Найти Луи Салливана или Френка Райта? Но они чистые архитекторы, их творчество я и так знаю… Сыскать Альберта Кана? Но он еще ничем не успел прославиться… Так я и брел в раздумьях по краю тротуара, пока со мной не поравнялась пролетка.

– Мистер, за доллар по городу, – с сильным немецким акцентом обратился ко мне возница, что называется, на удачу. Немец… в Чикаго… и я понял, куда надо ехать.

– Памятник мученикам Хеймаркета знаешь?

– Да… На кладбище Вальдхейм в Форрест Парке… – уже заинтересованно ответил извозчик. – Отвезу и подожду, не сомневайтесь, но дорога неблизкая, час туда, час обратно.

Цену он, конечно, задрал, наверняка туда можно было доехать по железке дешевле, ну да бог с ним.

Шестнадцать лет назад, первого мая, в Чикаго бастовали сорок тысяч рабочих, а по стране – триста пятьдесят тысяч. Последовали локауты, стычки с штрейкбрехерами и полицией, анархистские листовки, многотысячный митинг протеста на Хеймаркет-сквер. Там-то «неустановленное лицо» и бросило бомбу в полицию, началась пальба, четверо убитых и десятки раненых. Власти разгромили рабочие организации и схватили восемь немцев-анархистов, причем только один из них был на площади в момент взрыва. Дальше неправедный суд и пять смертей – один покончил жизнь самоубийством, а четверых повесили. Похоронили их на кладбище Вальдхейм, через два года в их память Интернационал объявил первое мая днем солидарности трудящихся, а через шесть лет всех их признали невиновными и воздвигли памятник.

Я подошел к скульптуре женщины, вставшей над павшим рабочим, и прочел выбитые на постаменте слова «Придет день, когда наше молчание окажется мощнее ваших криков!».

Рука сама сжалась в кулак и поднялась к виску.

Рот Фронт, ребята.

В этот раз мы постараемся сделать лучше.

Venceremos.

Осень 1902

Телеграммы, полученные перед отправлением из Чикаго, не порадовали. Вагон с нашим «сельскохозяйственным» грузом пытались по дороге ограбить, таможенные пломбы были сорваны, и все застряло в Колорадо, на станции Гранд-Джанкшен. А ребята не очень понимали, что делать дальше. Дома все было еще хуже – провал ширился, и я отписал Савинкову, что нужно останавливать печать, прикинуться ветошью на месяц-другой и менять систему конспирации.

И вообще, как бы это не было началом черной полосы…

Перебив билет до этой самой грандиозной узловой станции, я погрузился в пульман – живое свидетельство извивов англосаксонской мысли.

Железные дороги Соединенных Штатов начали с вагонов сидячих – дань генетической памяти старушки Европы, – но довольно быстро наступил облом. Это дома, за океаном, можно добраться от столицы до столицы за полдня в поезде, а тут страна немножечко побольше. И как только пути стали чуть длиннее суточного перегона, возник естественный вопрос – а как спать? С дилижансами-то все было просто – днем едем, ночуем в гостиницах – а вот с поездами этот метод сильно увеличивал простой и, следовательно, сроки окупаемости.

Строить же спальный вагон, как в Европе, с отдельными купе – это недостойно первопроходцев. Мы построим переселенческий фургон, но роскошный! Тем более что у нас уже есть сидячий вагон. И Джордж Пульман, чье имя стало нарицательным, создал это адское творение на колесах, по недоразумению зачисленное в синонимы роскоши и комфорта.

С отделкой-то и сервисом там все было хорошо, насколько это возможно в общем вагоне. Да, в общем – днем все сидели как в электричке, разве что на плюшевых диванах. А вот вечером начинался сумасшедший дом – опускали верхние полки, шедшие вдоль окон, раздвигали нижние диваны, ставили подпорки, вешали занавески… Полчаса пассажиры были вынуждены прятаться от эдакой трансформации. Утром все повторялось в обратном порядке, то есть двенадцать часов можно только сидеть без возможности лечь, а еще двенадцать – только лежать без возможности сесть. Б-р-р-р.

Проводник (черный, как и весь персонал поезда, за исключением бригадира) принял мой чемодан и проводил до места. Пульман вообще нанимал преимущественно негров и платил им не просто меньше белых, а даже меньше прожиточного минимума. Остальное официанты, носильщики и прочие должны были добирать чаевыми.

А для своих рабочих построил в Чикаго целый городок рядом с вагонным заводом, со всеми удобствами, магазинами и развлечениями, фактически превратив его в резервацию. Эдакий «олл инклюзив» – сиди внутри и не высовывайся наружу. Тем самым привязал их к себе крепче, чем веревкой, такой вот филантроп.

В Денвере прямо в вагон принесли очередную телеграмму из России. Борис вроде бы нащупал способ ликвидации провала, но на всякий случай отдал команду замереть. Придется русской революции пару месяцев пожить без газеты «Правда».

Поезд San Francisco Overland выгрузил меня на Гранд-Джанкшен, погудел на прощание и умчался в даль светлую. Носильщик поволок вещи в гостиницу, а я отправился искать ребят и местное железнодорожное начальство, чтобы выяснить, как ликвидировать задержку. Но больше всего меня в это утро беспокоил чертов зуб, начавший с легкого нытья, как только я проснулся, но с каждой минутой болевший все сильнее и сильнее.

Вагон с нашими «сеялками» стоял отцепленный на дальних путях, хуже было то, что сопроводительные документы на него были неизвестно где. Вернее, наша-то копия была у ребят на руках, а вот та, которая должна была идти с вагоном, пропала.

Как оказалось, это довольно частое здесь дело. На повороте или подъеме, где состав сбрасывает ход, ловкие ребята запрыгивают на заднюю площадку и подламывают вагон за вагоном. Коли найдут что-то ценное – просто выбрасывают из поезда, а потом сообщники или они сами подбирают с насыпи. И как обычно, не столько сопрут, сколько попортят. Но в нашем товарняке грабителей спугнула охрана, да и ребята тоже пальнули для острастки, так что дело ограничилось пломбами, взломанной дверью и пропавшими бумагами.

В этой-то нештатной ситуации американские путейцы и начали нас футболить. Таможенный груз! Вскрыт! Что-то могло беспошлинно попасть на территорию США! Ужас-ужас-ужас! Полдня мы мотались от начальника сортировки до начальника станции с заходами к нотариусу, под изводивший меня зуб, и никто ничего не мог сказать точно. Ну прямо как у нас. Наконец, пожилой путейский клерк в смешном козырьке на лбу под седыми всклокоченными волосами – видимо, самый опытный в этом кагале, – сказал, что нужно переоформить документы и опечатать вагон заново.

– О’кей, кто это может сделать?

– Только отправитель.

– Так я и есть отправитель!

– Нет, нужно заверить у начальника таможни, груз же был опечатан.

– То есть нам нужно ехать обратно в Нью-Йорк за копией???

– Получается, что так.

– А вы можете составить акт осмотра и опечатать вагон заново? Наша копия здесь, можно сличить груз в описи и в вагоне…

Конторщик стрельнул глазом на стеклянную выгородку, за которой сидел начальник станции. Может, старый хрен, точно может, но оглядывается на вышестоящих, и я положил перед ним пятьдесят баксов. Зуб при этом дернуло так, что я без малого прослезился.

– Это что, взятка? – с негодованием спросил старикан, но как-то слишком театрально.

– Ни в коем случае. Я надеюсь, что копию вы сделаете в рамках своих служебных полномочий. А это за то, что вы проводите меня к лоеру.

– Н-у-у… Путь неблизкий… – упоминание адвоката сделало свое дело, и дедуля начал торговаться.

– И к зубному врачу, – я добавил еще двадцатку.

Клерк смахнул деньги, будто их и не было. Через полчаса он и еще пара сотрудников оформили нам все бумаги, босс расписался, целой комиссией сходили и поставили новые печати на двери. Ребята с актом ринулись к начальнику сортировки с требованием прицепить вагон к любому поезду на Фриско. Тут и рабочий день закончился.

– Ну что же, – конторщик снял нарукавники и козырек, надел пиджак и указал мне на выход, – пойдемте.

Городок, кстати, был совсем не чикага с новым йорком – натуральная одноэтажная Америка. Движуха здесь кое-какая была, но провинциально замедленная, не то что небоскребов и трамваев, даже конки завалящей не наблюдалось. Так – повозка туда, повозка сюда, неторопливые пешеходы… Городишко тысячи на три человек, по сути – скопище деревянных сараев. Разве что на улице с непременным названием Мэйнстрит сараи поприличнее и украшены вывесками. Ну и десяток-другой домов колониального или там брускового стиля насчитать можно: есть же тут какая-никакая местная элита, вот и обставились. Плоская застройка, разве что водокачка на станции да пара ветряков над колодцами давали, как говорят архитекторы, вертикальный акцент. Самый большой дом в городе, украшенный надписью «Colorado Fuel and Iron», гордо вздымался в небо аж на три этажа. И бьюсь об заклад: в мое время небоскребов здесь тоже не выросло – все точно так же, разве что вместо дерева бетон. И точно так же отъедешь миль сто-двести в сторону от мегаполиса – можно в такой депресняк угодить, похуже, чем наш Воронеж после бомбежки. Только вместо избушек – реднековские жилые прицепы гектар за гектаром или вообще заколоченные дома. Но хватит воспоминаний, где там этот чертов зубодер?

– Дантист принимает у себя в доме, но должен предупредить, мистер Скаммо, он наверняка уже пьян. Утром-то он обычно трезвый, а вот после обеда… – клерк, извиняясь, развел руками.

Час от часу не легче, но зуб уже болел так, что я готов был лезть на тот самый трехэтажный дом. И даже алкаш с клещами казался меньшим злом.

В уездном городе N было так много торговцев фруктами, что казалось, жители города должны быть сплошь вегетарианцами. Причина же была в том, как поведал мне проводник, что здешние края оказались очень хороши для персиков, груш, абрикосов и винограда – в городке, помимо фруктовых оптовиков, попадались и винодельни.

Этот сукин сын дантист реально был пьян, не в стельку, но заметно. Ладно, выдрать зуб – не канал пройти, мне уже было пофигу, насколько он справится. Хотелось только поскорее избавиться от боли, потому как иначе надо было ложиться на пол и кататься, завывая и держась за щеку.

– А вы отчаянный парень! – весело обратился ко мне док и распахнул дверь зубоврачебного кабинета. – Садитесь.

Кожаное кресло стояло около окна, возле увешанной дипломами стенки. Ого, член Американской стоматологической ассоциации! Надо же, я думал, что она возникла значительно позже, когда появилась потребность маркировать всякие товары для зубов. Я пристроился на сиденье, откинул голову и стал смотреть, как стоматолог неверными руками напяливает фартук. Зуб разошелся вовсю, казалось, еще немного – и челюсть разорвет от боли.

– Я могу вколоть вам морфий…

– Нет уж, дайте стакан виски. А лучше два. Льда не надо. И возьмите деньги, потом я за себя не ручаюсь.

Ну, не поминайте лихом. Кукурузный самогон провалился в желудок, доктор гремел инструментами и зажигал лампы. Керосиновые, разумеется, с электрификацией в городке было никак. Когда он повернулся ко мне с щипцами в руках, мне уже все стало пофигу.

* * *

Пробуждение, как и следовало ожидать, было кошмарным.

Мало мне сушняка, мало мне колокольного трезвона в голове и ноющей развороченной десны, так по комнате еще шарились посторонние люди и потрошили мои вещи. Глаз пока открылся только один, и в неприятно резком свете выглядели визитеры вполне обычно – брюки-жилетки-пиджаки, разве что носили сапоги вместо цивильных ботинок. Даже шляпы у них были больше похожи на котелки, чем на киношные ковбойские стетсоны. И кто это у нас? Бутч Кэссиди и Санданс Кид? Они же вроде в поездах работали… впору голосить: «Караул, грабют!», но похмелюга в тот момент заботила больше.

– Пить… – прохрипел я и, похоже, ободрал нёбо, язык мало отличался от наждачной терки.

– Смотри-ка ты, очухался, – повернулся ко мне один из непрошеных гостей.

Утреннее солнце сверкнуло у него на лацкане зайчиком прямо мне в глаз, и мозг взорвался болью.

Что ж я маленьким-то не сдох…

– Пить… – повторил я, расцарапывая себе рот.

– Для начала ответьте нам на несколько вопросов… – начал было второй мутный силуэт, но его перебил первый.

– Эй, Джонни, ты что, никогда не был в таком состоянии? Он же не сможет ничего сказать.

И мне дали кувшин воды. Ушел он как в песок, но стало малость полегче.

– Вы кто? – прохрипел я, оторвавшись от кувшина.

– Шериф этого города, Алистер МакГрегор.

Чувак придвинул стул поближе, уселся, и я смутно разглядел, что там у него блестело. Таки да, звезда шерифа, но будь я проклят, если в состоянии различить, сколько у нее лучей. Ну хоть не грабители, и то хорошо.

– Чем обязан?

– В городе беспорядки, и мы имеем основания считать, что их причина – вы.

Час от часу не легче… Беспорядки? Э-э-э…

– Где вы были вчера вечером, после шести часов?

Вопрос этот, несмотря на его простоту, поставил меня в тупик. Я помнил кабинет дантиста и… все. О чем честно и сообщил сидящему передо мной.

Следующие полчаса с помощью сведений со стороны удалось как-то восстановить мой путь из зубоврачебного кресла в гостиницу.

Третий стакан виски я выпил там же, у дантиста, после того как он вытащил половину зуба. Но док оказался упрямым и доделал свое дело, невзирая на мои вопли и телодвижения. Прополоскав дырищу в десне тем же вискарем, я совсем было собрался уйти, но эскулап, как благородный человек, вызвался меня проводить. Это удалось лишь наполовину – он тоже жахнул стакан, чтобы снять стресс после моей попытки откусить ему пальцы в процессе удаления зуба. Так мы и шли, подпирая друг друга, пока не утомились, и док предложил восстановить силы в ближайшем баре или салуне, как его там.

На беду, это оказалось шахтерское заведение.

Помимо садов и виноградников, вокруг города на склонах Скалистых гор было пробито немало штолен – Америке требовался уголь, железо, алюминий и многое другое. Но на выработках действовали суровые порядки, включая сухой закон. Поэтому вечером шахтеры добирались до городков – и уже там пускались во все тяжкие. А тут еще и вечер субботы – работали-то шесть дней в неделю. Собираться они предпочитали в кабаках попроще, где никто с криками не побежит за полицией, даже если ему своротят челюсть.

Вот в такое место мы и попали. Док-то ладно, его знали в городе, а вот ко мне немедленно возникли сакраментальные вопросы «ты с какова раена?» и «че такой дерзкий?» В здешнем, разумеется, варианте.

Пока шериф излагал события вчерашнего вечера, я с трудом сел на кровати и ощупал себя. Кроме гулкого бидона там, где должна быть голова, все остальное было цело и даже не саднило. Значит, до мордобоя дело так и не дошло. Хорошо представляя себе, чем могло кончиться появление чужака в пролетарском баре, это было как минимум удивительно. Я проверил костяшки пальцев – никаких следов, кожа не содрана.

– Все верно, мистер, драки вчера не было, – правильно истолковал мой взгляд МакГрегор.

– А что тогда за беспорядки?

– Песни. В основном песни.

Господи, да что я там отчебучил? Неужто «Интернационал» пел? Изумление на моем лице было столь велико, что шериф добавил:

– Какая-то песня про шахтеров. Вы не помните?

Ох е… Шестнадцать тонн!!!

Здоровенный детина, с темной от въевшейся угольной пыли кожей, подсел к нам, когда вокруг моего с доком стола собралось уже человек пять-шесть местных. Он выложил на стол кулачищи, живо напомнившие мне Ивана Федорова, и сообщил, что чужаков тут не любят. Особенно таких, которые приехали шпионить. Или тех, кого подослала компания.

Я только пьяно хихикнул, ткнул пальцем в две его кувалды и пропел:

One fist of iron, the other of steel

If the right one don’t get you then the left one will!

И пользуясь замешательством, продолжил, все более расходясь:

You load sixteen tons, what do you get?

Another day older and deeper in debt,

St. Peter, don’t you call me ‘cause I can’t go.

I owe my soul to the company store

Публика замерла. Теннеси Эрни Форд, знаменитый исполнитель этой песни, из меня как из бутылки молоток, но я допел весь текст (вот хрен бы я его вспомнил трезвым!) под молчание зала и попытки отбивать ритм ногой.

А потом кабак взорвался.

Углекопы ревели, хлопали меня по спине, называли «своим парнем», и каждый считал долгом налить мне стаканчик. Мы спели «Шестнадцать тонн» еще раз пять, пока все не выучили ее наизусть. А потом повторили еще раз десять, когда новость о песне молнией пронеслась по городку, и пришли шахтеры из других баров.

Как сказал шериф, до гостиницы меня несли на руках.

А утром начались те самые беспорядки – над городом гремели слова про заложенную в лавке компании душу. И похоже, завтра неделя начнется с забастовки.

– Зачем вы приехали в Гранд-Джанкшен?

– Лучше бы не приезжал, – ответил я, держась за голову. – У вас не найдется пары унций виски, поправиться?

– Отвечайте на вопрос!

– Мы везем груз сельскохозяйственной техники в Россию. Вагон был отцеплен здесь после попытки ограбления, – я выдохнул, длинные фразы давались с трудом. – Вчера мы разобрались и отправили его дальше.

– Это те русские, которые три дня носились вокруг вагона с сеялками, – наклонился к уху шерифа один из помощников.

Они закончили обыск и предъявили найденное – браунинг, чековую книжку Дж. П. Морган и Ко, чертежи, патентные бумаги и визитку Шиффа. Я мысленно поздравил себя с тем, что не потащил с собой брошюры от Николы и Барта, а попросил их отправить почтой во Фриско. А то бы сейчас мне пришили заговорщицкую деятельность. И так вон, глазами зыркают, того и гляди обзовут «проклятым коми» или «еврейским агитатором». Хотя нет, до этого еще лет тридцать, но полицейский стиль все равно узнаваем.

– Что это за чертежи?

– Мои изобретения, я инженер.

Шериф перебрал все, повертел визитку в руках и, видимо приняв решение, сообщил:

– Вы должны немедленно покинуть город. Следующий поезд на Сан-Франциско через два часа, вполне успеете. До отправления никуда не выходить. Если мы увидим вас где-либо, кроме гостиницы и станции, я арестую вас по обвинению в неповиновении властям.

Собрался я быстро, благо вещей было мало. Портье принес лимонного сока, я запил им две таблетки аспирина и отправился на вокзал. Эх, как там дела у Митяя? Очень бы кстати пришлись его смеси…

* * *

Митяй довольно оглядел выстроенные пузырьки с ярлычками, все двести штук. И заполненную до последней клеточки таблицу – причем уже вторую, с более тонкими рецептурами. Ту, первую, он доделал самостоятельно за два месяца. Еще неделя ушла на сравнение растворов. Пять номеров, давших наилучшую прозрачность, он отправил телеграммой Михаилу Дмитриевичу. Нет, не сам – на телеграф он ходил с Мартой.

А через два дня пришел ответ, и с ним большой-пребольшой облом – еще двести рецептур, с разницей в четверть и в ползолотника. Митяй приуныл: лето уже кончилось, а работе конца-края не было видно. И как ни крути, еще месяц придется потратить, даже если впахивать с утра до ночи, училище ведь никто не отменял. С горя Митька даже забастовал – закрылся у себя в комнате и неделю читал все подряд, пока Марта не прикрикнула и не напомнила про обещанное Михаилу Дмитриевичу. Но за эту неделю нашлось решение – среди прочитанных книжек был «Том Сойер», и Митька, поначалу подивившийся методу покраски забора, вдруг понял, что запросто может поступить так же.

Теперь после занятий он возвращался не один, а в компании пятерых-шестерых одноклассников, и дело пошло куда как быстро. Митька нарезал друзьям задачи, научил их правильно выполнять процедуры – и все сосредоточенно делали крайне важное дело, которое им поручил сам инженер Скамов.

Марта с Ираидой, конечно, поворчали для порядка, но кормили всю компанию исправно. Тем более что ребята повадились делать вместе и домашние задания. И уже через неделю Михал Дмитричу ушла телеграмма с точным рецептом смеси для самого прозрачного раствора.

* * *

До Фриско я доехал без приключений, даже десна малость затянулась и почти перестала ныть. Привычно проверил почтовое отделение, получил несколько телеграмм, одна из которых, из Москвы, заставила меня буквально застонать – Митяй наконец-то подобрал правильную формулу. Эх, что же не на пару месяцев раньше… Ладно, и так хорошо получилось. Теперь надо быстро оформить бумаги, срочно патентовать и продавать лицензии здешней «биг фарме». Помнится, «Алка-Зельтцер» поначалу продвигали как средство от головной боли. А выстрелил он лет через тридцать, когда упирать стали на эффективное снятие похмелья. И запустили рекламу, где в стакан кидали не одну, а две шипучие таблетки – продажи моментально удвоились. Вот и мы пойдем этим путем, а патент оформим на меня и Митяя.

Сразу садиться на океанский пароход было выше моих сил, тем более у меня были важные дела – докупить еще техники и навестить Беркли. Куда я и отправился познакомиться со своей «альма-матер» да поводить носом насчет одной бумажки.

Нужного человека мне заранее сыскали наши эмигранты в Америке, а его подноготную вскрыли по моему заказу пинкертоновцы. И теперь я шел по лужайке кампуса на встречу с университетским архивариусом во всеоружии.

Разговор с мистером Джеффри Н. Стедманом – младшим прошел в деловой, конструктивной атмосфере. Для начала он отправился искать запись о моем дипломе, логично не преуспел и вернулся с обескураженным видом. Затем я попросил чем-нибудь помочь, потому как мне без настоящего диплома жизни нет. Мистер Стедман поупирался, но некоторые факты его жизни, добытые пинкертоновцами, сделали его гораздо сговорчивей. А небольшая сумма и вовсе позволила заключить обоюдовыгодное соглашение. И в архивах Беркли появилась лишняя строчка, а у меня на руках – левый диплом на мою фамилию. Вернее, «копия взамен утраченного».

Примерно таким же способом я получил и несколько бумажек в мэрии – например, документы на «семейный участок» кладбища, копии купчей на «ферму Скаммо» и другие. И теперь раскопать, что я не американец, стало совсем сложно.

На следующий день доехал товарняк с датскими сеялками, их и купленные в Америке перегрузили на пароходик. Еще через пару дней я с отвращением вступил на борт пакетбота-транспасифика и отплыл во Владивосток.

Опасения были не напрасны: весь путь, в полтора раза больший, чем переход по Атлантике, я исправно блевал и валялся без сил на койке. Не помогали ни лимоны, ни анисовое масло, да еще иногда принималась ныть заживающая десна. В редкие минуты, когда я мог подняться, нужно было заставлять себя съесть хоть что-нибудь. Эти две недели стоили мне, наверное, трех лет жизни и килограммов пяти-шести, судя по ставшей свободной одежде.

Во Владивостоке меня с корабля пришлось буквально нести, настолько я измотался.

Осень 1902

Страшно хрустнула шея, и глаза мои выпучились как у рака, но твердые руки рванули голову в другую сторону, опять до треска позвонков, и в затылок ударила горячая волна, будто облили кипятком. Мне выкручивали руки и вообще все суставы, жгли травяными сигарками, но деваться было некуда, оставалось терпеть, сжимать зубы и лишь изредка подвывать.

Тихий голос на вполне распознаваемом русском спросил:

– Вама хаватита? Или есе?

Да уж куда больше-то, ирод…

В лапы Ян Цзюнмина я попал благодаря Васе Шешминцеву, приехавшему во Владивосток уже месяц тому назад, малость тут обжившемуся и разузнавшему, что и где. Собственно, он и встречал меня после океанского перехода и доставил в гостиницу, где я сразу залег в кровать. Оценив мое состояние, Вася на следующий день явился в сопровождении худощавого китайца в этой шелковой не то рубашке, не то пиджаке на завязках, и разрекламировал его как потрясающего массажиста. Я вяло согласился – хуже уж точно не будет.

Цзюнмин оказался куда лучшим мастером, чем можно было ожидать. Он довольно придирчиво меня осмотрел, выслушал легкие и пульс, причем последнее делал не как европейские врачи, а в нескольких местах, долго разглядывал мои ногти, язык и даже глаза. Русский у него был с акцентом, нет, даже не с акцентом, а с переносом китайской фонетики на наши слова. Когда-то я читал, что фамилия Пржевальского оказалась для китайцев непроизносимой, и они переиначили ее в Пи-ли-се-ва-ли-си-ки – вот таким вот слоговым способом Ян и изъяснялся, но при желании понять его было можно. Последовал опрос о моем физическом состоянии и, что удивительно, о состоянии душевном – печален ли я, в унынии или в радости, все ли хорошо с моими близкими…

Первый сеанс он провел быстро, управились где-то за час и, как я понял позже, это была разминка, массажист искал мышечные блоки и проблемные места, стараясь их расслабить и успокоить, отчего мне страшно захотелось спать, и я засобирался обратно в койку, извинившись перед гостями. Цзюнмин получил свою весьма небольшую плату, а я уговорился сходить к нему еще пару-тройку раз, потому как раньше недели, судя по моему состоянию, я отсюда не тронусь.

Но утром… Как говорится, если вам больше пятидесяти, вы проснулись, и у вас ничего не болит, то вы померли. Вот я и прислушивался к организму в полном недоумении – все было прямо очень хорошо. Настолько, что явно превосходило живительное воздействие десятичасового сна, дело точно было в рукастом китайце.

Позавтракав, я встретился с Шешминцевым, тот увлек меня на прогулку по городу, рассказывая, где и что строится, показывая уйму джонок в порту и толпы китайцев в городе, залив Золотой Рог, за которым виднелся зеленый мыс Чуркин и дальше, в дымке – сахарно-белый Токаревский маяк и остров Русский. На нашей стороне ласточкиными гнездами к сопкам лепились дома и домишки, от солидных на Светланской до совсем уж шанхаев в слободках Рабочей, Нахальной, Матросской, Голубиной пади, Гнилом углу… И везде – шустрые кривоногие японцы с цепкими взглядами.

А про Яна Вася рассказал, что, помимо своей наследственной профессии, традиционной китайской медицины, тот весьма интересовался и другими практиками и даже пытался учиться в Циндао у немцев, но у тех уже было через край арийского высокомерия. Тогда он решил податься в Маньчжурию, где начиналось строительство КВЖД, было навалом пациентов из числа кули и водились русские медики. Там-то в своих духовных исканиях он и напоролся на толкового русского попа, видимо, из прошаренных интеллигентов, который убедил Цзюнмина принять православие. Новообращенного потихоньку начали принимать в свой круг русские, но тут жахнуло восстание боксеров, и Яну пришлось спасаться, его вместе с частью путейцев вывезли во Владивосток. А вот тут, где его почти никто не знал, нетрадиционная религиозная ориентация сыграла с ним злую шутку – китайцы не очень доверяли врачу-христианину, христиане не очень доверяли врачу-китайцу. Так он и мыкался, пока его не нашел Вася.

За три дня улучшение моего состояния было настолько разительным, что я решил сманить массажиста в Москву и сделал ему предложение, от которого он не смог отказаться. Что ему тут прозябать, а в Первопрестольной я клиентуру обеспечу, за моими новациями публика следит и вполне следует, вон, почти каждый инженер теперь френч носит и сумку-портфель через плечо. Тем более что Цзюнмин владел и термопунктурой, и иглоукалыванием, только вот я на иголки не отважился, памятуя о стерильности. Зато я поразил его знанием таких слов, как тайцзицюань и цигун, чем привел в полный восторг.

На четвертый день я уже был вполне в форме и отъедался под неодобрение китайца, имевшего радикально иные воззрения на диету. Но вот уж хрен, миска риса с соевым соусом хороша как экзотика изредка, а так у нас сродное питание совсем другое. Компанию мне за обедом составлял Вася, еще один из «буров», Степан – тот самый, совершивший хадж из Танзании через Иерусалим, – уже был на Сахалине и устраивал там артель. Назавтра должен был прибыть пароход с нашими «сеялками» и двумя сопровождающими, а еще через день Медведник, как обещала телеграмма из Гонконга, и вся группа будет в сборе.

Вопреки ожиданиям, сельхозинвентарь растаможили влет. Ушлый Вася заранее разузнал, кому и сколько нужно дать на лапу, и тут же отправили на остров. А мы, чтобы не плодить лишних сущностей, собрались тесным кругом впятером в отдельном кабинете трактира – все знали меня лично, и прятаться нужды не было. На хрустящей скатерти выстроились неведомые в Центральной России трепанги с жареным луком, морские гребешки, крупные местные креветки-медведки, ну и более знакомые закуски под белое вино.

– Первая часть операции проделана успешно, с чем вас и поздравляю.

Ребята радостно чокнулись, но я поспешил малость их обломать, впереди была более трудная задача – подготовка расчетов и уж совсем сложная третья – устроить японцам на острове небо с овчинку…

– Хорошо, со ссыльными понятно, пулеметы там будут через неделю, инструктора к ним приедут через полгода, патроны будут возить американские шхуны, а что с винтовками?

– Те же шхуны возят винчестеры чукчам и эскимосам, будет и на вашу долю.

– А стрелковые инструктора? – Медведник, судя по всему, собирался выжать из меня как можно больше ништяков и был в этом прав.

– Тут сложнее, но есть одна мысль. Сумеете поладить с действующими офицерами?

– Хм… Ну, если других нет, то попробуем. В конце концов, в Трансваале добровольцы из офицеров были.

– А зачем вообще ввязываться в это дело? Что нам даст Сахалин? Даже если японцы его захватят – дальний угол, никому не интересный, – вдруг спросил Вася.

Я подавил в себе раздражение и терпеливо начал объяснять.

– Сахалин самое беззащитное российское владение, японцы рано или поздно высадят туда десант. Тем более что далеко плыть не надо. А захваченная чужая территория очень сильно укрепляет позиции на переговорах, потому, взяв Сахалин, японцы выторгуют и Корею, и Маньчжурию.

– Ну случится война с Японией, ну проиграет Россия, нам же только лучше – недовольство царем, генералами, волнения, народ поднимется на борьбу… – Вася упрямо гнул свою линию.

– Возможно, что проиграет. И само собой, народ поднимется. Только для такой борьбы у нас пока ни сил, ни средств, поэтому будем тренироваться на задаче поменьше. И еще – нам это может дать небольшой тактический выигрыш, но стратегически мы очень крупно проиграем, нам в будущей России нужен полностью функционирующий, а не заткнутый японцами Транссиб.

– А что мы можем? Пусть вон армия Сахалин обороняет, – продолжал упираться Шешминцев.

– На армию у меня надежды нет. Точнее, нет надежды на командование – как только им перережут связь с окружающим миром, они наверняка сдадутся.

– То есть вы хотите устроить там партизанскую войну, как это было в Трансваале?

– Именно, – объяснял я в основном Васе, поскольку с ребятами говорил еще в Америке, а с Медведником еще во Франции.

– Хорошо, развернем артели, будем ходить в тайгу или куда там хоть за шишками, хоть еще за чем, наметим схроны, места для стоянок, прикинем, кого можно подключить из местных, – Егор как-то очень по-деловому воспринял задачу и теперь старался уяснить ее со всех сторон.

– Ну, не мне тебя учить. Там сейчас порядка двухсот-трехсот ссыльных, преимущественно боевики и бомбисты. Есть русское население, есть аборигены – айны, они сильно не любят японцев.

– А если местные не захотят? – снова вскинулся Вася.

– Японцы прижмут хвост – сами придут, – коротко объяснил я. – Им там стесняться некого. Они цивилизованность изображают для европейцев, а с корейцами, айнами и китайцами обращаются хуже, чем со скотом. Полагаю, что на Сахалине будет то же самое, – я помолчал немного и продолжил: – Но самое главное в ваших действиях – информация.

– Разведка? – поднял голову от записей Медведник.

– Нет. Главное, чтобы мир знал, что сопротивление продолжается и что там творят японцы.

– Хм. Маловероятно. Японцы наверняка захватят Александровск, а это единственный кабель на остров, как передавать сведения?

– Те же шхуны, что повезут патроны, будут регулярно заходить в оговоренные бухты, и я добьюсь, чтобы на них были американские корреспонденты. А через год в Николаевске должна появиться станция беспроволочного телеграфа, туда добраться через пролив. В общем, у вас полгода, максимум девять-десять месяцев. По моим прикидкам, начнется в конце лета или осенью.

* * *

Технически по КВЖД уже было временное движение, и на рабочем или товарном поезде можно было добраться до Харбина, от которого дорога уже функционировала в полный рост, но на это требовалось разрешение из дирекции строительства. Железнодорожный чиновник так и сообщил, поджав губы: дескать, шастают тут всякие, а потом вагоны пропадают, – но я был настойчив.

– К кому необходимо обратиться в строительном управлении?

– К главному инженеру Юговичу либо к его заместителю инженеру Собко.

– К Василию Петровичу???

– Да-с, а вы что, имеете честь его знать?

– А как же, инженер Скамов, вместе путеукладчик придумали.

Все решилось мгновенно, и уже вечером меня погрузили в служебный купейный вагон, прицепленный к товарняку, где начальник охраны после инструктажа снабдил винтовкой – пошаливали хунхузы, для которых товарный состав был источником больших ништяков. М-да, что по одну сторону Тихого океана поезда грабят, что по другую… Но доехали за сутки, без приключений.

Собко, загорелый до черноты, но такой же веселый и громогласный, тут же потащил меня смотреть свое хозяйство, механические мастерские, депо и все, связанное с железной дорогой. Удовольствие было видеть, как этот большой человек любит свою работу и вникает в каждую мелочь и как его любят подчиненные – каждый, с кем Вася останавливался переговорить, от смазчиков и кочегаров до инженеров, радовался общению с ним.

Часа через два я взмолился отпустить меня, потому как вечером отправлялся регулярный поезд в Россию, а мне уже сил не было смотреть на кули, строителей, американцев, русских и черт еще знает кого в этом Вавилоне. Вася несколько надулся, но отправил в управление строительства, на Большой проспект, чтобы мне выписали литер, а сам обещался быть чуть позже, как только закончит обход.

Здание еще только строилось, сдана была лишь половина левого крыла, но в нем уже вовсю работали. На меня во френче, сапогах и косоворотке, которые я напялил, как только прибыл в Россию, смотрели молча и неодобрительно, но мне же с ними не детей крестить. Добравшись до кассы, я поздоровался с еще более надменным, чем во Владивостоке, чиновником и спросил его о литере первого класса до Томска.

Впечатление было такое, будто я вдруг дал ему оплеуху – кассир отшатнулся, побагровел и хлопал глазами, как вытащенная из воды рыба. Честно говоря, я не очень понял, чем была вызвана такая реакция, но тут этот хрен наконец-то продышался и выдал!

Это было привычное «ходют тут всякие», помноженное на сословную спесь и мой если не крестьянский, то мастеровой прикид. Мне сообщили, что я потерял берега и могу ехать только третьим классом, да и то столь высокое начальство в лице кассира еще подумает, выписывать ли мне билет. Вокруг нас начали останавливаться служащие, и они, судя по их репликам, явно были не на моей стороне. Ситуация накалялась, я начал стервенеть и чуть было не вцепился кассиру в кадык, но одновременно явились вызванная кем-то охрана, чтобы вытолкать меня взашей, и Собко.

Литер выписали, красный, как свекла, кассир извинился, Собко постарался мне донести, что мой наряд тут пока неизвестен и потому вызывает такую реакцию, а я пытался сбросить незнамо с чего накативший адреналин – ну что мне стоило просто представиться? И попутно думал, насколько все хреново, ну ладно, не положено мастеровым и крестьянам первым классом, но зачем сообщать об этом в такой унизительной форме? А ведь в семнадцатом вся эта чиновная шушера будет трястись по своим квартирам в ожидании ЧеКа и вопрошать: «А нас-то за что?»

Так что и общение, и прощание с Васей вышло скомканным: утром приехал – вечером уехал, разве что посоветовал готовить ополчение в предвидении будущей войны. Сел в поезд, помахал Собко из окна, дождался отбытия и залег спать.

Утром в вагоне-ресторане я нос к носу столкнулся с Болдыревым, подсевшим ночью в Цицкаре. Лавр был в штатском, отчего здороваться первым я не стал и даже принял вид, что мы не знакомы, но он поднялся мне навстречу с объятиями. Настроение сразу подскочило, мы позавтракали и насели на старшего кондуктора, чтобы нас переселили в одно купе.

Дорогу до Иркутска мы провели в разговорах, шахматах и попытках вычислить, когда начнется война. Болдырев обещал найти казачьих офицеров для подготовки отрядов на Сахалине – а я в обмен рассказал ему про малозаметные противопехотные заграждения. Ну, типа не колючую проволоку на кольях в три ряда, а сетку проволочную на колышках на высоте сантиметров двадцать, да в траве. Еще Лавр очень порадовал рассказами о деятельности учеников Петра Лебедева в радиосвязи, о переводе малоземельных казаков с Дона на Дальний Восток, о том, что несколько частей после подавления восстания в Китае не стали возвращать обратно, а оставили в Приамурском округе.

Но вот стоило спросить его о житейских событиях, почему-то стушевался. Оказалось, он надумал жениться, но перед ним встало такое неизвестное мне препятствие, как финансовый ценз – тут офицеру мало того, что требовалось от начальства одобрение кандидатуры невесты и разрешение на свадьбу, так еще нужно было подтвердить свое материальное благополучие.

– Погодите, но вы же казак, у вас-то все должно быть проще?

– Казак-то я казак, но служу по Главному штабу, там свои порядки.

Цена вопроса оказалась всего пять тысяч рублей, и я тут же предложил несколько вариантов – взять их у меня в долг, положить на имя Болдырева временный вклад в банк или выписать свидетельство о владении паем в какой-либо из «моих» фирм. Несколько сложнее оказалось его уговорить, но я переупрямил.

А потом мы начали играть в кораблики – считать, сколько броненосцев и крейсеров есть на Дальнем Востоке у нас и у японцев. По броненосцам выходило так на так, по крейсерам мы пока были впереди, но Лавр утверждал, что японцы срочно достраивают три корабля и рыщут, где бы перекупить еще чего в высокой степени готовности.

– Да, это самый простой и быстрый путь. Газеты пишут, что англичане строят два корабля для Чили, итальянцы – два для Аргентины, у французов верфи заняты бразильскими заказами, так что выбор есть. Я бы поставил на итальянцев.

– Я бы тоже, тем более аргентинцы уже зондировали почву на предмет продажи крейсеров нам.

– Гарибальдийцы? – надо же, не знал, что их сперва предлагали России.

– Да, «Ривадавиа» и «Морено».

М-да, не по зубам задачка. До генерал-адмирала мне не добраться, а и доберусь – ему парижи важнее флота. А как бы было хорошо, купи их Россия… Может, действительно, взорвать их к чертовой матери?

– Лавр, очень деликатный вопрос, можете не отвечать. Есть ли у вас агенты на японских угольных станциях? Там ведь наверняка работают корейцы, их можно зацепить…

Болдырев отвлекся от подкручивания усов и медленно кивнул. А пока мы стояли на одной из станций, навстречу в Харбин покатился, стуча колесами, поезд с нефтяными цистернами, с потеками, лесенками и круглыми люками, так похожими на командирские башенки. Танки… нефть… стоп. Это уже за пределами возможностей.

В Иркутске Лавр сошел, а на его место подсадили совсем молодого парня, лет двадцати пяти, студенческого вида – пиджак поверх косоворотки, брюки в сапоги, шляпа, шевелюра и черное пальто. Я вспомнил свой конфликт из-за внешнего вида в Харбине и мысленно усмехнулся. Здесь, видимо, все было проще или пассажира знали.

Как выяснилось – да, знали. В том смысле, что билет ему выписывали по представлению полицмейстера, у Георгия, как он назвался, закончился срок ссылки, и он ехал в Питер сдавать экстерном за курс юрфака Университета, после чего надеялся получить место помощника присяжного поверенного где-нибудь дома, на Украине. В ссылку угодил за студенческие волнения, которые сам и организовал – на второй день пути мы все-таки разговорились, видимо, он посчитал, что использовать целого американского инженера в качестве «наседки» слишком расточительно. Да и рассказ о Кропоткине произвел впечатление, но особенно сыграло неожиданное для него мое знакомство со статьями в «Правде».

– Что, прямо в ссылке получали? – полюбопытствовал я. – Нет, путей не надо, просто – да или нет?

– Да.

– Отлично, отлично, – надо агентам «Правды» благодарность выписать, смотри-ка ты, даже ссыльным умудряются доставлять.

– Но только я не согласен с линией Большева.

– Почему же?

– Слишком эволюционно. А тут все ломать надо, до основания, дать выход свежим народным силам!

– Вот просто так взять все и сломать? Ну хорошо, предположим, вы все сломали. Дальше что?

– Дальше народ самоорганизуется и построит новую жизнь. Без принуждения, на вольных основах.

– Знаете, я вот сельскими артелями занимаюсь, – тут он с интересом на меня посмотрел, – так я скажу, что если без принуждения, то уже через год во главе артели будет местный кулак, а остальные будут на него батрачить, на вольных-то основах.

– Народ сам знает, что ему нужно.

– Народ чувствует, что ему нужно. Иногда понимает, но почти всегда не знает, как этого добиться. Вот те же артели – ничего сложного, но почему-то без внешнего воздействия дело не пошло. И не могло пойти, потому как нужен план, смета, чертеж, представление того, что и зачем мы делаем.

Вот я строитель, инженер, потому попробую привести свою аналогию. Скажем, живем мы в некоем доме. Дом нам не нравится – старый, кривой, из щелей дует, все плохо, домохозяин придирается, нужно хорошее жилье, но другого нет. Что делать? Понятно, что нужен новый дом, но как его построить, если никто из нас не умеет класть стены, делать рамы и двери, стелить полы, делать кровлю и много других нужных вещей? Вот некоторые предлагают – а давайте оторвем доску, выбьем кирпич, поломаем ступеньку, так понемногу дом и разрушим. Или вообще взорвем его!

Так мы вели разговоры час за часом, а за окном купе, монотонностью своей склоняя ко сну, верста за верстой проносились ели, снега и время от времени снопы паровозных искр.

– Хорошо, а что дальше? Вот вы разрушили до основанья, а затем… – я намеренно процитировал недавно появившийся перевод «Интернационала», отчего Георгий бросил на меня быстрый взгляд, – оказались в чистом поле вообще без крыши над головой и, что еще важнее, без нужных умений. Вроде бы есть старые кирпичи, доски и обломки – а что с этим делать, неизвестно. Можно собрать все камни в кучу, накрыть досками – но у нас получится еще хуже, чем было. А ведь кроме нас с вами и домохозяина есть еще и подвальные жильцы. Вряд ли они обрадуются, когда останутся без крыши над головой.

Поэтому нужно учиться строить, а сломать мы всегда сможем.

– Ну и чему же именно учиться? Марксизму? Но это же современное начетничество, выводить все, от идеологии до искусства, из потребностей брюха – это явное упрощение, схематичность и сведение всего многообразия жизни к двум-трем заученным формулам.

– Да, марксизм сейчас вроде модной болезни, все через него проходят, – усмехнулся я, вспомнив и Чернова, и Струве.

– Да и народничество меня не удовлетворяет. Я считаю, что наше освободительное движение будет все-таки движением рабочих.

– Ну тогда вам прямая дорога в синдикалисты.

– Возможно. А учиться-то чему?

– Да самым простым вещам – управлению производством и самоуправлению граждан, организации кредита, даже торговле, всему тому, что потребуется, после того как «дом будет сломан».

– И где же этому учат?

– Да хоть в земствах. Или в профсоюзах. Вы поймите, каждый умелый и образованный человек будет на вес золота! Знаете, как мы мучаемся с артелями от нехватки агрономов, фельдшеров, ветеринаров, учителей?

– Погодите… так вы тот самый Скамов? До меня только сейчас дошло!

– Ну, в известном смысле «тот самый».

Так вот в спорах мы до Москвы и доехали, разве что на пересадке в Томске прикупили по шубейке, а то мороз уже давал о себе знать. Расставаясь, я записал его адрес и обещал написать, когда будет ясность с организацией обучения. Но не раньше, чем его проверит Савинков.

Осень-зима 1902

Ну вот я и дома.

Торжественно распахнулась монументальная дверь парадного подъезда, остались позади приветствия швейцара и Никанорыча, ковровая дорожка на мраморных ступенях лестницы, и я на секунду застыл перед дверью. Вздохнул, вытащил ключ и тихо повернул его в замке.

Дома.

Полосатые бело-зеленые обои, сумасшедший запах Ираидиной выпечки, деревянные панели, вешалка и трюмо, в котором я – в припорошенной снегом томской шубейке, мохнатой сибирской шапке и непонятной то ли от возраста, то ли от снега сединой в бороде.

– Ну что, Михал Дмитрич, не встречают нас? – спросил я свое отражение, глядя ему в серые глаза. – Ничего, это мы сейчас… Эге-ге-гей, есть кто живой?

Мгновение было тихо, потом на кухне что-то упало, в глубине квартиры бухнула дверь, застучали шаги, разом распахнулись все три двери в прихожую, но первым успел Митяй, ткнулся в меня, да так и застыл, обхватив обеими руками, под радостные возгласы Ираиды и сентиментальную слезу, пущенную Мартой.

Дома.

Наверное, впервые в этом времени я настолько отчетливо почувствовал, что я дома. И что теперь это мое время, моя страна и мой мир.

Скинув верхнюю одежду, помывшись с дороги и раздав американские и дальневосточные подарки, я обещал Митьке, что обязательно все расскажу, но сперва дела, и сел разбирать гору почты.

Каталоги, приглашения и прочая мура, примерно две трети кучи, сразу ушли в отвал. Была уйма писем по артелям – движение перло в гору, особенно после съезда и рассылки его материалов по губерниям и уездам и, судя по всему, в новый год мы войдем при пяти-шести тысячах артелей. Савелий Губанов писал о подготовке второго съезда, Муравский – о том, что хрен его дадут провести в Москве и о проработке варианта с Дмитровым, где была сильная потребительская кооперация. Одна беда, в Дмитрове не было достаточно большого зала. Хотя можно попробовать арендовать склад, но его черта с два протопишь, дело-то будет в холода, до начала сезона сельхозработ.

Очень порадовало отправленное еще летом из Цюриха письмо Лебедева. Аргон оказался весьма электропроводен и при подаче тока светился фиолетовым. Неугомонный Петр Николаевич проверил и другие газы: особенно круто, оранжево-красным светом, сияли трубки с неоном. А гелий светился в спектре от желтого до зеленого, в зависимости от давления. А еще Лебедев жаловался, что Эйнштейн не дал ему опубликовать результаты до получения патента – странная привычка нынешних людей науки, так сказать, не от мира сего, немедля знакомить всех вокруг со своим выдающимся достижением, Эдисона на них нет. Альберт просто молодец, не зря хлебнул лиха в голодные студенческие годы, знает что почем. В его письме, кроме истории с патентом на трубки с инертными газами, было и сообщение о поданной заявке на «Алка-Зельтцер».

Третья эпистола из Швейцарии была от доктора Амслера, он информировал, что в состоянии пациента достигнут значительный прогресс, но он считает необходимым как минимум на следующий год повторить курс. Кто бы сомневался, но повторим, повторим, нам живой нобелевский лауреат не помешает, тем более Лебедеву там уже все знакомо.

Письма, связанные с Жилищным обществом, я отложил на потом и вскрыл конверт от Гриши Щукина – ну да, премьера в МХТ, быть непременно, дежавю какое-то. Но следом была записочка от Маши Андреевой – да, быть непременно, ибо премьера «На дне» и будет присутствовать автор. Опачки, а вот это очень серьезно, Горький нам нужен. Да и к Морозову, а без него никак не обойдется, у меня разговор имеется.

Телеграмма от Собко извещала, что Ян Цзюнмин добрался до Харбина, произвел на Васю, вернее, на его спину, неизгладимое впечатление и готовится к следованию дальше, до Москвы. В провожатые ему выделен один из путейцев, коего переводят на Варшавскую дорогу.

Дальше шла конспиративная почта, короткие кодированные сообщения. Пулеметы доехали до места, на Крите все в пороховом дыму, типографский провал в целом ликвидирован, предприняты некоторые ходы, необходима встреча. Надо отбить Савинкову подтверждение и назначить место.

Остались строительные дела, когда из стопки выпал небольшой голубоватый конверт с немецкими марками. Я подхватил его на лету и замер, прочитав обратный адрес – Баден.

И мое сердце… Вдох… Выдох… Вдох… Выдох…

Я вскрыл письмо и развернул лист бумаги.

Приезжает на Рождество.

* * *

Утром я проснулся в радужном настроении, быстро привел себя в порядок и проследовал завтракать.

За столом уже сидел Митяй.

– Ну-с, молодой человек, поздравляю!

– С чем? – распахнул глаза Митька.

– Через месяц-другой на твое имя будет оформлен первый патент, – я показал письмо Эйнштейна. – Отличная работа! Полагаю, ты заслужил награду.

– Коньки! – выпалил Митяй и сразу смутился.

– Коньки? Хм… А почему? Нет, раз коньки – значит, будут коньки, но объясни, пожалуйста.

– Ну… это… в общем… – заерзал на стуле патентообладатель.

– Не мямли, докладывай коротко и по делу.

– Книжку прочитал. «Серебряные коньки» называется.

– Так, дай догадаюсь, барышня?

Митька обреченно кивнул.

– Ну и отлично, мы им всем утрем нос! Знаешь, кто лучший в мире катальщик на коньках? – я гордо повел бровью, Митяй прыснул. – После училища пойдем покупать коньки.

Магазинов спорттоваров в Москве еще не водилось, вместо них работали оружейные, они же охотничьи. К разнообразным стволам и патронташам прилагались также вещи «для господ спортсмэнов», среди которых я с удовольствием увидел «сборные гантели системы инж. Скамова». Дальше шли залежи седел, трензелей, шпор и прочего для верховой езды, куча крайне необходимых зимой удочек, всякие ракетки для лаун-теннисов, и только в углу торчали финские сани (эдакий снежный вариант рикши) и вожделенные коньки. Выглядели они странновато, почти как беговые гаги моей молодости, но с длинным завитком спереди. Было и нечто похожее на фигурные, но тоже с закруглением там, где я привык видеть зубья, да и каблук был низковат. Митяй, конечно, вцепился в них, особенно после моего обещания показать кое-какие фокусы на льду, и получил первые коньки.

Ладно, пока так, а дома надо набросать чертежик и заказать нам нормальные.

* * *

На заводе Бари меня каждый раз поражало сочетание суперпрогрессивных висячих перекрытий кузнечного и котельного цехов с целым городком традиционных бревенчатых домиков управления, конюшни, столовой, больнички и квартир для служащих. По хрусткому снежку я заскочил к кузнецам с эскизом коньков, получил заверения, что управятся дня за три, и двинулся дальше, в больничку.

В свежевыбеленных сенях скинул пальто и калоши, пошел по коридору налево и уже совсем было толкнул нужную мне дверь, как сзади мне на плечо легла тяжелая рука.

– Нельзя сюда, господин хорош… Инженер!!!

– Ваня? Федоров? Какими судьбами?

– Слесарем теперь здесь, а сегодня по болезни в сторожах.

– Ну молодец, давай, у меня сейчас дело, а потом поговорим, – и я снова повернулся к двери, но Иван заступил мне дорогу. А от входа к нему на помощь спешил Миша Николаев, рабочий с завода «Динамо», коего я знал по технической школе Бари, и тоже начал оттирать меня в сторону.

– Нельзя, Михал Дмитрич, больные там, зараза…

Какая, к черту, зараза, я же на встречу пришел, амбулатория, третья дверь по коридору налево, там ждет Савинков… Стоп, а что тут делает Николаев? Тьфу ты, вот я тупой, они же как раз Бориса охраняют!

– Мы с вами сегодня одинаково небрежны, ребята.

Пароль произвел нужное впечатление – Николаев замер, а Иван шумно выдохнул и, осклабившись, распахнул дверь:

– Инженер, так ты из наших, вот здорово!

– Из наших, из наших, только – тсс!

В палате было тихо и чисто, как и положено в больничке, и только из-за белой занавески в углу доносилось тихое похрапывание – там под легким одеялком спал Савинков. Я уж решил было подождать, но Борис как почуял, вскинулся и уставил на меня мутный глаз, держа руку под подушкой.

– Ф-ф-фух, Сосед, чуть не напугали…

– Привет. Я смотрю, вы себя совсем заездили, исхудали, глаза ввалились…

Савинков откинул одеяло и сел на кровати, как был, одетым, нашаривая ногами обувь.

– Да, тяжело. Охранка все время по следу, я уж думал совсем на нелегальное переходить, но вроде оторвался.

– Понимаю. Как вообще ситуация?

Борис энергично потер руками лицо, встал, дошел до умывальника и принялся плескать воду в лицо, разбрасывая брызги и рассказывая по ходу дела.

– Две типографии накрыли, обе слишком зарвались и начали, так сказать, брать заказы.

– У кого?

– Да у всех: у эсеров, у анархистов, ну и слишком многим стали известны, вот и погорели. Ух, хорошо, – он растер лицо полотенцем и вернулся ко мне, продолжая встряхивать руки. – Мы сами сдали еще одну типографию, причем подобрали место, оборудование и набор так, чтобы создать впечатление «близнецов», и теперь охранка считает, что накрыла все издание «Правды». А мы еще и старые экземпляры им время от времени подкидывали. Но больше всего помогли стачки – мы их ради отвлечения затеяли, но у нас куда ни ткнешь, везде есть ради чего бастовать. Тряхнули в двенадцати губерниях, особенно мощно получилось в Ростове – там две недели заводы стояли. Ну и авторитета прибавилось, рабочие сейчас прямо говорят, что если стачка – то чтобы «большевики» делали.

– Это с чего же такое доверие?

– Так у нас же все обстоятельно: листовки, юридически обоснованные требования, дружины за порядком следят, все честь по чести.

– Отлично, просто отлично. Знаете, Борис, я вот еще о чем подумал, надо, чтобы такие вот рабочие руководители брали себе в помощники фабричных пацанов.

– М-м-м… учить-натаскивать?

– Именно. Через года два-три они уже вполне готовыми агентами будут, а лет через пять-шесть – руководителями. Нам вообще надо как можно больше людей готовить.

– Ага, чтобы охранка сажать не успевала, – подхватил Савинков.

– Ну да, как-то так, на смену выбывшему встают двое. Ладно, с типографиями понял, что в целом за мое отсутствие случилось?

– Ну, во-первых, у эсдеков новый лидер «большевиков».

– И кто же это? – я поднял бровь.

– Ульянов.

Ах ты ж, почуял, куда ветер дует, и решил возглавить. Молодец, уважаю.

– И с чего это он вдруг?

– Я так понял, рассорился окончательно с Плехановым и перешел в редакцию «Правды», с женой. Андронов, кстати, не нахвалится – исключительных способностей женщина, все помнит, всех знает. И, подозреваю, Исай в нее втрескался.

Неудивительно, если Надя «держит себя высоко», то мужики вокруг должны в штабеля складываться. И Крупская большое подспорье для газеты – в реале-то она всю переписку тащила и держала в голове две тысячи корреспондентов, прямо-таки компьютер.

– Ну и попутно Старик с Миногой готовят съезд эсдеков на весну, скорее всего, в Брюсселе. По нашим прикидкам, за платформу Большева будет минимум половина, максимум три четверти делегатов. Примерно такие же расклады у эсдеков, съезд тоже весной. Кстати, Гоц после женевских событий уехал в Палестину, и часть боевиков увязалась за ним, так что у эсеров теперь верховодит Чернов, тоже «большевик», но мне кажется, он слабоват. Я вот думаю, может, мне за эсеров взяться?

Оп-па. Мало ему приключений, захотелось в партийные лидеры?

– Всему свое время, Борис. У нас впереди такие дела, что партийное руководство мелочью покажется.

– Да? Заинтриговали, Михал Дмитрич, заинтриговали…

– У анархистов что?

– Синдикалисты очень поддерживают артели и стачки, анархо-коммунисты ворчат, но следуют за Кропоткиным. Прочие же, сами знаете, кто в лес кто по дрова, самые дикие идеи… – Савинков махнул рукой.

– Хорошо, синдикалистов надо загрузить – пусть профсоюзы делают, их тема.

– А вытянут? – скепсиса в вопросе Бориса было хоть отбавляй.

– Так все же практически готово – забастовочные советы уполномоченных есть, литература есть, дружины есть, даже зубатовские общества есть, осталось только в сеть связать, вот пусть и займутся, не все же нам тащить.

– А нам тогда что останется?

– Школа в Швеции. Кстати, я тут ехал с одним молодым человеком, вот его адреса в Питере. Георгий Носарь – надо проверить и, если чисто, то отличный кандидат.

– Сделаем.

– И еще одна идея. Поскольку после провала мы все равно меняем схему конспирации, надо выкупить парочку-тройку комиссионерских контор.

– Зачем???

– Так они же по всей стране мотаются с чемоданами образцов, отличное прикрытие для агентов газеты.

– Забавно… – хмыкнул Савинков. – Если вдруг кого спалят и полиция начнет хватать всех коммивояжеров подряд – вой будет до небес.

– Ну да. Заодно и денег поднять можно хоть на зингеровских машинках, хоть на сименсовских аппаратах, да мало ли товара подходящего. Кстати, конторы эти зарабатывают и на подборе провинциальных недорослей для подготовки в университеты.

У Савинкова загорелись глаза, похоже, он ухватил идею с лету.

– Школа «практиков» под видом подготовки в университет! А пансион?

– Пусть контора арендует у Жилищного общества. Там и столовые уже есть, и наши студенты репетиторами подрабатывают – часть поступивших реально готовить, часть для нас. Но тут большое «но»: надо очень тщательно проверить весь персонал в кварталах, поголовно – горничных, истопников, дворников и так далее. Ночные сторожа, слава богу, у нас укомплектованы своими ребятами, вот пусть и займутся, заодно и хитровских информаторов вычистим.

Мы проговорили еще минут двадцать, и я отправился привычным путем мимо Крутицких казарм на Спасскую заставу, вспоминая первое мое «выступление за права рабочего класса», свалку с жандармами и знакомство с Иваном Федоровым. Была точно такая же погода, и точно так же где-то во дворах деревянных домиков как заведенный орал петух. Я улыбнулся, остановился послушать, и тут мне показалось, что в метрах пятидесяти позади за мной тянется какой-то подозрительный субъект. Ближе к заставе я пару раз разглядывал витрины и заходил в лавки и наконец точно убедился, что за мной следят две фигуры в пальто. В следующем магазинчике я купил чаю, пряников, голову сахара, половину велел упаковать и срочно доставить дежурному в больничку завода Бари. Под обертку я вложил записку, где между шуточек-прибауточек затерялись несколько кодовых слов о наличии слежки. Вышел, размахивая свертками, и не торопясь двинулся дальше.

Арестовали меня на остановке конки, четыре шпика и пара городовых.

Вежливо предложили проехать с ними, филеры свистнули извозчика, заставили того поднять верх, уселись и покатили, а я мрачно матерился – мне никак не улыбалось сидеть в кутузке, когда приедет Наташа.

Кабинет Зубатова за прошедшие пять лет изменений почти не претерпел – тот же солидный стол и кресло, разве что письменный прибор с бронзового поменяли на малахитовый, да сбоку от него встал телефонный аппарат. Ну и хозяин кабинета, разумеется, был другой – нынешний шеф Московской охранки Кожин.

Смотрел он на меня, как показалось, не только с удивлением, но и некоторым испугом, чем я и решил воспользоваться и попер буром.

– Ну и что у нас на этот раз, Николай Петрович? Покупка недозволенного чаю и сахару? – я с раздражением кинул кульки, которые никто так и не удосужился у меня забрать, ему на стол.

– Вы вообще как в Москве оказались? – оторопело спросил бывший пристав.

– На поезде приехал.

– Откуда?

– Из Владивостока, представьте себе.

– Что вы там делали?

– Привез американскую сельскохозяйственную технику для артелей на Сахалине. Если желаете, можете телеграфировать таможне, все документы у них есть.

Кожин вздохнул и как-то обмяк. Видимо, мои слова разрешили какую-то мучившую его проблему, и я, кажется, понял, в чем дело – моего приезда ожидали из Европы и наверняка выдали предписания на западные границы, а тут я такой опа и с востока!

– Садитесь.

– Так в чем дело-то?

Полицейский перебрал несколько бумажек на столе, выбрал из них две, как мне показалось, это были телефонограммы, и ровным голосом задал вопрос:

– Что вы делали на заводе Бари?

– Если вы не знаете, то я консультант в конторе уважаемого Александра Вениаминовича и потому бываю на его заводе по делам службы.

– Что вы там делали сегодня?

– Коньки заказывал, – как о чем-то само собой очевидном сообщил я.

– Что???

– Коньки, коньки, – повторил я как бестолковому ребенку. – Хочу научить своего воспитанника кататься на коньках. Покупные меня не устраивают, вот, заказал сделать по моим чертежам.

Кожин возвел очи горе, но выдохнул и полез в стол, откуда вытащил картонную папку, а уже из нее – два десятка фотографических карточек, которые начал выкладывать передо мной.

– Вы знаете этих людей?

– Губанов, мы с ним работаем в артелях. Юрист Жилищного общества Николай Муравский. Издатель Тулупов, ну, вы же сами помните – смешная история с листовками для съезда. Александр Кузнецов, мой сотрудник в группе типового проектирования. Шальнов, студент Университета, работал у нас на стройке экскурсоводом. Зимин, Николай Петрович, главный инженер Московского водопровода. Послушайте, вы что, фотографировали всех моих знакомых?

– Не отвлекайтесь, – Кожин выложил на стол фотографию стриженного под ноль круглого лица с усами и широким носом.

Бог ты мой, да это же Азеф!

– Нет, этого не знаю. И этого тоже, – фотография с портретом Исая Андронова ушла в сторону. А вот следующим был Красин.

– Знакомое лицо. Сейчас… путейский мастер, меня с ним познакомил Собко, когда мы работали над путеукладчиком, Леонид Краснов, кажется.

Кожин кивнул и вынул фотографию Савинкова.

– А, Борис!

Николай Петрович тяжело вздохнул.

– Ну а с ним-то вы откуда знакомы?

– По библиотеке Белевских, он, помнится, учился вместе с кем-то из детей Семена Аркадьевича.

– Проверим, – охранитель смахнул все фотографии обратно в стол, встал и прошелся по кабинету, замерев у портрета государя-императора. Интересно, а у него есть что предъявить мне, кроме круга общения? Литературы у меня запрещенной нет, встречи обставляются так, что никто и ничего…

– Михаил Дмитриевич, я бы попросил вас никуда не уезжать из города до конца января.

Я только пожал плечами. Ожидаемо, что сказать. Стоило на место Зубатова прийти другому толковому полицейскому, не лишенному системного взгляда, как все начало вылезать наружу, как ты ни конспирируйся.

* * *

Да-с, давненько я не брал в руки шашек… Это ж сколько я не вставал на коньки? Лет сорок точно… Да, все восстанавливать с самого начала…

Где-то неделю мы каждый день проводили по паре часов на малюсеньком катке в сквере, я понемногу вытаскивал на свет вбитые когда-то в тело навыки и вспоминал, как скользить на наружном и внутреннем ребре, а Митяй ковылял на своих первых коньках. Впрочем, он оказался упорным и талантливым учеником, вскоре поехал по льду сам и еще через неделю мы решили дойти до Петровки, где во дворе усадьбы Одоевских располагался каток с забавным именем МРЯК, то бишь Московского речного яхт-клуба. Да, вот так – фигурным катанием ведали яхтсмены. Впрочем, ребята они были не бедные и каток отличался большим удобством и даже имел электрическое освещение.

Митяй потихоньку катал по кругу, внимательно поглядывая на более опытных, а я делал простейшие скобки, петли и выкрюки, потом понемногу перешел к шагам и спиралям, потом исполнил обязательные элементы – дуги, восьмерки и параграфы, сосредоточившись на правильном положении тела, которое мне не давалось с самого детства. Но сейчас все шло как надо, и я, совсем раздухарившись, исполнил ласточку, дорожку и даже простенький тулуп всего в один оборот.

Закончив его, я с удивлением обнаружил, что я торчу посреди катка в одиночестве, прочие конькобежцы жались по краям катка и смотрели на меня, что называется, вытаращив глаза. Я как можно более незаметно проверил, застегнута ли ширинка, потому как никаких других причин такого внимания мне в голову не пришло – одет как все, шапка, шерстяной пиджак, шарф, перчатки, коньки тоже пока покупные, поскольку к заказным как раз сейчас тачают ботинки…

– Михаил Дмитриевич! – окликнули от бортика, и я, повернувшись на голос, увидел мощную фигуру Гиляровского, еще более монументальную в зимнем тулупе. Рядом с ним стояли еще несколько человек в шубах и трое на коньках.

Не удержавшись от мелкого хулиганства, я набрал скорость, и когда уже группа занервничала, что я вот-вот в нее врежусь, лихо с разворота затормозил прямо перед ними, выбив коньками сноп льдинок.

– Добрый вечер, Владимир Алексеевич, добрый вечер, господа!

– Где вы так научились? – подался ко мне складный черноглазый мужчина с усами, плавно переходящими в тонкие бакенбарды. Круглая меховая шапочка, черная курточка, расшитая браденбурами, – я окрестил его «юнкером», уж больно он был похож на Меньшикова в «Сибирском цирюльнике».

– Михаил Дмитриевич, – снова обратился ко мне Гиляровский, – позвольте представить вам господина Паньшина, из Петербурга, Александр Никитич у нас чемпион мира и России. А это, прошу любить и жаловать, знаменитый московский инженер Скамов.

Мы с интересом пожали друг другу руки, но «юнкер» не торопился отпустить мою.

– Михаил Дмитриевич, что вы делаете на льду, это феноменально! Обещайте мне, что в феврале вы приедете на чемпионат мира в Питер!

Господи, какой чемпионат, о чем вы? Я ведь даже нормальные коньки еще не получил, да и делаю все криво…

Зима 1902–1903

Премьера пьесы вызвала изрядный шум – тема была из ряда вон, как же-с, социальные низы, хитрованцы, ночлежники, и вдруг на сцену! Невиданное сочетание низменного и высокой романтики! Цензура упиралась, постановку разрешили только в урезанном варианте, но все равно успех был оглушительный. Публика устроила овацию, без конца вызывали актеров, Станиславский вытащил на сцену автора, Горький настолько растерялся, что забыл вынуть изо рта папиросу, да так и кланялся, и жал руки, и благодарил. А Маша прямо там, при полном зале, обняла и поцеловала его, и Алексей Максимович долго потом не мог прийти в себя то ли от оваций, то ли от поцелуя.

– Ведь вот, братцы мои, успех, ей-богу, честное слово! Хлопают! Право! Кричат! Вот штука-то! – широко размахивая руками, восторгался он в кулуарах.

Там нас и познакомила Андреева, а мне в голову пришла печальная мысль, что вот они, гиганты, титаны, люди, оставившие неслабый след в истории, а я, мелочь по сравнению с ними, не испытываю к ним никакого пиетета. Возможно, я перестал стрематься знаменитостей после той стычки в горах с Лениным, или это позднейший пиар сделал из них гигантов и титанов, а так они обычные люди, просто с большим талантом и порой скверным характером?

– Алексей Максимович, а вы не хотите у себя, в «Знании», издать дешевую народную библиотеку? – мы чокнулись с автором и пригубили за сегодняшний успех.

– Думал об этом, Михаил Дмитриевич, думал, но пока не потянем – деньги нужны, чтобы поднять обороты издательства, а уж как развернемся, то непременно, – прогудел Горький, возвышаясь на полголовы над актерами, режиссерами, меценатами и просто ближним кругом Художественного театра, собравшимися по случаю премьеры «На дне».

– Ну, денег-то должно хватить, особенно если не давать их эсерам на террористические акты, – не упустил я поддеть пролетарского писателя и поставил бокал на поднос.

Маша сжала губы, чтобы не прыснуть, а Горький, похоже, покраснел и как-то слишком резко отбросил рукой прядь волос с лица. Да и то сказать – деньги он давал на партию, а боевики вон как повернули, бац – и нет Сипягина. А потом Савинков раскопал, что эсеры сами не знали, какая у публики будет реакция, и две недели выжидали, и только когда стало ясно, что мнения разделились примерно поровну, вылезли со своим заявлением. И это разделение, похоже, было следствием нашей работы – в реале-то за террор «передовое общество» проголосовало почти единогласно.

– Да и я могу в долю войти, на такое дело не жалко. И библиотечку для самообразования тоже надо, несколько книжечек уже готовы, – мы продолжали разговор в углу большого зала, куда отошли после общего банкета и славословий. – Студенты из группы Володи Шальнова, которые вели занятия для рабочих, уже написали пять простеньких учебных пособий, а Митя Рюмкин со товарищи сейчас работает над, так сказать, «Агрономией в картинках».

– Ну, раз так, тогда с нашим удовольствием, – опять убрал непослушную прядь Горький.

А ведь он забывает окать, когда разговор серьезный, надо же…

– Ну вот и договорились. Кстати, если хотите, в Европе можно печататься через мои фирмы, сеть налажена, есть юристы, есть контакты с издателями.

– Я вот думаю о постановках «На дне», мне тут один товарищ предлагает прокат пьесы в Германии.

– Дайте догадаюсь, уж не Парвус ли?

– Он самый.

– Как хотите, но я бы поостерегся. Александр – удивительное, прямо-таки невозможное, сочетание серьезного марксистского теоретика и ушлого дельца. С его идеей фикс о необходимости разбогатеть я бы ему денежные вопросы не доверял.

– Ему бы родиться на несколько столетий раньше и податься в кондотьеры или авантюристы, – подыграла мне Андреева, – а сейчас ему тесно.

– Как-то так, да. Впрочем, можно будет к нему прислать человека для контроля, от нашего общего с Машей знакомого.

– А вы сами не хотите за это взяться?

– Сам – точно нет, других дел невпроворот. Но вот мои сотрудники могут, – кивнул я в ответ.

Как раз сейчас в наши «резидентуры» едут новые ребята, на обучение, вот пусть и займутся.

– А что это вы, Михаил Дмитриевич, все без дамы, один, так? – сзади неслышно подошел Морозов, был он сегодня как-то необычно печален.

– А привередничают они, – поддела уже меня Маша. – Все никак не выберут.

– Ну почему же, давно уже выбрал.

– И кто же ваша избранница, так?

– А вот на Рождество приедет, я и познакомлю. Да, Савва Тимофеевич, помните, вы меня про ткацкие станки спрашивали? Пришла мне тут в голову одна идея, – я увлек Морозова от Горького и Андреевой, нафиг надо торчать посредине любовного треугольника. Люди все взрослые, но на этой почве крышу сносит мама не горюй, так что лучше в сторонку, в сторонку… – Мысль вот какая, но я специалист в другой области, не могу сказать, насколько это осуществимо. Может, кому-нибудь из своих инженеров покажете?

Мы отошли к окну, я вытащил блокнот и начал набрасывать ткацкий станок с поводком и крючком. Савва Тимофеевич по мере разговора оживал и начинал задавать свои быстрые и точные вопросы.

– А еще я бы посоветовал вам по ложке настойки зверобоя утром и вечером, очень способствует укреплению нервов, – закончил я разговор неожиданным советом. Слишком уж быстро менялось настроение у Морозова сегодня, надо что-то с этим делать, пока не началась полноценная депрессия.

* * *

Через два дня приехала Наташа. И мы немедленно очутились в вязкой паутине условностей.

Да, она формально замужняя дама, но она дама «из общества», а значит, остановиться у меня нельзя – только у родителей, родственников или в гостинице, если по каким-то причинам у родителей нельзя. Да, мы взрослые люди, но вот появляться парой в общественных местах нельзя – немедленно пойдут слухи и сплетни, более того, все семейные откажут нам от дома. Понятное дело, мужчины будут продолжать общаться и даже завидовать, но поле для маневра заметно сузится. Мне-то пофиг, Собко, Шухов и Бари выше этого, а к остальным я и сам не рвусь, но вот Наташе этот скандал совсем ни к чему.

«Мама, я буду ночевать у подруги».

Я чуть не рассмеялся, когда все пришло к этому решению, так знакомому по моей молодости. Я позвонил в Марьину Рощу, разогнал «прописавшихся» у меня чертежников и молодых инженеров и дал команду убрать и вычистить мою холостяцкую квартиру – визит ко мне на Малый Знаменский тоже был не вариант, слишком много заинтересованных глаз вокруг.

М-да, только в личной жизни конспирации и не хватало.

Из двух недель, в которые уместились Рождество, Святки и Новый год, мы сумели урвать только три ночи, и видит бог, мы использовали их полностью – уже после второй «ночевки у подруги» Наташина мама сухо поинтересовалась, почему у дочки невыспавшийся вид.

«Мы с Машей всю ночь проговорили».

Маша Андреева была замужем за Андреем Алексеевичем Желябужским, не слишком дальним родственником Сергея, что позволило выстроить легенду знакомства и дружбы с Наташей. И с удовольствием взялась за такую романтическую роль наперсницы тайной, вопреки воле родителей, страсти, подтверждая все наши отмазки.

И осталась у нас последняя ночь.

Записку принес шустрый мальчишка-посыльный, дождался ответа и умчался обратно. Сама Наташа приехала уже вечером, замерзшая, хоть и на санях с меховым пологом, да и я тоже застыл, пока ждал ее у Камер-Коллежского вала. И мы сразу бросились в дом, даже не думая обняться, и только швейцар успел приподнять фуражку, приветствуя меня.

– Хочешь горячую ванну?

– Я хочу тебя. Почему ты не улыбаешься?

– Я слишком долго ждал.

И я растирал замерзшие ладошки и целовал замерзшее ушко и притащил плед и расстегивал все эти пуговицы и крючки, путаясь в них и рыча от нетерпения под хрустальный смех Наташи…

И время остановилось, только горел ночник, и мы сплетались и расплетались, и в какой-то момент мелькнула мысль, что не хватает метели, чтобы чертить на стекле кружки и стрелы…

И заснули мы только поздней ночью.

Звонок настойчиво дребезжал уже вторую минуту. Ошиблись, наверняка ошиблись, я никого не ждал и не хотел открывать, но ожил телефон, и дежурный по кварталу прошептал прямо в ухо:

– Михаил Дмитриевич, к вам полиция.

Да, вот только их-то и не хватало.

Вот лучшая в мире женщина, а вот твоя чертова жизнь…

Накинув халат, я вышел в прихожую, прикрыл за собой дверь, крутанул головку замка и нажал на ручку. В щель, перекрытую цепочкой, стали видны несколько фигур на площадке, двое точно городовые.

– Что случилось?

– У нас постановление о производстве обыска. Извольте отворить, – одна из фигур шагнула из тени вперед.

Ну кто бы мог подумать. Кожин!

Мы с некоторым обалдением смотрели друг на друга, полицейский опомнился первым.

– Открывайте, Михаил Дмитриевич.

– Видите ли, Николай Петрович, не могу. У меня дама.

Брови Кожина поползли вверх.

– Да вы издеваетесь!

– Нисколько. У меня действительно дама, и будет крайне неудобно, если вы сейчас войдете с обыском.

– У меня предписание. Потрудитесь открыть!

– Не ранее, чем уйдет дама.

– Черт знает что такое!

– Миша, что случилось? – раздался голос из комнаты.

Я развел руками, показывая Кожину, что ни словом не соврал.

– Все в порядке, это по делам квартала, спи, – ответил я Наташе и снова повернулся к топтавшимся на площадке чинам. – Николай Петрович, если вас устроит мое слово, я готов отдать вам ключи с тем, что вы дадите нам час. Но заранее предупреждаю, что на днях в квартире была большая уборка и много чего выкинули, вы можете справиться у дворника.

На том и договорились.

М-да. Вот таким вот нехитрым способом Штирлиц уже третий год водил гестапо за нос. Удивительное дело, насколько крепки здесь условности. Арестованные ведут себя строго в соответствии с неписаным кодексом, а если нарушают его – их разбирает суровый товарищеский суд. Полиция… да и полиция тоже. Читал в мемуарах кого-то из охранителей, что премьер-министр Горемыкин в 1906 году запретил обыскивать в поездах женщин, подозреваемых в перевозке литературы или оружия, потому как это «неприлично». А это, на минуточку, второй год революции был, забастовки, политические убийства ежедневно и вообще бардак по всей стране, однако – неприлично, и все тут.

Наташа уехала на извозчике, которого свистнул швейцар, а я поспешил в клуб-столовую, где меня дожидались полицейские.

Обыск, разумеется, ничего не дал – я что, дурак, хранить нелегальщину у себя дома, когда в моем распоряжении целый квартал, который я сам строил, и знаю все потайные места, причем некоторые и спроектировал?

– Николай Петрович, объясните, ради бога, откуда с вашей стороны такое пристальное внимание к моей персоне? Да, я занимаюсь артелями, строю дома, общаюсь со студентами. Да, я придерживаюсь республиканских взглядов. Да, я бываю во Франции, Германии и Швейцарии. Да, я знаком с множеством людей, от князей до чернорабочих, наверняка кто-то из них в неладах с законом. Но какие конкретно ко мне претензии?

– Кропоткин.

– Что?

– Вы были у Кропоткина в Лондоне.

– Да, был, но я этого и не скрываю – Петр Алексеевич выдающийся ученый, и я один из многих, кто у него был. Мы даже сфотографировались на память, карточка лежит у меня в столе дома на Знаменском, можете поехать и убедиться.

– Слишком много на вас сходится.

Я развел руками.

– Ну так я варюсь в гуще общественной жизни, а не сижу в конторе или дома. И вы, кстати, всегда можете навести обо мне справки у вашего предшественника, господина Зубатова.

Кожин задумался, потом посмотрел мне прямо в глаза и спросил:

– Вы можете дать мне слово, что вы не социалист-революционер, не анархист и не социал-демократ?

– Конечно, – ответил я честно, поскольку действительно не состоял ни в одной организации, как и большинство «практиков». – Кроме того, хочу напомнить, что я американский гражданин, и в следующий раз я потребую защиты у консула.

Что, Николай Петрович, не нравится? То-то же, зря ты про Кропоткина ляпнул, это по всем статьям выходит незаконная слежка за иностранцем, да еще и за рубежом! Так что играть можно не в одни ворота.

– Хорошо, – протянул полицейский. – Будем считать, что недоразумение улажено, но оставайтесь пока в городе.

– А вот тут, боюсь, придется вас огорчить, мне необходимо выехать в Петербург.

– Отложите поездку.

– Не могу, чемпионат ждать не будет.

– Господи, какой еще чемпионат???

– Чемпионат мира по фигурному катанию.

Кожин исполнил классический фейспалм.

– С вами с ума сойти можно, Михаил Дмитриевич!

* * *

– С вами с ума сойти можно, Михаил Дмитриевич!

– А как вы хотели, Сергей Васильевич, иновременной агент, чужеродное тело, физические и социальные возмущения вокруг меня будут просто по определению.

Зубатов только покачал головой. Говорили мы с ним в его кабинете в Департаменте полиции, на Фонтанке, против Михайловского замка, куда я приперся внаглую и передал визитную карточку заведующему Особым отделом. Ждать в вестибюле среди ваз и пальм пришлось всего пять минут – я так понимаю, полицейский чиновник успел только обернуться туда-сюда, приняли меня без промедления.

– И понятное дело, умные люди, да еще имеющие возможность взглянуть на ситуацию в охвате, как бы сверху, эдакую странность непременно заметят. Вот и ваш Кожин – сам толком не понимает, что во мне не так, но чует и пытается прихватить. Так что нижайше прошу – уймите Николая Петровича, пока он дров не наломал.

– Так вы ваши социалистические экзерсисы поумерьте-то, – тыкнул в мою сторону карандашиком начальник политического сыска.

– Вот уж нет, мы же с вами договорились вместе террор сбивать, так что мне иначе никак.

Зубатов встал и прошелся, продолжая вертеть в руках карандаш, потом вдруг спросил:

– Гоц ваших рук дело?

– И моих тоже.

– И как это вам удалось?

– О подробностях умолчу, но сильно помогли сионисты.

– Хорошо. Я распоряжусь, чтобы Кожин вас больше не тревожил. Но и вы, будьте любезны, ведите себя сдержанней.

– То же самое могу посоветовать и вам, Сергей Васильевич. Уволил-то вас как раз нынешний министр Плеве, так что аккуратнее.

Зубатов метнул в мою сторону тяжелый взгляд, но ничего не сказал и лишь звякнул колокольчиком, вызывая служителя проводить меня на выход.

На льду Фонтанки, чуть в стороне от здания Департамента полиции, шла бойкая торговля мороженой рыбой с саней, по набережной скрипели полозья и сновали закутанные по самые уши фигуры – мало того, что было просто холодно, так еще и противный ветер с моря добавлял отвратности. Нет, Питер зимой красив неимоверно, но уж больно холоден и мрачен, лучше все-таки летом, белые ночи и все такое, но чемпионат летом не провести, нету еще искусственного льда, только натюрель.

Болдырев выглядел загнанным, даже его усы а-ля пан Володыевский топорщились не так задорно – осунулся и похудел.

– Маньчжурия, Лавр Максимович?

– Она, проклятая, – кивнул Болдырев, – да еще хлопоты по свадьбе.

– И когда же?

– Весной, на Красную горку. Не откажите быть гостем, Михаил Дмитриевич.

– Обязательно постараюсь, а после свадьбы куда?

– На Кубань, к родне.

– Ну, будете останавливаться в Москве – милости прошу, квартира большая, вы сами видели.

– Наверное, это неудобно…

– Неудобно спать на потолке и шубу в кальсоны заправлять, а остановиться с женой у друга более чем удобно!

Болдырев слабо улыбнулся шутке и кивнул в знак согласия.

– Совсем дела замучили?

– Да, столько всего успеть надо…

– Успеть?

– По нашим прикидкам, все начнется уже летом. Японцы готовятся, полным ходом идет накопление припасов на складах в портах, итальянские крейсера вот-вот перекупят. Кстати, спасибо вам за Зубатова, есть хорошие результаты.

– Ну и отлично. Вот бы еще флот взбодрить, чтобы они не проспали.

– Мы в Артуре большую радиостанцию развернули – все, что можно, слушаем. Полагаю, успеем предуведомить.

– Дай-то бог.

* * *

В моем возрасте в чемпионы поздновато, но детские занятия сперва с родителями, а потом два года в школе фигурного катания не прошли даром: вспомнил все и отработал фигуры если не на пять, то на четверочку точно. Вряд ли я хорошо выступлю в обязательной программе, но уж в произвольной точно сумею всех удивить. Непрерывные мои хождения пешком и занятия в гимнастическом зале на «аппаратах системы инженера Скамова» позволяли поддерживать хорошую форму, а появление в Москве Ян Цзюнмина дало возможность правильно расслабляться после тренировок и поднимать тонус перед ними. Кабинет и квартиру ему я устроил в одном из домов в Марьиной Роще, и туда сразу же потянулись заинтригованные моими рассказами со товарищи по Гимнастическому обществу, а следом за ними и менее спортивная публика.

Коньки у меня получились на загляденье, даже заточку после нескольких проб и ошибок мне сделали правильную, и весь январь и половину февраля я пропадал на катке. Паньшин, встретивший и опекавший меня в Питере, с интересом осмотрел их конструкцию и представил меня Панину-Коломенкину, так сказать, «капитану сборной России», каковая с моим появлением достигла численности в два человека. Тот тоже внимательно все разглядел и очень серьезно наблюдал за моими эволюциями на катке в Юсуповском саду, сразу за дворцом постройки Кваренги, где и должен был пройти чемпионат.

Вот показать каток моим тренерам – они бы с ума сошли. Обычный пруд, кривой формы, да еще с тремя островками, на которых как раз сейчас артельщики сооружали снежные и ледяные декорации к празднованию Масленицы – питерские любители коньков устраивали по такому случаю настоящие карнавалы на льду. Разбитый корабль, грот, в который тянули электрическую подсветку, да много еще чего поразглядывать можно, но световой день зимой короток и приходилось сосредотачиваться на катании.

Рулил на катке некий профессор Срезневский, с которым мы вычислили, что встречались в Русском техническом обществе, и Алексей Лебедев, наставник Коломенкина. Тренировки мои произвели на них неизгладимое впечатление.

Всю неделю перед чемпионатом артельщики готовили лед дважды в день – к рассвету и к вечернему катанию (никто и не подумал закрывать каток от обычной публики), зачищали и ровняли лед метлами и скребками, а если необходимо было полить его, то пользовали обычные садовые лейки. Поверхность, конечно, была не такая идеальная, как в крытых катках моего времени, где ее полируют специальные машины, но очень и очень неплохая.

В субботу с утра на лед вышли все семь участников – двое из Германии, двое из России, по одному из Австрии, Швеции и Финляндии, которая выступала как отдельное государство. Шведом был не хрен собачий, а сам Ульрих Сальхов, в честь которого впоследствии был назван один из прыжков. Впрочем, оказалось, что он именно хрен собачий – в нынешние времена братства спортсменов и настоящего благородства он позволял себе сомнительные штучки, например, мог выкрикнуть что-нибудь, чтобы сбить выступающего конкурента, или давить на судей, пользуясь своим статусом двукратного чемпиона мира.

Мы же с Коломенкиным спокойно разминались и разогревались, а я прямо жалел, что не взял с собой Цзюнмина. Судьи готовились к просмотру, а соперники в трико и курточках нарезали круги. И все почему-то в круглых меховых шапочках, так что ничего похожего на привычную мне одежду фигуристов с блестками и театральными мотивами.

Фигуры я откатал на ура, тренировки не прошли зря, даже возгласы «Да у него параграф кривой! Да у него крюки неправильные!» не помешали. Честно говоря, я настолько сосредоточился на исполнении, что даже не обратил внимания, это потом меня просветили, что вякал Сальхов. По набранным баллам немного впереди оказался швед, вторым шел Ко-ломенкин, я третьим, причем разрыв был совсем небольшим, и я надеялся наверстать в произвольной, что и сделал.

После моего выступления, где я показал ряд элементов, пару прыжков и завершил все эффектным волчком (и чуть не грохнулся после него, вестибулярка-то уже не та), публика устроила овацию, а Ульрих – скандал. Он орал, что каток никуда не годится, что на льду мусор, что здесь кататься нельзя, что в России не умеют сделать хороший лед – это после того, что лед буквально сантиметр за сантиметром привела в порядок артель рабочих. Так сказать, «Мне не нравится эта экспедиция! Мне не нравятся эти матросы! И вообще мне ничего не нравится, сэр!»

Лебедев не выдержал и попросил шведа показать, где он увидел на льду мусор. Минут пять под общие смешки они объезжали весь каток в поисках хоть какой-нибудь бумажки и, наконец, нашли – маленький комочек снега, выбитый коньками изо льда.

Итог получился ничейный – по очкам вровень, у Сальхова первое место в обязательной, у меня – в произвольной, но судьи склонялись к тому, чтобы дать общее первое место мне за сложность.

– Господа, я полагаю, это будет негостеприимно, мне вполне достаточно второго места, а первое нужно присудить господину Сальхову, а то его хватит кондратий.

Все замерли, но после некоторой паузы, потребовавшейся для перевода, заржали немцы и австриец, а за ними, уже не сдерживаясь, захохотала публика и следом судьи.

Вот так вот я получил неофициальный приз чемпионата мира «За сложность», серебряную медаль, и поехал восвояси.

Весна-лето 1903

Дождь моросил уже неделю, пропитав все вокруг водой. Казалось, даже камни парижской мостовой и стены домов дышат влагой и туманом, заглушая звуки шагов…

Нет, показалось.

Зачем, зачем он поперся через Монмартр, через это нагромождение домиков на крутых улочках, населенных черт знает кем – художниками с их безумной мазней, ремесленниками и рабочими в синих блузах, дешевыми проститутками… Вот, снова – кто мелькнул там, за углом, когда он обернулся? Вперед, не останавливаться, быстрее проскочить несколько кварталов и выйти на бульвары – там полиция, там спокойно…

Ну вот опять – работяга с плотницким ящиком задел его на узком тротуаре, пробормотал извинения, но взгляд, взгляд… нет, это случайность, обычный прохожий, здесь таких много… Там, в пригороде Сен-Дени, было еще страшнее – эсеры охраняли свой съезд, и кто знает, сколько среди неприметных ребят в тех же блузах и беретах было боевиков, готовых без раздумий пустить в ход оружие? Спокойно, спокойно, они не пойдут так далеко, даже если человек вызвал подозрения, они охраняют съезд.

Впереди в дождевом мареве проступило пятно освещенной вывески кабачка – да, надо зайти, выпить коньяку для успокоения нервов.

Две компании, три парочки – ничего особенного, обычные посетители, стойка бара, галерея бутылок, запах пролитого вина, все хорошо. Гарсон принес рюмку, коньяк горячей струей провалился в желудок. Кофе? Да, и еще коньяк, деньги есть – вчера выдали содержание. Мокрая шляпа лежала на столе, и с нее капало на пол, когда к нему подсел вошедший.

Бежать, кинуть франк, вскочить и бежать…

Но тут же в кабачок зашли еще двое и устроились по бокам, бежать стало некуда.

Он хотел было позвать гарсона, раскрыл рот, но даже не смог пискнуть и так же беззвучно закрыл его, покрывшись противным липким потом.

– Ваши документы, – обратился вошедший на французском.

Французы! Французы, слава богу! Или… или они изображают французов???

Непослушные руки вытащили из внутреннего кармана паспорт, и он еще заметил, как напряглись при этом сидящие по сторонам и как сдвинулись их руки, держащие что-то в карманах.

– Что вы! Что вы! Не надо! Я тут ни при чем… мы люди подневольные…

– Спокойно. Так, российский подданный… Письмо с просьбой оказывать содействие…

– Mouchard? – спросил один из соседей.

– Mouchard, – ответил первый и, повернувшись к зажатому между ними филеру, спросил: – Тебя как, сразу прикончить или желаешь помучиться?

– Нет, нет, не надо! – испуганно зачастил филер. – У меня ведь одна голова на плечах. На моих руках семья, дети… пить, есть хотят. Мы тут ни при чем – исполняем, что прикажут… – он был уже близок к истерике, и только французский язык вопрошавших, настоящий, без малейшего акцента, давал малую надежду.

– Довольно, – оборвал его первый. – Отвечай на вопросы. Где служишь?

– Заграничная агентура Департамента полиции, – всхлипнув, ответил пойманный.

– Кто начальник?

– Статский советник Рачковский.

– Сколько вас в Париже?

– Трое.

– Врешь!

– Трое, не извольте сомневаться! – человечек выставил вперед ладони. – Еще бывшие ажаны, семь или восемь… нанимают время от времени для наблюдения.

– Какое было задание сегодня?

Маленькая, совсем маленькая пауза закончилась тычком чего-то твердого под ребра, он вздрогнул и, как в омут головой, бросился рассказывать.

– Съезд социалистов-революционеров. Установить место, установить проживание делегатов, в первую очередь Чернова, Гершуни и Большева. При необходимости вызвать на связь Кострова, дядю Володю или Виноградова.

После короткой паузы последовал жесткий вопрос.

– Кто такие, внешность, описание?

– Вот, пожалуйста, – он порылся в карманах и вытащил несколько листков бумаги.

– Хорошо, теперь подпиши вот это.

Настоящим даю согласие… Сотрудничать с вторым отделом… Министерства внутренних дел… Французской республики! Французы! Господи, слава тебе, французы! Подписать, аккуратнее, а то рука дрожит, хорошо, что карандаш, а то бы клякс наделал…

– И вот это.

Расписка… В получении 100 франков… Они еще и платят! Семья, дети, слава богу, слава богу…

– Ну что же, до встречи, – все трое поднялись и двинулись к выходу, но первый обернулся, сделал шаг назад и, оскалив крупные желтые зубы, наклонился к уху:

– Никому не говори. Не надо, – и скрылся за дверью, а филер дрожащей рукой махнул гарсону и заказал еще три коньяка.

За дверью кабачка «сотрудники второго отдела» разошлись в разные стороны, но уже наутро встретились снова, почему-то не в МВД, а в скромной квартирке в том же пригороде Сен-Дени, где их встретил Никита Вельяминов.

– Отлично, Мишель, что, прямо так перетрухнул?

– Да мы вообще боялись, что он в штаны наложит или обмочится, – хохотнули оба анархиста, третий их товарищ только молча ухмыльнулся. Мишеля и Жана снова привлек к нашим делам Савинков, благо заграничная агентура вилась вокруг съезда ПСР, как мухи вокруг меда. За какую-то неделю выявлено шестеро, из них двое дали подписку о сотрудничестве, да еще они сообщили о четырех провокаторах среди делегатов. Можно было добыть и третью подписку, но это решили отложить на потом, по рассказам сослуживцев, у агента была чрезвычайно ревнивая жена, так что пусть ребята потренируются и «медовые ловушки» ставить.

* * *

Весенние съезды обеих социалистических партий приняли несколько очень важных решений.

Самая драка случилась у эсдеков в Брюсселе между ленинцами и мартовцами, только позиции малость сместились ввиду наличия «платформы Большева». Аграрный вопрос включили в программу без возражений, потому как ожидался съезд эсеров и такую повестку отдавать друзьям-соперникам было никак нельзя. Право наций на самоопределение из программы вылетело, причем, что характерно, по настоянию поляков и бундовцев, считавших, что такое право приведет к всплеску национализма и дискриминации (как в воду глядели, только вот лет на девяносто ошиблись). Диктатуру пролетариата компромиссно прописали в качестве ну очень отдаленной цели, а вот членство приняли в «мягкой» форме. Бунд признали единственной еврейской рабочей партией, пусть они с другими еврейскими группами сами разбираются, Плеханов, разумеется, метал громы и молнии по поводу экономической части программы и в конце концов гордо покинул съезд.

Очень забавным вышло принятое по настоянию «большевиков»-большевцев заявление о союзниках: партия декларировала, что считает таковыми всех, нацеленных на свержение самодержавия, и готова с ними сотрудничать. Понимай как хочешь, только ли о социалистических группах идет речь или это сигнал всяким там англичанам и японцам. Впрочем, так и было задумано, нам нужна была приманка для «чужих» денег.

Примерно в том же духе прошел съезд эсеров – «большевики» во главе с Черновым с несколько меньшей интенсивностью поцапались с боевиками Гершуни, приняли программу социализации земли, так и не отказались от применения террора, хотя и смягчили формулировки и тоже бахнули широковещательное заявление о бескомпромиссной борьбе с царизмом и необходимости широкого союза.

Потом все разъехались информировать комитеты на местах, но в мае Зубатов таки смог выследить и арестовать Гершуни, Боевая организация лишилась второго подряд руководителя, и все ее дела остались на откуп Азефу.

* * *

Вторую партию пулеметов датчане продали нам без вопросов, стоило лишь мне и Красину привезти уже подписанные венесуэльцами бумаги. Ну а что, солидные клиенты, ничто так не укрепляет доверие, как предоплата. А уж сеялки-веялки мы купили вообще влет, и отправился кораблик с подобранной командой на Борнхольм, «ремонтировать машину» и менять документы. Ну а мы двинулись в Стокгольм, встречать груз и готовить его дальнейшую переброску в Финляндию.

Это просто счастье, что морской путь из Дании в Швецию занимает всего 3–4 часа, мне на несколько лет вперед хватит морских путешествий… За три дня в Стокгольме мы с Леонидом встретились с местными социал-демократами и договорились о школах «практиков», причем даже не об одной, а сразу о трех – народу у нас прибавлялось и готовить решили по максимуму, бог его знает, как там дальше повернется, деньги пока есть, а люди всегда пригодятся.

А пока пароход не пришел, мы гуляли по городу и обсуждали наши дела. Бродили мы все больше в Вазастане, где водятся настоящие карлсоны, а еще – очень много ручных тележек и мальчишек школьного возраста, причем большинство из них носили матроски. Я еще поинтересовался у местных, что это, форма в гимназиях или что? Нет, просто популярная детская одежда – матроска, бескозырка, брючки чуть ниже колен и чулки. Вообще, если бы не вывески и не язык вокруг, вполне можно было посчитать себя в Петербурге. Примерно одинаковая архитектура, мужчины в пиджаках и котелках, дамы в умопомрачительных шляпках, даже платки babushka, как их называли современные мне европейцы, присутствовали в количестве, видимо, их носили жительницы рабочих окраин и пригородных сел. Впечатление несколько смазывали военные в смешных каскетках и основательные полицейские в шинелях в пол с двумя рядами блестящих пуговиц и почему-то в касках германского типа, с пикой на макушке.

– Что думаете насчет этого финна, Сосед?

– Авантюрист, ему нужна драка ради драки.

– Но контакт с ним поддерживать надо, связи у него что надо, все-таки сын мэра… – Красин оперся на трость и снова «пролоббировал» свой контакт.

– Возможно, но только очень осторожно. Он-то привык в Финляндии и здесь к тому, что его не могут схватить за шкирку, а нам в России работать, – постарался я немного умерить энтузиазм Никитича.

Конни Циллиакус с его идеями объединения всех и вся в борьбе с самодержавием не мог не выйти на «большевиков»-большевцев и сразу же предложил транзит нелегальных грузов через Финляндию. В принципе, у нас уже были свои каналы, особенно хорошо работало окно через стоявшую прямо на границе усадьбу Кириасалы, принадлежавшей матери нашего «практика» по кличке Герман. Начальство таможенного поста, расположенного прямо на территории поместья, хорошо знало семью Германа и свободно пропускало их в Финляндию и обратно «на охоту».

Но каналы доставки такое дело – чем их больше, тем лучше.

– Полагаю, литературу через него возить можно, а вот оружие ни в коем случае.

– Наложит лапу? – повернул голову Красин.

– И это тоже. Но меня больше беспокоит то, что он здесь уже три года открыто выступает против царизма.

– Считаете, что охранка следит за ним?

– Наверняка, он ведь самый ярый среди финских националистов. Кстати, это еще одна причина не допускать его к оружию – все они сильно не любят русских, так что бог весть как все может повернуться, лучше пусть газеты возят, газетой не убьешь, – ответил я, разглядывая расписанный рекламой трамвайчик. Все эти националисты-сепаратисты очень себе на уме, из них союзников делать – как свинью стричь – визгу много, а шерсти мало. И неизвестно, в какой момент взбрыкнут.

– Да, он как-то ляпнул: «Жертв не бойтесь. Не убыток, если повалится сотен пять пролетариев, свободу добудут. Всем свободу!»

– Вот-вот. Ему-то что – пять сотен этих диких русских в отсталой, варварской и полуазиатской стране.

– Кстати, Сосед, а вы не думали, почему европейцы так не любят русских? Это ведь даже у Маркса с Энгельсом прорывается, а уж они-то вроде интернационалисты.

Я тяжело вздохнул и взглянул вверх, на крыши. Нет, стрекота моторчика не слышно, ты не в сказке.

Страх Запада перед Россией возник не на пустом месте – для начала Европу до икоты напугал Батый со своими ребятами, добравшись до Адриатики и попутно настучав по консервным банкам польским, чешским и немецким рыцарям. Впечатление он произвел настолько сильное, что эвакуация папского двора прямо-таки напрашивалась.

Какое отношение имеют татаро-монголы к россо-боязни Европы? А очень и очень простое – двести пятьдесят лет Московия была частью улуса Джучи, Золотой Орды. Да, автономной, да, своевольной, но до 1480 года и даже позже, до Симеона Бекбулатовича, с точки зрения европ что русские, что ордынцы – один черт. Тем паче что Москва охотно принимала их в службу, взять русские дворянские фамилии: сплошь Аксаковы, Кутузовы да Карамзины. А татары еще лет сто после явления европам колотили всех, кто подворачивался, вплоть до Тевтонского ордена через посредство Литвы. А из ордена рассказы о «восточных дикарях» расходилось дальше.

А тут и Московия поднялась. И состоялась Ливонская война, и Запад содрогнулся еще раз, и почему-то это стало малоприятной традицией. То украинцы в ходе «войны за независимость» поляков покрошат, а за украинцами стоят, ясное дело, русские, то Петр самолично в Прибалтике набедокурит, то, стыдно сказать, Суворов не сумеет своим казачкам да чудо-богатырям окорот дать при взятии варшавских предместий, и учудят российские воины такое, что визг уже третий век стоит.

Петр, по недоразумению прозванный Великим, и сам по себе мог произвести неизгладимое впечатление – при всей простоте тогдашних нравов не было принято у европейских потентатов хвататься за триста дел сразу, спьяну плясать на столе и самолично рубить бунтовщикам головы. Но особенно настораживали исступленные усилия царя по созданию военной промышленности, армии, флота. А уж когда рухнула Швеция – военный гегемон Северной Европы…

За следующий век русская армия протоптала себе дорожку на Запад, а потом вышла и на подступы к Востоку, вызывая каждым телодвижением в Средней Азии истерики в Лондоне и подозрения, что русский медведь собирается спереть индийский бриллиант у английского льва. И никого не волновало, что английский лев и сам этот бриллиант спер…

Вот примерно такой исторический экскурс я и выдал Красину.

– А еще дело в том, что европейцы сами себя воспринимают пупом мира, а все остальные окружающие их культуры – дикарями. Отсюда вытекает моральное обоснование экспансии и установления господства белого человека – кругом ведь дикари, сами распорядиться не могут, придется нам, бедненьким, колонии завоевывать… – судя по всему, мои слова попали на правильную почву. Видимо, Леонид и сам об этом думал. – И началось это с провозглашения себя Христианским миром, из которого на всякий случай выкинули все некатолические деноминации. И вот уже тысячу лет Европа живет в этом ощущении себя центром вселенной и единственным светочем цивилизации.

– То есть мы дважды изгои – и как православные, и как не-европейцы?

– Да. Ну вот, к примеру, Никитич, возьмем негра или китайца – белый человек сразу видит, что это совсем другие люди, реагировать и действовать они будут по-другому. А с нами у европейцев беда – выглядим-то мы точно так же, как шведы или там итальянцы, а вот культура и цивилизация у нас иная, а значит, и реакции и поведение тоже другие и предугадать их не получается, оттого и такая оторопь у них, а из нее и нелюбовь.

– То есть они, фигурально выражаясь, воспринимают нас как человека, нарушающего в обществе все правила?

– Где-то так, не все правила, но многие. Мы для них что-то вроде белых арапов.

– Даже если мы свалим самодержавие? – уточнил Леонид, пристукнув для убедительности тростью.

Господи, да какая, к черту, разница? Мы – не-Европа, и наше горе в том, что трудами Петра элита с ее европейской образованностью оторвалась от народа. Вплоть до того, что великий русский поэт до пяти лет русского языка не знал.

– Мы всегда будем чужими, – свел я свои мысли к этой краткой формуле. – Кстати, вы читали книгу Хью Чемберлена «Основы XIX века»?

– Слышал, но не читал.

– Пролистайте. Там полно чуши, но вот это ощущение себя пупом мира прописано в полной мере.

– Обязательно посмотрю, – кивнул Красин и почему-то поправил свою шляпу рукояткой трости.

А, понял – нас прикрывают два его человека, им-то он время от времени и подает сигналы.

– Ладно, давайте к нашим делам. Как у вас с боевиками?

– На сегодня подготовленных около трехсот человек, устроены ночными сторожами в Жилищном обществе по всей стране, часть в артелях. Стачечных дружинников около четырех тысяч, из них быстро можно обучить примерно тысячу.

– Маловато.

– Будут еще забастовки – станет больше.

– Что с пулеметчиками? – я остановился на углу и подставил лицо дующему между домов ветерку с протоки.

– Школа на Крите свое отработала, пулеметы ресурс исчерпали, на каждом меняли ствол по два-три раза, подготовили два десятка инструкторов.

– С артелями как взаимодействуете? – мы свернули направо и пошли в тени домов.

– В основном, когда возникают трения с кулаками. Созданы три летучих отряда, пока успевают везде.

– Жертвы есть?

– Нет, обычно предупреждения и демонстрации силы хватает, – Красин на автомате остановился у витрины, я вслед за ним внимательно осмотрел отражение в стекле. – Самым упертым могут и спалить чего-нибудь.

– Хорошо. Думаю, вскоре нам такие летучие отряды понадобятся для поддержки профсоюзов.

– Зачем? Там же кулаков нет. Или хозяев запугивать?

– Штрейкбрехеров. Хотя, может, и хозяев придется, – вспомнил я практику становления американских профсоюзов, поднявшихся на поддержке мафии. Только у нас вместо мафиозо будут революционеры.

Красин кивнул и спросил:

– Еще летучие отряды для артелей делать надо?

– Сейчас вроде поспокойней, дело встало на нужные рельсы, крестьяне могут и сами разобраться, при помощи «первоартельщиков». О, да мы же тут первую станцию сельхозтехники запустили! – чуть не забыл похвастаться я. – У нас в Можайском уезде под сотню артелей, там и маслобойки уже работают, и молочный заводик строится, а вот инвентаря не хватало. Собрались, прикинули, что нужно и как это использовать, если передавать от артели к артели, ну и начали прикупать жатки, конные грабли и все такое. На это дело назначены механик и два помощника, для ремонта и содержания в исправности, построили парк хранения.

– И власти вот просто так согласились? Они же собственной тени боятся.

– Фон Мекк помог, парк у него в имении встал. И мне так кажется, это даже поважней дружин будет, потому как крестьяне не только на себя работают, но и на весь уезд, взаимопомощь и коллективная собственность на средства производства. Это самые корневые вещи меняет, самый уклад жизни.

– Скажете тоже, революцию-то не артели делать будут, – скептически высказался Никитич.

– Скажу-скажу, как раз артели и сделают. Вот вы не думали, для чего мы революцию делаем?

– Как для чего? Свергнуть царя, устроить новую жизнь, – с удивлением взглянул на меня Красин.

– Так новую жизнь можно проще устроить – поезжай в Америку, Канаду или Аргентину и устраивайся. Так для чего нам новая жизнь в России? – я остановился и в упор посмотрел на собеседника.

Похоже, Леонид такими мыслями не задавался, он человек дела, действия и никогда не был в числе теоретиков. А вопрос важнейший, от него многое зависит.

– Есть идеал, социализм, – медленно начал Никитич, – есть препятствие на пути к нему, самодержавие, нужно препятствие смести, а социализм построить. Думаю, так.

– Вот тут и проблема, – вздохнул я. – Вы видите, что надо делать, но не задаетесь вопросом – зачем. А вся эта революция – свобода – новая жизнь нужны лишь для того, чтобы людям было лучше. И все, что мы делаем, – делаем для людей, а не для себя, и всегда должны держать это в голове. А социализм – придумка европейская, и во что она обернется в России, еще бог весть. Так что я бы поставил целью справедливое общество с высоким уровнем жизни, а не пытался перекроить крестьянскую страну по пролетарским лекалам немца Маркса.

Корабль с грузом прибыл в срок, отстоялся в таможенной гавани, «завершая ремонт», и отправился дальше, а я через Данию помчался в Баден, а оттуда – в Цюрих, малость реорганизовать контору, разделив ее на две, и поздравить Эйнштейна со свадьбой. Что-то вокруг меня слишком многие женятся – Болдырев, Альберт, да и Коля Муравский ходит вокруг одной барышни почти год, что для него нереально долго, обычно его влюбленности проходили через пару-тройку месяцев.

Один я холостякую.

В Цюрихе внезапно выяснилось, что смартфон, заботливо хранившийся в арендованной на сто лет банковской ячейке, собирается сдохнуть. Нет, зарядник мне в здешнем Политехе собрали без проблем, да и с электрической сетью тут было попроще, так что крутить педали не требовалось, но телефон садился в ноль за половину суток, и надо было что-то придумывать с остатками информации на нем и на планшете. Хотя что тут придумаешь – надо перефотографировать.

Неделю, пока не устоялась технология пересъемки, я метался между кодаковской камерой (коих я купил сразу десять, с прицелом на Сахалин) и фотографическим ателье, где мне проявляли пленки. Хозяин с некоторым удивлением смотрел на эксцентричного русского, но я исправно оплачивал счета и в конце концов получил несколько пачек фотографий с текстами. А потом еще несколько пачек – уже переснятых с планшета.

Видео, конечно, переснять было невозможно, но я проглядел все, что у меня оставалось на обоих устройствах, переписал и перерисовал важнейшее, заодно обновил списочек потенциальных патентов, включив туда тушь для ресниц и баллистол.

А потом поехал в Баден, переписывать с фотографий и сжигать их по мере переписывания. Нет, их можно было хранить в той же банковской ячейке, но у меня появилось отличное оправдание, почему мне так надо провести полмесяца в этом немецком городишке. Хотя кому я вру – я застрял там из-за Наташи.

И было нам хорошо.

Лето 1903 – зима 1904

А потом случилась война. Ее, конечно, ждали, ощущение «вот-вот рванет» прямо носилось в воздухе, но все равно началось внезапно.

Шедшие ни шатко ни валко дальневосточные переговоры явно зашли в тупик из-за желания и Японии, и России нахапать всего и побольше. Так что всю весну стороны перекрашивали корабли в боевой цвет, в сибирских бригадах формировались третьи батальоны, ставились минные заграждения у военно-морских баз, японцы спешно строили дороги в Корее, накапливали снабжение на складах и перегоняли свежекупленные крейсера, а на станциях в Забайкалье и Маньчжурии буквально толкались составы с военными запасами для Порт-Артура. Наконец японцы разорвали дипломатические отношения, и все замерло в ожидании отмашки.

Она и случилась, как по писаному – в ночь с воскресенья на понедельник 27 июля эскадра Уриу высадила десант и утопила в Чемульпо крейсер «Боярин» и канонерскую лодку «Гиляк», потеряв один миноносец. Также получил приличные повреждения крейсер «Асама», поскольку командир «Боярина» Сарычев приказал сосредоточить на вражеском флагмане весь огонь, не отвлекаясь на другие цели.

В ту же ночь японские миноносцы атаковали рейд Порт-Артура, но преуспели лишь отчасти: группе радиоперехвата удалось еще в пятницу зафиксировать возросшую активность в эфире и убедить адмирала Старка принять меры, так что на берег выбросился только крейсер «Паллада», броненосцы не пострадали, зато эскадра отчиталась об уничтожении пяти японских миноносцев (на самом деле артиллерийским огнем повредили только два, один затонул, а второй затопили сами японцы, но и так неплохо вышло).

По горячим следам наутро государь-император выдал манифест с объявлением войны, а по Москве прокатилась демонстрация в поддержку – орущая толпа шарахалась по бульварам туда-сюда, красные от жары и водки рожи махали флагами и хоругвями, заставляли все ресторанные оркестры играть «Боже, царя храни», произносили патриотические речи и грозились «надрать косоглазым макакам задницы», закидать шапками и вообще порвать на японский военно-морской флаг. Большинство из призывавших явно не собирались делать это сами, в основном по причине возраста и социального положения, и потому выглядело это, мягко говоря, неприятно. Ну и пришлось на некоторое время прикрыть кабинет Цзюминя – бьют, как известно, не по паспорту, а по роже, а Ян мне нужен живой и здоровый.

Я же последовал примеру императора, но в гораздо более скромном масштабе – накатал телеграмму, а вслед и письмо Собко, в которых изложил все, что знал про бронепоезда, особенно упирая на опыт недавней войны в Южной Африке и установку орудий на платформы в годы Гражданской войны в США. Глядишь, и построит вундервафлю неуемный путеец.

Еще через пару недель австриец Грейнц написал стихотворение «Auf Deck, Kameraden, all’ auf Deck!», которое теперь, наверное, будет звучать как «Врагу не сдается наш гордый „Боярин“», надеюсь, переводчики не оплошают и будут советские, или как там будет называться прекрасная Россия будущего, матросики петь про крейсер с социально чуждым названием. «Варяг», кстати, тоже утонул – напоролся на мину, и пока там возились со спасательными работами, начался шторм, и корабль пришлось бросить.

Тем временем Макаров был назначен командующим Тихоокеанской эскадрой, началась массированная высадка японцев в Корее и марш их на север к границе с Китаем. У Виджу произошла артиллерийская перестрелка прикрывавшего границу по реке Ялу отряда с авангардом генерала Асада, в тот же день влетел на мины и затонул броненосец «Цесаревич», а «Петропавловск» получил пробоину, но остался на плаву, Макарова же сильно контузило при взрыве мины, и флот заперся в Порт-Артуре, ожидая возвращения адмирала в строй. Правда, Степан Осипович, который слыл сторонником прогресса, успел накрутить хвосты и потребовал прислать дополнительное радиооборудование – и для кораблей, и для береговых станций.

Так что я отписал Болдыреву насчет возможности постановок помех, пусть проконсультируется с Лебедевым, тот как раз должен вернуться после второго захода в санаторий доктора Амслера. И мягко намекнул Лавру на то, чтобы обратили внимание на лиц, лоббирующих поставки французских и немецких приемников и передатчиков, поскольку наши, улучшенные Поповым и Лебедевым, и так круче импортных, но самое главное, что они наши и что уплаченные за них деньги не уйдут чужому дяде, а послужат развитию отечественной радиопромышленности.

Собко, хоть и занятый по уши срочной прокладкой дополнительных веток для нужд армии, идею с бронепоездом воспринял серьезно и ухитрился заложить целых два – «Харбин» и «Мукден». Военное начальство в лице назначенного командующим Куропаткина обозрело укрепленные шпалами платформы и блиндированные котельным железом паровозы и буркнуло что-то благосклонное. Так что Вася совсем зашился, срочно впихивая в построенное трехдюймовки и пулеметы и отбирая паровозные команды. Если военные не прощелкают с комплектацией экипажей, может получиться неплохо.

В начале ноября состоялось первое серьезное столкновение императорских армий – японцы переправились через Ялу, служившую границей между Кореей и Китаем. Командующий Восточным отрядом генерал Засулич (тоже Иванович, как и наша «Тетка» Вера Засулич, брат что ли?) отдал приказ об отступлении, как только японцы сбили его левый фланг.

Впрочем, у них было троекратное преимущество что в людях, что в артиллерии. Русская армия начала пятиться к линии Южно-Маньчжурской дороги. На флоте тоже все было не слава богу – джапы не будь дураки попытались затопить десяток груженных камнями судов на выходном фарватере Порт-Артура и тем самым заблокировать флот в бухте. Но малость пришедший в форму Макаров внимательно слушал радистов, гонял миноносцы в дозоры, и моряки худо-бедно сумели отбиться, отделавшись лишь двумя затонувшими в канале брандерами.

И сразу же началась высадка армии генерала Оку на Ляодунском полуострове. Флот попытался выйти на перехват, но из-за командования Витгефта и встречи со всеми силами адмирала Того ограничился вялой перестрелкой и ушел под защиту крепости обратно, так и не помешав десанту.

* * *

При аккуратной прическе и солидном костюме Зубатов ухитрялся выглядеть… взъерошенным, что ли. Такое впечатление, что его не просто лишили места, но еще основательно трясли за шкирку, отчего он постоянно отвлекался от игры и зависал.

Встретились мы в шахматной комнате Художественного кружка, где по утреннему времени, кроме нас, было только два человека за доской в дальнем углу. Конспиративные квартиры были для наших встреч теперь закрыты, ибо передо мной сидел не заведующий Особым отделом Департамента полиции, а надворный советник в отставке – скандал с Плеве ожидаемо закончился увольнением.

– Нет, вы представляете, Михаил Дмитриевич, как щенка, как паршивого щенка! После стольких лет службы! После реформы всего политического сыска! – экс-охранник снова начал кипятиться, и мне пришлось просить его быть тише. Мы устроились между камином и окном и вот уже полчаса двигали фигуры, не особо вдумываясь в происходящее на доске.

В комнату заглянул неприметный человечек, обвел взглядом помещение, особо осмотрев наш угол и, удовлетворившись увиденным, прикрыл за собой дверь.

– Ш-шпионят, – сквозь зубы процедил Зубатов, сжимая фигуру в руке так, как будто это горло ненавистного министра. Больше всего его раздражала даже не скорость, с которой его выперли из полиции и выслали из Питера «в двадцать четыре часа», а то, что за ним поставили наружное наблюдение. – Господи, скорее бы в ссылку, чтобы эти рожи не видеть…

– Все так плохо?

– Все под откос! – повысил голос Сергей, но взял себя в руки и продолжил уже тише: – Общества закрыть, активистов под надзор, никаких реформ, только репрессии. А люди мне верили! Вот сейчас, когда война и непременно будет расти недовольство – взять и свернуть всю работу!

– А давайте я ваших людей приберу, – вкрадчиво предложил я и сделал ход.

– Куда, куда вы приберете, Михаил Дмитриевич? – скептически махнул рукой свежий отставник.

– Ну, вот была там у вас еврейская рабочая организация – так желающих можно через сионистов отправить в Палестину. А общества-профсоюзы переформировать, и пусть работают дальше, только без полицейского контроля, как я и предлагал.

– Так они же без надзора в бомбисты уйдут!

– У нас не уйдут, не беспокойтесь, – заверил я его. – В конце концов, мы же работали раздельно, но с общей целью. Я спровадил Гоца, вы арестовали Гершуни, так давайте продолжим. И людей сбережем, и дело сделаем.

– Не знаю, – он опять сжал фигуру в руке и уставился в окно. Наверное, надо было не торопиться, а встретиться через месяц, когда остынет и обдумает ситуацию.

– Ну, если не хотите так, то займитесь чем-нибудь, чтобы поедом себя не есть.

– Да чем я могу заняться? – Зубатов мало что не швырнул фигуру на доску.

– Книгу напишите «Как я руководил охранкой», например, – решил я попробовать «клин клином».

– Вы с ума сошли, такое писать нельзя! – оторопел Сергей.

– Для себя – можно, никто ведь не требует ее издавать. – Ага, пусть напишет, а уж мы найдем способ наложить на нее лапу. А то и сам отдаст, по результатам раздумий. – Просто пишите, регулярно, ежедневно. Это очень успокаивает дух и вытесняет тяжелые мысли.

– Я подумаю, – медленно проговорил Зубатов и после паузы, в которую поместились три хода, продолжил, видимо, на что-то решившись.

– Насчет рабочих обществ – есть в Питере такой священник, отец Георгий, Гапон его фамилия. Тоже считает, что общества должны быть без полицейского контроля. Я вам, Михаил Дмитриевич, дам его адрес, а то он человек горячий, может такого наворотить – в три года не расхлебаешь.

Ну да. Как раз три года и расхлебывали.

– Хорошо, договорились. С вас книга, с меня Гапон. Если что – от меня придет человек с моей визиткой. Кстати, партия, – мы пожали друг другу руки.

– Договорились, – Зубатов развернул доску и принялся расставлять белые. – А что это мы все обо мне, у вас-то как дела?

– О, отлично! Мы тут с Жилищным обществом такую аферу затеяли…

В сентябре мы сдали под заселение целый квартал доходных домов. Причем московская публика, с ее ежегодными страданиями найма жилья после дачного сезона, вцепилась в наше предложение, как клещ, и даже устроила что-то вроде аукциона на место в очереди. Еще бы, весь город знал про «американские» квартиры, а цены мы выставили немного «ниже рыночных», так что запись желающих шла уже на следующий год, когда мы сдадим еще десяток домов.

Вообще, Марьина Роща и весь район между Крестовской и Бутырской заставами на север от Камер-Коллежского вала фактически стал вотчиной М.Ж.О. Здесь стоял наш первый квартал, сюда уже было проложено ответвление городской канализации (бог ты мой, сколько нервов нам стоило пробить прокладку в первоочередном порядке), здесь же, на пересечениях Сущевского вала с Новотихвинской и Ямской, строились «конторские здания», прообраз бизнес-центров моего времени, и на них тоже стояли в очередь арендаторы.

А на днях Волжско-Камский банк, Московское жилищное общество и Союз артелей (съезд нам так и не дали провести, заразы, отменили в последний момент – ну да ничего, умнее будем) презентовали программу обмена поместий на долю в доходных домах М.Ж.О. На доставшуюся таким образом землю можно было отселять ближние к Москве деревни, а вместо них строить новые кварталы или рабочие поселки. Или просто использовать для расширения артелей и как рычаг влияния на окрестное крестьянство, так что все получали свое: хреновые помещики, не умеющие сами наладить хозяйство, – источник дохода, мы – расширение сферы влияния, а банк – проценты со всей этой движухи. Ну и связка Общества с артелями становилась зародышем всероссийской кооперативной структуры.

– Так что вот, вскоре, надеюсь, будем и для рабочих жилье строить, – закончил я экскурс в наши дела. – Да, самое смешное, знаете что? Ваш преемник, Кожин, въехал в один из наших домов. Я ради такого дела ему лично экскурсию провел, в том числе и по конторским зданиям. Он, бедолага, аж обзавидовался, говорит, его отделение в такой тесноте работает…

Неприметный человечек снова приоткрыл дверь, но напоролся на взгляд своего бывшего начальника и поспешил скрыться.

– Да, у нас… Нет, теперь уже у них, – поправился Зубатов, – с помещениями на Гнездниковском беда, и все очень неудобно.

– Ну вот я его и уговорил подумать насчет ремонта и перепланировки. Так что, глядишь, и будет Московское жилищное общество поставщиком Охранного отделения.

Сергей печально усмехнулся и сделал ход.

* * *

Японцы медленно расползлись по Квантуну, перерезали железную дорогу в Порт-Артур, а с моря блокировали крепость крупными силами. На деле все ограничивалось действиями миноносцев и в качестве редкого исключения – перестрелками крейсеров, так и шло до конца ноября, когда были вычислены периодичность движения и маршруты японцев. Минзаг «Амур» в тумане выставил мины, и на них через день налетел броненосец «Хацусе», затонувший после третьего взрыва. Счет потерянных броненосцев сравнялся, их осталось пять у японцев и семь у наших.

В декабре, накопив силы и разведав местность, генерал Оку сбил отряд Фока с отличной оборонительной позиции у Цзиньчжоу. Поди разберись, что там было на самом деле, но по газетным сообщениям (в том числе английским, французским и американским) складывалось впечатление нерешительности русского командования.

Рождественский бой у Вафаньгоу прошел в том же задумчивом стиле, хотя появление бронепоезда «Мукден» позволило отступить в относительном порядке. Черт его знает, сильно ли события отличались от реала, но как по мне – генералы пятились и пятились, Куропаткин и флот мышей не ловили.

На зиму столкновения подутихли, разве что состоялись «бои местного значения» у неизвестных мне ранее Ташичао, Симучена и на Янзелинском перевале. Японцы медленно продвигались вперед, армия Куропаткина при каждом удобном случае отходила, все больше увеличивая разрыв между собой и Порт-Артуром, и уже становилось ясно, что деблокады не будет. Видимо, осознав это, Макаров сразу по выходе из госпиталя велел готовиться к прорыву во Владивосток. Адмирал он был авторитетный и сумел заразить эскадру своей уверенностью, что нехрен сидеть на рейде и ждать, когда корабли утопит осадная артиллерия, даже неравный размен в морском бою будет лучше.

Несмотря на все усилия Болдырева и его коллег, японская разведка исправно получала сведения из крепости, хоть и в меньшем объеме, так что Того встретил вышедшую в Желтое море Тихоокеанскую эскадру всего в сорока милях от Порт-Артура. Началась мясорубка, через три часа Макаров был убит разрывом снаряда в боевой рубке «Петропавловска», командование принял Витгефт, подтвердивший приказ пробиваться любой ценой. Еще через семь часов, в темноте, сильно побитые корабли японцев вышли из боя, дав возможность почти потерявшей ход «Полтаве» вернуться в Порт-Артур, а «Пересвету», «Севастополю» и крейсерам прорваться. Размен в целом получился сильно в пользу японцев – четыре русских броненосца на два японских, но хотя бы часть флота избежала гибели в Артуре. Ну и дотопили толком не отремонтированную «Асаму», малость поквитавшись за «Боярина».

* * *

Кооперативный, он же артельный съезд мы провели в феврале в Выборге, чтобы далеко не ходить. Княжество Финляндское по обычаю показывало козью морду имперской администрации и разрешило проведение без дурацких мелочных придирок. Да и с помещениями у финнов было попроще, разве что добраться до соплеменного вокзала, у которого Ильич толкал речь с броневика, без пересадки было невозможно – в столице империи ни одного железнодорожного моста через Неву пока не было.

Почти неделя заседаний дала нам программу Кооперативного союза с секциями кредитной, потребительской, производственной, сельскохозяйственной и жилищной. Получилась крепкая такая взаимосвязанная конструкция, причем в силу того, что мы существовали как бы неофициально, без «высочайшего разрешения» и утвержденного устава, все приходилось делать исключительно на неформальных связях. Вернее, связи были более-менее формальными, но как бы не признанными государством.

Гости приехали на съезд не только из наших артелей и потребительских обществ, немало было приглашено земцев, агрономов, экономистов, юристов, статистиков, в том числе ряд известных профессоров, разделявших идеи кооперации. Но вот любопытно – если выступали крестьяне или низовые работники кооперации, они говорили о практических, насущных вещах, например как организовать совместную закупку техники или что нужно для коллективного сбыта льна напрямую в Британию, а вот если на трибуну попадал кто-то из интеллигентов или паче чаяния профессор… Нет, они тоже говорили нужные вещи, но все больше в части теории, в облаках парили, в общем. Один даже ухитрился брякнуть: «Кооперация ставит своей основной задачей внести изменения в экономические отношения современного общества в области потребления, обмена и производства, внести изменения в отношения между трудом и капиталом». Оно, конечно, верно, но думать же надо, товарищи дорогие, в какой стране живем и чего не стоит говорить с трибуны.

Посему мы постарались «профессуру» немедленно запрячь в мастер-классы по учету, страхованию, отчетности, юридическим вопросам, чтобы времени на говорильню не оставалось. И надо сказать, они весьма тому порадовались, поскольку «простой народ» внимал их сокровенным знаниям, даром что не раскрыв рот.

Но особенно наши мужики гордились присутствием иностранных представителей из Итальянского союза кооперации, Имперского союза немецких сельскохозяйственных товариществ, Центрального союза английских потребительных обществ – короче, вся просвещенная Европа нас поддержала, я прям слышал зубовный скрежет, доносившийся до Выборга из здания МВД в Петербурге. Ох, чую, перекроют нам кислород, если революция не начнется, прямо хоть самому подталкивай. А подталкивать нельзя, война у нас, и так во всем, любое решение делает где-то хорошо, а где-то плохо, и надо стараться, чтобы «хорошо» хоть немножечко, но перевешивало.

Почти все вопросы повестки были решены, что называется, влет, чему очень помогла наработанная за эти годы практика, да и просветительская деятельность группы Губанова. Была даже учреждена «артельная стипендия» для студентов-агрономов, договорились о создании и всероссийских союзов, и о профильных объединениях льноводов и маслоделов, и даже о создании оптовых складов на местах.

А потом мы собрались, так сказать, руководящим ядром и активом, человек тридцать, чтобы обсудить цели и задачи на будущее. Я присутствовал как представитель Московского жилищного общества и рассказал о нашей «афере».

Вообще, за два года рост самосознания был удивительный – Никита Свинцов, например, первым заговорил о том, что кооперации нужен собственный банк, его поддержали с идеями создания своих фабрик и плотной увязке всех сторон деятельности. Ну и перестали бояться быстрого роста – было решено за год добиться стотысячной численности низовых обществ и артелей. А в таких в среднем числилось человек по тридцать, а если с семьями, то и все сто – сто пятьдесят.

Это что же получается, нас через год будет десять миллионов??? Хотя уже сейчас нас всего впятеро меньше, миллионный рубеж давно пройден.

* * *

Давно ожидаемое, но не менее печальное известие встретило меня по возвращении в Москву – умер Сергей Желябужский, фиктивный муж Наташи. Как ни лечили его немцы, как ни старалась сама Наташа, а туберкулез оказался сильней. Иной раз я остро жалею, что строитель, а не врач, и не могу изобрести какой-нибудь пенициллин, а про лекарства я в лучшем случае знаю названия. Ну, кроме «Алка-Зельтцера», но это была производственная необходимость, как гласила вторая заповедь прораба – «рожденный строить не пить не может».

В мае Наташа должна получить диплом «помощника врача», до полного доктора надо учиться еще два года, но она решила уехать из осточертевшего Бадена и попробовать доучиться в России. Для нынешних нравов это запредельно, хотя попробовать можно – и сама она дочь генерал-лейтенанта, и профессора-медики в количестве в наших домах живут, попробуем найти подход. Ну и надо думать, как правильно оформить наши отношения – это в мое время все было просто, а тут целый клубок проблем. И социальное происхождение разное, и гражданство-подданство разное, и даже вероисповедание разное. Надо будет зайти к нашему с Бари знакомцу, американскому консулу в Москве Сэмюэлю Смиту и задать ему этот вопрос, тем более что он совсем рядом – консульство снимает помещение в том же доме Александра Вениаминовича, где расположена строительная контора.

В моих делах после съезда никакой паузы не получилось, заработали две первые комиссионерские фирмы, наши школы в Швеции выпустили первые пятьдесят человек. Для них я написал все, что помнил и знал о сетевых структурах, о реальных методах конспирации большевиков, о принципе делегирования, о формах забастовок и еще о многих полезных вещах. Глядишь, никакого Шарпа не потребуется, будут поминать «методику Скамова», хе-хе.

В апреле мы собирались начать строительство первого рабочего поселка, на что уговорили Савву Морозова, и теперь по два раза в неделю мотался в село Никольское, где стояли его мануфактуры. «Селом» это именовалось только де-юре, в мое время такое место называлось бы «моногород», то есть тысячи людей вокруг градообразующего предприятия – ткачи, красильщики, мастера, обслуга, ремонтники и даже трактирщики – живут только с фабрики, убери ее – и все разъедутся. Точно так же выглядели и соседние Орехово и Зуево, вот там-то, в «центре забастовочного и стачечного движения», мы запланировали «город-сад» на сотню двухэтажных домов с благоустроенными квартирами и общежитиями, с палисадничками и огородами – нечто вроде того, что строилось в реале в двадцатых годах, только без такого явного конструктивизма.

За основу взяли каркасные «финские домики» из стандартных деревянных конструкций, кухни для удешевления пришлось делать общими на лестничную площадку, а ввиду того, что о канализации приходилось только мечтать, «удобства» пришлось ставить во дворе. Но даже так это был громадный шаг вперед по сравнению с бараками и рабочими казармами, причем совсем не дорогой.

Весна 1904

Теодор Рузвельт неодобрительно слушал наш разговор и сурово щурился сквозь пенсне. Впрочем, его насупленный вид можно было истолковать и по-другому – знаменитые моржовые усы решительно топорщились, как бы говоря: «Не бойся, приятель, Америка тебя не оставит!»

Честный же Эйб всем своим видом показывал, что он да, честный парень, и всячески поддерживает своих младших товарищей по партии Тедди Рузвельта и Сэмюэля Смита – американского консула я посчитал тоже республиканцем, потому как демократ вряд ли бы повесил портрет Линкольна. Оба президента в лаконичных рамках красного дерева справа от звездно-полосатого флага, пока еще с сорока пятью звездочками, осеняли своим присутствием солиднейший стол тоже красного дерева, с затейливым письменным прибором, изображающим Белый дом.

– Проблема, мистер Скаммо, заключается в том, что законы России признают только религиозный брак, считают его таинством, подлежащим исключительно духовной подсудности, – консул Смит поигрывал ключиком на жилетной цепочке и время от времени бросал взгляды на дубовый ящичек-хьюмидор, занимавший добрую четверть стола.

– Сейчас, конечно, стало несколько проще, нежели было при Александре Миротворце, но Россия не присоединилась к позапрошлогодней Гаагской конвенции о браке, и вам придется выдержать серьезный натиск, если вы намерены жениться в России. Вы же не собираетесь переходить в православие, не так ли?

– Абсолютно исключено, – вот только попов мне на голову и не хватало, с их отчетностью и обязательностью посещения исповедей и служб, прямо как партийных собраний в СССР. Даже хуже – в Союзе хоть разбирались внутри партии, без привлечения ментов, а тут при длительной неявке на исповеди запросто «передают материалы» в МВД и опа! Ты уже неблагонадежный и поднадзорный.

– Понимаете, я могу провести регистрацию, – консул свел руки треугольником перед лицом, касаясь лишь кончиками пальцев, – но с точки зрения местных гражданский брак, заключенный на территории Российской империи, будет недействителен, юридически ничтожен, вас будут рассматривать не как супругов, а как сожителей и, следовательно, возможных детей – как незаконнорожденных.

– Что же вы можете посоветовать? – я с интересом наблюдал за манипуляциями консула.

– Как обычно, местные установления имеют массу недоговоренностей и не опираются на прецедентное право, – Смит фыркнул, выражая свое неодобрение столь нецивилизованным подходом. Готов биться об заклад, он наверняка юрист, лоер чертов. – Так вот, Россия вполне признает гражданские браки, заключенные за границей.

– О, тогда все гораздо проще – мы обратимся в консульство в Берлине.

– Прекрасно, посол в Германии Тауэр до недавних пор был послом в России, я его хорошо знаю и напишу вам рекомендательное письмо, когда вы соберетесь ехать. Кстати, вы читали последние американские газеты?

– Недельной давности.

– О-о-о! Тогда вы упустили массу интересного! – Сэмюэл решительно перешел к неофициальной части разговора, повернулся к ящичку, открыл его и сделал приглашающий жест рукой. – Не желаете гавану?

– Спасибо, нет.

– Рейд русских крейсеров из Владивостока в Тихий океан изрядно поколебал биржу! – он покрутил сигару в руках, понюхал ее и, видимо, удовлетворившись результатом, кивнул и засунул кончик в гильотинку на крышке ящичка. – Вырос фрахт, ряд пароходных компаний объявил об отмене рейсов в Японию!

– Не думаю, что это надолго. Все идет к тому, что Порт-Артур падет, а как только это случится, весь японский флот отправится на блокаду Владивостока.

– Скорее всего, скорее всего… – Дубовая коробка с медными трубками и рычагами оказалась не телефоном, как я подумал при первом взгляде, а стационарной крупнокалиберной зажигалкой, как бы не с паровой машиной внутри. – Газеты пишут, что японцы уже установили осадную артиллерию и даже предприняли первый штурм.

– И каковы результаты?

Консул прикурил, пару раз пыхнул сигарой и с видимым удовольствием выпустил облако дыма и развернул газету.

– Так, сейчас… а, вот! «Японские солдаты шли на штурм с кличем „Хэйко банзай“, что означает „Да здравствует император!“, русские солдаты отбили атаку с криками „Ети их мать“, что так же означает „Да здравствует император!“»

М-да. Знания англосаксов о России всегда поражали глубиной.

– «Однако осадная артиллерия добилась нескольких попаданий в броненосец „Полтава“. После безуспешных попыток спасения корабль затонул», – консул свернул газету и, не выпуская сигару изо рта, резюмировал: – Такими темпами русские скоро совсем лишатся кораблей. Да, мистер Скаммо, если вас интересуют свежие американские и английские газеты, заходите почаще, мне их доставляют, наверное, первому в Москве.

– Спасибо, непременно. Да, и когда мы завершим все формальности, я буду рад видеть вас с супругой на небольшом торжестве по случаю моей свадьбы.

– Почту за честь, Майкл, почту за честь.

* * *

Известие о том, что у меня предполагается жена, домашние восприняли по-разному. Ираида как должное, Митяй, похоже, обрадовался, но как настоящий мужчина эмоций не проявил, а вот Марта озадачила.

Оказывается, «все люди с положением» летом выезжают на дачи, и если раньше я мог избежать этого как холостяк, то теперь запереть молодую жену в городской квартире нет никакой возможности – общество не поймет. Не было печали, что называется.

Быстрый опрос по друзьям и знакомым показал, что все приличные дачи арендуются заблаговременно, если не на несколько лет вперед, что за месяц до начала сезона можно найти только какую-нибудь щелястую халупу, которую «вам, Михаил Дмитриевич, снимать просто некомильфо». Положение хуже губернаторского – и снять нельзя, и не снять нельзя.

Ничего, вот Наташа приедет, станет полегче…

Ох, ей же еще надо будет немецкий диплом признавать… Надо написать княжне Гедройц, она же первая через эти мытарства проходила, может, что-нибудь и подскажет.

Через неделю поисков я уж начал было думать – не построить ли быстренько щитовой домик в Марьиной Роще, как в контору Жилищного общества заскочил Гриша Щукин и, услышав о моей беде, воздел палец вверх и заявил, что у него, кажется, есть решение.

Решение оказалось лучше некуда – дальняя щукинская родня, семейство Аристовых, владело домом в Сокольниках, но на этот сезон ехали в Ялту. Сдавать дачу они не собирались, но «самому инженеру Скамову», да еще по Гришиной рекомендации, позволили пожить до октября за неожиданно умеренную цену, типа присмотреть за хозяйством.

– Ну вот, Миша, за тобой теперь должок, поехали!

– Куда это еще? – зная Гришу не первый день, стоило опасаться, ладно еще на премьеру какую попадешь, так ведь наутро можно оказаться черт знает где.

– Не бойся, – расхохотался Щукин, – на Даниловскую мануфактуру, мне твой совет нужен.

Всю дорогу за пустым разговором меня не покидало ощущение, что Гриша что-то хочет мне рассказать, но пока удерживает это в себе. А вокруг неслась ранняя весна с отменой санного пути (ага, с колес на полозья и обратно переходили по приказу градоначальника), с выстрелившей на две недели прежде срока зеленью, с холодным ветром с Москвы-реки, по которой нет-нет да и проплывала льдина с верховьев, где еще не сошел снег.

Фабрика стояла на берегу, почти напротив завода Бари, сразу за Камер-Коллежским валом. По моим прикидкам, это было самое начало Варшавского шоссе, вместо которого тут было шоссе Серпуховское – укатанная щебеночная дорога. Подскочившие было сторожа увидели Гришу, поклонились, и пролетка въехала в ворота с каменной полукруглой аркой над ними, оставив слева конторский дом.

– А ты тут кто?

– Пайщик и член совета директоров. А управляет всем Федор Львович Кноп, вон его квартира, на втором этаже. И скверик вот этот в честь него зовут «кноповским». А вон твоя работа, – Гриша махнул рукой в сторону цеха, перекрытого рядами железобетонных сводов.

Да, точно, рассчитывал его в прошлом, что ли, году. Правда, тогда не знал, где это будет построено, секретничали заказчики.

– Пошли, покажу, – мануфактурщика прям распирало от гордости.

В ткацком цеху грохот стоял такой, что кричи не кричи – в двух шагах ничего не слышно. Жара и плавающая в воздухе хлопковая взвесь, чисто лондонский смог, и вонь масла, локальный ад на земле. Так что выскочили мы из цеха как ошпаренные, подгоняемые недобрыми взглядами забитых работой и серых от пыли ткачей – чего хорошего можно ждать от начальства?

– Вот, хотим здесь станки ткацкие делать. Два цеха будем ставить, литейный и механический, хотим такое же перекрытие, как на ткацком…

– На механическом еще туда-сюда, а в литейку не пойдет. Другое производство, высокая температура, обязательно нужна мощная вентиляция. В ткацком, кстати, тоже – наверняка у вас же люди там мрут как мухи, легкие выхаркивают.

Щукин поморщился.

– И не надо кривиться. В литейку все равно воздуходувку ставить будете, ее и на ткацкий цех хватит, только короба проложить, расход невелик, а работа сразу облегчится.

Осмотр и прикидки мы завершили где-то через два часа и договорились, что проект будет делать контора Бари, а я, так сказать, курировать. Щукин выглядел довольным, и его наконец прорвало.

– Помнишь наш первый разговор, в поезде, после знакомства?

– Это когда ты за народное представительство ратовал?

– Да-да, так вот, намедни в Санкт-Петербурге состоялся нелегальный Земский съезд, – сообщил Гриша, понизив голос и несколько театрально продолжил: – Требуют конституции!

Вымолвив запретное слово, которое тщательно замалчивалось и цензурировалось в российской прессе, Щукин на всякий случай оглянулся.

– Что, прямо вот так и нелегальный? Под чужими именами собирались?

Земцы, то бишь люди, работавшие в куцем местном самоуправлении, были вполне благонамеренны, ну разве что малость либеральны и никакого криминала, разумеется, не хотели. Но вот вся кривая система власти в России, шарахаясь даже от тени парламентаризма, превратила заявленный легальный съезд в нелегальное «частное совещание» – доброжелательное отношение начальства тут же сменилось на «Никак невозможно!», стоило только упомянуть, что будет обсуждаться выборная система власти.

– Ну, не совсем, собрались частным порядком, на квартире…

Да-да, знаем, мне питерские «практики» уже все расклады сообщили. Причем и тут российский либерализм показал себя со своей лучшей стороны: пригласили только своих единомышленников, оставив за бортом делегатов съезда с более монархическими воззрениями. Список хотелок включал выборную законодательную власть, контроль за государственными финансами и деятельностью губернаторов и полное самоуправление на местах, короче, «партия, то есть царь, дай порулить!». Правда, четверть собравшихся испугалась собственной смелости и на всякий случай записала «особое мнение» в резолюцию, что надо бы парламент не законодательный, а законосовещательный. Впрочем, при таком составе неудивительно – сплошь князья и помещики, крупные юристы и так далее.

Но кое-что вышло неплохо, например, они не стали оговаривать, кого можно будет допускать к выборам, потому как даже подумать не могли, что избирательным правом можно наделить мужиков. Нет-нет-нет, что вы, имущественный ценз и все такое. И никаких электоральных прав женщинам.

О чем мне и рассказал Гриша полушепотом, страшно гордясь произошедшим.

– Ну, как и предполагалось, никакой свободы для всех, как ты говорил, а немножко свободы для князя Шаховского, князя Долгорукова и князя Львова, – сощурил я глаз на Щукина.

– С чего-то надо же начинать!

– С таким стартом вы к желаемому лет через тридцать только на порог подойдете.

Гриша вскинулся, хотел было что-то еще сказать, но сдержался и промолчал.

* * *

«Русское слово», апрель 1904:

«После продолжительного затишья японцы вчера вновь перешли в общее наступление из района восточного отряда, направившись по главной ляоянской дороге. Дивизия, шедшая за разведочными войсками, заняла вчера Ландяньсянь и принудила русские передовые посты отступить. Затем японцы начали наступать по всей линии. Идет жаркий артиллерийский бой.

В бюро о военнопленных поступили сведения о следующих офицерах, находящихся в плену у японцев: полковник Вакулин – ранен; капитан Иван Янчуковский – ранен; поручик Леонид Оглоблин – ранен.

На южном фронте наши передовые части и авангарды медленно отходили, задерживаясь, к укрепленным позициям у Аньшанчжана. На всем фронте происходили перестрелки. Японская артиллерия на разных участках обстреливала наши позиции. Продолжается наступление японцев на фронте между Аньшанчжаном и Ландяньсянем. В арьергардном бою при отступлении наших войск у нас убиты генерал-майор Рутковский и подполковник фон Раабен.

Число выбывших из строя пока не приведено в известность.

В ночь японцы выставили против всех наших позиций многочисленную артиллерию и начали атаку передовых позиций под Ляояном. Против нашего центра японцы ведут упорное наступление и в настоящее время в девять часов утра находятся в непосредственной близости от наших передовых позиций.

Бой продолжается. Сегодня орудийный огонь не так силен, как вчера. Японцы обходят русский левый фланг. С обеих сторон принимают участие в бое свыше полумиллиона людей и тысяча триста орудий.

Всеподданейшая телеграмма генерал-адъютанта Куропаткина на имя Его Императорского Величества:

„Ночью на сегодняшнее число противник перешел в наступление и овладел большей частью занятых нами у Сыквантуня, в шестнадцати верстах на восток от Ляояна, на правом берегу реки Тайцзыхе, позиций.

При таких условиях мною предписано очистить Ляоян и отходить на север“.

Вся деятельность японцев сосредоточена в Порт-Артуре. Сведения оттуда рисуют изумительный героизм доблестной осажденной, блокируемой, бомбардируемой ежедневно и многократно атакуемой армии, отбивающейся огнем, штыками, рукопашным боем.

Государь Император Всемилостивейше соизволил пожаловать орден Св. Великомученика и Победоносца Георгия 3-й степени командиру 3-го сибирского армейского корпуса генерал-адъютанту генерал-лейтенанту Анатолию Стесселю в воздаяние мужеств и храбрости, оказанных при защите крепости Порт-Артура.

Военное министерство ходатайствовало о посылке для армии переводчиков, но оказалось, что ни в Лазаревском институте в Москве, ни в Петербургском университете на факультете восточных языков не имеется лиц, владеющих японским языком».

* * *

Сплошное расстройство, армия пятится при каждом удобном случае. Угар патриотизма, которого так опасались мои товарищи, таял так же стремительно, как весенний снег, только не от солнца, а стараниями наших доблестных генералов и адмиралов, и уже зазвучали обидные прозвища «самотопы» в адрес флота и «генерал Назад» в адрес Куропаткина.

Два дня в неделю уходило на подготовку конференции оппозиции. Вернее, собственно конференцию готовил Конни Циллиакус, за спиной которого с кошельком стоял японский атташе Мотодзиро Акаси и время от времени маячили неустановленные лица с английским акцентом. Мы же готовили «большевиков»-большевцев, чтобы принять на конференции нужные нам решения, но поскольку все наши потенциальные делегаты были кто где, на координацию и согласование позиций требовалось овердохрена времени. Тем более что наши господа эмигранты увлеченно играли в аппаратные игры – собирались, заседали, потом ссорились, писали протесты, апеллировали к партийным ЦК и уставам и вообще вели себя так, будто ничего важнее в жизни нет.

«Уважаемый товарищ! Я получил Ваше письмо во время путешествия, не имея под руками протоколов Совета. Во всяком случае, я считаю в принципе совершенно недопустимым и незаконным, чтобы члены Совета вне заседания Совета подавали свой голос или договаривались о каких бы то ни было делах, входящих в компетенцию Совета. Поэтому я не могу исполнить Ваше предложение о вотировании кандидатов. Если я не ошибаюсь, Совет решил, что все члены Совета представляют нашу партию на конференции. Значит, этот вопрос решен. Если кто-либо из членов Совета не может ехать, то, по-моему, он может заменить себя кем-либо. Не знаю, конечно, допустимо ли такое замещение по обычаям межпартийных конференций, но в уставе нашей партии и в ее обычном праве я не знаю препятствий такому замещению. Я лично тоже не могу ехать и желал бы заместить себя уполномоченным ЦК и членом Московского комитета.

О сообщении в ЦК я напишу парижским агентам, которые ведают все дело в моем отсутствии».

Вот так вот. Тут часть Совета партии в России, часть по разным эмиграциям, и хорошо, если никого по ссылкам и тюрьмам нет, но, чтобы что-то решить, надо непременно собраться всем лично и позаседать, а иначе несчитово.

Уже четыре раза приходилось третейским судом разбирать процедуры выдвижения делегатов на конференцию, и все это в лучшем случае с помощью телеграфа. Так бы вызвонил всех в каком-нибудь зуме или по скайпу, одного убедил, на другого наорал, с третьим договорился, и вуаля, есть согласованная позиция…

Как же хорошо работать с практиками… Вот задача, вот средства, вот старший, вот сроки – и вперед, без лишних вопросов. Надо типографию? Сделаем типографию. Надо склад? Организуем склад. Надо канал доставки? Вот три варианта на выбор. А с эмигрантами-теоретиками я, право слово, задолбался. Как дети малые, чуть что – встают в позу и «я не буду есть кашку!».

Ничего, вот Наташа приедет, станет полегче… диплом ей выправим… Княжна Гедройц, как оказалось, на месте не усидела и уже полгода как работала в Маньчжурии – сперва хирургом санитарного поезда, а потом главврачом полевого госпиталя. Так что о дипломе надо писать туда, на Дальний Восток.

Еще два дня в неделю занимала стройка рабочего поселка в Никольском – пилотный проект, облажаться никак нельзя, приходилось постоянно контролировать. Впрочем, я забрал туда несколько наших постоянных подрядчиков и артелей, знакомых с условиями и соблюдающими их, так что хоть с этой стороны я был спокоен. Одно счастье – четыре часа в поезде можно было использовать на газеты и письма. Я даже заказал себе специальный планшет с ремешками, чтобы пристегивать руку с пером – так вагонная тряска не мешала писать.

А еще дача, черт бы ее побрал. Ну ладно, привести в порядок после зимы, но туда же нужно тащить все имущество! Буквально все – мебель, утварь, белье, занавески, лампы… Не было хлопот – купили порося… Ну хоть место хорошее, в любимых Сокольниках, на переломе Путяевского просека, рядом с ипподромом. Птички, лошадки, наш овраг у Яузы, где пострелять можно. Да, жаль нет здесь какой-нибудь икеи с дешевой мебелью, которую не жалко бросить на зиму, а то потрошить дачи после сезона не в наше время придумали, тут это ежегодный промысел у народа-богоносца, целыми деревнями выезжают, с подводами.

А раз нет икеи – ее надо придумать. Нет, на чужую дачу мебель делать не буду, а себе в квартиру – вполне можно. Отдых, как известно, состоит в перемене рода деятельности, и я отложил на полдня конспиративную переписку и засел за эскизы и чертежи.

Мебеля тут были по большей части тяжеловесные и почему-то сплошь темного дерева, как будто ясеня и граба нет в природе. Да что там граб, когда даже относительно светлый дуб красили, морили или затирали мебельными мастиками до темно-коричневого цвета. Столяр-краснодеревщик, увидев мои наброски, только крякнул, но – любой каприз за ваши деньги. Деньги, кстати, получались немалые даже для меня, и, несколько подумав, я решил «своей» мебелью обставить только спальню, а внешние помещения оставить в нынешнем виде. Разве что поменять массивные стулья на легкие венские и для блезиру использовать идеи выставки «Современное искусство», там вроде были неплохие наработки по цельному интерьеру и все больше с опорой на модерн, который мне нравился куда больше, чем золотые завитушки разнообразных Луи. Да и, так сказать, дизайнеры на выставке были весьма и весьма – Бенуа, Лансере, Коровин…

Ну и кресло. В конце концов, я работаю за письменным столом и рабочее кресло мне просто необходимо. Крестовину придется отливать, механизм наклона придумать несложно, сделаем на зажимных эксцентриках, вот колесики будут проблемой – металл продавит дерево паркета, резина будет оставлять следы, деревянные долго не выдержат, разве что смазывать их дегтем…

Ага, и будет у меня кабинет вонять, как смазные сапоги или мазь Вишне… Мазь Вишневского!!!

Вот так вот сидишь год за годом, вспоминаешь, что можно внедрить, смартфон и планшет по пятьдесят раз перетряхнул и вдруг опа! – всплывает из глубин памяти.

Меня же в детстве этим самым «бальзамическим линиментом» столько раз пользовали, что я даже этикетку запомнил – березовый деготь, ксероформ и основа из касторового масла. Деготь и касторка тут точно есть, надо уточнить про ксероформ, и коли он тут известен, срочно отписать Вере Игнатьевне в качестве аванса за грядущую помощь с дипломом.

Лето 1904

Свадебное путешествие, если это можно так назвать, прошло как в тумане – слишком много дел пришлось сразу. На нашей фирме мы, бывало, вели и по десятку проектов одновременно, но у нас были телефоны, компьютеры, автомобили, в конце концов!

Вот чтоб я еще раз взялся готовить конференцию на расстоянии! Причем не просто собрать всех, подготовить и принять решение, нет, сделать это так, чтобы полковник Акаси ничего не почувствовал, да еще и увести ассигнованные им деньги, чтобы концов не найти.

Красин, Савинков, Исай, Никита Вельяминов – вымотались все, кто был причастен. Так что, когда пришла пора ехать за Наташей, я тупо взял два билета, затребовал у проводника целое купе, отдал ему паспорт и наказал будить меня только в крайнем случае. Ну или в Берлине.

И завалился спать.

Проводник, хоть и видел меня не в первый раз, счел необходимым предупредить, что на руссконемецкой границе из-за разной колеи надо будет перейти из одного поезда в другой и во сне это будет затруднительно. Но до границы я проспал честно и в Берлине сошел с поезда хоть немного пришедший в себя.

Не знаю, как там Сан-Суси, но центр волею кайзеров изобиловал тяжеловесной имперской архитектурой и не менее тяжеловесными памятниками. Полная мраморная родословная Гогенцоллернов от Альбрехта Медведя до Вильгельма I стояла вдоль Аллеи Победы, выходившей на широкую Кенигсплац с памятником Бисмарку, Рейхстагом, генеральным штабом и завершающим эту монументальную фразу восклицательным знаком – приземистой колонной Победы. Казалось, Берлин был создан исключительно для парадов, и шедший со стороны Унтер-дер-Линден под оркестр полк или батальон только подтверждал это.

Впрочем, чем дальше от центра, тем больше затухало это впечатление. Дома, трамваи, U-bahn на эстакадах, деревянные павильончики с сельтерской и содовой водой, баржи на Шпрее делали Берлин более человеческим, что ли…

Телеграммы, в том числе и отчеты из Парижа, лежавшие на главпочтамте, пришлось читать по дороге в посольство. Там меня ждали – Сэмюэл Смит заблаговременно сообщил о визите, я отдал его письмо послу Тауэру и был передан с рук на руки консулу, с которым мы договорились о дате, времени и необходимых формальностях при регистрации брака.

– Как вам вообще в России, мистер Скаммо? – поинтересовался американец.

– Неплохо, широкое поле для работы и бизнеса, дефицит инженеров, можно сделать много денег. Разве что странные законы.

– О да. Эта их абсолютная монархия, когда все цивилизованные державы имеют представительную демократию или хотя бы монархию конституционную. Но я слышал, что из-за войны растет недовольство? – А молодцы ребята, тянут информацию из всех источников, не только официальных.

– Да, и чем дальше – тем больше. Я полагаю, если не будет крупных успехов на Дальнем Востоке, это может привести к большим беспорядкам, – дежавю какое-то. Я же буквально пару недель назад разговаривал с американском консулом о политике…

– Даже так? Впрочем, судя по единодушию русской оппозиции, возможно, вы правы. Вы же читали про конференцию русских революционеров в Париже?

– Только краем глаза, и что там случилось? – ну не говорить же консулу, что я только и делал последние два месяца, что готовил эту чертову конференцию!

– Похоже, что там собрались вообще все, кто против царя.

Ну, в общем, да. Из приглашенных отвалилась только автономистская польская Лига Народова, в основном из-за неприятия соплеменных социалистов всех видов, помимо которых участвовали социалисты русские, латышские, еврейские, грузинские, армянские, белорусские и бог весть еще какие. Центр представлял Циллиакус с его Партией активного действия и будущие кадеты – Союз освобождения.

– И надо сказать, они прекрасно договорились!

Видимо, у меня на лице отразилось все мое отношение к конференции, и консул поспешил свернуть разговор. А так да, договорились, выработали платформу «три да, три нет» – да замене самодержавного строя свободной выборной демократией, да всеобщему избирательному праву, да гарантированной законом свободе национального развития, нет империалистической политике, нет взаимным нападкам до введения демократии и… нет террору.

Последнее было принято, так сказать, факультативно, поскольку у эсеров, анархистов, финнов, да и у поляков руки прямо чесались. Но как ядро общей позиции – признали, заявив, что главным способом борьбы полагают забастовки. А крайним средством – вооруженное восстание.

А вот насчет прекращения войны, на что так надеялся наш японский спонсор, было сделано весьма расплывчатое заявление, что «война умножает тяготы и бедствия народных масс» и хорошо бы ее закончить побыстрее. Когда и с каким результатом – не указывалось.

Зато решили собраться еще раз осенью, чтоб их, теперь еще одну конференцию готовить… Прям хоть самому в бомбисты подавайся, лишь бы с бумагами не возиться. Давайте я лучше мину какую сделаю? Устройство МОН я помню, спасибо родной военной кафедре и лично майору Трифонову… Или во, надо начертить запал УЗРГ, пригодится. И еще терочный. Нет, чертить и строить мне как-то больше нравится.

* * *

– Ну что же, отлично, Альберт! Как это вам удалось?

– Я подумал, что раз мистер Хаббл оспаривает только один наш патент на электрический соединитель, а вы запатентовали два десятка разных, надо предоставить в суд их все. Тем более что наши заявки были поданы как минимум на год раньше.

– Прекрасно, просто прекрасно. Подозреваю, что за спиной Хаббла стоит Эдисон и таким образом вставляет нам палки в колеса, но получат они от дохлого осла уши.

Харви Хаббл пытался оспорить изобретение розетки с вилкой, но я-то выдал все, что сумел вспомнить – не только обычную розетку, но и двойную (к моему изумлению, она произвела наибольшее впечатление), и тройник, и с разными формами и расположением контактов и направляющих элементов. Ну и патентный суд, увидев глубину и ширину «проработки», встал на нашу сторону. А то, что байонетные разъемы и тюльпаны пока применять негде – не страшно, придет их время, придет и копеечка моим детям и внукам.

Хаббл, правда, тоже кое-что отспорил – ему сохранили привилегию на розетку с резьбой, которую надо было вкручивать в патрон, своего рода переходник – а я, со своим «взглядом издалека», просто не смог себе представить, что кому-то потребуется втыкать штепсель в лампочку. Впрочем, электричество сейчас развивается и каждый год возникают десятки, если не сотни решений, которые будут отброшены или отомрут.

– Герр Скамов, а приедет ли в этом году герр Лебедев?

– Да, обязательно, его ждут в санатории через месяц, – в этот раз уговорить Лебедева оказалось значительно проще. Вот и славно, глядишь, проживет подольше стараниями швейцарских докторов. – У вас к нему дело? Я могу передать что-нибудь, когда окажусь в Москве.

– Я сейчас работаю над одной интересной идеей о распространении света, но я подожду, пока он приедет сам.

– Идея касается фотонов?

– Фотонов? Простите? – Альберт недоуменно наклонил голову.

– Квантов света Планка. Мне показалось, что греческое слово «фотон» будет вполне уместно.

– Да-да, именно они. Фотоны… – словно пробуя слово на вкус, кивнул Эйнштейн. – Хорошее название, можно я его использую?

– Господи, да разумеется! На него у меня патента нет, – я пожал руку своему главному служащему и тем завершил свои дела в Цюрихе.

* * *

Теперь – в Баден. Там ждут меня синие глаза и пушистые ресницы и ушко, розовое ушко, и копна светлых волос… А пока – поезд и непременные газеты. «Продолжается сражение на Шахе, артиллерия, установленная русскими на железнодорожные платформы, обстреливает станцию» – это что же, Собко артиллерийские летучки сделал? Ай, молодца!

На вокзале я только приложился к Наташиной ручке, хотя готов был бросить все, обнять и расцеловать ее. Но кругом люди, условности, чопорная немецкая провинция и викторианские нравы – да-с, экспорт своей культуры англосаксы начали задолго до появления Голливуда. Но извозчик ждал на площади, через пятнадцать минут мы были у маленького домика фрау Эммы, а еще через двадцать заперлись на своей половине – до утра было еще полно времени, а мы не виделись несколько месяцев.

Собирались мы стремительно и даже скомканно – в основном упаковали учебники и медицинские книги, большую часть вещей оставили, тем более что уже через неделю на смену Наташе должна была приехать новая девушка от Савинкова, не бросать же такую хорошую явку. Мы попрощались с фрау Эммой, она даже по-немецки сентиментально всплакнула, когда узнала, что мы едем жениться, оставили ей плату на три месяца вперед и небольшой подарок, швейцарские дамские часы, и умчались на вокзал.

В Берлине все прошло тоже быстро и как по маслу, разве что при заселении в гостиницу «Эспланада» пришлось показывать суровому портье свежие бумаги о браке.

– Прошу прощения, герр Скаммо, вы пока не очень похожи на семью. В качестве извинения вам в номер доставят шампанское, мои поздравления, ваша жена – настоящая красавица.

– Благодарю. Главное, что вы можете сделать, – не беспокоить нас до утра.

Портье понимающе поклонился, а мы отправились наживать семейный опыт.

Наташа села было составлять список необходимых ей в Москве вещей, но я долго не выдержал, подошел и положил руки на спинку ее стула.

– Миссис Скаммо, – и продолжил, глядя в ее удивленные глаза. – Я желаю видеть вас без платья.

Она хрустально рассмеялась, отложила записи, встала и прижалась ко мне, позволив расстегнуть и стащить с нее платье, блузку, чулки и вообще всю эту лишнюю кучу мануфактуры. Когда на ней осталась лишь нижняя рубашка, Наташа уперлась мне руками в грудь.

– А вам, мистер Скаммо, ничего из одежды не мешает? – и пока я, улыбаясь как дурак, снимал с себя вторую кучу тряпок, выдернула из прически шпильки и подошла к окну задернуть шторы.

Низкое солнце просветило золотые волосы и рубашку насквозь, и от вида этой точеной фигурки с крутым переходом от талии к бедрам у меня остро защемило сердце. Господи, за что мне такое счастье?

Через час мы валялись на широкой кровати и госпожа Скамова водила по мне пальчиком, а я млел.

– Ой, а это что за шрам?

– Аппендицит вырезали, – расслабленно сообщил я.

– Аппендикс, – машинально поправила Наташа, вгляделась и… Ее игривое настроение мгновенно улетучилось, она подтянулась на локте, решительно повернула меня к свету и впилась взглядом в небольшую черту внизу моего живота. Вот дьявол, она же медик…

– Очень странный шрам, – медленно протянула жена, продолжая рассматривать чуть более красную, чем окружающая кожа, узкую полоску, – он должен быть вот тут.

И ткнула пальцем на пару сантиметров в сторону.

– Когда, ты говоришь, тебе делали операцию?

Сто лет тому вперед, дорогая. Сто лет. И явно по другой методике, чем принято сейчас, оттого и шрам странный, и место не то. Но вслух я сказал совсем иное.

– Лет двадцать тому назад или немного больше.

– А где и кто делал?

– В Сан-Франциско, в клинике Тихоокеанской железной дороги. Доктор… М-м-м… Кажется, Уайт.

– Ты можешь его найти? – наконец-то подняла она голову.

– Я попробую, – и чмокнул Наташу в подставленный носик. Нехорошо врать собственной жене, но что я ей могу сказать? Что резал меня в Склифе сам профессор Давиташвили, друг моего отца?

Утром мы спустились выпить кофе, кельнер подал его вместе со свежими булочками и газетами.

– Ты прямо как папа, – улыбнулась Наташа. – Он тоже за завтраком утыкается если не в газеты, то в свои бумаги.

– Ну надо же быть хоть немного в курсе событий… – вяло парировал я.

– Хорошо, и что же происходит в мире?

– Всемирная выставка в Сент-Луисе, перепись в Индии, проложен второй телеграфный кабель из Германии в Англию, в Москве внезапно выпал снег и продолжается паводок.

– И все?

– На первой странице да, – я перевернул лист, – о, из Либавы на Дальний Восток вышла Вторая эскадра флота Тихого океана.

Я список кораблей прочел до половины, а потом кофе закончился и мы пошли по магазинам и отправлять телеграмму старшим Белевским, подписанную «мистер и миссис Скаммо», и, наконец, на вокзал.

Русская граница выглядела необычно. Около поезда выставили караулы Корпуса пограничной стражи, у багажного вагона суетились человек десять таможенников, да и жандармов было раза в два больше обычного.

– Что-то случилось? – спросил я у одного из них, смутно знакомого по прошлым поездкам.

Офицер мрачно поднял на меня глаза, оглядел, видимо, тоже вспомнил и решил, что мне такое сообщить можно.

– Вчера в Петербурге террористом убит министр Плеве.

– Как убит? – ахнула Наташа.

– Адской машиной, в клочья. Бомбист – какой-то абрамчик, – жандарм отвернулся и отошел.

– Это… наши? – тихо спросила меня Наташа.

– Нет. Готов спорить, это боевики эсеров.

Вот ведь Азеф скотина какая – сам заседал в Париже, голосовал за второстепенность террора, а покушение не отменил. Чую, придется с Боевой организацией что-то делать, там ведь сейчас никаких крупных фигур, кроме Азефа, и не осталось.

* * *

Визит к родителям Наташи прошел, скажем так, прохладно. Семен Аркадьевич если и не радовался, то, по крайней мере, не огорчался, а вот новоиспеченная теща… Виктория Алексеевна, попривыкнув после нескольких лет к первому фиктивному замужеству дочери, явно была настроена на вторую партию, более подходящую дворянскому семейству. Впрочем, подаркам она порадовалась, но пригласить захаживать к ним по-родственному почему-то забыла. Ну и ладно, теща с возу – зятю легче.

Свадьбу мы устроили в сокращенном варианте, для своих, в небольшом зале «Праги», недавно перестроенной Кекушевым. Были в основном коллеги-инженеры и архитекторы, Наташины подруги с мужьями, пришли Лебедев, Мазинг и даже фон Мекк, ну и Гриша Щукин (женившийся месяцем ранее) был в обязательном порядке. Савве Морозову тоже было отправлено приглашение, но он был во Франции и вместо себя прислал пейзаж «Никольское» кисти Коровина с запиской, что это половина подарка, автору уже заказана парная картина того же места, но только после того, как будет достроен рабочий поселок. Так сказать, «было – стало».

Самое сильное впечатление на Наташу произвело появление Горького, а она сама, в свою очередь, изрядно впечатлила Андрееву.

– Д-а-а, Михаил Дмитриевич, а я-то все думала, что же это вы нос воротите, а вы вон какой бриллиант нашли! – иронично и даже, как мне показалось, с некоторой завистью выдала мне Маша. – Умница, красавица, генеральская дочка… Приданого много взяли?

Машины глаза смеялись, вот же тролль доморощенный…

– А вы, мадам Желябужская, сами у Белевских спросите, – вернул я мяч.

– Брось, Маша, – прогудело сзади, – при таких-то доходах какое еще приданое нужно?

– Кстати, о доходах, – повернулся я к Горькому, – есть финансовый отчет о постановках вашей пьесы в Германии, где этим занимался Парвус. Мои люди утверждают, что прошло более тысячи представлений. И что Парвус объявил в качестве прихода сумму на сто пятьдесят – двести тысяч марок меньше стоимости проданных билетов.

– Господа, прекратите! – потребовала Маша. – Тут свадьба, а не заседание комитета, потом поговорите.

Трудно было с ней не согласиться, глядя на сияющую Наташу, окруженную моими коллегами. Время от времени кто-нибудь подходил ко мне и тряс руку, искренне или дежурно восхищаясь невестой.

И было мне хорошо, несмотря на все подколки Андреевой – мы вообще с ней пикировались при каждом удобном случае. Может, отложить революцию на месяц, хотя бы на медовый?

А потом мы перебрались на дачу и… и снова навалилась гора работы. Строились и проектировались новые дома Жилищного общества, наша «внутренняя контрразведка» затеяла поголовную проверку дворников и персонала, выявив несколько очень неприятных ситуаций с дедовщиной и поборами с новых сотрудников, которые пришлось разруливать мне. Несколько человек с треском уволено, несколько переведено на испытательный срок, но, блин, не столько эти уродцы сами нажились, сколько нам напортили.

И шли валом конспиративные сообщения – в стране явно начиналось брожение после почти годовых неудач в Маньчжурии, все чаще случались собрания и забастовки, гудело село, вон, в Озургетском уезде Кутаисской губернии крестьяне вообще бросили платить налоги, работать на помещиков и бойкотируют учреждения власти.

А я все перебираю бумаги, пишу, считаю и все больше чувствую себя чернильной душой, прямо хоть на Хитровку собирайся за острыми ощущениями. Впрочем, нет – судя по тому, как ведут себя Наташа и Марта, острых ощущений может хватить и на месте. Похоже, у них психологическая несовместимость. Пока все тихо, но растущее напряжение уже заметно, чем-то это напоминает маневры двух котов перед дракой.

Ну почему, почему хотя бы дома не может быть все спокойно?

* * *

«После третьего штурма сдан Порт-Артур» – я отложил газету, и словно в подтверждение этой новости по стене нашей дачи сильно и страшно хлестнула ветка.

Ветер на улице крепчал, и я вышел на крыльцо вдохнуть его полной грудью. Ветер, ветер, на всем белом свете… Неслись низкие желтые тучи, уже понемногу лило, но буквально через минуту по крышам застучал град, а вдали сверкнули сполохи молний и невпопад зазвенели тронутые вихрем колокола церкви в Богородском. Черт, один в один как перед московским ураганом 1998 года! Д-а-а, тогда Цветной бульвар как выкосило…

Ураган, мать его!

– Все дома? – крикнул я в дверь домашним.

Все оказались на месте.

– Митяй, бегом по соседям – гасить огонь, закрывать ставни, будет шквал! Марта, убирайте все вещи с улицы!

– Господи, спаси и сохрани! – Ираида невпопад перекрестилась. – Молочница нынче говорила, что скотина с утра ревела…

– Огонь гаси! – рявкнул я на нее, после чего домашние вышли из ступора и кинулись исполнять.

– Наташа, готовь бинты, марлю, йод, зеленку!

– Зеленку? – недоумение в синих глазах.

– Все для перевязок, сейчас налетит ураган, убирайте, закрывайте, гасите!

Я сунул ноги в сапоги и побежал вокруг дачи, закрывая ставни на запоры, слушая, как нарастает рев ветра и как гремит где-то полуоторванный лист кровельного железа. Вернулся Митяй и принялся мне помогать, несмотря на крупный град и струи воды.

Мы едва успели, черные-желтые тучи озарились молниями, резко похолодало, дождь превратился в ливень, налетел шквал – грозовой фронт шел прямо над нами.

А за ним, с юго-востока, от Лефортово, поднимался огненного цвета столб смерча.

– Все в подпол, живо!

Стихия промчалась в каких-то десятках метров от нас, руша все на своем пути. Сдувало крыши, отрывало плохо приколоченные доски и калитки, за Путяевским просеком одни деревья повалило, другие срезало, как бритвой, третьи расщепило…

– Горим! Пожар! – донеслось сквозь завывания ветра.

В окнах дачи на соседнем восемнадцатом участке плясал огонь… Немалое семейство выскочило наружу и суетилось под дождем. Я добежал до них напрямую. Ни унесенный ветром забор, ни вырванные с корнем кусты больше не стояли на дороге и не надо было выходить через одну калитку и заходить через вторую.

– Все целы? Все на месте?

– Аня… Даша… Алешенька… Иван Иванович… Степа… Зинаида Васильевна… Евгеша… Ниловна… – на разные голоса начался пересчет.

– Мурки нет! – пискнула из-за спины гувернантки девочка лет восьми, накрытая от дождя чьим-то капором.

– И Глафиры, кухарки нашей! – заполошно взмахнула руками хозяйка.

– Митяй, тащи мое пальто! – крикнул я в дом и увидел, что со стороны ипподрома через то, что было забором, бежит с ведром и багром живший там в сторожке дворник Антип.

Прибежал Митяй, Антип по моему жесту окатил пальто из ведра, я накрыл голову и двинулся к горящему дому.

– Миша! – раздалось сзади.

– Назад! – рыкнул я не усидевшей в подполе Наташе и рванулся внутрь.

Горела веранда и две примыкающие к ней комнаты, огонь уже пополз по стенам коридора, источая густой едкий дым, в котором с трудом угадывались двери. За одной из них взмявкнула кошка, я на ощупь дернул ручку, закрывая лицо от дыма мокрым лацканом, клубок шерсти метнулся под ноги, но инстинкты взяли свое, и Мурка пулей выскочила мимо меня во двор.

– Спасите! – раздалось откуда-то из глубины, и я, закрывая сколько можно глаза, нос и рот, двинулся туда, даже не подумав, что дорога обратно может быть отрезана пожаром.

Голос доносился из чулана при кухне: перепуганная Глафира забилась в дальний угол и несуразно голосила.

– Темно же, я лампу и зажгла, господи помилуй! Нет, не пойду, там огонь! Тут все мое имение, никуда не пойду!

Похоже, заклинило болезную, и пришлось упирающуюся кухарку вытаскивать буквально за шкирку, но время было упущено, и в коридоре уже пылало вовсю. Скорее в кухню, лишь бы там было окно!

Нам повезло, я подхватил с пола табурет и со всей дури выбил им стекло. Вот точно, что со всей дури, надо было сперва дверь закрыть – огонь, почуяв тягу, взвился еще сильнее, Глафира опять заблажила, но заткнулась, получив затрещину. Я табуретом вышибал остатки стекла и рамы и звал Антипа. Как только он появился, сгреб Глашу, вышвырнул ее наружу и сам перевалился через подоконник.

Сзади в доме что-то обрушилось, а спереди на меня медленно падало дерево.

Лето 1904

Шишка получилась что надо, холодные примочки ее не брали, несмотря на все старания Наташи, так что видок был явно не для светского раута – ободранная ветками рожа, пара ожогов на руках и в довершение всего меня скрючило буквой зю от прострела. Спину я потянул, когда выкидывал Глафиру в окно, и это еще легко отделался. В городе было несколько десятков погибших и до трехсот пострадавших – смерч снес пару тысяч домов в восточных пригородах, а сорванные кровли даже не считали.

После оказания первой помощи, распределения оставшихся без крыши над головой дачников по уцелевшим строениям и приведения всего в относительный порядок повезли меня в Марьину Рощу, в руки Ян Цзюминя, после чего я начал передвигаться относительно ровно.

И надо сказать, в статусе больного женатого героя мне понравилось: все вокруг тебя бегают, норовят покормить с ложечки и всячески ублажают, кругом природа и благорастворение воздухов. Нет, идея с дачей была недурна, разве что надо подумать насчет безопасности домашних в мое отсутствие, а то вон, налетит опять шквал, да и на меня с ножом всего в полукилометре отсюда бросались.

Через несколько дней я пришел в норму, соседние участки более-менее восстановили, и наши «постояльцы» нас покинули. Заодно мы лишились Марты, она предпочла взять расчет, не дожидаясь большого конфликта с молодой хозяйкой. Ну, вольному – воля, немалое выходное пособие и рекомендательное письмо (хотя она уверяла, что собирается уехать в Ригу и отойти от дел) позволили нам расстаться по-семейному. Теперь я был уверен, что в доме посторонних глаз нет – Ираиду несколько раз негласно проверяли и ничего не обнаружили.

А раз посторонние нам не нужны, значит, надо пригласить кого-то из наших сторожей пожить лето на даче, с чем я и отписал Савинкову. И с конспиративными делами помощь будет, и с безопасностью.

На третий день после письма в калитку постучали, открыла Ираида и провела человека сразу к Наташе, я же сидел и ковырялся с очередными расчетами, пока меня не позвала жена.

– Пришел товарищ от Крамера, будет у нас жить под видом работника, – сообщила мне Наташа. – Сейчас на кухне сидит, сходи, познакомься.

Да не вопрос, но вообще Борис тот еще мастер подкузьмить – отправил человека с паролем не ко мне, а к Наташе, которая до сих пор не в курсе моей истинной роли в организации.

На кухне, спиной к двери, сидел «работник», а вокруг хлопотала Ираида, подливая чай. Ручища, в которой потерялся стакан, была прямо как у Федорова.

Впрочем, все остальное тоже было как у Федорова.

– Ваня!

– Инженер!

– А вы разве знаете друг друга? – удивилась Наташа.

– Да уж лет шесть или семь, с забастовки на кирпичном, – сообщил слесарь.

– Ладно, пойдемте во двор, покажу, что где, – позвал я их наружу.

Буря повалила десятки деревьев, листья на упавших дубах и березах за прошедшие дни подвялились, и все вокруг пропиталось запахом банных веников, не будь богородские мужики заняты починкой и восстановлением после смерча, давно бы срезали все ветки и повесили сушиться на чердаки.

У дальнего сарая на участке я остановился и повернулся к шедшим за мной.

– Значит, так, товарищи. Никакой нелегальщины в доме не держать и не приносить. Здесь все должно быть чисто.

Иван согласно кивнул, а Наташа скептически подняла бровь, дескать, мы еще посмотрим, ишь, раскомандовался! М-да, надо будет как-то обозначить позиции.

* * *

Стачки последние полгода шли как по расписанию – то здесь то там поднимались рабочие одного, двух, а то и пяти-семи заводов, несколько раз вставали целые города, как Баку или Лодзь. Вот и в Петербурге из-за увольнения нескольких членов зубатовского профсоюза забастовали путиловцы – солидно, обстоятельно, с комитетом, кассой взаимопомощи и всеми штучками, прижившимися с нашей легкой руки. Посланцы в дирекцию изложили просьбу восстановить уволенных на работе и получили от директора отлуп, после чего остановился весь завод. После второго отказа к забастовке присоединились два соседних завода, а в требованиях рабочих появились восьмичасовой рабочий день, отмена сверхурочных, установление нижней границы оплаты и создание согласительной комиссии. Хозяева и управляющие уперлись и через два дня бастовало уже пятнадцать заводов, а Собрание русских фабрично-заводских рабочих раскручивало ситуацию все больше и больше.

Наши из Питера сообщали, что все развивается в нужном русле, идет под контролем, и я был спокоен, до тех пор пока не появился Савинков.

Я вышел к калитке на окрик и поначалу его даже не узнал – он отрастил бороду, носил пиджак поверх косоворотки, сапоги и картуз и выглядел как строительный десятник, которых нынче в Сокольниках и Богородском было пруд пруди, работы после смерча хватит до осени точно.

– Что стряслось? – спросил я, как только мы отошли от участка подальше в рощу. Понятное дело, что явиться вот так вот, без вызова на встречу, да еще не на явку, можно только в экстренном случае.

– В Питере плохо, Собрание получило третий отказ. Почуяли, что проигрывают экономическую забастовку, а с ней и влияние на рабочих и потому решили готовить политическую петицию и шествие к царю.

Бога душу мать, неужели Кровавое воскресенье? Я-то ожидал чего-то подобного, но в подсознании сидела дата 9 января, а тут посреди лета… Да и наше влияние на зубатовские общества было явно сильнее, чем в реале, вот и прощелкал… М-мать!

– Кто во главе? – контрольный вопрос, вдруг все еще не так плохо.

– Священник, Георгий Гапон, – ответил Борис и отломал ветку отмахиваться от насекомых.

Приехали, оно.

Я присел на поваленный ствол и выслушал нервный рассказ Бориса. По всему выходило, что «освобожденцы» после парижской конференции решили «валить самодержавие», но самим действовать было страшно, и они настропалили Гапона немножко потаскать каштаны из огня. Первая встреча с попом прошла еще в апреле, были заместитель председателя «Союза освобождения» Анненский, экономист Прокопович и его жена Кускова, чье имя нельзя было упоминать при Плеханове, они-то и предложили Гапону устроить шествие с петицией. Не знаю, кто там из них такой умный, но на честолюбии и мессианстве Гапона они сыграли очень правильно. Сами-то на банкетах заявления принимают, в газетки пописывают, а под выстрелы пусть другие идут – очень в либеральном стиле, нечего сказать. Да и я тоже хорош, забросил все, кроме конференции, и еще радовался, что в Питере при нашей помощи зубатовский профсоюз разрастается и выходит из-под контроля охранки.

– Текст петиции известен? – спросил я для порядка, слабо надеясь, что в нем только умеренные требования.

– Есть несколько вариантов, отличаются мало, в основе платформа Большева, с различными христианскими дополнениями, плюс идея единства царя с народом.

– Основные пункты?

– Выборная демократия, профсоюзы, – начал мрачно перечислять Савинков, – политические свободы, отмена выкупных платежей, отделение церкви от государства, замена всех косвенных налогов прямым подоходным налогом с прогрессивной шкалой…

Мать, мать, мать… В петиции практически все наши цели, но, блин, надо же понимать, где, когда и с кем! Одно только требование прогрессивного налога способно привести власть в исступление, а уж в комплекте со всем остальным… Идти с этой петицией к царю – все равно что уговаривать его вот прям щаз утопиться на глазах всего народа, а мы ему за это, так и быть, спасибо скажем.

Внезапно я поймал себя на мысли, что еще полгода назад я бы пришел в такой ситуации в ярость, а тут относительно спокоен…

– Мы через наших людей в Собрании можем как-то остановить или перенаправить это движение?

– Пробовали, почти вся организация держится на нескольких активистах, вроде семьи Карелиных, к ним подход есть, но рабочие слушают только Гапона, – отрицательно покачал головой Борис.

– Черт, мы же считали, что у нас полное влияние на зубатовские профсоюзы!

– Так и есть, но тут проблема в лидере, – Савинков сощурился на просвет среди деревьев, махая веткой и разгоняя комаров. – Исключительно сильная личность, хороший оратор, умеет зажигать толпу, даже манипулятор. И, похоже, сам верит в свою исключительность и заражает этой верой других.

– Есть возможность как-то повлиять на него? – Вот кто, кто мне виноват, что я этот зубатовский контакт за целый год не реализовал?

– Ну поэтому я и здесь, – взглянул мне прямо в глаза Боря. – Он не желает ни с кем разговаривать, кроме Большева.

Опаньки.

– Та-ак, и когда у нас встреча? – будь я проклят, если не использую хоть малейший шанс отговорить его.

– Через два дня, в Терийоках. Обеспечивают финские товарищи и ребята Никитича.

– Хорошо, – я поднялся со ствола и повернул в сторону дачи. – Но за это вы мне кое-что должны.

– И что именно? – с удивлением спросил Савинков. Раньше за мной такой меркантильности не водилось.

– Видите ли, Крамер, моя жена до сих пор не в курсе моего конспиративного альтер эго, она считает, что я просто ваш курьер.

– Смешно, право слово.

– Вот мне и нужно, чтобы вы представили меня, скажем, членом московского комитета.

– Ну, это самое простое, – усмехнулся визави, и мы двинулись к даче.

* * *

Наташа выгнулась, сжала меня бедрами, с легким всхлипом покачнулась, опираясь на наши руки со сплетенными пальцами, и медленно опустилась мне на грудь. Я высвободился и гладил ее по распущенным волосам и спине, целуя в макушку и сам возвращаясь с седьмого неба.

Через несколько минут мы отдышались, и Наташа, продолжая сидеть на мне верхом, снова поднялась и обличающе уставила на меня палец.

– Значит, Сосед? Член Московского комитета? – веселые бесенята прыгали в ее глазах.

– Он самый. А ты, значит, Зайчик? Ну что же, будем знакомы, товарищ Зайчик, – я попытался притянуть ее к себе и поцеловать, но Наташа уперлась.

– А еще какие тайны у тебя от меня есть, кроме конспиративных?

Я пожал плечами, насколько это было возможно в моем положении. Ага, так я все и выложил. Может быть, как-нибудь… потом… или вообще никогда.

– Послушай, есть вещи, которые я у тебя не спрашиваю. И есть вещи, которые я тебе не расскажу, пока не придет время. Вот что-нибудь другое – пожалуйста.

– Другое? Хм… Что такое зеленка?

– Какая еще зеленка? – Вот умеют женщины делать внезапные повороты в разговоре!

– Которую ты требовал подготовить перед шквалом.

Вот же въедливая какая, пожалуй, на медицинские темы дома лучше не разговаривать, ляпну еще чего-нибудь – допросов не оберешься. Но про зеленку, конечно, надо рассказать, лучший же друг моего детства, наравне с мазью Вишневского, без нее покорение велосипеда, заборов и деревьев в округе могло иметь гораздо более печальные последствия.

– Раствор зеленого анилинового красителя в спирте, очень хороший антисептик.

– Какого именно красителя? – деловито спросил наш семейный медик, похоже, ее совершенно не смущало, что она сидит голышом на таком же раздетом муже.

– Он так и называется, бриллиантовый зеленый, точнее не знаю.

– И тебе про него рассказывал, разумеется, все тот же доктор Уайт в Калифорнии?

Никогда Штирлиц не был так близок к провалу.

– Нет, бомбейский брамин-йог Иоканаан Марусидзе, любимец Рабиндраната Тагора.

– Ах ты! – маленькие кулачки замолотили по моей груди.

Я перехватил ее тонкие запястья, повалил на себя и поцеловал в губы.

– Все-все-все, забьешь как мамонта! Давай спать, а то я уже еле языком ворочаю.

* * *

Деревянный вокзал Терийоки выглядел как несколько составленных вместе светлых домиков и был, так сказать, транспортным хабом для поселка, раскинувшегося на восемь верст между железной дорогой и заливом. До Питера всего сорок километров, поезда идут каждые полчаса, действуют финские законы. Неудивительно, что тут среди садов и сосен облюбовали дачи столичные интеллигенты и чиновники и что именно сюда, вплотную к главному городу империи, выдвинуло свои передовые базы подполье.

На вокзале меня встретил молчаливый молодой человек в летнем канотье с синей лентой и галстуком в мелкую голубую полоску – точно такими же, как и у меня, ответил на пароль и предложил доехать до места на извозчике.

– Далеко ехать?

– Километра три.

До назначенной встречи был еще почти час, и я решил пройтись и не прогадал. Яблони уже отцвели, но каждая дача утопала в деревьях, кустах и цветах, словно соревнуясь, где сад пышнее. Деревянные строения были на любой вкус – от самых обычных домиков до роскошных вилл в несколько этажей, с флигелями и службами, однако все они неуловимо отличались от привычных мне дач в Сокольниках да и вообще под Москвой. Где-то дома были с претензией на архитектуру, где-то просто год от года пристраивали крылья, мансарды и веранды, превращая цельный дом в нагромождение кубиков. Так и шел сорок минут, разглядывая чудеса финского стиля и гадая, где тут живут Репин, Менделеев или Павлов.

В просветах было видно спокойное море, вода тут почти не соленая, чистая и свежая, волн нет, искупаться бы…

Явка была устроена в двухэтажном доме с широкими белыми наличниками, принадлежавшем местному финскому активисту Уотинену. Впрочем, кем, как не активистом быть в девятнадцать лет?

В холле с плетеных стульев встали и загородили дорогу еще два молодых человека и допустили нас к лестнице на второй этаж только после ритуала с паролем и отзывом.

Провожатый миновал беленую печь-голландку с чугунными дверцами, открыл дверь и сказал:

– Вот, Георгий Аполлонович, это товарищ Большев.

Навстречу мне с кресла поднялся худощавый темноглазый брюнет со смуглой кожей, в черной рясе с крупным наперсным крестом. Было в нем что-то неуловимо итальянское, эдакий Гарибальди в молодости.

Он двинулся навстречу и, даже не подав руки, вперил в меня загоревшийся взгляд.

Ну, это даже не интересно, я не в гляделки играть ехал, но раз хозяин так хочет – нате, у нас в школе только ленивый не умел смотреть прямо в переносицу строгому завучу так, чтобы нельзя было поймать глаза.

Через полминуты, видя, что его прием не срабатывает, Гапон отвел свои буркалы и очень просто и душевно поздоровался.

– Очень рад вас видеть! – начал он с заметным украинским акцентом и наконец-то пожал мне руку.

– Добрый день! – кивнул я, высвобождая ладонь.

– Как вас по батюшке величать прикажете?

– Мирон Опанасович, – решил я выбиться из образа.

– Так вы теж з хохлив?

– Нет, это конспиративное имя.

– От шкода, люблю з землякамы поговорыты, сам я з пид Полтавы. Ничего, если я курить буду? – перешел он обратно на русский.

– Да пожалуйста, – курили нынче все поголовно, кроме меня. Курящие женщины считались «интересными», в головах бродили идеи, что курение укрепляет дыхание и помогает бороться с туберкулезом.

Гапон жадно схватил коробочку с папиросами, вытащил одну, зажег спичку, глубоко затянулся и начал рассказывать, едва мы устроились за большим столом, накрытым цветной скатертью.

– Нас только за год стало восемь тысяч членов, а за последние дни люди идут и идут, каждый день по несколько сотен или даже по тысяче, не успеваем записывать! У всех на верхах от недоумения рты раскрылись, а через два-три года все двести тысяч петербургских рабочих будут членами Собрания!

Мы разовьем деятельность во всей России, все промышленные центры, все даже отдаленные закоулки будут нами втянуты в Собрание, мы всю Россию покроем нашей сетью, это будет организация, какой еще свет не видел… У нас будет такая сила, что все должно будет подчиняться рабочему и вообще трудовому люду, и тогда… А сейчас надо идти к царю!

– Может, заняться пока организацией, – перебил я его и попытался ввести разговор в конструктивное русло, – переписать членов, подготовить эмиссаров в провинцию? Мы поможем изданием, людьми, связями, вот и будет крепкое дело.

– Нет, сейчас каждое сословие предъявляет свои требования, жалуется на свои нужды в петициях к царю, страна переживает серьезный кризис. И рабочие, жизнь которых очень тяжела, желают также изложить свои нужды царю.

– Но их можно изложить и без шествия, – вклинился я в этот поток еще раз. – Вы же понимаете, что власть встанет на дыбы.

– Пусть! События надвигаются, и мы пойдем к царю соборно, все двадцать тысяч человек, и сколько еще будет примкнувших! Мы заставим его принять наши требования! – горячо возразил Гапон.

– Одной только гвардии в Петербурге и вокруг восемь пехотных и четырнадцать кавалерийских полков, больше тридцати тысяч человек, – попытался я охладить его пыл. – Сейчас разумнее отступить и сохранить организацию, нежели вести ее на погибель.

– С нами пойдут все предместья! Мы заставим нас слушать! – он зажег следующую папиросу от первой и резким жестом выкинул окурок.

Черт, да он просто азартный игрок, он повышает ставки! Ведь проигрыш забастовки означает конец Собранию, все новые члены как записались на подъеме, так и схлынут при поражении, и ему просто ничего не остается, как обострять ситуацию и выдвигать политические требования, чтобы остаться на гребне волны.

– Вы хотите ограничить самодержавие, – я старался противопоставить его проповеди холодный и рассудительный разговор, – а самодержавие не хочет ограничений.

– Да, но это ограничение было бы на благо как для самого царя, так и его народа. Если не будет реформ свыше, то в России вспыхнет революция, борьба будет длиться годами и вызовет страшное кровопролитие. Мы не просим, чтобы все наши желания были немедленно удовлетворены, нам достаточно наиболее существенных.

– Но самодержавие будет отбиваться, в город уже стягивают войска, – тут я блефовал, поскольку не знал, так это или нет, но в реале-то войска из других городов вызывали.

– Если государь не захочет нас выслушать и встретит пулями, то у нас нет более царя! – воскликнул священник и продолжил: – Великий момент наступает для нас, не горе, если будут жертвы. Не на полях Маньчжурии, а здесь, на улицах Петербурга, пролитая кровь создаст обновление России.

Иезуит, как есть иезуит – цель оправдывает средства.

– Третьего дня, как вы знаете, в Царском Селе умалишенный бросился с ножом на коляску, в которой ехал император, власти нервничают, генералы сами себя пугают и наверняка отдадут приказ действовать силой, – не оставлял я попытки достучаться до Гапона. – Сколько может погибнуть? В конце концов, могут убить и вас.

– А меня и так, и так убьют. Пока меня оставляют в покое, но ведь спустя некоторое время, когда все войдет в свою спокойную колею, меня непременно уберут… – неожиданно священник помрачнел. – Мой конец так или иначе неизбежен: в одном случае на баррикадах, в другом от ножа, яда, револьвера или в тюрьме…

Эк его шарахает… Но горяч, горяч, а тут, как говорил Феликс Эдмундович, надо бы иметь холодную голову.

– Да бросьте, давайте лучше вместе сделаем настоящие профсоюзы, сильные, по всей России, как вы и хотите, а не будем подвергать уже сделанное такому риску. Вы же людей на убой ведете!

– Никто никогда меня не понимал, и вы не понимаете. Рабочие меня любят, но боятся, вы вот ненавидите и совершенно незаслуженно обвиняете меня в том, в чем я не могу быть виновен. Но никто не задумывается о том, что ведь и у меня обыкновенная человеческая душа, что ведь и я такой же человек, как и другие люди, что и у меня такие же слабости, как и у других.

– Да через ваши слабости будут сотни убитых, неужели не ясно?

Гапон молчал. Помолчал и я, поглядел в окно и пожалел, что я не террорист – убить упрямую тварь и сорвать шествие. Или встряхнуть над пропастью, как Ленина. И снова проскочила мысль, что раньше я бы уже взбесился, а сейчас спокоен.

– Хорошо. Мы оставляем за собой право бороться против организации шествия, вплоть до изоляции руководителей Собрания.

– Если это угроза, то предупреждаю, что буду действовать только согласно моим убеждениям, – зыркнул Гапон исподлобья.

На том разговор и окончили.

Июль 1904

Два дня после разговора с Гапоном прошли в лихорадочных попытках исправить или направить ситуацию и начисто разбили наши иллюзии о том, что мы контролируем процесс.

Рабочие пригороды трясло, на Выборгской и Петроградской сторонах, за Невской, Московской и далекою Нарвской заставами, на Васильевском и в Колпино шли собрания и митинги. Мы выдернули всех, кого только могли, и направили в отделы Собрания, пытаясь достучаться и объяснить, что шествие ничем, кроме стрельбы и убитых, кончиться не может.

Но – бесполезно.

Гапон ездил по отделам и произносил речи о том, что нужно идти, причем не просто рабочим, а с женами и детьми, скотина такая, а если царь отдаст приказ стрелять – ну ничего, значит, нет больше у нас царя. Прямо слышалось в этом бессмертное «А бабы новых нарожают».

Брожение и общее возбуждение в городе нарастали, бастовали уже свыше ста пятидесяти предприятий, от многотысячных гигантов вроде Путиловского, «Треугольника» или Невского судостроительного до мелких заводиков и мастерских на два-три десятка рабочих, всего около ста тысяч человек, насколько мы смогли определить.

В отделы Собрания шел поток людей – вступать в члены, подписывать петицию и слушать агитаторов, толковавших ее содержание.

Общий порыв, сродни религиозной экзальтации, охватил питерских рабочих, и мы никак не могли переломить этого настроения. Даже если нам удавалось убедить несколько человек, остальные тут же начинали стыдить «отступников» и кричать на нас, все усилия уходили, как вода в песок. Решимость была необыкновенная, случайные недоразумения гасились суровыми словами «Не время спорить!», если кто-то спрашивал, а вдруг царь долго не выйдет, то ему отвечали, что тогда придется ждать до глубокой ночи и на такой случай просто надо взять с собой еды.

Уже к обеду стало ясно, что в шествии примут участие все отделы Собрания и что наша попытка провалилась. Вечером мы собрались на квартире путиловского инженера Петра Рутенберга, практика из эсеров, носившего усы и очки, прямо как у американского президента Тедди Рузвельта.

Настроение было, прямо скажем, подавленное, в первую голову из-за собственного бессилия перед народной стихией, которая грозила смыть каждого из нас, как щепку.

Снова проскакивали малодушные мысли о том, что я сделал все, что мог, что я уже не мальчик, что у меня семья и любимая работа и надо бросать игры в революцию и просто жить. В конце концов, уехать в Штаты, денег с патентов хватит и мне, и даже внукам, с Эдисоном разберемся…

Но, м-мать, ребята смотрят на меня и надо держаться.

– Остановить шествие мы, очевидно, не сумеем. Поэтому давайте думать, что делать дальше.

– Полагаю, после того как царь так или иначе примет петицию… – начал один из питерских, по виду техник или младший инженер.

Я лишь махнул рукой.

– Не примет. В город уже прибывают войска, то есть власти намерены не допустить шествия, а рабочие, наоборот, настроены во что бы то ни стало дойти до Зимнего дворца.

– Кровопролитие неизбежно? – поднял голову Петр.

– Думаю, да.

Вот так вот, хотел спасти миллионы, а предотвратить бойню и спасти хотя бы несколько сотен не можешь… Спасти несколько сотен… Спасти…

– Товарищи, а есть среди нас медики?

Неожиданный вопрос вызвал некоторое оживление, Красин оглядел собравшихся и ответил:

– Здесь нет, но среди наших много студентов медицинских факультетов…

– Развернуть перевязочные пункты? – Савинков, как всегда, соображал быстрее прочих.

– Да. Несколько, лучше всего что-то вроде санитарных летучек за колонной каждого отдела.

– Людей найдем, нужны деньги на закупку марли, бинтов, йода и прочего, – собравшиеся оживились, почувствовав хоть какое-то дело с реальной пользой.

– Деньги – последнее, что можно сегодня жалеть. Никитич, вы отвечаете за санитарные дружины.

– А если войска нападут на наши перевязочные пункты?

– Нужен флаг Красного Креста и повязки.

– Сделаем.

– Узнайте у медиков, кто из профессоров имеет влияние в Красном Кресте, – обратился я к питерским, – я завтра с утра постараюсь его убедить и уже вместе поедем, договоримся об использовании флага.

– А может, выкрасть Гапона? И запереть его где-нибудь на пару дней, а? – вдруг с надеждой предложил Рутенберг.

Все посмотрели на Бориса.

– С ним постоянно два телохранителя из рабочих, вокруг десятки людей, ночевать он наверняка будет в одном из отделов. Придется действовать силой, а коли так – без стрельбы не обойдется и будут жертвы.

Снова воцарилось тяжелое молчание. Что мы еще можем? Помощь, координация…

– Нам нужен штаб, где мы можем принимать сообщения, какая-нибудь контора, желательно с несколькими телефонами.

– Механический завод Нобеля, – тут же предложил техник и начал деловито перечислять: – Расположен на Выборгской, близко к центру. Большая контора, четыре абонента. Хозяин, Эммануил Людвигович, относится к нам с симпатией, да и завод все равно бастует, конторе делать нечего. Если с ним поговорить, он наверняка не откажет.

– Хорошо. Дальше, нам нужно подготовить две листовки от имени «Правды».

– Почему две? – спросил кто-то из табачного дыма в глубине комнаты, где собрались курящие.

– На завтра о том, как себя вести при столкновении с войсками. При выстрелах ложиться на землю, отходить дворами и так далее. На воскресенье… – я на несколько секунд задумался, – раз уж не можем предотвратить, то должны извлечь максимальную пользу для дела. Нужно писать о том, что мы пытались остановить, ничего не вышло, и потому мы считаем все произошедшее провокацией и возлагаем всю вину на самодержавие. И сворачиваем поддержку полицейских профсоюзов как полностью дискредитированных. И призываем ко всеобщей забастовке.

– А если шествие пройдет мирно и сумеет вручить петицию? – все еще надеялся техник.

– Просто уничтожим тираж.

– Тогда нужен текст, – Савинков что-то попутно отмечал в маленьком блокноте. – Напечатаем завтра, но при такой спешке и двух листовках подряд мы засветим печатню.

– Напишу сегодня ночью, к утру, – вряд ли я на таком нервяке засну, так хоть делом займусь. – А типографию нужно будет сразу свернуть.

– Не знаю… Может, даже не успеем вывезти оборудование, – Борис привычным жестом потер подбородок.

– Да черт с ним, с оборудованием, когда такие дела, главное, люди! – неожиданно громко воскликнул Петр.

– Тише, товарищ! – шикнули на него из угла. – Окна же открыты!

– Ну так давайте закроем!

– Не надо, – остановил я. – Задохнемся от табачного дыма, так что прошу всех умерить пыл.

И тут мне в голову стукнули еще две идеи.

– Коллеги инженеры и техники, а есть среди нас те, кто умеют пользоваться фотокамерой Кодака?

После некоторого недоумения таких в комнате нашлось двое, а с учетом всех питерских «практиков» – человек восемь.

– А что вы хотите фотографировать?

– Разгон шествия. И последствия. Власти наверняка наложат цензурные запреты на всю информацию о событии, нам нужно будет записать свидетельства очевидцев, а если мы к тому же сможем сделать фотографии – мы всколыхнем всю Россию и всю Европу.

– Да, это будет правильно, – поддержал Красин. – Но нужны деньги на фотоаппараты.

– Держите, – я вынул из бумажника и передал ему несколько сотенных. – Деньги вообще всегда нужны, поэтому вот еще что… Завтра надо послать гонцов к нашим известным либералам.

– Не, они не дадут, с чего бы? – возразил техник.

– Завтра не дадут, так надо брать обещание, что они раскошелятся на помощь пострадавшим в случае кровопролития. Вообще, давно пора делать свой собственный, революционный Красный Крест, вот пусть господа интеллигенты его и оплатят.

Мы обсуждали еще где-то час, и когда все уже почти закончилось, сидевший с папиросой в руке Рутенберг вдруг тихо спросил:

– А знаете, какое было первоначальное требование рабочих?

И ответил, когда на нем сошлись вопросительные взгляды:

– Вежливое обращение администрации! Вежливое!!! Понимаете? Они просто хотели, чтобы им не тыкали и не материли при каждом разговоре с начальством!

* * *

Писать листовки я предпочел в гостинице, потому как оставаться в квартире после проведения там конспиративного собрания было поперек всех правил. Текст шел легко, и я даже успел немного поспать до того, как утром примчался посыльный с новостями от медиков.

По всему выходило, нужно идти к Сергею Боткину-младшему, профессору Императорской военно-медицинской академии, уполномоченному Красного Креста в Маньчжурии и вообще известному и авторитетному врачу. По счастью, он как раз был в Петербурге.

Телефонизация постепенно проникала в жизнь, у портье, помимо аппарата, было и приложение к нему – тощенький список абонентов, в котором я нашел номер Эммануила Людвиговича Нобеля. Инженер с инженером всегда найдут общий язык, и мы договорились, что я появлюсь у него во второй половине, ближе к вечеру, а сейчас от меня к нему придут несколько человек.

Второй звонок я сделал Боткину, и получил приглашение ехать к нему прямо сейчас, он дома. Пока извозчик вез меня через город, я несколько раз заметил шедшие из пригородов и в пригороды группки рабочих, о чем-то оживленно говоривших.

– Завтра к царю идут, о народе хлопотать, – указывая кнутом на рабочих, повернулся ко мне извозчик. – Помогай им Господи.

– Думаешь, дойдут?

– Как знать, барин. Вон, гляньте, у преображенских казарм какая суета! Говорят, войск в город двести тыщ свезли, лишь бы не допустить.

Н-да. Хочешь узнать, что происходит, – спроси у извозчика. Или таксиста, они все знают.

От казарм пролетка свернула на Кирочную и сразу налево, в сторону кавалергардского манежа, откуда двигался конный патруль в черной форме, на рослых гнедых лошадях под красными чепраками, и через пару минут встала прямо напротив Таврического сада.

– Пожалуйте, барин, дом господина Боткина.

Прямо на углу Фурштатской стоял свежий трехэтажный флигель, за которым дальше, вдоль Потемкинской, достраивалась остальная часть дома.

Сдав в прихожей перчатки, трость и шляпу и отдав горничной визитку, я глянул в зеркало, пригладил волосы и одернул пиджак. Да, в моем возрасте спать надо дольше, вон какие мешки под глазами…

Через пару минут меня пригласили пройти в кабинет. Сергей Сергеевич носил хрестоматийно айболитовские круглые очки и козлиную бородку и не то чтобы чубчик, а так, лихую волну волос надо лбом, видимо, в качестве некоей фронды по отношению к военно-медицинской службе.

Как можно более сжато я изложил, что непреклонная решимость рабочих дойти до царя в сочетании с концентрацией в городе войск непременно приведут к жертвам, что мы пытаемся подготовить медицинскую помощь и что нам необходимо благословение Красного Креста.

Боткин слушал внимательно, несколько раз переспросил об источниках сведений, потом задумался и побарабанил пальцами по столу.

– То, что вы рассказываете, Михаил Дмитриевич, исключительно тревожно. Но прошу понять меня правильно, я вас не знаю, поэтому не мог бы кто-нибудь из моих коллег отрекомендовать вас?

Черт, а вот об этом я не подумал, все на личных связях и поручительствах. Плохо дело, я в Питере почти никого не знаю, тем более из врачей.

– Увы, я знаком только с московскими медиками.

– С московскими? Постойте, а с профессором Федоровым, Сергеем Петровичем? Его недавно перевели к нам из Московского университета заведовать кафедрой.

– Да, встречались несколько раз, так сказать, шапочное знакомство.

Ну хоть какая-то польза от того, что круг образованных людей в России страшно узок и все в нем друг друга так или иначе знают.

– В таком случае я немедленно телефонирую в Академию, и, если Сергей Петрович на месте, поедем к нему.

Так и вышло, минут десять ушло на то, чтобы дозвониться и договориться с Федоровым, еще через десять Боткин собрался и вышел в мундире военного медика с узкими серебряными погонами, и еще минут пятнадцать мы ехали на другую сторону Невы к двухэтажному зданию наподобие большой барской усадьбы.

– Сергей Сергеевич, весьма рад. Михаил Дмитриевич, какими судьбами? – приветствовал нас Федоров, второй за сегодня доктор Айболит в очках и с бородкой. – Надеюсь, расширяете Жилищное общество в Санкт-Петербурге? А то я так горевал, что не успел к вам в Москве заселиться…

– Господи! – воскликнул Боткин. – Вы же тот самый Скамов, мне княжна Гедройц показывала ваше письмо в Маньчжурии! Сергей Петрович, я же вам говорил про новый линимент!

– Да-да-да, какая-то волшебная мазь по вашему рецепту, Михаил Дмитриевич?

– Нет-нет, никакого моего рецепта. Просто американские шарлатаны от медицины выдумывают столько снадобий, что хоть одно из них должно было оказаться полезным, меня этой мазью пользовали в детстве, – отбоярился я и подумал, а не свалить ли все опять на мифического «доктора Уайта».

– А почему же линимент не используется в Америке?

– Я так думаю, из-за резкого запаха березового дегтя.

– Да уж, нам ли, русским, пугаться этого запаха… – протянул Боткин. – Ну что же, коли вопрос с рекомендацией решен, надо ехать в Красный Крест.

На недоуменный вопрос Федорова я вкратце обрисовал ему обстановку, и он ринулся с нами – ну что же, два профессора – это всяко лучше, чем один профессор.

По дороге я еще раз, более развернуто изложил возможные угрозы, а также рассказал о создаваемых нами санитарных отрядах. До Инженерной улицы доехали мы минут за пятнадцать. Я еще подумал, что как хорошо, что города еще маленькие и все нужное находится на расстоянии одного, максимум двух километров.

Здание главного правления Российского общества Красного Креста венчалось решетчатым сооружением, похожим на коробчатую телевизионную антенну. И назначение было то же самое – прием сигналов связи, только тут на рейках развешивали телефонные провода. Впрочем, сейчас в Питере подземные телефонные кабеля Сименса активно вытесняли воздушные линии Белла, так что решетке недолго осталось.

За время поездки господа военные медики видели и возбужденных рабочих, и военные патрули и вообще прониклись настолько, что отодвинули меня в сторону и насели на руководство сами, пугая второй Ходынкой и неготовностью городских больниц к приему большого числа пострадавших. Добро на использование флага было получено, сами врачи обещали присоединиться к нашим отрядам, как только станет известна их дислокация. Я обещал к вечеру сообщить это по телефону Боткину.

* * *

В здании конторы Механического завода, где была и квартира Нобеля, уже разворачивались «практики», на дверях вместо швейцаров встали по несколько крепких молодых ребят, у каждого из четырех телефонных аппаратов сидели дежурные, из ближайших лавок тащили еду впрок, куда-то убегали посыльные… Чисто Смольный в Октябрьскую революцию, броневика только не хватает, печально подумал я и отправился знакомиться с Эммануилом Людвиговичем.

Поладили мы с ним быстро, вплоть до того, что он распорядился подготовить спальные места, предоставил кипяток и многие бытовые мелочи.

Наконец-то я присел и сообразил, что с утра ничего не ел. Ребята быстро сварганили чаю, я схватил кусок хлеба с колбасой, нарезанной на газете. Что там пишут, кстати?

«Проведенный вне связи с действиями Маньчжурских армий и без их поддержки хотя бы демонстрацией набег конницы от Сыфонтая на Инкоу не достиг всех поставленных целей – разрушено только два железнодорожных моста».

Что-то я вообще не помню, что там в реале было. Но хоть два моста – они бы раньше так воевали.

– Как там посыльные к интеллигенции?

– Неплохо. В редакции «Наших дней» была сходка, тоже считают, что без кровопролития не обойдется. Они послали было делегацию к министрам – получили отлуп, сейчас собирают деньги.

– Что в городе?

– В отделах митинги, Гапона видели в нескольких местах, готовят шествие, кое-где «отступникам» намяли бока.

– Какие речи говорят?

– Царя поминают, мол, если не захочет нас выслушать, то не надо нам царя.

– Ого, и часто такое?

– Через одного.

– Власти и войска?

– Солдат стягивают, скорее всего, будут заставы на мостах и резерв на Дворцовой.

– Логично, давайте-ка тогда прикинем, где будут стычки и куда выдвинуть сандружины.

* * *

Переночевал я в конторе и с утра засел за стол с принесенной еще вчера картой Питера, а вскоре начали звонить телефоны.

Рабочие тысячами собирались у отделов, по всему городу буквально лагерем встали войска – с винтовками в козлах, с походными кухнями, с конными разъездами вокруг… Мосты в центр перекрыли, но соседние с нами Гренадерский и Сампсониевский были свободны, телефон работал без перебоев… «Мосты, банки, вокзалы, телеграф, телефон» – внезапно всплыло в голове.

Часов в одиннадцать все пришло в движение.

– Гапон у Нарвской заставы! – прокричал дежурный. – Идет во главе, несут хоругви и транспарант «Солдаты, не стреляйте в народ!».

С этой минуты полчаса аппараты трезвонили без умолку.

– На Васильевском разгоняют нагайками!

– У Нарвских ворот стрельба!

– Шлиссельбургский мост – казаки с пиками!

– У Академии художеств топчут конями!

В полдень в открытые окна долетели ружейные залпы со стороны Петропавловки, минут пять спустя оттуда позвонил наблюдатель:

– У Троицкого моста стрельба! До сорока пострадавших!

Через полчаса вал сообщений начал затухать, шествия были рассеяны, но рабочие пробирались к Дворцовой площади мелкими группами, даже на лодках, вовсю работали перевозы через Неву у Смольного.

Еще через час я не выдержал.

– Я в центр, вроде все стихло, надо посмотреть, как там наши.

Наверное, Борис углядел у меня в глазах, что возражать бесполезно, и молча выделил двух провожатых из числа одетых «по-господски».

– Нет, господа хорошие, не поеду, у Троицкого побоище, стреляют, а ну как лошадь поранят! – первые два извозчика отказались, третьего уговорили аж за пять рублей довезти нас хотя бы до Марсова поля. Несмотря на его страхи, мы свободно проехали заслон пехоты и кавалерии на Литейном мосту – офицер осмотрел трех чисто одетых мужчин в перчатках и дал команду пропустить, так что мы уговорили извозчика довезти нас хотя бы до Садовой. Он высадил нас на углу Итальянской и умчался, нахлестывая лошадь.

Все было тихо, но лишь стоило нам тронуться в сторону Невского, как оттуда раздались залпы и сразу же крики, в просвет улицы было видно, как густеет празднично одетая толпа на проспекте, мелькают светлые рубахи и платья, и слышно, как нарастает возмущенный гул.

Когда мы добрались до Казанского собора, в сквере перед которым развевался белый флаг с красным крестом, бойня вспыхнула с новой силой.

От моста через Мойку слышались вопли, ржание лошадей, звон разбитого стекла и выстрелы. Несколько раз толпу прорезали кавалеристы, лупя наотмашь шашками, и в общей свалке было непонятно, плашмя они бьют или рубят. Крики на проспекте нарастали, толпа оттерла меня от провожатых.

– Хунхузы!

– С японцами не можете, с нами воюете?

– Псы! Сволочи!

– Помогите! Убили!

Казаки развернулись и ринулись обратно, в просвете отхлынувшей толпы стали видны лежащие на мостовой тела, брошенные картузы и женские платки и кровь, кровь, кровь…

На меня, считавшего верхом жестокости гуманный разгон, когда каждого за ручки-ножки несут в автозак и где максимум можно получить дубиналом по хребтине, вид убитых и лужи крови привели в состояние холодной решимости, и я полез за пистолетом…

Где-то на краю сознания пряталась мысль «Нет, нельзя, нельзя делать то, что делают они, иначе не будет никакой разницы».

Навстречу снова качнулась толпа, я успел заметить расширенные от ужаса зрачки бегущей навстречу женщины с залитым кровью лицом, меня ухватили за рукав и потащили в сторону памятника Кутузову.

– Пусти! Пусти! – пытался я вырваться, но резкий тычок в солнечное сплетение выбил из меня дыхание. Ловя ртом воздух, я опустился на подножие постамента и наконец углядел, что это мои провожатые.

– Вы уж извините, Сосед, но Крамер наказал вас в свалку не пускать.

Я обмяк.

Через пару минут отдышался, и мы наконец-то добрались до флага и сандружины, где, к моему удивлению, распоряжался Боткин.

Пострадавших несли и вели – по большей части обычную воскресную публику, пришедшую посмотреть, как будут вручать царю петицию. Вот и посмотрели, бога душу мать…

Чтобы забыться, я включился в работу на перевязочном пункте, пару раз приходилось отгонять от раненых наглых атаманцев (слава богу, что Боткин приехал в форме!), и к вечеру я уже мало чего соображал.

Раньше я представлял себе самодержавие больше по книжкам, эдакий бумажный тигр, дурилка картонная, и относился к его бурбонам с улыбочкой, как к туповатым, но исполнительным дурачкам, которые не видят очевидного.

А сегодня я ненавидел. По-настоящему, сильно, и даже начинал бояться, как бы эта лютая ненависть не закрыла мне светлую цель – делать революцию для людей, а не для того, чтобы уничтожить этих тварей.

Я поднял голову.

Неходячих пострадавших отправили в больницы, кто мог ходить – разошлись сами, мрачные дворники посыпали песком лужи крови и сгребали оставшийся после шествия мусор, войска вернулись в казармы…

Рядом, прямо на траве сквера, были сложены трупы в заляпанных кровью светлых летних рубахах и платьях, и плыл над городом тяжелый железистый запах.

Лето 1904

Митяй стоял в паре с толстым увальнем Борькой Полежаевым на втором этаже училища, где были выстроены на молебен все классы. Мелкий и совсем не солидный попик из соседней Антипьевской церкви, он же учитель закона божьего, вел торжественное мероприятие, которым открывается учебный год, сбоку дирижировал положенными песнопениями регент церковного хора.

Родителям на утешение, церкви и отечеству на пользу.

Пахло ладаном, в тело впивались застегнутые на все крючки и пуговицы отглаженные мундиры реалистов, затянутые поверх ремнями с латунными пряжками, но в рядах, несмотря на строгие взгляды и частые цыканья учителей, все равно шептались. И как было не шептаться – позади же было лето с его приключениями, которыми надо было срочно поделиться с товарищами, да еще какое лето!

Борька прямо подпрыгивал от нетерпения, и стоило тягомотине закончиться, да всем наконец перездороваться и дружески охлопаться, а то и дать тычка давно не виденному приятелю, сделал страшное лицо и зашептал:

– На перемене, за поленницей. Полная тайна! Никому ни слова!

Пацаны забожились.

Дождаться конца урока математики после такого захода было почти нереально, вся Митькина компания сидела как на иголках и со звонком рванула на улицу, в проход между училищем и домиком причта.

За дровником и каретным сараем был хорошо известный реалистам закуток, куда они все и набились, возбужденно гомоня.

– Ну, давай!

– Что там у тебя?

– Не тяни, перемена кончится!

Важный Борька оглянулся, шикнул, снова повторил «Никому ни слова!», раскрыл портфель и вытащил оттуда летнюю офицерскую фуражку, возможно, даже генеральскую.

– Ну, фуражка. И что? Таких двенадцать на дюжину, – нарочито небрежно протянул их коновод Виталька Келейников, но по глазам было видно, что завидует, еще бы, настоящая!

Борька надулся еще больше, но долго не выдержал и убил даже намек на разочарование:

– Великого князя Сергея Александровича!

– Иди ты! Самого???

– Как бог свят! – перекрестился Борька и значительно добавил: – У Никольских ворот подобрал, когда его бомбой разорвало.

Собрание ахнуло.

Виталька решительно забрал фуражку у Борьки, осмотрел и пустил по рукам. Про убийство великого князя знали все, еще бы такого не знать – дядю царя, московского генерал-губернатора взорвали прямо среди бела дня, убийцу по фамилии то ли Сафонов, то ли Сазонов, схватили на месте.

– Ты что, сам все видел?

– А то! – начал торопливо рассказывать Борька, размахивая руками. – Карета, два казака сзади, и вдруг от часовни человек! Как размахнулся, как кинул, как рвануло! Коляска пополам, казаков с лошадей скинуло, кучер аж запряжку перелетел! Мне уши заложило! Дымище, копоть! Гляжу – фуражка катится, я цап и за пазуху, пока никто не видел! И бежать! Домой притащил, а она внутри вся в крови, отмывать пришлось. Во, глядите, пораскинул великий князь мозгами!

Митьку при виде следов отмытого замутило.

Пацаны сдвинулись кучей над фуражкой, выдергивая ее друг у друга из рук и разглядывая со всех сторон, будто надеясь найти кусок от бомбы.

– Ладно, хватит, – Борька отобрал добычу и засунул ее в портфель, – на урок еще опоздаем.

* * *

Переход вел со второго этажа дома в узкий коридорчик училища между комнатой преподавателей и кабинетом Мазинга, и потому волей-неволей Митяй, пробегая утром по нему в классы, слушал обрывки разговоров. Иногда господа педагоги дискутировали слишком бурно, и приходилось проскакивать быстро, чтобы не попасть под горячую руку, или ждать на площадке перехода, если двери в учительскую были открыты.

В этом году говорили и спорили много, порой до крика.

Громко говорили о войне – поминали демарш генерала Гриппенберга, сдавшего командование армией из-за несогласия с Куропаткиным, отслеживали пункты, пройденные Второй тихоокеанской эскадрой по дороге на Дальний Восток, жаловались на бестолковое командование «генерала Назад»…

Несколько тише говорили о делах в стране – о страшной резне в двух кавказских губерниях, где схлестнулись армяне и бакинские татары, о стачках, погромах и даже восстаниях, а таких событий с каждой неделей становилось все больше.

– Однако, господа! Полмиллиона бастующих! – Митька узнал баритон учителя математики Грибова, раздавшийся сквозь полуоткрытую дверь учительской.

– Эка новость. После июльских событий в Питере хоть миллион забастуй, ничего особенного, – ворчливо возразил голос Феликса Брандта, преподавателя немецкого.

– Да у них в Питере черт-те что творится, слыханное ли дело, советник императора – спирит Низье Филипп, французский жулик!

– Тише, тише, господа!

– А сейчас носятся с каким-то Григорием, человеком божьим! Сущее мракобесие!

– Да-да, то ли дело у нас в Первопрестольной! – саркастически заметил Брандт. – Ни старцев, ни божьих людей, ни богомолиц, особенно в Замоскворечье.

– Господа, господа, лучше послушайте, что пишет «Русское слово» про сражение под Мукденом! Нам, как преподавателям технологического отделения, это должно быть особо интересно… Сейчас… Ночью продолжались бои. На левом фланге с утра идет бой с обходной колонной японцев у Салинпу… Сильный западный ветер носит тучи пыли. Бой по всему фронту принимает все более решительный характер… Нет, не то, а, вот! …С утра на правом фланге у селения Мадяну на реке Хуньхе… господи, ну и названия… японцы ведут энергичное наступление. Атаки их отбиты с помощью блиндированного поезда «Порт-Артур». Обе стороны несут значительные потери. Правый и левый фланги японцев сильно теснят русских к северу. Боевая линия растянулась полукругом, почти окружив Мукден и Фушун. Так, пропустим… Вот еще! Десятидневный кровопролитный бой не только не утихает, но и становится упорнее. Количество снарядов, выпускаемых обеими сторонами, громадно. После того как наш фланг завернулся к северу, переменив фронт против обходной японской колонны, оба противника упорно держатся на своих позициях. Колоссальную помощь войскам оказывают четыре блиндированных поезда с морскими орудиями «Харбин», «Чита», «Порт-Артур» и «Владивосток», маневрируя между станциями Суятунь и Хушитай.

– Да-с, господа, полагаю, мы видим рождение нового рода оружия – сухопутных броненосцев!

– Я тоже обратил внимание и даже отметил корреспонденцию гласного нашей городской думы господина Гучкова, он там помощником главноуполномоченного Красного Креста при Маньчжурской армии. Тэк-с, вот, прошу. «С этими механическими монстрами я познакомился еще на Англо-бурской войне…» – звучным, хорошо поставленным голосом начал читать Грибов. Митька заслушался, но сообразил, что его могут в любой момент застукать, и медленно прокрался обратно, на площадку перехода, оставил небольшую щелочку в двери и обратился в слух.

– «…но там не удалось увидеть их в настоящем бою, увидеть, насколько страшным может быть это оружие. Пыхающая дымом и паром стальная гусеница выезжает на позицию, и через несколько минут ее пушки выплевывают снаряды в сторону японцев. Три залпа – и покрытый броней паровоз утаскивает механического монстра дальше, на новое место. Ответный японский налет разрушает лишь опустевшие временные пути.

Так, постоянно переменяя место, блиндированные поезда с экипажами из матросов-тихоокеанцев под командой морских офицеров держали в напряжении армии генералов Оку и Ноги. А когда японская кавалерия прорвалась к железной дороге у Синген-пу, поезда встретили ее огнем из нескольких десятков пулеметов и обратили в бегство», – закончил чтение Грибов, зашуршал газетой и обратился к коллегам: – А, каково?

* * *

Все эти новости и разговоры действовали на реалистов, в особенности выпускных классов, возбуждающе. Порой в тихий переулок училища приходили таинственные студенты с длинными, как у попов, патлами, в шляпах и пальто с поднятыми воротниками, и передавали реалистам на переменах листки «возмутительного содержания» и даже газету «Правда».

Особенно сильное действие произвела ходившая по рукам брошюрка, в которой было пропечатано все о Кровавом воскресенье – и как собиралось шествие, и прокламации, которыми студенты и революционеры пытались отговорить рабочих, и афишки генерал-губернатора Трепова, в которых в организации шествия обвинялись эти самые студенты и революционеры, «подкупленные врагами». И сообщения с фабрик, где срывали эти афишки, а треповских агитаторов гнали взашей, порой на крепких тумаках.

И самое главное, фотографии разгона шествия – атаки кавалерии, лежащие на улицах трупы, шеренги солдат, перевязочные пункты Красного Креста… Но страшнее всего были напечатанные после всех свидетельств очевидцев «милостивые слова», коими Его Величество Государь Император через десять дней после побоища осчастливил депутацию рабочих столичных и пригородных заводов и фабрик в Александровском дворце в Царском Селе:

«Стачки и мятежные сборища только возбуждают безработную толпу к таким беспорядкам, которые всегда заставляли и будут заставлять власти прибегать к военной силе, а это неизбежно вызывает и неповинные жертвы. Знаю, что нелегка жизнь рабочего. Многое надо улучшить и упорядочить, но имейте терпение. Вы сами по совести понимаете, что следует быть справедливыми и к вашим хозяевам и считаться с условиями нашей промышленности. Но мятежною толпою заявлять Мне о своих нуждах – преступно. В попечениях Моих о рабочих людях озабочусь, чтобы все возможное к улучшению быта их было сделано, и чтобы обеспечить им впредь законные пути для выяснения назревших их нужд. Я верю в честные чувства рабочих людей и в непоколебимую преданность их Мне, а потому прощаю им вину их».

– Понимаете? – говорили многознающие старшеклассники. – Он прощает тех, в кого приказал стрелять!

А потом Митька случайно увидел оставленное на столе Михал Дмитрича письмо из Петербурга, в котором краем глаза ухватил «убитых от ста пятидесяти до двухсот человек» и два часа боролся с собственной совестью – читать чужие письма нельзя, но там ведь про Кровавое воскресенье!

Совесть проиграла, Митька цапнул письмо и, стоя у окна и шевеля губами, прочитал скупой отчет о работе санитарных дружин. Профессор Боткин сообщал, что помимо убитых было от пятисот до восьмисот пострадавших, точно число определить невозможно, поскольку многие за помощью не обращались. Также было много утонувших – пытаясь спастись от стрельбы и казаков, люди прыгали в многочисленные питерские речки и каналы и не всем, особенно раненым, удалось выплыть. И что большинство пострадавших имели ранения незаточенным холодным оружием в голову и плечи, преимущественно сзади.

Письмо завершалось явно саркастическим пассажем о том, что приехавшее на готовенькое Российское общество Красного Креста удостоилось благодарности генерал-губернатора, но чем был вызван сарказм, Митька не понял.

Он стоял у стола, перечитывая письмо еще раз, чтобы покрепче запомнить и завтра рассказать в училище, когда тренькнул дверной звонок, хлопнула входная дверь и раздался голос Михал Дмитрича. Митяй положил бумагу так, как она лежала до него, и выскочил в прихожую, где уже собрались все домочадцы.

Михал Дмитрич как раз целовал Наталью Семеновну, на что с умилением взирали Ираида и Аглая, новая горничная, поступившая взамен Марты. «Полный дом бабья» – нарочито грубо подумал Митька, вспоминая рукастого Ивана Федорова, с кем было так интересно летом. Иван не только многому научил Митяя, когда они ремонтировали сломанное смерчем и у себя, и у соседей, но и многое рассказал про работу на заводе, и по всему выходило, что жизнь там ох какая нелегкая, почти как в подзабытой деревне, так что Митька оченно хорошо понимал, отчего питерские рабочие решили идти с петицией к царю.

Жаль, нету Ивана, уехал. А когда Михал Дмитрич уходит, за мужика в доме только Митяй, и его пытаются воспитывать сразу три женщины…

– Через полчаса все за стол, обед будет готов, – скомандовала Наталья Семеновна, и Михал Дмитрич, освободившись от пальто и уличной обуви, отправился в кабинет, где сел названивать по телефону.

* * *

Собирались поначалу у Митьки, в часы, когда старших не было дома. Прислуги можно было не опасаться, поскольку все приходили из училища, с книжками и тетрадками, и вроде как занимались.

– Вот, товарищи, – начал по-взрослому Виталька, тряхнув челкой и вынимая из портфеля газету «Русское слово», – последние новости из Женевы.

– «Слово»? – презрительно скривил губу Петька Лятошинский, севший на низкую табуретку, иначе из-за роста он торчал над остальными на целую голову. – Ты бы еще «Московские ведомости» притащил.

Все понимающе усмехнулись, «Ведомости» в среде передовой молодежи не котировались.

– Не спеши, – таинственно продолжил Виталик и развернул газету, внутри которой оказались вложены тонкие листки «Правды». – Конспирация!

– Ух ты, свежая! Где взял?

– Так я и сказал. Где взял – там уже нету. Слушайте.

Виталька отложил портфель, поерзал на стуле и начал вполголоса читать сообщение о создании Союза Труда и Правды:

– «…практическая работа уже привела к появлению объединенных организаций на местах, в первую очередь в Поволжье, на Урале, в Туркестане. Таким образом, создание Союза завершает начавшийся снизу стихийный революционный процесс и объединяет на сегодня эсеров, эсдеков, ряд национальных социалистических организаций, например польских, кавказских и финляндских, а также несколько анархических групп. В президиум Союза избраны товарищи Плеханов, Кропоткин, Брешко-Брешковская и другие. Избран также Исполнительный комитет Союза, фамилии не разглашаются по конспиративным соображениям. Общей целью Союза поставлена борьба за замену самодержавного правления демократической республикой посредством забастовок, акций неповиновения и других методов вплоть до вооруженного восстания…»

– Да ну, говорильня очередная, – скривился как от лимона Лятошинский. – То ли дело у хлебовольцев! Вот, достал тут…

– Прокламация группы «Хлеб и воля», – Петька полез за пазуху, покопался там и вытащил несколько листков бумаги и начал читать: – «Считая, что современное русское демократическое движение лишь отвлекает пролетариат от борьбы за его собственные интересы, мы призываем к разжиганию беспощадной гражданской войны, созданию вольных боевых дружин и экспроприациям. Основным средством нашей борьбы должен стать террор, который является неизбежным атрибутом революционного периода до и во время революции. Террор имеет троякое значение: как мщение, как пропаганда и как „изъятие из обращения“ особенно жестоких и „талантливых“ представителей реакции… – Петька обвел всех горящим взглядом и продолжил: – Вынимайте на время соху из борозды, выходите с фабрик и заводов, крестьяне и рабочие! Берите топор, ружье, косу и рогатину! Зажигайте барские усадьбы и хоромы, бейте становых и исправников, освобождайте себя и детей своих по деревням. Нападайте в одиночку, воюйте с боевыми дружинами, бейте и в набат, берите также из магазинов и складов все нужные припасы и одежду – это все принадлежит нам, трудящимся.

Будьте готовы к мести за рабочую кровь, к бросанью бомб в наших угнетателей, к массовому террору против фабрикантов, директоров, полиции, министров и прочей сволочи. Достаточно увидеть на человеке белые перчатки, чтобы признать в нем врага, достойного смерти…»

– Так мы не крестьяне и не рабочие, – возразил было Полежаев.

– Мы тоже угнетенные, школа при бюрократически-полицейском режиме становится не рассадником просвещения, а питомником для разведения чиновников и лиц, преданных существующему строю! – ответил Петька явно чужими словами.

– Брось, у нас в училище какой режим? И учителя не давят.

– У нас хорошо, а вокруг? Нет, вот анархисты – настоящие революционеры! И нам тоже надо готовиться! Мне брат писал, что у них на Сахалине все вооружаются, а мы чего ждем? – авторитет Петьки в немалой степени возник из-за того, что Лятошинский-старший был настоящим боевиком и загремел в ссылку из-за выделки бомб.

– Так на Сахалин того и гляди японцы высадятся, а у нас все тихо.

– Все равно, надо бороться! – уперся Петька.

На том попервости и порешили.

Митька всю ночь ворочался, пытаясь разобраться в своих мыслях. В листовках и брошюрках, которые звали к борьбе, говорилась правда, особенно про крестьянскую жизнь, которую Митька вполне помнил – и про голод, и про бесправие, и про тяжкий труд… Что надо бороться с кулаками да помещиками – сомнений не вызывало. Но сейчас-то он не в деревне и с кем ему бороться в Москве? С учителями? Или, смешно сказать, с Михал Дмитричем? Нет, не все так просто…

Но товарищей он не бросит.

* * *

Тайные сходки продолжались всю осень, особенно когда Россию тряхнула всеобщая политическая стачка – бастовали Баку, Иваново-Вознесенск, Питер и Москва, Харьков, Ростов, Юзовка, а в польской Лодзи дело дошло до восстания и боев с полицией и войсками.

Петька с середины октября ходил мрачный – японцы высадились на Сахалине, и что там теперь будет с его братом, неизвестно, новости больше не поступали. Оттого он пуще прежнего настаивал на необходимости борьбы, постепенно оттесняя Келейникова с позиции лидера.

– Нам, товарищи, нужно оружие. Где мы можем его раздобыть? – и почему-то посмотрел на Митьку.

– Купить, – предложил разумный Борька, – если все будут экономить, за месяц-другой наберем.

– Долго, да и наберем мы на один револьвер, а нас сколько?

– У отца пистолет есть, – вдруг сказал рыжий и веснушчатый Никита Слепцов, – он его в столе хранит и никогда не носит.

– А у тебя? – Лятошинский снова посмотрел на Митяя.

– Пистолеты есть, только я у Михал Дмитрича ничего брать не буду.

– Это почему же?

– Потому.

– Струсил, да? – начал заводиться Петька. – Струсил у буржуя пистолет забрать?

– И ничего он не буржуй! – сжал кулаки Митяй. – Он инженер!

– А квартира вон какая буржуйская! С картинами!

– Картины – это подарок, на свадьбу! Савва Морозов подарил! – ляпнул Митька сгоряча.

– А Морозовы и есть самые главные буржуи! На буржуев работает, от буржуев подарки получает, значит, сам буржуй!

От драки спас только приход Натальи Семеновны, при которой мутузиться было никак невозможно, но с Лятошинским они крепко поссорились.

Вечером Митяй улучил момент и спросил:

– Михал Дмитрич, вы буржуй?

– Видишь ли, Митя… – помедлив, начал отвечать тот, – в узком смысле буржуй – это тот, кто владеет капиталом и средствами производства и присваивает созданную наемным трудом прибыль.

– А вот Ираида и Аглая – это наемный труд?

– Наемный, но они не создают прибыль, так что я ее не присваиваю и средств производства у меня нет. Но в расширенном понимании, с точки зрения рабочих, мы буржуи.

– Это почему?

– Ну, вот как для деревенских все, кто из города в костюме и шляпе – баре, так и тут. В вульгарном, так сказать, смысле.

Мысль о пребывании в буржуйском сословии жгла и требовала выхода, иногда от злости хотелось все ломать и крушить, но против этого восставала вся суровая крестьянская закваска – как это, портить хорошие вещи?

С Петькой они уже неделю не разговаривали, но тут японцы устроили разгром Второй тихоокеанской эскадры в Пусанском проливе, из бойни сумели вырваться лишь два броненосца и два крейсера, и эта новость была такой силы, что снова собрала всех в митяевой комнате.

– Царизм обречен! После таких поражений его конец неизбежен! – воодушевленно вещал Лятошинский, расхаживая по комнате. – Надо спешить, иначе его свалят без нас! А оружие… Что ж, надо при удобном случае напасть на городового и отнять револьвер.

Все замерли от такого простого способа, при всей решительности и революционности было боязно.

– Но как? – у Борьки душа ушла в пятки.

– Устроить вечером темную Никанорычу – набросить что-нибудь на голову, можно перца в глаза сыпануть, запутать, повалить и вытащить револьвер из кобуры.

– Ты с нами? – повернулся Петька к хозяину комнаты.

Митька за эти дни перелопатил все книжки по химии, которые нашлись в доме, и даже три раза расспрашивал старшеклассников химико-технологического отделения, и потому он встал, одернул форму и твердо сказал:

– Я могу сделать меленит.

Зима-весна 1905

Совсем ведь молодые, скуластый Арсений и круглолицый Мрузов выглядят вообще мальчишками. Сколько им, восемнадцать, девятнадцать?

Я оглядел остальных собравшихся – буйные вихры такого же молодого Химика, даже пенсне не делало его взрослым, оттопыренные уши Архипыча, узкое девичье лицо Канарейки, высокий лоб Дяди и юнкерские усики Мироныча… Ивановцы были похожи на школьников под присмотром двух учителей – сорокалетних Отца и Екатерины Николаевны. Ну и Вани Федорова, направленного в город в качестве советника и организатора.

А я, наверное, на их фоне выгляжу стариком.

За бревенчатой стеной снова взвизгнула гармошка и дробно ударили каблуки – там шла гулянка, созванная ради прикрытия нашей встречи, несмотря на то что собрались мы не в Русском Манчестере, а под крылом Саввы Морозова, в Никольском – тут полиция лишний раз в дела фабричных не лезла.

– Товарищи, – начал Красин, стоя почти под образами, – как вы знаете, Исполнительный комитет готовит общероссийскую политическую стачку и вам в ней предназначена особая роль. Слово представителю комитета, товарищу Внучку.

Я взял свой стул, поднес его к покрытому полосатой скатеркой круглому столу и сел.

– Ну, раз у нас тут есть Отец, Дядя и Внучок, давайте будем по-семейному, теснее.

Кружок из десятка человек задвигался, пересаживаясь ближе.

– Первое, для сведения. С несомненностью установлено, что в школу под Стокгольмом был внедрен агент охранки. К сожалению, узнали мы об этом поздно, кто именно, пока не вычислили, но он точно был, и потому полиция имеет описания внешности сидящих здесь Архипыча, Дяди и Мироныча. Вы, товарищи, действовали под чужими именами и сменили клички, но мы считаем своим долгом предупредить вас и предложить на время отойти от дел. Или переехать в другие губернии.

Все трое отрицательно помотали головами.

Не люди – кремень. Мы бы, наверное, подняли дело и без них, но «шведы» знают и умеют больше остальных. Очень, очень вовремя мы успели со школой, но забастовки идут по всей стране, и каждый из сотни с лишним выпускников на вес золота.

– Принято. В Иваново-Вознесенске несколько крупных фабрик, хорошо организованные рабочие и сильные ячейки социалистов. Поэтому Исполком предлагает вам испытать новый способ управления забастовками – советы рабочих уполномоченных.

– Так каждый раз стачечные комитеты выбираем, – как самый старший, Отец взял на себя роль выразителя общего мнения.

– Верно, а сейчас можно попробовать не просто вести забастовку, но и взять власть в городе.

– А полиция? – несколько оторопел Дядя.

– Заменить ее. Создать дружины для поддержания порядка.

Не ждали, зашевелились, запереглядывались, разве что Арсений с Мрузовым радостно, а остальные удивленно и даже с некоторой опаской.

– Непросто, опыта нет, – от лица «молодых» высказался Химик.

– А его ни у кого нет, но надо же когда-то начинать? Если возьметесь, мы пришлем подготовленных ребят. Сколько сможем, Лошадь? – повернулся я к сидевшему в углу комнаты Красину.

– Намечали шесть летучих отрядов, до сотни человек.

– Ого! – удивились и обрадовались ивановцы. – Так полиции в городе едва ли столько же.

– Вот добавите своих дружинников и замените.

– А если заартачатся?

– Так поговорить надо с каждым, сперва по-хорошему. Мол, сидите по домам до окончания забастовки, мы сами управимся. А не согласятся – разоружить и запереть, самых буйных к ним же, в холодную.

У ребят аж глаза загорелись – еще бы, с детства знакомого держиморду в кутузку запереть, дай только волю!

– Только предупреждаю, товарищи: никаких самосудов, погромов, грабежей, избиений. Все должно быть пристойно и тихо, чтобы вся Россия увидела, что рабочие могут все делать сами. Теперь о том, как строить работу. В цехах выбираются советы уполномоченных, они, в свою очередь, направляют делегатов в фабричный совет, а фабрики уже в общегородской. По ходу выборов составляется общий наказ – за что стачка, какие требования, от чего отступать нельзя и так далее. Важно вот что: делегата можно заменить в любой момент, по решению пославшего его совета, главное – наказ, а не делегат.

– Так настроения на фабриках разные, где побоевитее, где, наоборот, соглашательские, – тихо, но твердо высказалась Канарейка. – Такие нам весь городской совет раздергают, будут делегатов туда-сюда заменять.

– Наказ. Выработан – осуществляем. И опять же, из городского совета отозвать может только фабричный, из фабричного – только цеховой.

– Вроде как фильтр такой?

– Точно. И общее правило: не нравится, что делает большинство, – отойди в сторону, не мешай.

Трое «шведов» согласно кивали головами по ходу моего изложения. Еще бы, их в том числе этому и учили.

– Городской совет создает уже упомянутую дружину по охране порядка и комиссии: забастовочную, переговорную, финансовую, продовольственную…

– А где его брать? – вскинулась Екатерина Николаевна. – Они же фабричные лавки позакрывают, да на городские давить будут!

– Вы будете властью, откроете. Ну и есть уговор с артелями в вашем и соседних уездах о продаже по оптовым ценам муки, птицы, яиц и прочего, организуйте доставку, раздачу или того лучше – столовые и пекарни.

– А деньги?

– Ну вы же страховые стачечные кассы создаете? И к тому же Исполком выделяет пятьдесят тысяч рублей.

– На семьдесят тысяч ткачей негусто.

– Ну, товарищи, в других городах и того нет. Заработает Политпомощь – еще и оттуда будут.

* * *

– Что-то вы, Леонид Борисович, невеселы, – мы шли по заснеженному Никольскому в сторону морозовской мануфактуры, где были фабричные дома инженеров. В голубом свете молочно-белой луны падали крупные мягкие хлопья, в домах горели красные и желтые огоньки.

– Чему радоваться-то?

– Ну как же, Союз Труда вон создали, невзирая на все японские происки и гапонские поползновения.

– Да ладно, что там ваш Гапон, фантазер. Все, конечно, его к себе завлекали, но исключительно как декоративную фигуру.

– И с кем же встречался наш пострел?

– Да почитай со всеми, – начал перечисление Красин. – С Плехановым, Стариком, Дейчем, Черновым, Азефом. Но как мне кажется, он сильно увлекся хлебовольцами, вернее, их синдикалистским крылом. Чем-то зацепили его Дайнов и Раевский с их вольными коммунами трудящихся.

– Азеф в Исполком вошел? – Во дворе, мимо которого мы проходили, вдруг залаял на нас здоровенный кобель и стал бросаться на забор, громыхая цепью, я дернулся от него.

– Нет, отодвинули, как вы и просили, – Красин тоже посторонился. – От эсеров Каляев и Ракитников.

– Каляев из «практиков», от Крамера?

– Да, он его с детства знает. Вообще почти весь исполком – большевцы.

– Ну, так и планировали – «практики» в Исполком Союза Труда, литераторы в Совет.

– Да, но вот эмигранты в Совете, как этот пес, с цепи рвутся, требуют немедленного восстания.

– Надо им идею подкинуть – кто за восстание, тот пусть собирается и едет в Россию, сможем их перебросить, Леонид Борисович?

– А вы иезуит, Михаил Дмитриевич.

– Да? А посылать людей на смерть, сидя в прекрасном далеке – это не иезуитство? Вон, Гапон куда как дров наломал, но шел-то на выстрелы впереди людей, не побоялся.

Красин издал странный звук, я повернулся и обомлел – ироничный, щеголеватый Красин был белее падавшего снега и скрипел зубами.

– Господи, Леонид, что с вами?

– Извините, Сосед, как вспомню Кровавое воскресенье, в глазах темнеет, ненависть прямо оглушает.

Никитич взял себя в руки и двинулся дальше, скрипя свежевыпавшим снегом.

– Иной раз думаешь – ну почему не зимой случилось? Сколько бы народу уцелело…

– Почему? – удивился я.

– Тулупы да шапки хоть как-то защитить могли. Опять же, речки да каналы льдом покрыты – сколько бы людей не утонуло, а по ним выбралось? Вот так и думаю, думаю, а потом понимаю, что не в зиме дело, а в тех сволочах, что стреляли да командовали. Поубивать бы их всех, да нельзя, вот и бешусь, – Красин помолчал. – Может, все-таки можно самых рьяных, а? Пусть эсеры займутся? Объявить, что в каждом случае стрельбы по народу мы будем проводить свое расследование, и если кто отдал приказ стрелять в мирных и невооруженных людей, то Исполком будет приветствовать акцию возмездия в его отношении.

– Хм… Вообще да, как начнется активная фаза революции, масса отчаянной молодежи кинется в анархисты, а они, судя по последним статьям, ничего лучше безмотивного террора не придумают. Так пусть хоть карателей отстреливают, а не первых попавшихся.

– Активная фаза? Уверены? – с надеждой обернулся ко мне Красин.

– Уверен, уверен, – утвердительно покачал я головой, а чего мне не быть уверенным, если все идет примерно так же, как помню, только со сдвигом на пять-семь месяцев?

– И восстания будут?

– И восстания. И карательные экспедиции. И ускоренные суды. И виселицы. Так что разворачивайте как минимум тысячу боевиков, оружия должно хватить, еще из демобилизованных амурцев можно набрать, да пулеметы – нужно будет несколько крепких отрядов, есть у меня мысли, чем их занять. Кстати, как там с литературой для военнопленных?

– Шифф слово держит, «Правда» и брошюры в Японию поступают регулярно, уже есть ячейки в нескольких лагерях. По нашим прикидкам, к весне их будет шесть-семь десятков.

– Ну вот, войну, полагаю, зимой закончат, весной будут возвращать пленных, вам пополнение, – я приобнял и слегка встряхнул Леонида. – И сахалинцы еще будут, народ обстрелянный. Назовем, скажем, «Армией Свободы».

– Почему? Может, «социалистической армией»?

– Не-не-не, у нас в Союзе Правды и так все сплошь социалисты и республиканцы и все за свободу. Вот пусть и гадают, чья это армия – эсеров, эсдеков или анархистов. По-моему, подходящее название.

И будет у нас мало того, что Народный фронт, так еще и Шин Фейн с Ирландской республиканской армией, спасибо ирландцам за идею. Хорошая метода у них вышла – одни легально в парламенте заседают, курсы ведут, статейки пишут, другие из подполья сассенахов мочат, а разделение труда, как известно, повышает производительность. А у нас посередке еще и прослойка «практиков» будет.

* * *

– Слушайте, Лавр Максимович, у вас опять звездочки с погон пропали! Что ж за напасть такая?

– Досрочно произведен в полковники, да еще «Владимира» с мечами выхватил, так сказать, за отличие в деле с неприятелем, – с гордостью сообщил казак.

– Ого, были, значит, в бою?

– Ну, не совсем, – смутился Болдырев, – но разведку японскую мы пару раз крепко ущучили.

Свежеиспеченный полковник с интересом осваивал кресло в моем кабинете, катаясь туда-сюда и регулируя наклон спинки. Кстати, надо бы мне обзавестись пишущей машинкой, «ундервуды» уже вроде выпускаются, а компьютерную раскладку клавиатуры я должен помнить, литеры мне на заводе Бари отольют или еще где.

– А с Сахалина новости есть?

Болдырев пустился рассказывать о событиях на острове. После высадки дивизии японцев военный губернатор Ляпунов быстро поднял лапки вверх, но несколько отрядов численностью в двести-триста человек перешли к партизанской войне. Правда, большую часть японцы быстро разгромили, да и как могло быть иначе, если засада на превосходящего противника – линия окопов с последующей обороной? Одну такую «ссыльно-каторжную дружину» полностью расстреляли, дескать, заключенные, значит, бандиты. А вот ребята Медведника, как оказалось, время зря не теряли и успели создать в тайге сеть баз, заимок, складов и подобрать боевой костяк. Например, туда в ссылку попал некто Костюшко-Валюжанич, полу-однофамилец знаменитого польского инсургента, но что еще важнее – павлон, то есть выпускник престижного Павловского военного училища. Плюс офицеры, направленные туда Болдыревым, плюс «буры», воевавшие в Трансваале, плюс мои воспоминания о действиях партизан в России, на Кубе, во Вьетнаме… Армейские-то герильясы все больше на великую, но устаревшую книжку Дениса Давыдова опираются, «Опыт теории партизанского действия», а Егор настоял на том, чтобы действовать малыми отрядами, да больше по ночам. Ударил – отошел, ударил – отошел… Японцы в погоню – а там пулеметные засады, или вьетнамские ловушки с кольями, или собранные на коленке из чего ни попадя мины-растяжки.

– Скажите, Михаил Дмитриевич, а пулеметы откуда там взялись?

– Это наш маленький секрет, Лавр Максимович. Но если прям очень хочется узнать – через латиноамериканцев перекупили. А вот откуда вы так хорошо осведомлены, ведь японцы заняли Александровск и телеграфный кабель в их руках?

– Тут никаких секретов нет, ни больших, ни маленьких. Амурский лиман замерз, и ваш Медведник организовал санную экспедицию в Николаевск, заодно часть раненых вывезли, правда, в дороге многие померли, холода не выдержали. В общем, связь есть, но не быстрая, но отчеты и фотографические материалы поступают регулярно. Страшненькие, доложу я вам, снимки, не стесняются японцы совсем.

– Так публикуйте!

– Цензура не позволит, слишком там все… – Лавр замялся, – трупы сожженные, распятые, повешенные…

– А вы попробуйте в Европе напечатать. Там публика любит себе нервы пощекотать, можно очень неплохой фитиль желтолицым вставить, чтобы весь мир видел, что Англия да Америка поддерживают настоящих средневековых дикарей. Пусть видят, что сопротивление не сломлено, Сахалин не оккупирован. И еще одна мыслишка есть, как там японцам свинью подложить.

– Ну-ка, ну-ка, – катнулся на кресле Болдырев, – ваши мыслишки всегда интересны.

– Я так думаю, Сахалин им на самом деле не нужен, это всего лишь козырь на переговорах.

– Точно так, Ляодун и Маньчжурия земля китайская, а тут российская территория.

– Поэтому надо их как-то напугать, что коли русские будут говорить «давайте уступим им половину Сахалина или даже весь остров», то это ловушка и за пол-Сахалина будут выторговывать пол-Кореи, например.

– Да не может быть, чтобы кто-то японцам русские земли предлагал!

Я вздохнул. Может, Лавр Максимович, может. Есть там один, думает, раз он хозяин земли Русской, то может казенные земли разбазаривать. А японцы, между прочим, сами на последнем издыхании – тонка у них кишка пока что, экономика на пределе, еще месяц-другой под Мукденом потопчутся – и все может посыпаться.

– Лучше бы соломки подстелить, вон, как господин Безобразов со товарищи втянули нас в войну за собственный интерес, так министры и царедворцы за чужой счет и вылезать будут, нет у меня им особой веры.

* * *

Как только закончилось строительство первого «бизнес-центра» Жилищного общества на углу Новотихвинской и Сущевского вала, сразу же началось заселение. Арендаторы ломились, даже невзирая на Миусское кладбище напротив – пусть соседи мертвые, зато тихие, и цены на конторские помещения низкие. Весь второй этаж мы отхватили под проектное бюро общества, разместив там большую чертежную, несколько кабинетов, комнату для совещаний и даже пяток капсульных спальных мест для тех, кто засидится допоздна. Переездом и обустройством занимался мой зам Саша Кузнецов, вернее, уже Александр Васильевич, поскольку и возрастом вышел, и де-факто рулил конторой в мое частое отсутствие, но и мне приходилось принимать участие.

Вот и сегодня мы провозились до восьми вечера, тащиться по морозу пешком на Знаменский как-то не улыбалось, и я воспользовался символом прогресса – электрическим трамваем номер пятнадцать, ходившим по валам, Долгоруковской и далее до Охотного ряда.

Умотанный кондуктор, явно ожидавший окончания смены, принял от меня рубль и радостно насыпал на девяносто пять копеек медяков, чтобы облегчить себе процедуру сдачи кассы. Ну да бог с ним, медяки тоже деньги.

Я устроился на деревянной скамейке у окна и с удовольствием представил, как меня встретят дома. Не знаю, но как-то моя здешняя семья мне нравилась куда больше, чем то, что было в прошлой жизни. Наверное, потому что тут у Наташи и Митьки было меньше амбиций и больше возможностей.

Через минут сорок, когда мы уже катили по Большой Дмитровке и все либо подремывали, либо просто спали, наверху с оглушительным бабахом рвануло, трамвай окутался ореолом золотых искр и встал как вкопанный. Пассажиры ломанулись к дверям под крики кондуктора и вожатого:

– Спокойно, господа, спокойно! Верхний выключатель замкнуло, обычное дело! Десять минут – и заменим!

Но все равно дожидаться починки смысла не было, до дома пешком оставалось не так уж далеко.

Стоило мне раздеться в прихожей, как Наташа молча потянула меня в кабинет, закрыла дверь, несколько мгновений прислушивалась к происходящему в коридоре и только потом тихо и очень серьезно сказала:

– У нас в семье бомбист.

Сказать, что я был ошарашен, – значит ничего не сказать – кандидат был только один, Митяй, но вот чтобы он…

– Вот, выпало сегодня у него из шинели.

Она вынула из кармашка домашнего фартука свернутый листок бумаги – анархистскую листовку с призывами к «беспощадной борьбе», сиречь террору.

– Ну, это еще не бомбист, но я с ним поговорю…

– Это не все, – остановила меня Наташа. – Я проверила лабораторию и нашла характерные желтые следы. Поначалу я думала, что это от Митиных опытов с твоими смесями, но среди реактивов и посуды обнаружился изрядный запас селитры, карболовой и серной кислот и керамические емкости.

– Извини, я не очень хорошо разбираюсь в химии…

– Это все необходимо для выработки меленита, от него и желтые следы. Мне для работы с красителем это не нужно, так что если это не ты, то кроме Мити некому.

Я обнял жену, погладил ее по спине и поцеловал в ушко.

– Не волнуйся, все будет хорошо.

После расспросов Ираиды и Аглаи выяснилось, что компания реалистов, прописавшаяся у нас дома, в последнее время не занимается, а все больше шушукается, и что верховодит в ней «длинный» – насколько я понял, Митин одноклассник Лятошинский. Совсем уж в нехороших мыслях я проверил ящик стола и не нашел одного из своих пистолетов.

– Митя, зайди ко мне.

Митька пришел с книгой, заложив в ней пальцем только что прочтенную страницу.

– Скажи пожалуйста, куда делся браунинг из второго ящика?

Глаза его дернулись и уставились в угол.

– Не знаю. Наверное, кто-нибудь взял, – выдавил он наконец.

– Кто? Я не брал, у Наташи свое оружие.

На Митяевом лице отразилась внутренняя борьба – ему хотелось спастись и свалить все на прислугу, но он все-таки не мог подставить неповинных людей.

– Знаешь, я скорее переживу, что ты террорист, чем врун.

– Я не террорист, – краска начала заливать лицо парня снизу, от шеи.

– А вот это откуда? – я развернул и показал ему листовку. – Что ты там такого интересного нашел?

– Правду там пишут, – бросился как в омут Митяй. – И как в деревне мы жили, и как отец горбатился и мать умерла, и как подрядчики да фабриканты обманывают, отчего сами как сыр в масле катаются, а мужики в нищете живут.

– Да, это правда. И вы решили, что несправедливость можно устранить бомбой и пистолетом?

Красный, как рак Митька кивнул.

– А вот Петр Алексеевич Кропоткин, с которым я виделся в Лондоне, считает, что это неверное решение. И я тоже как инженер тебе говорю. Из точно сформулированных условий задачи вы сделали не те выводы. Убийствами несправедливость не устранить. Вот вы наверняка решили казнить приспешников самодержавия…

Митяй едва заметно кивнул.

– …и наверняка начнете с городовых, потому как они рядом, а на серьезный теракт возможностей нет. Например, с Никанорыча.

Казалось, что краснеть дальше некуда, но Митяй смог.

– А о том, что у него останутся сироты, вы, конечно, не подумали. И о том, что можете взлететь на воздух с половиной дома, тоже.

– Тут все буржуи, – неожиданно возразил Митька.

– Что, Ираида и Аглая тоже? И прислуга в других квартирах? И дети? – я вздохнул. – Запомни, любая власть – это систематическое насилие или угроза применения такового. Так было тысячи лет и так будет еще долго. Вы же пытаетесь запугать насилием государство, которое и построено на насилии, и живет им. Это как в стеношном бою выйти ребенку против здоровенного громилы в надежде, что он детского кулачка испугается.

– Надо же что-то делать, бороться! – поднял голову Митяй.

– Конечно, надо. Бить врага там, где он слаб, а ты силен. Много знать и уметь. Думать. Помогать людям. Действовать не кучкой, а большой, сильной организацией, потому как ничего власть не боится больше, чем образованных и солидарных людей. Поразмышляй об этом, а я принесу тебе книги Кропоткина, Бакунина и Прудона, если уж ты так заинтересовался анархизмом. Да, верни пистолет и скажи, когда вы в следующий раз собираетесь?

Зима 1905

Ну вот и что с этими малолетними пассионариями делать? Ведь наломают дров, а вроде бы травоядное самодержавие церемониться не будет – как жареным запахнет, введет военно-полевые суды и ага, столыпинский галстук или как он там называться будет. Даже дров вьюноши наломают кривых, поскольку кроме идей никакого умения нет. Ладно, бог не выдаст, свинья не съест, попробуем для начала уговорами.

На следующий день, когда кружок карбонариев собрался у Мити в комнате, я перехватил его в коридоре и попросил направить Петю ко мне.

– Что еще за разговор? – задиристо спросил Лятошинский, пока я запирал дверь кабинета.

– Во-первых, здравствуйте, – я протянул ладонь для пожатия и, как только он подал свою, резко отвел сцепленные кисти влево, нырнул под них, оказался у Пети за спиной и взял его руку на залом. Школа, четвертый класс, «Хочешь, приемчик покажу?» – вот когда пригодилось, точно говорят, нет бесполезных знаний и умений.

Левой рукой удерживая Лятошинского на болевом, правой быстро охлопал его карманы, вытащил браунинг и толкнул Петю на диван, освободив руку.

– Сволочь! – прошипел он, держась за вывернутую кисть.

– Во-вторых, спокойнее. В-третьих, приличные люди в гости ходят без оружия. В-четвертых, после разговора верну. Я так понимаю, что у вас есть общество и тайные собрания по четвергам, секретнейший союз?

– Не ваше дело, – зыркнул с дивана реалист.

– Да, это не мое. Мое тут в другом. Вот придут сюда жандармы с обыском, а у меня тут и Маркс на полках, и Лавров, и много чего еще интересного. И получится, что я погорел исключительно по вашей дурости.

– А так приспешникам буржуазии и надо! – зло ответил Петя.

– Да? – я вытащил из стола фотографию Кропоткина с дарственной надписью и показал Пете.

Портрет князя и анархиста подействовал на анархиста и князя (Лятошинский был из обедневшей шляхты, но утверждал, что их род то ли княжеский, то ли графский) волшебным образом.

– Вот вы решили податься в террор. А уверены, что получится?

– Уверен.

– Отлично, – я разрядил пистолет и отдал его Пете. – Засуньте его обратно в карман, вот так. А теперь попытайтесь быстро выхватить его и прицелиться в меня. На счет «три». Раз, два, три!

Пистолет, как и ожидалось, застрял. Красный, как задница при запоре, Лятошинский дергал его наружу секунды четыре или пять и, наконец, направил на меня.

– А взводить кто будет?

В глазах Пети предательски блеснули слезы, но он сжал зубы.

– Ладно, идем дальше. Предположим, теракт удался. Вас будут искать, а есть ли у вас пути отхода, прикрытие, новые документы, место, где отсидеться? Нет? Значит, вас быстро выловят и вся ваша борьба – это размен городового на образованного молодого человека с идеями. А поскольку у нас необразованных безыдейных гораздо больше, то вскоре вы попросту кончитесь.

– Пусть! – гордо заявил Петя. – Наш пример разбудит следующих!

– Похвальное желание положить молодую жизнь на алтарь свободы, – я серьезно кивнул. – Давайте тогда о теории. Что такое революция?

Петя ожидаемым образом промолчал. Красивое слово, все кругом передовые и революционные, только вкладывают в эти понятия совсем разный смысл, а то и вообще не задумываются.

– Вон на полке пятьдесят первый том Брокгауза, подайте пожалуйста. Так, «Революция – полный и весьма быстрый переворот во всем государственном и общественном строе страны… Революция в собственном смысле слова происходит всегда вследствие движения, охватившего широкие круги народа, и состоит в том, что политическая власть переходит из рук одного общественного класса в руки другого». Согласны? Отлично. Какому классы вы намерены передать власть?

– Пролетариату!

– А когда вы последний раз с пролетарием серьезно разговаривали о политике, например?

– Да что вы меня экзаменуете! – встопорщился мальчишка.

– Просто подвожу к мысли, что народ пока – пока! – не хочет революции. Сходите вон на Охотный ряд, прогуляйтесь, послушайте, поговорите. Только волосы надо укоротить малость, там патлатых не любят.

– Охотнорядцы не народ!

– И кто это так решил? Это часть народа, хотим мы того или нет.

– Мы за право свободной личности!

– Еще лучше, тогда как может одна личность, высшая ценность с точки зрения анархизма, пойти и убить другую личность, тоже высшую ценность?

Петр завис. Судя по всему, такой вопрос не приходил к нему в голову.

– Нет у нас права решать, кто личность, а кто нет, кто народ, а кто нет, понимаешь? Если бороться – то чтобы жизнь стала лучше у всех и каждого. Свалить самодержавие, – продолжил я, – это даже не полдела, так, четверть с хвостиком. Положим, все молодые образованные сгинули в борьбе, но ваш пример разбудил следующих, наступила республика, кто будет новую Россию строить?

– Народ!

– Что-то я сомневаюсь при всем уважении к народу, что он сумеет запустить электростанции и химические заводы.

– Ну, специалисты… – Петя окончательно стушевался и покраснел.

– Так специалисты – это вы, – я несильно потыкал его пальцем в грудь. – И лучшее, что вы сейчас можете сделать, – учиться, прекрасной России будущего позарез нужны образованные люди. А если вы погибнете или не выучитесь, откуда они возьмутся? И живой революционер уж точно лучше мертвого.

– Это что же, прятаться? – шмыгнул носом Петя.

– Не прятаться, а думать. И медленно, тщательно, систематически работать. Вот посмотри – все великие преобразования сделаны тихо. Вольтер и просветители никого не стреляли, на баррикадах не дрались, Бертольд Шварц изобрел порох в монастыре, Джон Локк описал демократию в тиши кабинета, Маркс, Кропоткин – тоже не бойцы, а какое колоссальное влияние!

– А Бакунин?

– Михаил Александрович великий бунтарь. Но гораздо важнее то, что он написал и сделал в Интернационале, а не его подвиги в дни мятежей. И, кстати, он был против индивидуального террора. В конце концов, исход неясен: то ли ты убьешь, то ли тебя, то ли соберется необразованный народ в вольные ассоциации, то ли нет… Нужно медленно и верно увеличивать число образованных и понимающих, а для этого надо заниматься скучными делами. Это требует куда как больше воли и решительности, чем пальнуть из пистолета только потому, что молодая кровь бурлит. Даже если вы устраните сотню-другую одиозных личностей, останется система, которая продуцирует такие личности.

– А что делать? – наконец-то в вопросе прозвучал хоть какой-то интерес.

– Создавать свою систему. Самоуправление, коллективная собственность, знания. Не бегать по баррикаде со знаменем.

Ох, как он зыркнул… М-да, карма попаданца – убеждать упрямцев.

– Мочи нет, как хочется на баррикады? Подожди полгодика, будут тебе уличные бои.

– Точно? – даже как-то обрадовался Лятошинский.

– Ну вот, за народ радеете, за пролетариев, а что на заводах делается, не знаете, – ладно, чего я теряю, это секрет Полишинеля, скажу. – Московские промышленники создают на фабриках рабочие дружины и снабжают их оружием. Если хочешь – приставлю к настоящему делу.

– Это к какому? – настороженно вопросил Петя.

– Занятия вести. Настоящее живое дело, настоящие живые пролетарии, даже дружинники. Заодно и проверишь себя, а то вдруг они тебе тоже «не народ».

* * *

На доске в вестибюле Императорской военно-медицинской академии висело объявление о защите диссертации, обычное такое объявление, если бы не одна деталь – имя соискателя. Бумага сообщала, что при научном руководстве профессора Сергея Петровича Федорова, оппонентах Сергее Сергеевиче Боткине и Николае Васильевиче Соколове будет представлена работа «Влияние спиртового раствора бриллиантового зеленого на размножение микробов», автор – Наталья Семеновна Скамова. Именно поэтому все, кто шел мимо доски по своим делам и успевал на ходу прочесть объявление, непременно около него застревали. И вступали в обсуждение, создавая небольшую толпу в мундирах темно-зеленого цвета, украшенных алыми выпушками, серебряными пуговицами и погонами.

– Неслыханно, господа! Диссертант – женщина! – восклицал солидный военный медик.

– Что ж такого? Вы же сами рассказывали, в Маньчжурии княжна Гедройц, доктор, руководит госпиталем, – возражал ему слушатель с одинокой косой лычкой на погоне.

– Так то в Маньчжурии! Война-с, да и защищалась Гедройц в Лозанне.

– Говорят, Скамова в Гейдельберге курс закончила, анатомию у самого Фюрбингера слушала.

– Небось, синий чулок, страшна, как смертный грех… – скептически бурчал явный бонвиван, судя по ухоженному внешнему виду.

– Ничего, господа, новые времена, не следует отвергать диссертацию только на основании того, что ее написала женщина. Я предлагаю сходить на защиту и составить мнение самим, – примирял всех полноправный студент академии, что подтверждалось погоном с двумя косыми нашивками.

Судя по разговорам, намечался аншлаг.

Так оно и вышло – на эдакую новость набежали не только военные медики, но и многие их коллеги штатского и студенческого званий со всего Питера, и целая делегация Женского медицинского института. В аудитории, построенной амфитеатром, на верхних рядах сидели втроем-вчетвером на местах для двоих, толпились в проходах и коридорах, слушая происходящее через распахнутые двери. Сергей Сергеевич Боткин, предвидя такой поворот, заранее провел меня на места для профессорского состава и даже представил начальнику академии Таренецкому.

Наталья сама за прошедшие месяцы провела уйму экспериментов в лаборатории, затем пробилась в Первую градскую больницу, настояла на испытаниях там и написала диссертацию, так что против ученых мужей она вышла далеко не в первый раз и потому была спокойна. А я нервничал куда больше, чем соискательница, – в мое время защита превратилась в своего рода формальность, благожелательные отзывы оппонентов согласовывались заранее, дремавший ученый совет просыпался только на словах председателя «Что, уже выводы?», после пары-тройки дежурных вопросов голосовали и следовали на банкет.

Тут же, как выяснилось, все еще витал дух свободного диспута.

Для начала диссертацию было положено издать (ну, при моих-то связях с типографиями это не было проблемой, хе-хе), дабы все желающие могли с ней ознакомиться. Далее все эти самые желающие могли прийти на защиту и выступить в качестве «приватных оппонентов», причем в любых выражениях – самолюбие соискателей тут не щадили, дебаты могли принимать весьма резкую форму.

Когда все уселись, разобрались и было сказано вводное слово, на сцену вынесли планшеты с плакатами, а на одну из двух кафедр уверенно поднялась Наталья.

Выглядела она умопомрачительно, несмотря на глухое темное платье в пол – высокая прическа из золотых волос, скупые белые кружева манжет и воротничка, а когда она провела взглядом дерзких синих глаз по собравшимся, публика заворковала.

– Уважаемые профессора, коллеги, господа! – звонко начала соискательница.

Текст выступления я более-менее знал, поскольку готовил плакаты к защите и внес в них все свои понятия об инфографике. Наталья, конечно, кое-что отбросила как излишний авангардизм, не поймут-с, но в целом получилось неплохо. Залегендировали открытие мы не доктором Уайтом, а рутинным окрашиванием препаратов для микроскопии – дескать, глянули, ба! бриллиантовый зеленый микробов поубивал! Так сказать, счастливая случайность. Дальше серия проверочных экспериментов, выработка рецептуры, исследования в больнице, набор статистики и вуаля – рекомендации по применению дешевого, активного и быстродействующего антисептика, с научно подтвержденной эффективностью. Ну и запатентованного, куда уж без этого – зал весьма благосклонно принял сообщение, что использование патента на территории Российской империи будет бесплатным. К моему удивлению, эстетические последствия применения зеленки были восприняты не как минус, а как плюс – врач видит уже обработанные участки и тем самым не пропускает необработанные.

Оппоненты сменяли друг друга на второй кафедре, Наташа держала удар, и я как-то подуспокоился и даже пропустил каверзный пассаж замшелого старичка в вицмундире военного медика. Публика задержала дыхание.

– Да, я женщина, но я не вижу, чем при правильной постановке дела отличаются исследования, проведенные женщиной и мужчиной. В конце концов, я надеюсь, уважаемый оппонент не разделяет микробы на мужские и женские, а борется с ними со всеми…

Женский сектор и демократичная галерка плеснули аплодисментами, заулыбалась и профессура, разве что две-три наиболее упертых рожи, включая старикана, всем своим видом выражали принципиальное неприятие. Такой расклад сохранился и при баллотировке – три черных шара, остальные белые, поздравляю вас, доктор Скамова.

Отметили, как и положено в академических кругах, пирушкой в ресторане. Помимо гг. профессоров с супругами, мы пригласили Лавра и Марию Болдыревых, что дало возможность перекинуться парой слов, пока медицинские светила поздравляли сияющую от счастья Наташу.

Я нажаловался казаку, как московские земцы, впечатленные успехами в Жилищном обществе, зазывали меня в создаваемую партию – я так понял, это будут те самые «кадеты», сиречь конституционные демократы. Две стр-р-рашно нелегальные группы – Союз освобождения и Союз земцев – провели «подпольные» съезды и решили объединиться, тем более что осенний манифест Николая II «О восстановлении порядка» хоть и туманно, но обещал созвать совещательную думу. Большинство солидных жителей инженерных и прочих наших кварталов вполне разделяли идеи кадетов и ринулись записываться, вот сей водоворот чуть было не утащил и меня. Весьма сложно отказывать порядочным людям, которых я знал как прекрасных профессионалов, но я вовремя вспомнил, что являюсь, по крайней мере формально, американцем. Так что я заявил, что не считаю возможным гражданину одного государства вступать в политическую партию в другом. Такой ответ вполне укладывался в воззрения зазывал, от меня отстали, но руку пожимали и в глаза глядели со значением, дескать, мы все понимаем, мистер Скаммо, вы наш.

В ответ Болдырев поведал о последних новостях с Дальнего Востока – позиции у Мукдена стоят незыблемы, Собко клепает еще два бронепоезда, остатки первой и второй Тихоокеанских эскадр спешно ремонтируются и готовятся к выходу в море, как только залив Петра Великого освободится ото льда. Японцы, несмотря на успехи флота, уже озабочены изысканием средств на ремонт побитых кораблей и даже на уголь, ресурсы на исходе. Их войска в Маньчжурии тоже требуют немалых расходов, снабжение идет через захваченный порт Дальний, но много сил отнимает охрана железной дороги – сменивший Куропаткина Линевич наладил беспокоящие рейды, в которые ходят небольшими отрядами и время от времени даже ухитряются повредить рельсы.

А вот известие, что перед увольнением от должности наместника Алексеев успел произвести Медведника в «прапорщики военного времени», меня развеселило. Простота нравов необычайная – приказ был опубликован в газетах с указанием фамилии и прочих данных, это на партизанского-то командира, действующего в тылу противника, хорошо хоть адрес не написали и как папу-маму зовут.

Болдырев прямо в затылке зачесал, когда я это ему выдал, вот смех и грех, ей-богу – подполье понимает в конспирации больше, чем военная разведка.

Лавр, надо сказать, действиями Егора был весьма воодушевлен – располагая примерно тысячей бойцов, тот сумел-таки устроить желтолицым небо с овчинку, так что японцы предпочли не высовываться, а засесть в нескольких ключевых пунктах, контролируя лишь их округу и пару основных дорог. Да и газеты раздувают историю о геройском прапорщике, чуть ли не в одиночку отстоявшем Сахалин, – я так понимаю, с подачи Алексеева, которому был нужен эффектный аккорд при отставке.

В поезде из Наташи как будто выпустили воздух – нервное напряжение последних дней отпустило, и она тряпочкой сложилась в угол дивана, предоставив мне общение с внешним миром. Эх, черт, надо было Собко заказать корней женьшеня, элеутерококка и родиолы, понаделать тонизирующих настоек, сейчас бы очень кстати пришлось.

Наташа вяло и молча реагировала на мою суету вокруг нее, изредка слабо улыбаясь, и лишь когда я уложил ее спать и подоткнул одеяло, прошептала: «В Сокольники хочу, там хорошо», – и тут же уснула.

А ведь точно, там хорошо, надо будет узнать, можно ли выкупить там участок.

* * *

По приезде в Москву встретившие нас Ираида и Аглая огорошили сообщением, что у нас «постоялец» – списанный после ранения матрос-тихоокеанец, которого Митька сейчас утащил на каток, я так понимаю, похвастаться друзьям и подругам.

Вернулись они где-то через час, когда мы уже разобрали вещи, и явлением этим я был весьма впечатлен – здоровенный мореман носил бескозырку и… кожаную куртку, в распахнутом вороте которой гордо торчал тельник, не хватало лишь маузера и пулеметных лент. Я, грешным делом, подумал про еще одного попаданца-прогрессора, но все оказалось проще – это была неофициальная униформа «броневиков», то бишь экипажей блиндированных поездов, которую они переняли у паровозных бригад. Да и то внутри железного вагона, среди оружейной смазки, копоти, порохового дыма, какая еще одежка выдержит лучше?

Терентий Жекулин и ростом походил на Собко, и прибыл от него с рекомендательным письмом – именно поэтому знавший Василия Петровича Митяй и распорядился оставить его в доме до нашего приезда. Настороженные поначалу девушки вняли Митькиному заверению, что Собко плохого человека не пошлет, и принялись наперебой обхаживать ранетого героя, к тому же грамотного и образованного «молодого специалиста». Были у Терентия за плечами четыре класса городского училища, флотская школа гальванеров и служба в качестве корабельного повелителя электричества, а еще его сильно интересовало радиодело, и он перешел было на искровую станцию, как поступила команда о переводе в экипаж бронепоезда. Ремонтные мощности во Владивостоке были слабоваты, поэтому резонно решили не возиться с кораблями, которые невозможно привести в порядок до открытия навигации, а пушки и матросов с них обратить либо на усиление эскадры, либо на комплектацию бронепоездов.

Собко крякнул, но сумел вписать тяжелые орудия в железнодорожные габариты, а Терентий, как и прочие «броневики», принял участие в достройке, где и познакомился с Васей.

За внимание Жекулина разгорелась настоящая борьба – незамужние кухарка и горничная видели в нем весьма перспективную пару, а Митяй алчно интересовался войной, так что до обеда гальванер помогал нашим девушкам, а после окончания уроков в реальном училище попадал в лапы Митяя.

Вот и сейчас они сидели в гостиной, один заканчивал уроки, а второй просматривал газеты.

Дочитав, Терентий сложил вчерашнее «Русское слово» и машинально потянулся оторвать край на самокрутку, но спохватился и полез за папиросами.

– Так-то вот, брат, мой корабль забунтовал, Черноморского флота эскадренный броненосец «Три святителя», – сообщил он Митяю, чиркнул спичкой, затянулся и выпустил облако дыма.

– Так вы же тихоокеанец?

– Ага, артист погорелого театра. Служил в Севастополе, потом в школу гальванеров, из школы в Порт-Артур, из Артура во Владивосток, из Владивостока на бронепоезд. Матрос, прости господи, по рельсам катаюсь.

– А лучше где? – оторвался от уроков прилежный ученик.

– На корабле тебя укачивает, а на поезде лишь покачивает, опять же, на поезде никакой возможности утопнуть нету. И когда бронепоезд первый выстрел делает, то малость откатывается, буферами лязгает, как бы устраивается, а не прет вперед. И бегает сильно быстрее, чем противник – а на воде, пока от супостата оторвешься, полдня пройти может.

– Терентий Михайлович, свежие газеты принесли, вот, – Аглая не упустила случая лишний раз появиться перед матросом.

– Вот спасибо, красавица, вот мы сейчас глянем, что там делается…

Причин оставаться дольше у раскрасневшейся горничной не было, и она, сделав легкий книксен, разочарованно удалилась.

– Ого, вот это новость!

Митька подсел поближе и сунул нос в газету.

«Из Лондона, по телеграфу. Сегодня в Портсмуте открылась мирная конференция, посвященная обсуждению мирного договора между Российской империей и Японией. Первое заседание посвящено изложению позиций сторон».

Весна 1905

Переговоры в Вашингтоне шли медленно. Россия, почуяв, что империи Ямато уже приперло мириться, события не торопила и стояла на своем, предлагая отдать лишь занятое японцами и ни копейкой больше. Нет, жалко было и Порт-Артура, да и Витте прям убивался по Дальнему, ну так нечего было клювом щелкать, а коли уж полезли в империалистические хищники, так надо подкреплять свои амбиции реальной мощью.

Пока делегации при посредничестве Рузвельта-миротворца (американцам на Дальнем Востоке никак не улыбалось оставить в силе только одну державу и бодаться уже с ней) обсуждали возможные условия, выдвигая предложения и контрпредложения, в Маньчжурии и вокруг происходили вялые стычки. Гэнсуй, то бишь маршал Ояма выдушил-таки из японского правительства бронепоезд, но поскольку его на Квантуне негде было строить, пришлось клепать в Японии и тащить по частям в Дальний, где и ставить на рельсы. Пушки на него водрузили тоже с кораблей, надолго выбывших из строя, но опыта применения было никакого, и уже первый выход на позицию под Мукденом закончился плачевно – ответным огнем трех русских бронепоездов и поставленного на платформу 150-миллиметрового орудия его без малого разобрали за полчаса боя.

Стороны продолжили зарываться в грунт, растянув фронт на двести километров и время от времени предпринимая кавалерийские рейды на флангах, а в самом конце марта кое-как сколоченная Владивостокская эскадра произвела набег на Сахалин и даже высадила поддержку партизанам. Ну и постреляла по Александровску, который одновременно атаковали отряды Медведника, отчего японский гарнизон, и так сидевший как в осаде, неожиданно капитулировал. И на корабли, помимо пленных, были переданы накопленные за время японского присутствия на Сахалине фотоматериалы, а по ставшему доступным кабелю пошли отчеты, причем пошли они одновременно со статьями специально нанятых американских журналистов. И общественное мнение в Штатах, и так не сильно комплиментарное к желтой расе, взвилось на дыбы с вопросом «Какого хрена наша администрация поддерживает садистов и убийц?». А Медведник продолжал гнать материалы и тревожить засевшие на юге острова гарнизоны до самого подписания мира в начале апреля.

Договор получился вполне приличным и вроде бы получше для России, чем тот, что я помнил. По крайней мере, Маньчжурия севернее железнодорожной линии Чита – Владивосток была признана сферой российского влияния, и никакого Сахалина японцы не увидели. Нет, один коронованный участник процесса успел брякнуть американскому послу, что в крайнем случае готов отдать половину острова, а посол передал дальше, так что буквально через день эти сведения дошли до японцев. Ну а поскольку дезу про пол-Сахалина Болдырев запустил еще раньши и с подачи Главного штаба несколько членов российской делегации в Вашингтоне кулуарно распространялись на тему «да забирайте Сахалин, только Корею отдайте», то сыны Ямато порешили не ловить журавля, а получить свою синицу и вытребовали себе Чосон полностью, а в качестве компенсации – Порт-Артур, Дальний, права на аренду Квантунской области и собственность на железку до Мукдена.

В общем, непобедившая Япония и непроигравшая Россия хотели мира и договорились, но вот общественность обеих стран посчитала договор унижением. В Токио и других крупных городах состоялись демонстрации протеста, которые пришлось разгонять силой, с убитыми, ранеными и разгромом чуть ли не всех полицейских участков. В Москве и Питере откровенно хихикали над Витте, в сатирических журналах появился персонаж «граф Артур Квантунский», которого изображали с лицом Сергея Юльевича, но недовольство образованной части общества просто тонуло в реве заводских гудков весенней политической забастовки.

Стала она воистину всероссийской – впервые бастовали почти три миллиона человек, впервые стачки охватили железные дороги, впервые несколько промышленных районов были взяты под полный контроль рабочих. Особенно власти были напуганы тем, что независимо от того, где и по какому поводу случалась забастовка или манифестация, политические требования были едины – неприкосновенность личности, свободы вероисповедания, печати, союзов и собраний, избирательное право для большинства населения страны. Было здесь определенное чи-терство – это были ровно те самые начала, которые в моей истории провозгласил манифест от 17 октября, то есть ничего из ряда вон выходящего и совсем уж неприемлемого для власти Всероссийская забастовка не требовала.

Круче всего выступили подготовленные ивановцы, и начавшие раньше всех, и создавшие заранее собственные структуры управления, и уже второй месяц бодавшиеся с фабрикантами. Договориться с полицией «по-хорошему» не получилось, и пришлось городовых разоружать и, так сказать, интернировать в городской каталажке, а хитропопые жандармы, видимо, почуяв, что пахнет жареным, свалили из города заранее. Требования к владельцам мануфактур Совет уполномоченных выставил заведомо завышенные и теперь, выступая единым фронтом, «позволял себя уговорить» на те условия, которые были намечены изначально. Порядок в городе поддерживали фабрично-заводские дружины из молодняка около двадцати лет во главе с Арсением. Я начал подозревать, что это не кто иной, как сам Фрунзе, вот убей бог, я не помнил его псевдоним, а всех ивановцев знал только по партийным кличкам, к тому же он не очень походил на хрестоматийные фотографии бородатого командарма.

Были пресечены несколько попыток погромов магазинов и особняков, но особенно меня порадовало, что Совет наладил общественные работы, припахав оставшихся без дела ткачей к уборке, вывозу снега и мусора, подновлению мостовых, покраске и ремонту строений, и даже оплачивал их труды из городской казны. Ивановская типография в открытую печатала «Правду» и собственную газету, действовали образовательные и технические курсы для рабочих, куда привлекли и добровольцев-гимназистов, и даже инженеров с фабрик. В общем, почти полное благорастворение воздухов, образцово-показательное выступление, ну так для того и готовили людей и ресурсы. А до полного дотянуть не смогли из-за соседей.

– Шуя, Лежнево, Кохма, Тейково – городки маленькие, оттого там не рабочий класс, а полукре-стьяне, – сетовал Федоров после возвращения, когда я позвал его рассказать митяевому кружку о настоящей стачке, – у каждого свой участочек, надел земли, с него и живут, а на фабриках прирабатывают, больше по зиме, вроде как отхожий промысел. Народ темный, одно неосторожное слово – шарахаются. Им стачечную кассу предлагаешь, так упираются, «А что начальство скажет?», листовку даешь – озираются, вдруг подвох какой? Так что туда агитаторами засылали местных рабочих, кто посознательней, чтобы нашу жизнь знали, а московских партийных только в Иваново. А то брякнет сгоряча «Долой самодержавие!», а потом расхлебывай. Вы, ребятки, всегда помните, одно дело сознательный рабочий, который книжки и газеты читает, и совсем другое – несознательный, его только копейкой и поднять можно.

– А с монархистами местными как, с «истинно русскими»?

– Известное дело, заводилы у них иереи, несколько интеллигентов и чиновников, а ударная сила больше из лавочников, купцов третьегильдейских да приказчиков. Ну мы с кем поговорили и предупредили, а пяток самых буйных, кто в драку полез, в холодную определили, к городовым.

По городам и весям ездили комиссионеры фирм «Зингер», «Сименс», «Швабе», «Бостанджогло», «Дукс», «Руссо-Балт» с каталогами высокотехнологичных и не очень товаров и разнообразной нелегальщиной, быстро распространяя по стране любой наработанный в забастовках и противостояниях с властью опыт. Да и финансово оказался очень удачный проект – Красин сделал ставку на малообеспеченных студентов-технарей, способных разобраться в сложной продукции и донести все прелести ее использования до потенциальных заказчиков. Причем в штат их зачисляли только после окончания трехмесячных курсов, где натаскивали на разные переговорные хитрости, юридические тонкости и коммерческие подробности. Ну и широкий охват и системный подход дали свои результаты – пошли контракты и деньги, немало воротил местного разлива подписывались «идти в ногу с прогрессом», «сделать, как в столицах» или просто «чтоб не хуже, чем у соседа». Будь эта деятельность основной – можно было бы попробовать вытеснить конкурентов, но они нам были нужны в качестве прикрытия, вплоть до того, что в наши фирмы брали на работу уволенных оттуда сотрудников, но, естественно, не поручали им конспиративных задач.

На фоне таких ежедневных сообщений о забастовках, стычках и демонстрациях почти потерялось известие о награждении прапорщика Медведника орденом Святого Георгия четвертой степени.

А стачка все ширилась – после отмеченного с небывалым размахом Первого мая в Питере, помимо трамваев, почты и телефона, типографий, забастовали даже служащие государственного банка и мировые судьи, выдвинувшие собственные требования к Министерству юстиции.

Не отставала и Москва – электростанции, водопровод и почти все городское хозяйство встали, митинги шли ежедневно, полиция не справлялась, и власти ввели патрулирование войсками, а железнодорожные вокзалы попросту закрыли и взяли под контроль военных.

Как и ожидалось, правительство во главе с Витте пришло к выводу, что предотвратить столь явно выраженный народный порыв к свободе невозможно и его надо возглавить.

Либералы во главе с Сергеем Юльевичем додавили Николая, и государь император издал манифест «Об усовершенствовании государственного порядка», в котором «даровал» все то, что требовала Всероссийская стачка.

* * *

Шествия по случаю манифеста в столицах были грандиозные – огромные толпы ходили по тротуарам, по улицам, собирались по площадям в большие группы, и даже полиция против своей привычки никого не разгоняла. Радовались все, главное, чтобы потоки разных идеологий не пересекались, как это случилось в Москве на Триумфальной площади – навстречу либерально настроенной толпе, певшей «Марсельезу», под красными флагами шла монархическая манифестация с портретами императора, хоругвями и «Боже, царя храни». Здраво рассудив, что ничем хорошим это кончиться не может, монархистам навстречу выслали представителей Красного Креста с предложением свернуть в сторону. Но у нас же, блин, свобода! Как же можно препятствовать народному волеизъявлению? Патриотическое шествие рвануло вперед чуть ли не бегом. Видя это, самые нервные из либералов повытаскивали пистолеты, и началась пальба. Слава богу, обошлось без трупов – обе толпы после первых же выстрелов кинулись врассыпную, несколько человек сильно помяли в давке, раненых всего двое, в том числе случайный прохожий.

Вечером многотысячная демонстрация подошла к таганской тюрьме, окруженной войсками, и потребовала освобождения политических заключенных. На место прибыл исполняющий должность губернатора Джунковский и под давлением толпы выпустил поначалу полсотни, а потом еще сотню арестованных – не помогли ни войска, ни собравшиеся поодаль группы черносотенцев.

А вот в тихой торговой Твери «патриоты», наоборот, сумели навязать свою власть – сначала пытались ворваться в городскую управу, потом на глазах полиции и драгун подожгли ее, выбежавших из горящего здания земцев били чем попадя, кидали в них камни… Двадцать пять человек попали в больницы, про убитых точных данных нет, «истинно русские» при полном попустительстве полиции устроили ликование по всему городу и запугивали всех, кто им подвернулся.

В пролетарских центрах Союз русского народа ограничился большими митингами, на которых упирали на то, что все еще только начинается, а в Киеве и многих городах черты оседлости шествия с красными знаменами и бантами привели к серьезным столкновениям с черной сотней, стрельбе, киданию бомб, а дней через десять по России прошла волна погромов.

* * *

– Кто? К кому? – удивление сотрудника черносотенной редакции было столь велико, что он и не пытался его скрыть. – Подождите, я доложу…

В университетскую типографию на Страстном я пришел по обыкновению пешком – полчаса по бульварам, и я у двухэтажного дома с колоннами в стиле московского классицизма. Нужна мне была не сама типография, а редакция «Московских ведомостей», а еще точнее, ее глава Владимир Грингмут, монархист и русский националист немецкого происхождения.

Внутри все выглядело стандартно для газеты: в большом зале несколько островков из составленных по четыре стола, за которыми строчили репортеры и фельетонисты, бросая на меня заинтересованные взгляды, высоченные, в потолок, полки с множеством ячеек, шкафы-картотеки, парочка бюро, деревянные панели на стенах…

– Кто? Ко мне? – раздалось из неплотно прикрытой двери в кабинет и далее решительное: – Проси!

Действительный статский советник Грингмут выглядел солидным московским барином: в меру упитан, брит налысо, при непременной бородке, со складочкой между бровями над крупным носом. Под стать ему был и кабинет со здоровенным (и как его сюда вообще затащили) дубовым столом и тяжелыми креслами.

– Чем обязан? – не слишком приветливо начал Владимир Андреевич.

– Добрый день! Я бы хотел поговорить о совместном заявлении.

– О совместном? Вы же этот, конституционный демократ, – с отчетливой брезгливостью выговорил редактор.

– Гораздо, гораздо хуже. Я социалист, сионист и почти анархист. Но я считаю, что у нас хватает общего и мы вполне можем договориться.

– Что общего может быть у…

– Например, всеобщее начальное образование, – перебил я начавшего заводиться монархиста.

– Этого слишком мало. Вы желаете парламентаризма, а это означает власть безответственных говорунов и демагогов!

– Полностью согласен. И это наш второй общий пункт.

– Погодите, вы что же, против созыва Думы? – Помнится мне, была поговорка «удивил – значит победил!».

– Думу созовут, хотим мы того или нет. Но вот буржуазный парламент, где депутаты голосуют не по велению народа, а по решению партий, мне не нравится.

– А местное самоуправление? Как с ним?

– Целиком и полностью за него. И это уже три.

– Хм. Но вы же поддерживаете евреев, вы же сионист?

– Сионист. Только я поддерживаю не евреев, а их переселение в Палестину. Разве плохо будет, если евреи переедут в свое собственное государство и будут там жить по своим законам?

– Неожиданная точка зрения. Но вряд ли туда переедут еврейские банкиры, сосущие жизненные соки России.

– Ну так это и наши враги тоже. Только не потому, что евреи, а потому, что финансовые капиталисты.

– Ну да, вы же социалист, – саркастически проскрипел Грингмут, – вы за то, чтобы все имели одинаковую работу и одинаковый заработок.

– Чушь собачья, уж простите за резкость. Нет, наверняка есть какие-нибудь дураки и среди социалистов, считающие уравниловку благом…

– Как? Как вы сказали? Уравниловку?

– Да, когда всем одинаково плохо. А нужно, чтобы всем было хорошо.

– Я, с вашего позволения, использую это слово?

– Да бога ради! Я патентую изобретения, а не слова. Так вот, уравниловка экономически неэффективна.

Грингмут медленно кивнул.

– И в том, что Россия не должна зависеть от поддержки иноземных держав, мы тоже сходимся.

– Хорошо, так о чем же вы хотите заявление?

– Я думаю, Владимир Андреевич, вы согласитесь, что страна стоит на пороге больших потрясений.

– Да, внутренние и внешние враги России поднимают явный бунт против царя, и это может закончиться большой кровью.

– Вот именно крови и хотелось бы избежать. А в условиях, когда с одной стороны малообразованные рабочие, а с другой – невежественные охотнорядцы, любая искра может привести к столкновениям, как это недавно случилось на Триумфальной. Я знаю, что вы ратуете за мирные и законные средства борьбы, и если такое заявление спасет хотя бы нескольких человек, нам зачтется, – я ткнул пальцем вверх. – Вот, ознакомьтесь, это черновик.

– «…имея принципиально разные взгляды… сходимся на недопущении кровопролития… – начал читать вслух Грингмут, – всякий, кто борется за известную идею… не будет убивать… Да будет стыдно тому, кто подумает поднять братоубийственную руку против своего врага… Позорное пятно на свое дело…» Неплохо, но надо кое-что добавить. Например, что идущий на убийство тем самым расписывается в том, что не верит в торжество своей идеи. И еще, пожалуй, что действительно жизнеспособная идея может орошаться кровью только своих приверженцев.

– Конечно. Думаю, дня за три мы согласуем текст, а потом опубликуем его и в легальных, и в нелегальных газетах.

* * *

Москва встретила сахалинского героя патриотической толпой, а городская управа принялась сразу таскать Медведника по банкетам и митингам. Егор выступал с речами, особенно упирая на то, что партизанское движение было инициативой снизу, тонко намекая, что власти остров, мягко говоря, профукали.

После недельного вихря встретились и мы – Жилищное общество преподнесло «освободителю Сахалина» квартирку в Марьиной Роще, на которую москвичи собрали по подписке.

– Ну, с возвращением, все получилось! – поздравил я сильно повзрослевшего и посуровевшего Медведника.

– Да-с, господин прапорщик, позвольте вас обнять! – присоединился Красин, улыбаясь во все тридцать два зуба.

Тренькнул дверной звонок, в квартиру ввалился ночной сторож. В недавно введенной темно-синей форме с нашивкой десятника и буквами «М. Ж. О.» на спине, да еще с унтер-офицерскими усами Савинков был неузнаваем.

– Здорово, молодец! Орел! – похлопал он Медведника по спине.

Егор вяло отмахивался – и умаялся, и пережить ему на Дальнем Востоке пришлось много. Даже мне, повидавшему немало крови на экранах, видео с казнями заложников, было не по себе от привезенных фотографий со зверствами японцев, что уж говорить о нынешней публике. Ничего, ничего, встанет еще Порт-Артур кое-кому поперек глотки. Главное – Маньчжурию сохранили и дорога полноценно работает, хоть и до Владивостока.

– Что дальше делать думаешь?

– Пока не знаю. Меня вон, в Петербург тащат, чуть ли не сам император будет «Георгием» награждать.

Мы переглянулись – похоже, все может получиться даже лучше, чем планировалось.

– Удачно, Исполком хотел предложить тебе стать офицером.

– Зачем еще? Я и так навоевался, – поморщился Егор.

– Нам очень нужны люди с военным образованием, да еще с авторитетом в армии.

– Да кто меня в училище примет?

– Пусть только попробуют не принять! – ернически заявил Красин и вытащил составленную Муравским справку. – Вот, смотри: «Прапорщики, удостоившиеся получить орден Святого Георгия, одновременно с сим могут быть за боевые отличия производимы в подпоручики, корнеты или хорунжие, и в таком случае они получают право на дальнейшее производство в чины как в мирное, так и в военное время, не обязываясь держать офицерского экзамена».

– Попроси императора, когда он тебя награждать будет, – свернул бумагу Красин. – Так, мол, и так, с детства мечтал о стезе военного, желаю сдать экзамены за курс Алексеевского училища и положить живот за веру, царя и отечество.

– Почему Алексеевского?

– Ну, питерские училища слишком снобские, а тут, в Москве, поспокойнее.

– Не, не потяну, как я курс пройду?

– У тебя же гимназия? – спросил я.

Егор кивнул и добавил:

– И два курса университета.

– Ну вот, значит, больше половины предметов зачтут сразу. На остальные найдем тебе толковых учителей, через годик сдашь экзамен и вуаля – поручик! А так как ты Георгиевский кавалер, то после года службы можешь испросить повышения. То есть через два года ты – хоп! – и штабс-капитан.

– Угу, и законопатят меня служить в какойнибудь Нерчинск.

– Служить будешь в разведочном отделении Главного штаба, это я беру на себя. В общем, подумай, решение за тобой, согласишься – падай в ножки императору, мы всем, чем можем, пособим.

Егор только махнул рукой.

– Ладно, с этим закончили, теперь вот что. Никитич и Крамер меня прямо задергали, так в дело рвутся, вот время и пришло, – я вынул из принесенного с собой тубуса кусок трикотажа, кальку и положил на стол. – Для начала нужно нашить полсотни таких вот шапочек, вот выкройка.

– Э-э-э… – повертел в руках серенькую тряпочку Красин. – А зачем в ней три дырки?

– Смотрите, – я забрал у него балаклаву и одним движением натянул на голову, так что отверстия оказались против глаз и рта.

– Ух ты! Это ж никто опознать не сможет! – сразу сообразил Борис.

– Мы тут «зингеров» больше сотни продали, артели покупали по одной машинке на всех, самим обшиваться, – Леонид вернул мне маску. – Есть там на примете швея, за неделю управится.

– А как насчет конспирации?

– Так я откуда про нее знаю – муж как раз из наших артельных боевиков, все тихо будет.

– Отлично. Тогда дальше, вот план здания, – я вытащил из того же тубуса чертеж и, когда все склонились над ним, тыкнул в одну из комнат пальцем. – Вот из этого помещения надлежит изъять все содержимое шкафов.

– Банк? – радостно вскинулся Савинков и навис над схемой. – Отлично, вот здесь и здесь запираем входы, блокируем охрану, там вряд ли больше, чем два-три человека, загоняем кассиров в кладовую и спокойно грузим.

– Не торопитесь, – малость умерил я энтузиазм. – Вот в этих трех местах – вооруженные полицейские посты. Вот проход в соседнее здание, где тоже полно людей со стволами. И вот по этим улицам буквально через пять минут может явиться подмога, численностью до роты.

Савинков присвистнул.

– Я бы проход чем-нибудь завалил, сейф какой уронил, а вот с улицами… – подал голос Медведник, – вот тут и тут поставить пулеметы – и все, улицы перекрыты.

– Хороший вариант. Да, еще один плюс – мы можем заранее провести в здание человек двадцать под видом строительных рабочих. Но очень важно – содержимое нужно вывезти все целиком, ничего бросать нельзя.

– Хм… То есть это не деньги, – логично предположил Красин. – И что же там такое?

– Картотека Московского охранного отделения.

Лето 1905

Две строчки «Инженеру Майклу Д. Скаммо с благодарностью за помощь и поддержку» меня, скажем прямо, напрягли. Это же будущие биографы непременно начнут копать и вытащат всю мою подноготную на свет – еще бы, стоял у истоков. И бог весть что они накопают о моем происхождении и откуда я вообще взялся, еще не ровен час найдут, что никаких Скамовых в Русской Америке отродясь не было и что появился я со всеми изобретениями да предсказаниями из ниоткуда.

Вечная конспирация делает свое дело: у каждой витрины оглядываешься, каждого куста боишься. Ладно, чего уж сейчас, снявши голову по волосам не плачут, поздно теперь пугаться. Вон, Никола Тесла сейчас вовсю шурует и такие прорывы в будущее устраивает, что даже в мое время с ними толком не разобрались – и ничего, разве что придурочные конспирологи его то рептилоидом, то пришельцем числят, бог даст и на скромного изобретателя не позарятся.

Но надо было что-то говорить, и я поднял глаза от книжки Annalen der Physik со статьей «К электродинамике движущихся тел» на ее автора, написавшего это посвящение.

Альберт сиял.

И я, черт побери, его отлично понимал – с этого опуса в немецком научном журнале началась теория относительности. И хорошо оплачиваемая работа на мою контору никак не сбила Эйнштейна с его пути.

– Альберт, право слово, это лишнее!

– Герр Скаммо, нисколько. Вы сообщали мне об интересных статьях, вы подписали наше бюро на все крупные физические журналы Европы, вы познакомили меня с герром Лебедевым, благодаря чему в следующем номере выйдет еще одна статья, о природе света.

– Ого, да вы, я смотрю, решили перевернуть всю физику?

Эйнштейн скромно улыбнулся:

– Ну, так далеко я не заглядывал, просто кое-какие соображения.

Да, знал бы ты, сколько копий сломают вокруг этих «соображений». Я пролистал тридцать страниц с формулами и вернулся к началу.

– И много у вас еще такого?

– Я сейчас заканчиваю статью о броуновском движении.

– Потрясающе! Такое разнообразие интересов, на самом острие понимания природы… Вы отправляли статьи Лоренцу или Планку? – я вернул журнал уже не будущему, а вполне сегодняшнему гению физики.

– Да, мы обсуждали частности в переписке.

– Отлично, отлично, очень рад за вас. Когданибудь мы повесим в нашем бюро табличку «Здесь работал великий ученый и лауреат Нобелевской премии».

Альберт принял это за шутку, но я-то твердо знал, что так оно и будет.

* * *

Женева ты, Женева, чужая сторона…

Ехать пришлось в первую очередь из-за конфликта с Лениным по поводу статьи с призывами к восстанию, в которой он, сидя в Швейцарии, учил, как надо вооружаться палками и кастетами и добывать оружие, и требовал опубликовать ее в «Правде». Опыт уличных боев у Старика в лучшем случае был почерпнут из книжек, оттого советы русским пролетариям получились, мягко говоря, диковатыми. Исай сам не рискнул ее напечатать и переправил мне и слава богу – это была инкарнация небезызвестного творения «Задачи отрядов революционной армии».

Ильич тем временем начал давить на редакцию с помощью Крупской и, по своему обыкновению, забрасывать Совет, Исполком и газету полными юридической казуистики письмами, ссылаясь на уставы, организационные договоры, прежние решения и заявления. Ну а чего еще ожидать от юриста по образованию? И ведь несколько месяцев тому назад сам написал московским товарищам весьма нелицеприятное письмо об адвокатах (ага, то самое, про ежовые рукавицы), и вот теперь сам действует тем же образом.

Исай попросту выл, поскольку я, отлично зная его острый язык, упросил не реагировать во избежание большой склоки и ленинских обид. За это Андронов затребовал в Женеву меня, разгребать ситуацию, если уж не даю ему слово сказать.

Встретились мы со Стариком в пивной, выбранной и проверенной Никитой Вельяминовым и его ребятами.

– «Милостивые государи! Препровождаю вам при сем мое заявление, служащее ответом на ваш отказ в публикации моей статьи. Представителями моими в третейском разбирательстве являются Шварц и Воинов, мне остается только передать вам мой протест…» – пока Ленин зачитывал мне бумагу, я смотрел на него в упор.

– Значит, «милостивые государи». Не «товарищи», а «милостивые государи».

– Это общая форма подачи заявлений.

– Куда?

– В любые инстанции.

– В любые буржуазные или царские инстанции. А мы все-таки соратники, поэтому давайте определимся, «товарищи» или «милостивые государи», от этого будет зависеть подход к вопросу.

– Товарищи, товарищи, – сварливо согласился Ильич.

– Ну и прекрасно, – я вернул заявление, – тогда в чем, собственно, вопрос?

– Я, как член редакции, считаю необходимым опубликовать эту статью.

– Идущую вразрез с редакционной политикой. Вы же отлично знаете, что Союз Труда и Правды решил не форсировать восстание, а сосредоточиться на забастовочном движении.

– Обстановка меняется, должны измениться и цели.

– Скажите, вы в армии служили? Военный опыт у вас есть? – я чуть было не спросил, читал ли Старик «Учебник городского партизана», но Маригелла еще не родился, как и термин «городская герилья». – Вы призываете к прямому военному столкновению с властью в ситуации, когда у нас нет не то что оружия, но даже достаточного количества мало-мальски понимающих в военном деле людей.

– Их надо искать, налаживать связь, издавать брошюры об уличном бое!

– Все это делается, но пока ничем, в силу нашей малочисленности, кроме Кровавого воскресенья, кончиться не может.

– Так надо не ходить к царю с петициями, а создавать отряды, заниматься разведкой, строить баррикады!

– …которые легко и быстро разбивает артиллерия. А у нас пушек нет, – я встал из-за стола, дошел до стойки, где шепнул пару слов кельнеру, и вернулся назад.

– Оружие необходимо добыть, купить, захватить, в конце концов. В нынешних условиях, когда у нас нет никакой военной организации, ее необходимо создавать в деле!

– Ну так это приведет именно к тому, от чего вы предостерегаете – к беспорядочному и неподготовленному мелкому террору, к раздроблению и уничтожению наших сил.

Тем временем кельнер принес нам большой чайник с кипятком.

– Зачем это? Московское чаепитие хотите устроить? Мне пива вполне хватает.

– Это вам. Вы же рекомендовали «обливать правительственные войска кипятком» и «добывать оружие»? Вон, смотрите, там по улице ходит ажан, ошпарьте его и заберите револьвер.

– Вы с ума сошли! Мы же не в России! – возмутился Ленин. – В конце концов, я писал это полемически, в задоре, вы же знаете, даже если я ругаюсь, то, ей-богу, любя.

– Не все это понимают. Скажем, Рахметов, Никитич, Шварц или даже я – мы вас и вашу манеру высказываться знаем и видим, когда вы любя, а когда не очень. А наши товарищи в комитетах, особенно новички, бывало, сильно обижались. И больших трудов стоило их успокоить и объяснить, что это «полемический задор», а ведь среди них много таких, кто и грамоту недавно освоил, им и так трудно.

– Но восстание неминуемо, надо к нему готовиться.

Проговорили мы часа три. Я давил на то, что всяким делом должен заниматься специалист и что военные вопросы лучше оставить людям с военным опытом. А вот поле современной марксистской теории стоит непаханым – с появления «Манифеста коммунистической партии» прошло без малого шестьдесят лет, за это время и сам Маркс от него открестился, и капитализм радикально изменился, а мы все уповаем на древние наработки и ведем полемику внутри себя по мелким вопросам, а вокруг растет махизм, неокантианство и прочие буржуазные теории. Но убедить его удалось только после того, как я выдал ему расклады по столицам. Ленин рвался в Петербург, где, по его мнению, должно было произойти восстание, и то, что там после Кровавого воскресенья люди с большим трудом вставали на стачки, не говоря уж о боевке, стало для него неприятным сюрпризом. А я добавил, что в Москве промышленники сами создают боевые дружины на фабриках и сами же накачивают их оружием. И выложил наши цифры – четыре сотни подготовленных боевиков дал Сахалин, пару тысяч стачечные дружины (без всяких нападений с керосином и веревками, к которым звала эта самая статья), еще примерно столько же – пропаганда в японских лагерях военнопленных, куда по каналам Шиффа шла наша литература. И что после манифеста в Москве издается около полусотни бесцензурных газет, в отличие от двух десятков в Питере.

Последней каплей стало напоминание о падении Парижской коммуны в результате банального разгильдяйства и неопытности, когда были оставлены без охраны ворота крепости, а Ленин дисциплину весьма уважал. И весь разговор я напоминал, что у нас нет современной теории ни государства, ни революции, отчего к концу беседы мы все больше удалялись от восстания и приближались к философии и, наконец, добрались до «кризиса физики».

– Сейчас происходит грандиозное переосмысление концепций, которое радикально повлияет на наши представления о Вселенной, – гнул я свою линию.

– Да, философия, как это ни печально, отстает тут от физики.

– А уж марксистская теория, кажется, об этом вообще не задумывается, хотя там поле как раз для материалистической диалектики.

– Вот возьмите и напишите! Вы же инженер, в физике понимаете гораздо лучше меня, юриста.

– Да какой из меня философ, смех один. Давайте я лучше вас познакомлю с одним гениальным ученым, он только что опубликовал несколько статей, научный мир невероятно взбудоражен.

– Гениальным? – скептически переспросил Старик и отставил пустую кружку.

– Ручаюсь. Собирайтесь, съездим в Цюрих на пару дней.

А вот будет смешно, если предсовнаркома Ленину в будущем выкатят премию мира, да еще если Лебедев проживет лет на пять дольше, эдак я попаду в «крестные» сразу к трем нобелевским лауреатам…

Вот тогда мою подоплеку точно наружу вытащат, все бельишко наизнанку вывернут, все скелеты из шкафов вытрясут, или я зря пугаюсь? Люди ведь склонны находить объяснения самым невероятным вещам…

* * *

Так совпало, что в Женеве по делам журнала «Революционная Россия» был и Чернов, оставшийся после отъезда Гоца в Палестину единственным редактором.

Кораблик весело вез нас по Женевскому озеру, кругом были туристы, санаторные страдальцы и трое ребят Вельяминова, отвечавших за безопасность.

– Как ваши отношения с эсдеками, Виктор?

– На удивление спокойно, я отношу это на счет вашего облагораживающего влияния.

– Это, скорее, результат совместных действий. Когда люди заняты настоящей, важной работой, им не до пустых склок.

– Да, утилитарная сторона очень помогает. Пусть это пока внешнее, механическое сочетание сил, без попытки более глубокого внутреннего сближения программных и тактических воззрений, как мечтает Натансон, но значительно лучше, чем грызня три-четыре года назад.

– Натансон? Он здесь? – я оторвался от поручней на прогулочной палубе и повернулся к Чернову.

– Да, недавно приехал.

– Мне кажется, зря, он здесь зачахнет, ему нужна живая борьба.

– Она всем нам нужна. Литературная полемика эмиграции кажется такой жалкой на фоне идущего самотеком движения протеста и манифестаций… Это же настоящая лавина, она захватывает своим потоком всех и вся… Вы как хотите, а я в ближайшее время намерен вернуться в Россию.

– И чем там будете заниматься?

– Да уж не террором, не беспокойтесь, Сосед. Пешехонов и Богораз ратуют за создание легальной партии и участие в Думе.

– Прекрасно, я как раз хотел обсудить с вами структуру движения в новых условиях. Я вижу так – нам надо сохранить сеть подпольных комитетов и не препятствовать им объединяться на местном уровне, как это сделали эсдеки и эсеры на Урале или в Туркестане.

– Я бы внес ограничение – объединяться только с левыми. К примеру, пресловутый Союз освобождения, с его крайне пестрым составом, его прямо-таки слепит солнце социализма, так какой смысл с ними объединяться?

– Согласен, но действовать совместно можно и без объединения. Кстати, как там поляки в этом смысле?

– Да как обычно, Пилсудский собачится с Дмовским, спорят, какая Польша нужна – независимая или автономная. Так я думаю, что пока у нас самодержавие, ни той ни другой не будет и спорить тут не о чем.

– Логично. А как ваши дела на селе?

Чернов поведал о проекте реорганизации всей сети, соединения мелких деревенских ячеек и отдельных агитаторов в союзы, имеющие связь с городскими организациями и в особенности с «практиками», о налаживании связи для одновременности действий и об их расширении. Очень хвалил газету – повсеместно, где ее читают, крестьяне теперь выставляют однородные требования, в духе программы-минимум Союза Правды. Рассказал и о кампании пассивного неповиновения, прямо-таки в духе Махатмы Ганди – бойкот помещиков, игнорирование требований и распоряжений властей, отказ от дачи рекрутов и даже от платежей податей. И точно так же, как мы в Иваново-Вознесенске, эсеры создавали «силовые» структуры, чтобы при необходимости не дать сломить сопротивление крестьян.

– А в артелях работаете?

– Там недовольства почти нет, их не поднять.

– Ну, это вы зря. На бунт, конечно, они не пойдут, но вот на выборы в Думу – за милую душу. И мне кажется, что как раз артели могут обеспечить продвижение наших кандидатов. Пошехонов и Богораз, говорите? Вот им и работа, пусть свяжутся с Савелием Губановым и готовят крестьян к выборам.

– Я поставлю вопрос на ЦК.

– Виктор, – я аккуратно взял его за локоть, – не хочу пугать, но у вас в ЦК два или три агента полиции.

– Кто??? – вскинулся Чернов.

– Спокойней, спокойней, – я вынул из кармана бумагу с описанием Кострова, добытую в свое время французскими анархистами. – Вот один, про двух других пока не могу сказать точно, но они есть.

– Но откуда вы знаете? Это очень серьезное обвинение!

– Не могу раскрывать источники, слишком опасно, – я твердо посмотрел ему в глаза.

Информацию Савинков добывал разными способами, а с недавних пор еще одним, довольно простым: никто здесь не брал в расчет прислугу. В Москве же и понемногу в других городах, где активно строились дома Жилищного общества, при них создавались, так сказать, кадровые агентства – горничные, полотеры, кухарки, ремонтники и другие специалисты. И на работников, прошедших школу в наших кварталах, был большой спрос в «лучших домах», поскольку наши доставляли куда меньше проблем, чем обычная прислуга. Вот и работали несколько специально подготовленных горничных в интересных семьях, снабжая нас очень полезными сведениями.

* * *

В Цюрих мы выехали только через три дня, пришлось писать статью, объясняющую соглашение с Грингмутом. Воспринято оно было очень по-разному, анархисты и эсеры-максималисты были возмущены, Брешко-Брешковская прямо грозилась разорвать меня на куски. Но что с этой фурии взять, если она каждую статью завершала призывом «Пожертвуй собой и уничтожь врага!»

Вот я и накорябал текст, в котором постарался объяснить, что такой подход чреват растратой самых лучших, молодых наших сил. Юношу можно отправить в партийную школу, дать набраться опыта в комитетах и типографиях на реальном и нужном деле и получить умелого и опытного товарища. А вместо этого он идет, убивает какого-нибудь козла в эполетах или мясника с Охотного и гниет потом на каторге, а то и дрыгается на виселице. И остается движение со стариками, призывающими к жертвенности, но почему-то без молодежи.

И что даже распоследний черносотенец тоже часть народа. И когда мы придем к власти, нам придется строить социалистическое государство с тем народом, какой есть, другого нам никто не даст. И будут вокруг жить, работать и даже служить в армии вот эти вот лавочники и приказчики, которых вы несколько лет назад убивали или призывали убивать. Так что мирно, агитацией и пропагандой, а кому не терпится повоевать – Земля большая, войны идут постоянно, мы готовы помочь набраться боевого опыта.

Эйнштейн с Лениным сразу после взаимного представления, что называется, зацепились языками и перестали обращать на меня внимание. Ну и хорошо, два умных человека всегда найдут о чем поговорить, а я отправился к оружейному мастеру и забрал пару давно заказанных цилиндров с внутренними перегородками – результат третьей уже попытки сделать глушитель. Первый был совсем ни к черту, второй получше, эти вроде ничего, но если будет время, сделаем в Москве улучшенные, главное, уже понятно, что да как.

* * *

Идея поговорить с Борисом в синематографе на Елоховской оказалась идиотской, в основном из-за того, что я старые кинотеатры представлял себе совсем иначе, по фильмам гораздо более позднего времени. Ругая себя недоделанным штирлицем, я с удивлением разглядывал хаотичное движение даже не зрителей, а праздной публики. Вход в фойе был бесплатный, отчего здесь прятались от летней жары, назначали свидания, строили глазки «милые, но падшие создания», на микроэстраде наяривал оркестрик и, как сказал Савинков, нам еще повезло – обычно перед сеансами исполнялись пошлые куплеты или тупые еврейские анекдоты.

– Как ремонт в Гнездниковском? – для разговора нам пришлось купить билеты и сесть в пустом еще кинозале, имевшем, на удивление, всего одну дверь – вход, он же выход.

– Отлично, собрали хорошую артель, уже приступили к работе. Часть того, что нам потребуется в деле, можно сейчас заложить за обрешетку в стенах.

– Случайно не обнаружат?

– Прикроем козлами, ведрами с известкой да краской. Кто в чистом мундире полезет проверять? А так спокойно, понемногу перетаскаем нужное. Ну и мы планируем растянуть ремонт месяца на три, до нужного дня.

– Во Владимире ваши люди есть? Поручите им узнать, пишет Зубатов книгу или нет.

– Э-э-э… А он должен писать книгу? – удивился Борис.

– Во всяком случае, я его об этом просил.

– Вы??? Зубатова???

– Ну да, он же мой многолетний шахматный партнер.

– Хорошо, – неуверенно кивнул Савинков, – а если пишет, то что?

– Нужно иметь возможность изъять рукопись.

В легкую деревянную будку слева от нас прошел совсем молодой парень-киномеханик, через оставленную открытой дверцу было видно, как он раскочегаривает проектор – в самом прямом смысле. Подключил два шланга от баллонов с газом, зажег горелку, вдвинул в пламя зажатый в держателе кусочек мела, довел его до белого каления…

Ни хрена себе у них тут источники света! Я-то думал, что будет сильная электрическая лампа, а не открытый огонь в деревянной будке – тут что, противопожарных правил не знают? Хотя… судя по тому, что будка киномеханика именно будка, а не отгороженное кирпичной стеной помещение, не знают.

Тем временем зал человек на пятьдесят заполнялся зрителями, а парень вынул бобину, заправил пленку в аппарат, а вместо второй катушки подвесил мешок, куда должна была попадать отсмотренная лента.

Так, если горелка, то один из баллонов с кислородом, а второй с чем, с ацетиленом? Нет, запах не тот, скорее, эфир. Твою же мать! Горелка, эфир, кислород, целлюлозная пленка – это же натуральная зажигательная бомба, и мы сидим в полутора метрах от нее! И одна дверь в зал!

– Срочно уходим, – дернул я Бориса за рукав, как только погасили свет.

– Филеры? – обеспокоился Савинков, но встал и пошел за мной в темноте к тонкой полоске света у входа.

Отдернув штору, я вышел в фойе, пробрался к выходу и дотащил Бориса до противоположного тротуара.

– Крамер, всем нашим – никаких больше встреч в синема, только в электротеатрах!

– Почему? Отличное же мест…

Его прервал вопль «Пожар!», за которым последовали «Горим!», и на улицу, толкаясь в проходе, посыпалась публика из фойе, музыканты с инструментами, буфетчик с полотенцем… Тут же начали собираться зеваки, толпа густела с каждой секундой.

Из синематографа слышны были крики и визги, кто-то орал: «Пусти! Пусти!», женский голос верещал: «Шляпка, моя шляпка!», и вот наружу появились первые растрепанные и помятые зрители.

– Тащи! Тащи давай! – раздался из фойе трубный бас, и кто-то буквально начал выкидывать публику на улицу.

– Шляпка! Шляпка!

– На улицу, дура! Сгоришь!

В толпе перед входом, из которого уже тянуло дымом, суетился франтоватый купчик, видимо, хозяин заведения, и тут кто-то из зрителей упал на выходе, следом другой, а в зале что-то оглушительно взорвалось и посыпались стекла.

Савинков оторопело глядел, как стоявшие рядом раскидывают кучу-малу, выдергивая упавших за руки и оттаскивая их в стороны. Из фойе уже плескало огнем, когда последним выскочил обладатель баса – дьяконского вида мужик, тащивший за шкирку киномеханика и вставший только на нашей стороне. Парень сполз вниз по стене, бормоча под нос: «Мел… мел…»

– Что мел? Что ты несешь? – встряхнул его дьякон.

– Мел… раскололся… – ему явно тяжело было говорить, он откашливался и утирал слезы, – кусок… раскаленный… на пленку… полыхнуло…

– Вот, Крамер, сами видите, почему никаких больше встреч. Дерево, ткань, один узкий выход, это хорошо, что сегодня обошлось. Кстати, вам надо побыстрее уходить, я уже слышу колокол от Басманной части, сейчас тут будут пожарные и полиция.

Лето 1905

Терентий на недельку съездил на родину, в Конотоп, и вернулся обалдевший.

Как и многие тишайшие провинциальные городки, известные разве что сортом огурцов или особенными мочалками, Конотоп не имел серьезной промышленности, кроме железнодорожных мастерских при узловой станции, и оставался стандартным местечком черты оседлости, с четвертью евреев среди прочих жителей.

Революционная лавина, как мы ни пытались ее сдержать и направить, неслась и ширилась, втягивая в себя все больше людей, зачастую против их воли. Сразу после манифеста свобода печати стала осуществляться явочным порядком – пока власти не опомнились, начали выходить десятки новых газет и журналов. Изредка цензура успевала закрыть одно-другое издание, но на их месте немедленно возникали три-четыре новых. Заодно появилось множество профсоюзов и партий, даже эсеры и эсдеки перешли на легальное положение, были созданы партии кадетов, консерваторов, монархистов и пресловутый Союз русского народа.

А в Конотопе вот уже несколько месяцев по ночам гремели взрывы.

Бомбы подкладывали то на подоконники учительских квартир, то на крыльцо общежития городовых, и после каждого бабаха, пока по счастью или по неумелости доморощенных террористов без жертв, город наводняли листовки «союза учеников», анархических групп с вычурными названиями или комитетов революционных партий. Кто-то открещивался от взрывов, кто-то, наоборот, брал ответственность на себя и грозил новыми, так оно и шло до манифеста.

– Ладно когда броненосец бунтуется из-за офицеров или рабочие на фабриках бастуют, а тут сплошь молокососы, – рассказывал Жекулин. – Гимназисты, реалисты вроде Мити, студенты пошли по городу с красными флагами, с ними жидки с жидовками увязались, встречных заставляли шапки ломать, а кто не желал – так и лупцевали. Всей толпой подступили к тюрьме, требовать своих, кого раньше заарестовали, обратно, палили в воздух, а стражников там – ну десяток, ну два, а толпа тысячи три человек. И полиция растерялась, не знали, что делать, манифест-то демонстрации разрешил, а вот можно ли в тюрьме ворота выламывать, не сказано, оттого и неуверенность в начальстве большая была. Эти, значит, «прогрессивная молодежь», послали трех студентов на переговоры и уболтали открыть ворота, а там пошло-поехало – сперва политических выпустили, а там уж и всех остальных, кто за кражи или разбой сидел.

Казаков в город прислали, но мало, сотню всего, а им же присутствия охранять надо – ну там суд, правление уездное и прочее. Гимназисты вообще распоясались, поначалу-то разве стекла учителям били да срамное про них на стенах писали, а тут хозяевами себя почуяли, всем дерзят, что ни день – то новые требования, то инспектора училищ отставить, то уволенных от учения вернуть в гимназии и прочее такое. И жиды тоже как с цепи сорвались, свобода, ити ее. Нет, жизнь у них не сладкая, но зачем же в иконы стрелять было?

– А точно евреи стреляли?

– Да кто там сейчас разберет? Все митингуют, а власти в городе, почитай, и нету. Ну и когда попика из Вознесенского собора заставили красному флагу кланяться, камилавку с него сбили, да по шее накостыляли, все в обратную сторону и шарахнулось. Тут уж обыватели возроптали, кликуши-то церковные ужасов нарассказывали, так полгорода пошло жидов громить. И слава богу, казакам в помощь еще драгун два эскадрона пригнали и роту солдат, кое-как остановили, но убитых было человек десять – и погромщиков двух застрелили, и в пожаре в синагоге человек сгорел, и забили нескольких. Худо, очень худо.

И газеты эти пакостные – где трое соберутся, так напишут, что сотня, а коли есаул пригрозит взять толпу в нагайки – так непременно пропечатают, что стреляли и рубили. Нет бы народ успокоить, так еще больше норовят, как костер керосином тушить.

– А в уезде что делается?

– Тут точно не знаю, все больше с кумом в мастерских сидел, но, по слухам, крестьяне землю делят, усадьбы дербанят и пару мельниц сожгли. А еще законники киевские приезжали, адвокаты – власти после погрома вгорячах многих похватали, так эта, как ее, «Правозащита» очень толково всех, кто в погроме не замазан был, освободила.

– А многих арестовали? – правозащитники были проектом Муравского, и было очень здорово, что они работают не только в больших центрах, но и вот в таких маленьких городках.

– Дак вся тюрьма забита была, кого только не было – и погромщики, и социалисты, и ворье всякое, слабину почуявшее.

А после погромов, как рассказал Терентий, пришла другая волна – подметные письма и экспроприации. Ушлые ребята сообразили, что если подписываться «борцами за народное дело» или там «группой анархистов», то можно по-легкому срубить бабок.

– Вот, Михал Дмитрич, полюбуйтесь, специально газетку сохранил.

«Господину Присяжнюку от анархистской группы „Черное знамя“.

Буржуазия ограбила народ, и мы возвращаем ему эти деньги для освобождения народного. От вас, как принадлежащего к классу буржуазии, мы требуем сто рублей. Эти деньги вы должны сами вынести в семь часов вечера на Сарнавскую улицу, направляясь от своего дома по левой стороне. В одном месте к вам подойдет человек и возьмет деньги, который вы должны держать в руке; если же вами будет сделана попытка положить руку в карман, то в вас будут стрелять. Если деньги не будут даны добровольно, то мы возьмем их силою. Ваше благоразумие подскажет вам, что лучше заплатить сто рублей, чем быть взорванным на воздух. В случае отказа от исполнения этой буржуазной повинности вы будете застрелены на улице, а дом взорван».

– И как, поймали?

– Пытались, одного городового ранили, а мазурики утекли. Но многие платили, это точно. Пару раз отказывались, так им бомбы взрывали, вот и раскошеливались. Кто сто рублей, кто пятьдесят, а Швейгин целых пятьсот.

Эти веселые разговоры и нараставшая в Москве с каждым днем тревожность привели меня к мысли отправить Наташу, Аглаю и Митяя в Цюрих – по всем признакам в Москве без большой стрельбы не обойдется, так что лучше уж пусть побудут там. Однако все трое встали на дыбы – Наташа заявила, что она связная и уехать никак не может, Аглая не готова была просто так отдать Терентия Ираиде, а Митяй просто уперся рогом, не желая уезжать «на самом интересном месте».

Плюнув, я запретил им вылезать дальше километра от Сокольников, уповая на то, что на ипподроме и просеках баррикады строить точно не будут.

Матрос не без помощи Наташи и участия Ян Цзюмина быстро поправлялся после ранения, и я покамест пристроил его лаборантом к Лебедеву и подумывал насчет того, чтобы определить в телохранители. И вообще, мой дом – моя крепость, квартира – это хорошо, но где тут забор в три метра? Где бункер? Где, в конце концов, пулеметная вышка?

Аристовы, у которых мы арендовали дачу, уже второй год подряд проводили лето в Ялте, и я написал им с предложением выкупить участок, ну и закинул такие же вопросы хозяевам соседних дач и начал думать, как должен выглядеть дом моей мечты.

* * *

– Да ладно, никто не узнает! Скажем, на Яузу ушли, к вечеру вернемся!

Сидеть в Сокольниках, когда в городе творятся такие дела, было невозможно, и Митька, презрев запрет, выбрался с Лятошинским в училище Фидлера рядом с Чистыми прудами – центр притяжения передовой молодежи. Тамошние реалисты еще весной образовали комитет и теперь сами решали, кого пускать в здание, а кого нет, отчего здесь уже который день подряд шли митинги.

Было страшно интересно. Вернее, интересно и страшновато. Митька не боялся, что влетит от Михал Дмитрича, знал на что шел, но вот оказаться в самой гуще революционеров, готовых прямо хоть сей секунд в бой с самодержавием, было стремно, не отпускало тянущее чувство в животе, как перед прыжком с обрыва в речку.

– Товарищи! Не следует отказываться от образования отряда или откладывать его образование под предлогом отсутствия оружия, – вещал с трибуны очередной оратор, с виду гимназист с едва пробившимися усиками, отмахивая для убедительности рукой. – Даже при отсутствии оружия, даже при личной неспособности к борьбе каждый из нас может принести громадную пользу восстанию, было бы желание работать!

Лятошинский пнул Митяя и показал на одетого с претензией человечка, что-то черкавшего карандашом в книжечке.

– Шпик небось, ораторов переписывает.

А говорящий все не унимался.

– Нельзя забывать, что лозунг восстания уже дан, восстание уже начато! Упуская сегодня удобный случай, мы оказываемся виновными в непростительной бездеятельности и пассивности, а это позор для всякого, кто стремится к свободе не на словах, а на деле! Решительность, энергия, немедленное использование всякого подходящего момента – таков сегодня первейший долг революционера!

– Москва большая, откуда сил на нее взять? – перебил его скептический голос из зала.

Митька присмотрелся – это явно был человек постарше, лет двадцати или двадцати двух, с гладкой бородкой – не поймешь, то ли недостаточный студент, то ли зажиточный мастеровой.

– За нами поднимется весь народ, и мы сметем самодержавие! – припечатал взмахом руки гимназист под одобрительное гудение зала, четверть которого составляли курсистки и гимназистки.

– Народ – это хорошо, но в городе две гренадерские дивизии, тридцать тысяч солдат! – гнул свое бородатый.

– Разагитируем! Желающие отправиться в казармы могут записываться в комитете на втором этаже!

– А подкрепления привезут? Гвардию из Питера? – на неверующего уже начали шикать, по залу поплыли шепотки: «Провокатор!»

– Дружинники железнодорожных мастерских захватят вокзалы, чем предотвратят доставку войск!

Бородатый только махнул рукой и пошел пробиваться на выход, следом за ним вышло еще несколько человек.

Революционные речи, наэлектризованное собрание, присутствие девушек и общий энтузиазм будоражили кровь, и Петька предложил проверить, куда делся бородатый «провокатор». Они с Митяем вывалились из зала в предвкушении погони, поимки, разоблачения и лавров от революционных товарищей, но делся он совсем недалеко – стоял тут же в коридоре у окна и о чем-то резко говорил с десятком реалистов, студентов и гимназистов. Где-то внизу пели «Марсельезу», чуть подальше еще одна группа передовой молодежи, озираясь и напуская на себя таинственность, хвасталась револьверами и спорила, какой лучше.

Ребята было сунулись посмотреть, но в аудитории раздался гомон, распахнулись двери, выскочил писавший в книжечку, ему вслед раздалось: «Держи шпика!» – и повалила толпа. Пока Митька соображал, что делать, Лятошинский рванул наперерез и успел поставить подножку. Тип грохнулся, на него тут же насели и под девичий визг скрутили.

Из соседней комнаты появился молодой человек с решительным взглядом серых глаз.

– В чем дело? – по тому, как он задавал вопросы, вернее, даже по тому, как на них отвечали, стало ясно, что это кто-то из руководителей.

– Шпика поймали! – загомонила молодежь.

– Кто таков? – сероглазый подошел к пойманному.

– Репортер, – ответил тот, пытаясь выпутаться из державших его рук. – В «Московском листке» служил, сейчас на «Известия» работаю. Да пустите же!

– Отпустите, никуда он не денется.

– Благодарю, – репортер принялся приводить в порядок раздерганную и помятую одежду и продолжил объяснения: – Можете справиться у господ Гиляровского и Дорошевича, они знают меня лично.

Дальше смотреть было уже не интересно, и только что гордившийся перед девчонками ловкой подножкой Лятошинский предпочел отойти в сторону, где на дверь соседнего класса вешали бумажку «Штаб восстания» и куда, закончив с репортером, двинулся сероглазый, но остановился на полпути.

– Надо, товарищи, какой-нибудь караул на входе организовать и проверять приходящих, а то черт знает что такое – мы восстание готовим, а тут кто ни попадя шляется! – он откинул прядь волос с высокого лба, и Митяй успел заметить, что на мизинце не хватает одной фаланги.

– И срочно печатать прокламации о переводе всеобщей забастовки в вооруженное восстание, печатать везде, где только можно, и распространять как можно шире.

– Вы бы лучше штаб перенесли, – подошел от окна бородатый, – тут же от Покровских казарм пять минут бегом! На Пресню, что ли, под защиту дружин.

– Сами разберемся, – неприязненно зыркнул сероглазый, но снизошел до объяснений: – Тут связь лучше.

– Ага, через полчаса обо всем будет известно в градоначальстве. Не удивлюсь, если уже сегодня Дубасов объявит город на положении чрезвычайной охраны.

До Сокольников Митька добрался уже в сумерках и, разумеется, получил втык и требование рассказать, где был и что видел.

– Да сколько там в казарме войск! – выпалил Митяй, когда Михаил Дмитриевич слово в слово повторил бородатого.

– Кстати, сколько? Вот вы, товарищ инсургент, знаете, каковы силы противника?

– Два полка, Екатеринославский и Самогитский! – бодро отрапортовал Митька, сам узнавший об этом только сегодня.

– А численность? То-то. И не два, а полтора – часть Екатеринославского в Кремле квартирует. И на Пресне точно было бы безопаснее, и дружины, и фабрики дядьев и дедушек.

– Каких еще дедушек?

– Этот твой, без мизинца который – Тимофей Алехин, племянник Прохорова, владельца Трехгорной мануфактуры, эсеровский боевик. Да-да, а ты как думал, оружие у рабочих дружин из воздуха взялось? Вот смотри, – продолжил Михал Дмитрич, – есть стачечный штаб, Московский совет рабочих уполномоченных, бастуют уже свыше трехсот тысяч человек. Но в бой Совет не рвется, а московским промышленникам надо вывернуть так, чтобы питерским конкурентам показать, что с Москвой необходимо считаться. Значит, что? Значит, непременно нужно восстание, а для него – свой собственный штаб, с баррикадами и прокламациями. А что при этом пропасть народа побьют, неважно, речь-то о деньгах, а не о людях.

Целый день Митяй разрывался между умом и сердцем – головой он понимал, что Михал Дмитрич прав, что всеобщей забастовкой можно добиться многого, но всем своим существом рвался туда, на Чистые пруды. Назавтра из города пришел Терентий и рассказал, что, кроме дневных шествий с красными флагами, ночью были сделаны налеты на оружейные магазины, из которых вынесли все огнестрельное. Не везде прошло удачно – два магазина сгорело, один отстояли владельцы и полиция, но теперь у революционеров появились не только ружья и револьверы, но и охотничьи карабины под армейский патрон, правда, не мосинки, а манлихеры и маузеры, поскольку продажа русских винтовок и огнеприпасов к ним была под запретом.

На третий день забежал Петька с новостями, что в городе введено чрезвычайное положение, на завтра назначено главное заседание штаба и зовут всех сочувствующих. И наутро Митька, как только стало возможно, рванул к Фидлеру.

В училище мало что изменилось, разве что на входе появился караул – гимназисты с ружьями, изо всех сил державшие себя решительно и серьезно, особенно перед девицами. И несколько десятков эсеровских боевиков и дружинников с фабрик, кое у кого за поясом в открытую торчали револьверы.

Встретивший его Петька взволнованно сообщил, что ночью в городе полицией схвачены члены штаба Марат, Леший и Лидин. В воздухе носились слова «товарищи», «восстание», «долг революционера», все были воодушевлены, а уж когда из двери с листочком «Штаб» вышел Алехин и прокричал, что в ответ на аресты принято решение о начале восстания, началось что-то невообразимое.

Но Митя вдруг вспомнил читанные книжки о революциях 1848 года и о Парижской коммуне и с удивлением понял, что здесь творится такое же брожение и неразбериха – очень много высоких слов, решительности и маловато организации, никто даже не позаботился свести собравшихся в отряды или выставить наблюдение, что вышло боком уже через полчаса.

– Солдаты! Солдаты! – раздалось снизу, и все, кто мог, кинулись к окнам, выходящим на Лобковский и Мыльников переулки. На брусчатке, в некотором отдалении, строились поперек улиц две или три роты, за их спинами маячили городовые и двигались запряжки с пушками.

– Все, как по писаному, – пробормотал Митяй.

– Что? – обернулся к нему от окна Петька.

– Самогитский полк, из Покровских казарм. Никто ведь не позаботился выставить дозорных.

Вокруг встревоженно гудела передовая молодежь, сжимая теплые наганы, кто-то в сердцах бросил, что несмотря на третьегодняшние призывы, агитировать солдат никто так и не собрался.

Тем временем к подъезду подошли офицер и полицейский чиновник под белым флагом и потребовали сдать оружие и разойтись. Метрах в двухстах переулки перегородили солдаты, у них за спинами артиллеристы разворачивали по два орудия.

Минут пять члены штаба во главе с Алехиным препирались с парламентерами, потом потребовали время для совещания. Офицер, в ожидании ответа, курил и перебрасывался шуточками с курсистками, коих немало выглядывало в окна.

Через полчаса решительный и бледный Алехин объявил ответ – будем бороться до последней капли крови! Офицер бросил недокуренную папироску и совсем было повернулся, чтобы уйти, но тут внезапно хлопнул выстрел. Кто и в кого стрелял, Митяй так и не понял, но переговорщики бегом кинулись в сторону, солдаты укрылись в подъездах и подворотнях, выставив наружу щетину штыков и освободив улицу для артиллерии.

Жерла пушек смотрели прямо в душу Мите, и он замер, глядя, как офицер у трехдюймовок что-то прокричал, поднял вверх руку и резко опустил ее.

Пушки плюнули огнем, на четвертом этаже грохнуло, зазвенели стекла, и посыпалась штукатурка. Сверху начали кидать бомбы, хотя добросить до солдат не было никакой возможности, а Митяй, как зачарованный, смотрел, как сноровисто расчеты перезаряжают пушки, как офицер снова что-то кричит, поднимает руку…

Петька выдернул его от окна и потащил вглубь здания.

– Бежим, я знаю проходные дворы, против пушек не выдюжим…

Митяй хотел было воспротивиться, но тут артиллерия грохнула еще раз, сверху заголосили: «Убили! Убили!» – и стало совсем ясно, что все плохо.

Петька провел его вниз, в полуподвал, в какую-то дворницкую; через низкое окошко они вылезли во внутренний двор и рванули на бульвар, в Харитоньевский, в Козловский и дальше, переулками на Каланчевку…

* * *

В городе начали строить баррикады, прекратили работу фабрики, закрылись магазины и учреждения, встали трамваи, поезда, и даже извозчиков на улицах почти не осталось. Не издавались и газеты, за исключением «Известий Московского Совета рабочих уполномоченных» и «Правды».

Оставалось только радоваться, что я хожу пешком, и что закупленное на японские деньги оружие до России не добралось. Причин тому было много – часть мы успели перехватить и заныкать до лучших времен, что-то захватили полиция, таможня и Корпус пограничной стражи, большая партия просто утонула вместе с пароходом, благодаря хреновой организации «совместного предприятия» из дашнаков, эсеров и анархистов.

В Сокольниках было тихо, на соседних участках тоже, многие в этой обстановке предпочли вообще уехать из города – кто в поместья, кто в Крым, кто вообще за границу, кому что средства позволяли. Да и вообще, кому придет в голову строить баррикады на парковых просеках? Все домашние были на месте, даже Митяй, изо всех сил делавший вид, что его вчера не было в училище Фидлера, где произошел разгром штаба и арест нескольких десятков участников.

За мной зашел посыльный, и мы двинулись в Марьину Рощу, где собирался узкий круг – Красин, Савинков, Медведник, Шешминцев…

– Совет уполномоченных вполне контролирует обстановку на большинстве фабрик, за исключением Прохоровской мануфактуры, Гюбнера и еще нескольких. Руководит Советом товарищ Иннокентий, очень хороший организатор, – начал рассказывать обстановку Красин.

– А в Питере что?

– Тоже общегородской Совет, там ваш протеже, помните, Гриша, вы его еще в Швецию направили?

– Да ладно? Вот молодец парень! – я порадовался, что наши «шведы» так выстрелили. – А Парвус там не появлялся?

– Не, – радостно сообщил Савинков. – Как прижали его с денежными махинациями, так из Германии ни ногой.

Ну и отлично, не будет под себя Петросовет подминать и Леве Бронштейну мозги набекрень делать.

– По Москве строят баррикады, в основном на Пресне, Грузинах, Бронных, в Хамовниках, – Медведник, как настоящий офицер, показывал отметки на крупной карте Москвы. – В Симонове рабочие контролируют весь район, но баррикад не строят, следят за порядком, там все идет по иваново-вознесенскому образцу, полиция не вмешивается.

– На Бронных студенты?

– Да, центр в «Чебышевской крепости».

– Убьются ведь, надо бы их на Пресню передвинуть, что ли, а лучше всего вообще чтобы разошлись.

– Работаем, агитируем, сейчас ребята Муравского должны вступить, – кивнул Красин.

– Телефон?

– Отключен, забастовка. Но там наши дежурные, при необходимости связаться можно.

– Три вокзала?

– Войска удерживают только Николаевский, – доложил Егор. – Железнодорожники пытаются их выбить, там сильная эсеровская дружина Рязанской дороги. Через три-четыре дня возможно прибытие подкреплений из Питера.

– Что на Гнездниковском? – задал я главный вопрос, из-за которого мы и собрались.

Красин поморщился.

– Все шло по плану, но вчера вечером с лихача неизвестные метнули две мощные бомбы. Не иначе химики перемудрили. Развалена передняя стена, трое убитых, в переулке нет целых стекол. Наше хозяйство не пострадало, но не очень ясно, что делать дальше.

– Считаю, что действовать надо до прибытия гвардии, – предложил Савинков, – когда все московские силы будут заняты на Пресне и в Хамовниках. Так что продолжаем по плану, а что стену разворотили – только лучше, артель нашу оттуда снимаем, дескать, испугались. Подставная артель сегодня же будет на Хитровке, вроде как ожидать найма.

– Согласен. Послезавтра сможем? – спросил я у собравшихся.

– Вполне, – ответил за всех Медведник.

– Я с вами.

Лето 1905

Утром мне пришлось трижды телефонировать в Охранное отделение, но Кожин все время был занят и поговорить получилось только в середине дня.

– Плохие новости, Николай Петрович, артель, что у вас ремонт вела, сегодня разъехалась.

– Как разъехалась?

– Ну как, заявили, что подряжались на работы, а не под бомбами стоять, собрались и уехали.

– Так замените их! – рявкнул полицейский. События последних дней явно выбили его из равновесия.

– В том и горе, Николай Петрович, некем. Кто вот так же разъехался, кто на своих подрядах занят, некоторые вообще к вам отказываются, опасно, дескать.

– Мы патрули выставили, сейчас тихо, – успокаиваясь, ответил Кожин.

– Да я понимаю, но мне людей взять точно неоткуда!

– Да берите где хотите, мне в два дня стену закрыть надо!

– Может, вы сами на Хитровке наберете?

Ну они и набрали – пришедший туда позавчера наш ударный отряд во главе с Васей Шешминцевым.

В боевую группу меня, разумеется, не взяли.

Технически все правильно – не мое дело с пистолетом бегать, да и помоложе для таких приключений надо быть, но ведь наверняка кто-нибудь потом ткнет в нос – мы, мол, кровь на баррикадах и колчаковских фронтах проливали, а вы, господин Скамов, в теплой квартире сидели?

На совещании коллегиально разрешили мне присутствовать только на дальнем наблюдательном пункте, и чтобы ни шагу в сторону, а сторожить приставили самого Красина. Операцией с ближнего пункта командовал Медведник – ему тоже запретили лезть в дело, личность известная, не дай бог опознают.

Больше всех разобиделся Савинков, которого не подпустили вообще на пушечный выстрел, потому как если все провалится и нас заметут, то кто-то должен остаться на воле.

Вот мы и торчали в одной из четырех снятых сильно заранее квартир, разглядывая через легкие тюлевые занавески Гнездниковские переулки, за последние недели мерянные-перемерянные шагами, с вычислением времени подхода из разных точек шагом или бегом. За то же время определили все углы обзора, высмотрели все мертвые зоны, даже просчитали плотность огня, но все равно сейчас было трын-дец как страшно.

Отсюда трехэтажное здание полицейской канцелярии с палисадником перед ним и переулок были как на ладони. А уж с развернутых боковинами к стене двух шкафов в глубине комнаты и подавно – на них залегли два «бура». Первый возился с мадсеном, второй накручивал на ствол винтовки Краг-Йоргенсена глушитель и пристраивал ее на горку мешочков с песком. Оттуда, сверху, простреливались все подходы, а вот снизу, с улицы, боевиков не было видно вообще.

По булыжнику прошуршали колеса пролетки, кто-то соскочил с нее и зашел в канцелярию, видимо, опоздавший чиновник. Сыскное отделение и дом градоначальника были дальше, мы надеялись отсечь их завалами.

Цокая каблуками, быстро прошла и скрылась за углом дама в высокой шляпке, следом со стороны Тверской въехала кавалькада из нескольких ломовых телег, за которыми нестройной толпой плелась «артель», одетая даром что не в лохмотья с разнообразными инструментами в руках и на плечах.

Дворник у соседнего дома проводил их равнодушным взглядом. Один из двух городовых у входа в канцелярию махнул на палисадник, дескать, ждите, и отправился внутрь за инструкциями.

Ломовики встали рядком, артельщики сошлись кучками, кто-то присел на каменную тумбу на углу и закурил. Черт, иной раз и пожалеешь, что сам не куришь, сейчас бы для успокоения, а то руки трясутся, никаких нервов с этой революцией не хватит… Леонид тоже волновался и постоянно поправлял белоснежные манжеты с золотыми запонками.

Ровно в девять со стороны Бронных что-то громко бухнуло и послышалась частая стрельба, причем не револьверная. Из канцелярии споро выскочил отряд полицейских с винтовками и затопал сапогами в сторону бульваров. В окне дома на углу вывесили красный половик, «ремонтники» поднялись, загомонили и потекли в здание, неведомым образом прихватив с собой обоих стоявших у входа городовых.

– Занавеску, – раздалось со шкафа.

Красин раздернул шторы и распахнул окно пошире.

В переулок резво, насколько позволял груз кирпича, вкатилась еще одна ломовая телега, но прямо на углу наехала на подложенную кем-то из артельщиков доску, отчего у телеги отвалилось колесо, она накренилась набок, и ее содержимое высыпалось поперек дороги.

Ломовик успел соскочить и теперь, под неодобрительную ругань дворника и смешки двух прохожих, суетился вокруг телеги и флегматичной коняги, приседая, хлопая себя по бедрам, и, наконец, остановился, почесал в затылке и развел руками. Этюд был исполнен на отлично.

– Ну, Клим, артист, неделю фокус отрабатывал, – улыбнулся Красин и снова поправил манжеты.

Через двенадцать минут и миллион моих сдохших нейронов из здания вынесли первый мешок и кинули его в телегу. Следом второй. Потом носилки с битым кирпичом. Еще мешок.

Стрельба со стороны Бронных усилилась.

В здании раздались негромкие хлопки, шедшие мимо пролома в стене трое прохожих даже не обратили на них внимания, и только мы знали, что это стреляли из пистолета с глушителем.

Четвертый мешок. Носилки. Еще носилки. Мешок.

На шкафу тихо клацнул затвор – со стороны Тверской появился патруль из двух городовых с винтовками.

Сердце колотилось, как бешеное, из соседней комнаты раздался короткий свист, в четырех квартирах напряглись группы прикрытия, поверх красного половика в окне легла белая дорожка.

Первая телега тронулась навстречу полицейским, вставшим на углу поржать над Климом и его попытками поставить колесо на место.

Телега миновала патруль, тот, обходя рассыпанные кирпичи, двинулся дальше, на Леонтьевский.

Седьмой мешок. Или восьмой? Я уже сбился со счета.

Вторую телегу укрыли рогожей.

На Бронных что-то оглушительно взорвалось, и вскоре из-за домов поднялся столб дыма.

Когда Клим присобачил колесо, а погрузка закончилась, я уже был мокрый, как мышь. Вот что стоило дураку утром принять валерьянки?

Караван из трех телег, груженных битым кирпичом, грязными мешками, обломками досок и накрытых поверх рогожами, уже сворачивал на Тверскую в сторону Дмитровки. Несколько артельщиков вышли погрузить рассыпанный кирпич, и тут за стеклами канцелярии вдруг полыхнуло и в открытые окна плеснули языки пламени. Загорелось как-то необыкновенно быстро и сильно, как бывает только при бензине.

Первыми побежали артельщики, следом за ними служащие канцелярии, кто-то выпрыгнул со второго этажа в палисадник, вокруг голосили: «Пожар!», дворник отчаянно дул в свисток.

А у меня за спиной боевики слезли со шкафов и принялись разбирать и паковать свое хозяйство, а телеги двигались на север, чтобы раствориться в переулочках Сущевской части за Садовым.

* * *

Вместо паровозного дыма и креозота три вокзала пахли гарью и порохом.

Горели угольные и лесные склады у Ярославской-Товарной, по всей площади валялись матовые стреляные гильзы. Из заложенных мешками с песком окон посеченного пулями Николаевского вокзала выглядывали тупые рыла «максимов» и даже дула трех орудий, следы от снарядов были видны на вокзалах-соседях и на разбитых баррикадах поперек Краснопрудной и Каланчевской.

Дружины Казанской дороги ухитрились разоружить войсковой эшелон из Маньчжурии, что сразу дало несколько сотен винтовок и уверенность в том, что теперь-то Николаевский вокзал будет взят.

Трое суток железнодорожники безуспешно долбились в укрепленное здание, а Михал Дмитрич мрачно говорил, что это бессмысленно – ну разгрузятся войска не на вокзале, а в Химках и придут пешком.

А потом прибыли семеновцы, и началась зачистка города.

С ходу с вокзальных перронов лейб-гвардейцы пошли в атаку через площадь на Казанский и через запасные колеи – на паровозное депо и Ярославский. К концу дня по великому множеству путей, мастерских, пакгаузов, павильонов и всему железнодорожному хозяйству лежали дружинники – убитые в бою и добитые штыками после.

Об этом и о других новостях поведал Митяю Виталька Келейников, мотавшийся по Москве в статусе посыльного.

– Студенты с Бронных ушли на Пресню, засели с тамошними с Прохоровской мануфактуры и сахарного завода, за прудами не достать. Арестантов прорва, Бутырка переполнена, в Манеж сгоняют. В Симоново тишина, рабочие сами за порядком следят, баррикад нет, полицейских нет. Давеча повязали верховодов из Почтово-телеграфного союза, на телефонной станции вместо барышень солдаты сидят.

– А Петьку видел?

– В Хамовниках, с дружинниками фабрики Гюбнера, всю слободу держат. Просил при случае поесть принести, у них с запасами плохо.

Еды в доме было изрядно, Михал Дмитрич как будто знал и велел прикупить крупы, твердой колбасы, вяленого мяса недели на две. В бой Митяю соваться было запрещено, но отнести еды-то можно?

– А как пройти? Мимо казарм, что ли?

– Не, там два полка взаперти сидят, разоружили их за ненадежность, кругом караулы из драгун. Давай прямо в университетские клиники, дескать с передачкой, я уже так делал. Только оружия не брать – я видел, как за револьвер сразу расстреляли.

Баррикады в Хамовниках вышли на загляденье.

Поваленные вагоны конки, столбы, заборы, будки, перевязанные притащенной с фабрики проволокой, с наскоку не возьмешь, перекрыли Савинскую набережную, Воздвиженские переулки и стык Клинической и Большой Царицынской улиц.

Вот к последней они с Виталькой и тронулись, сжимая кульки с едой, выцыганенной у Ираиды. Пришлось, конечно, рассказать сказку про больного товарища, но чего ради революции не сделаешь…

Едва они дошли до Зубовской площади, как впереди бахнула пушка, следом грохнуло несколько винтовочных залпов, и опытный Виталик утащил Митьку под прикрытие подворотни.

– Это ненадолго, солдаты из пушки уже третий раз хотят баррикаду разбить, да только не выходит.

– Почему?

– Сейчас увидишь.

И точно, откуда-то сверху на Царицынскую посыпались бомбы, солдаты открыли пальбу по крышам и чердакам, но дело было сделано – несколько близких разрывов, и пушка замолчала, ее на руках откатили за угол, и вскоре упряжка утащила ее в депо, чиниться. Следом, построившись там же, за углом, ушла большая часть солдат, оставив на месте лишь заслон с пулеметом.

– Пошли.

И они тронулись в сторону Новодевичьего, изо всех сил стараясь выглядеть спокойными, особенно в глазах выехавшего с Девичьего поля драгунского патруля. Старший над всадниками заметил мальчиков и преградил им путь, остальные встали полукругом и приперли к стене.

– Куда?

– В госпитальную терапевтическую клинику, с передачей, – показал Виталька сверток.

Драгуны чуть ли не шарахнулись, а Митяй сообразил, что это они боятся, что в кульках могут быть бомбы. Точно так же понял и Келейников, он медленно положил ношу на землю и аккуратно развернул ее. Митяй последовал его примеру, пока двое драгун держали их на прицеле.

– Не извольте беспокоиться, господин офицер, ситный да колбаса.

Тот еще раз недоверчиво осмотрел пацанов и неожиданно приказал:

– Кресты покажите.

Виталик расстегнул ворот сразу, а Митька замешкался и вытащил серебряный крестик чуть позже, когда обе винтовки уже смотрели на него.

После долгих расспросов и поисков ребята оказались на втором этаже рабочей казармы для женатых в Саввинском переулке. В двух маленьких смежных комнатах, где раньше обитала одна семья, сейчас отдыхали после боя оставшиеся в строю дружинники, и среди них необыкновенно молчаливый и мрачный Петька.

Снеди он порадовался, разделил ее с остальными, и принесенное исчезло в мгновение ока. А вот попытки расшевелить товарища удались не очень, он вяло отнекивался, и все его рассказы сводились к тому, что в него стреляли и он стрелял. Но по ходу дела выяснилось, что из тридцати человек в строю сейчас осталось только двенадцать – пятеро убито, остальные ранены и помещены в фабричную больничку и университетские клиники. И что еще день – и прикрывать баррикаду будет уже некому.

Митяй с Виталькой совсем было засобирались обратно, но тут звонко вдарила пушка и дружинники кинулись разбирать оружие из детской люльки, подвешенной к толстому крюку на потолке.

Минута – и комнатки опустели, затих грохот сапог и ботинок на лестнице, Виталька и Митяй остались одни. Пальба усиливалась, слышны были залпы, часто стреляла пушка или несколько пушек, рядом грохотали разрывы снарядов, стучал пулемет. Пацаны тоже спустились вниз, Келейников выглянул в дверь на улицу.

– Баррикада разбита, угловой дом горит, как бы нас не прихватили… Давай бегом в сторону монастыря.

И они рванули к Новодевичьему, подальше от боя, Саввинский переулок вывел их на Погодинскую, где они собрались было отдышаться, но со стороны Девичьего поля донеслось утробное «Ура!» и стало ясно, что дело совсем плохо.

– Спрятаться бы… – напряженно сказал Келейников. – Вгорячах ведь и пристрелить могут. Как думаешь, монахи пустят?

– Не-а, лучше в клиники. Постой, это вот глазная же?

– Ага, а что?

– Давай за мной, – вдруг принял решение Митяй и потащил Витальку через улицу.

Несмотря на восстание вокруг, в глазном корпусе было тихо (за исключением звуков с улицы), чисто и спокойно. Два служителя в белых балахонах остановили их на входе, и запыхавшийся Митяй скороговоркой выпалил:

– Здрасьте, нам к профессору Кишкину.

– Здравствуйте, а вы кто такие будете?

– Сосед его по дому в Знаменском переулке, Скамов Дмитрий.

– Профессора нет, обождите.

Через пять минут к ребятам вышел один из докторов, которому они поведали свою беду – шли к приятелю, а тут бой, идти одним страшно, могут принять за дружинников. Имя инженера Скамова послужило своего рода паролем, и доктор велел привести себя в порядок и обождать, пока он закончит свои дела.

За то время, пока они умывались, причесывались, отряхивали и чистили одежду, а потом сидели в вестибюле, пальба то усиливалась, то замирала, а через полчаса стихла совсем. Еще полчаса – и к ним снова вышел доктор, на этот раз без халата, в цивильном платье и приглашающе махнул рукой к выходу на дворовый проезд, где их ждала запряженная пролетка клиники.

Они выехали на Царицынскую как раз между двумя цепями. Солдаты медленно продвигались к монастырю, заходили во все подъезды и проверяли все дома, вплоть до чердаков. Подпоручик во второй цепи взмахнул револьвером, остановил пролетку и недобро спросил:

– Кто такие?

Второй раз за день Митька оказался под прицелом винтовок. Солдаты с красными погонами без шифровок, все как один, голубоглазые блондины немалого роста, разгоряченные недавним боем, зыркали на них уж очень неприятно.

– Приват-доцент Московского университета, коллежский асессор Фохт.

– А эти? – револьвер качнулся в сторону Митяя с Виталиком.

– Дмитрий, племянник с товарищем.

Офицер еще раз недоверчиво оглядел троицу, даже не взглянув на университетского кучера, но два чистеньких мальчика и доцент в хорошем летнем костюме, с тростью, при шляпе и галстуке, нетерпеливо хлопавший перчатками по левой руке, не были похожи на мятежников.

– Пропустить.

Когда они подъехали к баррикаде, в которой был проделан изрядный пролом, солдаты подтащили к стене дома пятерых избитых и раненых дружинников, споро выстроились в линию, вскинули винтовки и по команде офицера дали залп.

– Господа, это варварство! – воскликнул потрясенный Фохт.

– Приказано арестантов не иметь и пощады не давать, – высокомерно повел плечами с погонами поручика блондин с поросячьими глазками и крикнул кучеру: – Пошел, пошел!

В упавшем у стены вторым справа Митька и Виталик с ужасом узнали Лятошинского.

* * *

Через пару дней в подвале на Марьиной Роще мы подводили итоги не нами затеянного восстания.

Как и предполагалось, противопоставить пару тысяч дружинников регулярным частям с пушками и пулеметами было идеей скверной, даже если юзать тактику малых групп, которая еще толком даже не создана, не говоря уж о том, что для нее крайне желательна быстрая связь.

Мелкие хаотичные налеты типа «бросили бомбу с чердака, стрельнули пару раз из револьверов и убежали» солдат нервировали, но без общего руководства были малополезны, и уже через три дня боевка была окончательно подавлена, баррикады разобраны и начались повальные аресты.

– По заявлению градоначальства и нашим подсчетам, убито двести пятьдесят человек, из них военных и полицейских тридцать, дружинников около ста, – говорил Красин. – Ранено около пятисот, военных сто, дружинников полсотни.

– А остальные кто?

– «Случайные лица». Когда артиллерия по домам садила, многих непричастных задело, – невесело сообщил Медведник.

– Арестовано в Москве и губернии до восьмисот человек, на многих фабриках локауты.

Вот чтоб я помнил, больше это или меньше того, что было в моей истории? Вроде меньше, потому как у нас тут не случилось боев в Симонове, быстро затухли столкновения на Бронных и не так сильно досталось Пресне – фабрика Шмидта стояла целехонькая, никто ее пушками с землей не ровнял.

Аресты почти не затронули «практиков», которым было запрещено соваться в бой и приказано везде агитировать за стачки и отговаривать от восстания. Похватали в основном тех, кто «высовывался» и бегал, размахивая револьверами, особенно много взяли самых активных в баррикадных боях анархистов и эсеров-максималистов, с самого начала выступавших за восстание. И тут, как в известном анекдоте, я испытывал двоякие чувства – с одной стороны, движение лишилось наиболее буйных и неуправляемых, но с другой, это же все равно были наши люди!

– По финансам, – продолжал Красин, – ряд крупных пожертвований, в том числе от Крейниса, князя Шаховского, князя Макаева…

– Это архитектора, что ли? – удивился я.

– Его самого. Деньги перенаправили в Политпом. Оружием снабжали хозяева и администрация фабрик Цинделя, Мамонтова, Кушнерева, тоже часть перехватили, сейчас в надежных тайниках.

– А с Сытинской типографией что? – я вдруг вспомнил мемориальную доску, на которой было написано, что тут долго оборонялись дружины печатников, а потом здание сожгли дотла орудийным огнем.

– А что с ней? – удивился Леонид. – Все там тихо и спокойно, наша типография работает, вот две другие, к сожалению, потеряны – на Пресне и на Лесной улице. Кстати, сытинские в Монетчиках порядок поддерживают, черносотенцев туда не допускают, так же в Симоновской и Рогожской слободах.

– А черносотенцам-то что надо?

– Так власти из них милицию сформировали, теперь вот ходят по улицам, вроде как тоже за порядком следят.

– Столкновения с ними есть? Избиения, самосуды?

Собравшиеся переглянулись.

– Вроде нет, – неуверенно сказал Красин, – своего рода соглашение о разделе сфер влияния. Мы не лезем в их районы, они в наши.

Ну слава богу, это точно лучше, чем было.

– Очень хорошо показали себя Советы уполномоченных, управление стачкой не терялось, все делали быстро и вовремя. Кстати, забастовщики в требования включали запрет на увольнения депутатов, а если кого выгнали – считаю, надо поддержать из наших средств.

– Обязательно. Крамер?

Савинков, весь разговор сидевший как обожравшийся сметаны кот, сощурился и начал свой доклад.

– Пожар в Гнездниковском получился на пять, мы на место вытащенного напихали других бумаг, так что у охранки до сих пор впечатление, что все сгорело дотла.

– Сведения точные?

– Три независимых источника, и еще от четвертого ждем подтверждения, – несколько даже самодовольно ответил Борис.

– Всю картотеку понемногу перетаскали из ухоронок в известное место, сейчас разбираем. Там такое, такое! – не выдержал и затряс руками Савинков.

– Ну и хорошо, потом отдельно поговорим и подумаем, как это пустить в дело. А пока надо на некоторое время снизить активность, возможно, кое-кого перевести на нелегальное, переждать. Сейчас главное – вывести из-под удара как можно больше товарищей, Муравского нужно подключать. Твои бойцы где? – повернулся я к Медведнику.

– В основном в Люберцах и дальше по Казанской дороге.

– Где??? А семеновцы где?

– Все в городе, – непонимающе ответил Егор.

– Значит, так, – я постарался взять себя в руки, – они сейчас закончат зачистку города и наверняка двинут карательную экспедицию в сторону Коломны, откуда был большой отряд дружинников. Можно просто убрать наших ребят оттуда. А можно… Сколько там у тебя пулеметов?

Лето-осень 1905

Пол в квадратную коричневую и охряную плитку, справа от гардероба – восемь ступенек к двойному порталу входа, за ним мраморная трехпролетная лестница с чугунными перилами…

Учебный год у Мазинга начинался точно так же, как и прошлый – снова нудел регент, снова были выстроены классы в коридоре, только не было обычного веселого гомона, неизбежного спутника встречи с приятелями после летних каникул. Нет, приготовишки и младшие еще шебуршили, но старшие и дополнительные классы, к удивлению учителей, в строю невесело молчали.

Еще свежи в памяти были события трехнедельной давности, когда в городе гремела артиллерия, огрызались огнем баррикады, скакали казаки и никто не работал. И если восстание и забастовка так или иначе задели всех, то Митиному классу сверх того достались две смерти.

Про гибель Лятошинского стало известно почти сразу, и эту новость успели пережить, да и была она, учитывая взбалмошный Петькин характер и его способность влезать в любые истории, не слишком неожиданной, что ли. А вот то, что шальным осколком на Кудринской убит тихий и застенчивый Ваня Альшванг, самый старательный ученик и самый домашний мальчик класса, стало для ребят потрясением.

На первой же перемене Виталий и Митя просто и буднично рассказали о последнем свидании с Петькой и о том, как закончилась его жизнь. Год назад они бы точно напустили на себя таинственность и важничали, что стали свидетелями того, чего не видели остальные, а сейчас это даже не пришло им в голову.

Но даже эти кровавые подробности не смогли перебить впечатление от смерти Альшванга. Весь день в классе витали томление и тоска, как после проигранной драки, а Митьке даже почудился нехороший привкус во рту, будто снова надышался меленитом.

Но точно так же, как и год назад, из рук в руки передавали печатное слово – листовки и прокламации, легальные и нелегальные журналы и газеты. Заметно меньше стало анархистских призывов к террору и немедленному восстанию, но точно так же, как и год назад, сильнее всего действовала небольшая брошюрка с фотографией лихих усачей с винтовками над заглавием «Семеновцы-мо́лодцы в Москве».

А вот содержание шло вразрез залихватской обложке.

Многое уже было известно из статей Владимирова и Гиляровского, но брошюра брала педантичным перечислением деталей. Как и год назад, кто-то тщательно задокументировал события и опросил свидетелей. Неизвестные авторы составили длинный список убитых и расстрелянных, приложили к нему фотографии тел, заключения врачей о причинах смерти и скрупулезное перечисление ран и травм.

«Алфимов, 22 года, обыватель, 8 колотых ран.

Ларионов, 29 лет, помощник начальника станции, заколот штыками, добит револьверным выстрелом в висок.

Баутин, 29 лет, слесарь, убит выстрелом в спину.

Васильев, 25 лет, возчик, две огнестрельные раны, добит штыками.

Орловский, 32 года, помощник начальника станции, заколот штыками, глазницы пробиты до мозга.

Коротков, 20 лет, столяр, убит при открытии огня по людям на станции.

Коршунов, 36 лет, слесарь, расстрелян.

Дрожжин, 50 лет, путевой сторож, убит тремя выстрелами из револьвера при исполнении служебных обязанностей…»

И таких – сто сорок восемь человек.

И фотографии, фотографии, на сероватой рыхлой бумаге, отчего не всегда хорошо различались детали, да это и к лучшему, уж больно страшны они были.

Нашли и опубликовали даже приказ полковника Мина, отданный перед началом экспедиции по Казанской дороге.

«Назначается экспедиция по Казанской железной дороге на станции: Перово, Люберцы и Коломна.

Начальником отряда назначается полковник Риман.

Состав отряда от лейб-гвардии Семеновского полка:

9-я рота: капитан Швецов, подпоручики Альбертов 2-й и Макаров.

10-я рота: капитан фон Сиверс 1-й, поручик Поливанов и подпоручик фон Фохт.

12-я рота: капитан Зыков и подпоручик Шрамченко.

15-я рота: капитан Майер, подпоручики Фалеев и Никаноров.

2 орудия 2-й батареи л. – гв. 1-й артиллерийской бригады.

2 пулемета 5-й туркестанской пулеметной роты.

Цель и назначение отряда: захватить станцию Перово, обыскать мастерские и строения по указанию станового пристава князя Вадбольского и жандармского подполковника Смирницкого.

Отыскать главарей Ухтомского, Котляренко, Татаринскаго, Иванова и других, уничтожить боевую дружину. Исполнив задачу, оставить на ст. Перово одну роту, поручив ей охрану станции и окрестного района.

Оказывать содействие правительственным железнодорожным агентам для восстановления движения. Затем следовать в Люберцы, где занять станцию, произвести обыски селения завода, в остальном действовать так же, как в Перове.

Общия указания: арестованных не иметь и действовать беспощадно.

Каждый дом, из которого будет произведен выстрел, уничтожать огнем или артиллериею.

По возможности щадить и охранять всякие железнодорожные сооружения, необходимые и полезные для обслуживания железной дороги.

На станции Сортировочная оставить одну роту, назначение которой не допускать движения поездов в Москву, заграждая путь шпалами, выбрасывая сигнал „остановка“, в случае неповиновения открывать огонь.

Иметь строгое наблюдение за телеграфными аппаратами.

Далее отряду двинуться на ст. Коломна, где произвести обыск и осмотр и остаться впредь до особого распоряжения.

Перевязочные пункты устроить: один пункт на ст. Перово (один врач и один фельдшер) и второй на ст. Люберцы (один врач и один фельдшер).

О действиях отряда и о результатах его начальнику отряда полковнику Риману представить мне подробное донесение.

Подлинное подписал: командующий полком, флигель-адъютант полковник Мин».

После чего в брошюре шло короткое сообщение о бое в Люберцах, разгроме двух рот, летучем дознании и расстреле по его результатам полковника Римана, капитанов Зыкова и Майера, поручиков Аглаимова и Шрамченко.

И прокламация неведомой «Армии Свободы», в которой говорилось, что «каждый, опьяневший от крови и вседозволенности, забывший офицерскую честь и долг русского воина защищать мирных граждан, отдавший приказ о безсудных убийствах, понесет заслуженное наказание».

Нерадостные реалисты читали скупые строчки молча, передавая брошюру дальше, со сквозившим в глазах взрослым пониманием.

– Не наше это дело, правильно отец говорит, нам учиться надо, – мрачно резюмировал Митька, впервые назвавший Михаила Дмитриевича отцом.

– Угу, – поддержал его Виталий, – ничего, в этом году основные классы закончим, в следующем дополнительный, и здравствуй, университет.

* * *

До Коломны карательная экспедиция не добралась.

В мире, наверное, никто лучше Медведника не понимал, что такое пулеметная засада. Стоило только семеновцам выскочить из вагонов в Люберцах, как с флангов ударили восемнадцать мадсенов и на отряд обрушилось море огня. Любые попытки офицеров и унтеров командовать пресекались меткими выстрелами из датских винтовок, через несколько минут потери убитыми и ранеными достигли двухсот человек и семеновцы выкинули белый флаг.

Начались прием пленных, сдача оружия и стремительное дознание – кто отдавал приказы, кто расстреливал, кто вообще стрелял по безоружным. Мгновенный разгром, немедленное разделение солдат, офицеров, унтеров и ефрейторов, вид убитых товарищей, кровь, крики раненых, жесткий допрос и, в особенности, страшные серые колпаки на головах нападавших, сквозь которые были видны только глаза, подавляли волю к сопротивлению, и вскоре бойцы Егора выдернули из числа пленных пятерых офицеров, зачитали им показания и тут же расстреляли у стенки станционного пакгауза.

Днем позже в Москве на выходе из Спасских казарм был убит полковник Мин – меткий стрелок всадил ему пулю прямо в лоб. Стрелял, как выяснилось, с чердака усадьбы Мамонтовых, где потом нашли оставленную винтовку Йоргенсена – сверху вниз, меньше сотни саженей, цель как на ладони. Недоумение вызывало лишь то, что, несмотря на уйму народа на Сухаревской площади, выстрела никто не слышал.

Город тут же наводнили прокламации «Армии Свободы», где были помянуты и «заслуги» семеновцев в день Кровавого воскресенья, когда они отличились у Зеленого моста, и разложена по полочкам экспедиция, и объяснено, почему с офицерами поступили именно так…

Вместо садиста Римана, не понесшего никакого наказания за расстрел демонстрации год назад, командовать отрядом был назначен более вменяемый офицер, и усмирение Люберец и Коломны прошло без эксцессов – войска прибывали на станцию, обыскивали поселки, реквизировали какое-нибудь оружие и делали десяток-другой арестов, поскольку дружинники заблаговременно покинули опасные места. Оказалось, выполнить задачу можно и без убийств, стоило только по башке настучать.

* * *

– Ну что, Николай Константинович, как ваша избирательная кампания?

Ну разумеется, никакой реакции. Солидный двадцативосьмилетний юрист выпадал из действительности в своем обычном стиле, разве что руки продолжали теребить брелоки на цепочке от мозеровских часов. После женитьбы Коля отключался от происходящего точно так же, как и до, только причиной была не очередная влюбленность, а недавно родившаяся дочка.

– Коля!

– Да-да, Михаил Дмитриевич, я отвлекся, – встрепенулся Муравский с глупой улыбкой счастливого человека.

– Как избирательная кампания?

– Отлично, восемь встреч, два митинга и два банкета за прошедшую неделю.

Мы выдвинули Колю в Государственную думу по городской курии как наиболее «легального» среди нас, вся его деятельность шла строго в рамках законов Российской империи. Защита арестованных, трудовые споры с фабрикантами, страховые случаи, политические процессы – всем этим занималось юридическое бюро «Правозащита», взявшее на вооружение лозунг советских диссидентов «Исполняйте свои собственные законы!». Получалось очень неплохо, уже много раз впавший в административный восторг начальник вдруг обнаруживал вокруг себя десант из пяти-шести крючкотворов, щелкоперов и бумагомарак, а чуть позже лишался места или был вынужден компенсировать содеянное тем или иным способом. Щит и весы, эмблему бюро, знали по всей стране, вот и сейчас она красовалась на Колиных серебряных запонках. Контора еще и неплохо зарабатывала на купеческих и дворянских недорослях, коих множество подалось в революцию не по убеждению, а ради моды, и почти все они рано или поздно обнаруживали себя в лапах полиции. Были и другие источники дохода, и хоть в составе не было таких ярких адвокатов, как, например, Плевако (с которым мы прекрасно работали по кооперативам), это компенсировалось широтой охвата и системным подходом.

Ну и популярность «Правозащиты» была на высоте, причем не только среди рабочих и крестьян, но и среди «кадетской» публики – городской интеллигенции. Вот мы и решили, чего им голосовать за Милюкова да Львова, пусть лучше проголосуют за наших юристов, и сейчас в разных городах и весях баллотировалось аж тридцать пять сотрудников Муравского с ним самим во главе.

Вообще, хитрозадая система цензов была построена так, чтобы отсечь от выборов в первую голову самых оппозиционно настроенных – молодежь и неимущих, и дополнена замороченными многоступенчатыми выборами по куриям. Авторы сего дивного избирательного закона предполагали, что это позволит провести в думу в основном состоятельных сторонников или как минимум не противников самодержавия.

Однако на каждую хитрую гайку найдется болт с резьбой. Крестьянская курия была почти целиком наша, ее пронизывали ячейки эсеров и артели, во главе «земледельческого» списка шли Савелий Губанов и можаец Василий Баландин, а за ними еще чуть ли не сотня из числа «комсостава» артелей.

Неплохо обстояли дела и в рабочей курии, где агитировали эсдеки, разворачивались разрешенные манифестом профсоюзы и где мы опирались на Советы уполномоченных. Даже трехступенчатая система выборов оказалась не преградой для грамотно организованного движа.

В городской курии мы к тому же пошли на частные соглашения с кадетами – где-то они сняли своих кандидатов в нашу пользу, где-то наоборот. В нескольких местах мы даже агитировали за наиболее «приличных» кадетов – профессора Вернадского, ректора Московского университета Мануилова, земского врача Шингарева, по старой памяти – за бывшего марксиста Струве.

Только в курии землевладельцев нам однозначно ничего не светило. Но там, как ни странно, было сильное влияние кадетов, поскольку многие некрупные помещики активно работали в земствах и либеральный дух был им вовсе не чужд.

– Господа, прошу к столу, – в приоткрытую дверь вплыла Наталья.

Коля вскочил, следом поднялся и я, и мы отправились в столовую, где нас уже дожидались за столом Митяй и лаборант Жекулин.

Под закуску и стопку «смирновской» мы продолжили прерванное обсуждение.

– С выборщиками работаете?

– Обижаете, Михаил Дмитриевич, все как Исполком постановил.

Митька бросил быстрый взгляд на Колю, Наталья подняла брови, а я всем лицом исполнил оторопь. Муравский быстро поправился:

– Мы так, в новомодном духе, называем нашу дирекцию.

Впрочем, Терентий, единственный из сидящих за столом, не посвященный в деятельность Союза Труда, на оговорку не обратил внимания, поскольку был занят второй стопкой водки, а мы перешли к разговорам на менее щекотливые темы. Одного вопроса о дочке было достаточно, чтобы Коля полчаса рассказывал нам о жизни маленького человечка, а после его ухода Наташа, зайдя в кабинет, вдруг спросила меня:

– А ты не хочешь ребенка?

– Хочу. Ты предлагаешь заняться этим прямо сейчас?

– Ты невыносим! – Да, дорогая моя, ты не первая женщина, которая мне это говорила.

– Так да или нет? – я прижал Наталью к стене и, сделав самое хищное выражение лица, сгреб ткань платья на бедрах и потихоньку потащил наверх.

– Да, да, да! – чмокнула меня жена. – Но вечером!

И она, хлопнув меня по рукам, выскользнула из комнаты, оставив только легкий аромат цветочных духов.

Возраст, однако, имеет и некоторые преимущества, будь я лет на двадцать моложе, вряд ли смог спокойно дождаться вечера…

* * *

Первые невсеобщие неравные и непрямые выборы в Государственную думу мы выиграли – Союз Труда и Правды провел двести пятьдесят семь депутатов из четырехсот сорока одного. Чтобы не пугать власти, были созданы формально отдельные фракции эсеров, эсдеков, трудовиков и кооператоров. Еще без малого сотня думцев была у кадетов, полсотни у Консервативно-либеральной партии (по моим прикидкам и персоналиям это был аналог октябристов, среди которых неожиданно оказался Карл Петер Фаберже. Да-да, тот самый) и человек тридцать в рядах непримкнувших.

Иначе говоря, власть выборы с треском проиграла, худо-бедно самодержавие могло опираться только на консерваторов, то есть на очевидное меньшинство.

Ну и понеслось. Сразу же после открытия заседаний работа вошла в режим запрос – отказ, законопроект – провал, бюджет – скандал, и это при том, что Думе было запрещено даже думать об изменении основных законов. Ну и кадетские говоруны, дорвавшиеся до трибуны, никак процесс не облегчали. Чисто Съезд народных депутатов в конце перестройки – крику много, толку ноль.

Но отдушину это давало знатную, газеты с отчетами о заседаниях рвали из рук, только и разговоров было, что «Гучков сказал», «а Пошехонов ответил», «и тогда Муравский предложил». Может, и от этого стало как-то потише с аграрными беспорядками, как тут элегантно называли разгромы помещичьих усадеб, со взрывами бомб и тому подобной движухой, а может, дело просто было в том, что люди устали, да и холода наступили. Даже город стал поспокойнее, пропали нувориши, нахапавшие на войне с Японией, меньше стало купеческого разгула – а и то, после того как полгода назад неизвестные анархисты кинули по две-три «македонки» в несколько наиболее громких и наглых компаний у «Яра» и «Стрельны», остальные предпочитали, по крайней мере снаружи, вести себя чинно-благородно.

На бульварах уже гуляла осень, вслед за ней шаркали опавшими листьями и мы с Митей и Терентием, совместные прогулки и разговоры обо всем на свете помогали побороть осеннюю хандру. Говорили и о политике, куда же деваться, но сегодня мы больше молчали.

– Что-то вы, товарищ Жекулин, сегодня необычно мрачны, – обратился я к матросу, чье политическое просвещение продвигалось хоть медленно, но неуклонно, и он уже чуть-чуть помогал в наших делах, хотя больше предпочитал науку и всякое электричество.

– Дружка приговорили, – глядя на внезапно сорвавшуюся с голых веток стаю ворон, поведал Терентий и пыхнул папиросой. – Ушли они, значит, после бунта на броненосце нашем «Три святителя» в Румынию, оттуда кто в Африку, кто в Америку, а некоторые поверили, что помилование им выйдет, и вернулись. Вот и помиловали, арестантские роты. Еще легко отделался – там и смертные приговоры были.

Терентий затянулся и добавил:

– Пять кораблей бунтовало, страшно сказать, сколько в каторгу отдали, адмирала Кригера уволили, адмирала Чухнина и еще кое-кого из драконов застрелили, а то и в воду сбросили… На флот Григоровича назначили, его матросы уважают, и вроде все успокоилось, да и господа офицеры себя помягче ведут, сейчас-то все знают: сунул в морду – так и пулю поймать можно. Но эдакое лекарство как бы не горше болезни получилось.

Забежавший вперед Митя поддал ногой очередную кучу листьев, взметнувшуюся в воздух красно-желтым облаком, и вдруг трижды коротко свистнул. Вороны вновь сорвались с веток, а я осторожно огляделся и приметил позади две фигуры в пальто и котелках. Да, похоже, мое участие в избирательной кампании даром не прошло. Или какие другие грехи всплыли?

Ну а раз мы просто гуляли, то проверяться и прятаться нужды не было, и мы дошли до Пречистенских Ворот и повернули обратно. Те двое немедленно остановились и принялись прикуривать один у другого, изображая случайных прохожих, но продолжали искоса посматривать на нас. Неопытные еще, молодые, не умеют боковым зрением держать, да и откуда сейчас старым взяться – кто погиб, кто от греха подальше в отставку ушел, кого начальство перевело туда, где еще не примелькался.

– Из Конотопа евреи побежали, – продолжил Жекулин, – как погромы по второму кругу пошли, так и начали уезжать. Ихние единоверцы в Палестине землю купили и ссуды дают без лихвы, только там жарко больно и воды нет. Кто побогаче, в Аргентину перебираются, там-то земли дают бесплатно сколько хошь, только паши.

Да, процесс стронулся с мертвой точки, после отъезда на Ближний Восток активистов «зубатовской» еврейской рабочей партии было затишье, невзирая на всю агитацию, но черносотенные погромы заставили шевелиться даже самых домоседов. Тем более что Маня Вильбушевич сумела организовать вдоль Иордана нечто вроде коллективных крестьянских хозяйств, навроде наших артелей, наверное, это будут пресловутые кибуцы. И «красный сионизм» тоже будет, глядишь, и получится совсем социалистический Израиль.

Со стороны Арбатской площади донеслись звуки труб, через пару шагов стало ясно, что это дудит военный оркестр, еще через несколько шагов стала различима мелодия марша, и вскоре в проезде бульвара показались сытые морды драгун верхом на ухоженных и чищеных конях.

Сумской полк.

Отношение к ним в городе после летних событий было не ахти, уж больно они старались, а Митя вообще их на дух не переносил и сейчас глядел с отвращением. Бульварная публика, вставшая было у проезда, тоже не сильно радовалась, не было обычных приветствий и махания дамскими платочками, смотрели молча и неодобрительно. Даже ребятня не горланила и не бежала по аллеям вслед конникам.

Марш закончился, но по взмаху капельдинера верховой оркестр заиграл следующий, до боли знакомый.

Глянув на мрачных спутников, я начал отбивать ритм ногой и довольно громко запел в такт музыке:

По улицам ходила

Большая крокодила.

Она, она зеленая была.

Во рту она держала

Кусочек одеяла.

Она, она холодная была.

И добавил злободневного, уже от себя:

Драгуна повстречала

Сожрала с одеялом

Она, она голодная была!

После третьего куплета дразнилку подхватили хохочущие мальчишки, и песенка полетела вдоль бульвара.

Лето 1906

В Сокольниках удалось выкупить и участок Аристовых, и даже два соседних. После событий прошлого года многие владельцы предпочитали проводить летнее время где-нибудь подальше от патриархальной Москвы, вдруг ставшей такой непредсказуемой и опасной. Вот покупка и сладилась.

Осенью я набросал эскиз того, что хочу там получить, и по всему выходила даже не дача, а капитальный дом с пристройками, то есть жить там надо будет круглый год. По мне неплохо. Бензиновые электрогенераторы уже есть, нефтяное отопление тоже, только вот до нужных мест добираться далековато, и я решительно пририсовал на эскизе гараж на два места. Пока построим, пока Митю в университет определим, как раз Форд свою модель «Т» сделает, ну или российские энтузиасты, тот же Меллер, построят чегонибудь, да и я подскажу, есть в запасе и автомобильные патенты.

Зимнее черчение и проработка проекта здорово увлекли, и я, невзирая на остальные дела, закончил проект к марту и тут же спихнул его на проверенного подрядчика. Пусть пока разбирает старые постройки дач, сараюшки да заборы. А то ведь смех один – дачки строили в летнем варианте, со щелями, отчего их приходилось в начале сезона обивать изнутри парусиной, чтобы уж совсем сильно не дуло.

Так что пока снесут, пока рассортируют бревна – доски – брус, пока вывезут на продажу, пока сделают геосъемку и разметят новые фундаменты, лето и кончится. Ну мы и собрались в дорогу – всем в Москве было объявлено, что мы выезжаем за границу подбирать университет Мите. При этом были и необъявленные цели, например вывоз из России копии воспоминаний Зубатова. Добыла их наша «горничная», приставленная к Сергею Васильевичу, а потом ребята Савинкова перефотографировали рукопись и она легла обратно в стол автора.

Тронулись мы целым табором, заняв сразу три купе в «Норд-Экспрессе» – наше семейство, Лебедев, Муравский и Аглая. Она окончательно проиграла Ираиде битву за внимание Терентия и потому поехала с нами, а эта парочка осталась надзирать за хозяйством.

Поначалу предполагалось, что я поеду в купе с Митей, а Коля с Петром Николаевичем, но пары «по интересам» сложились другие. У Мити это была первая большая поездка, да еще сразу на знаменитом поезде, да за границу, и он мотался по всему составу, донимая кондукторов и прочий железнодорожный люд расспросами и попытками залезть во все закоулки. В Минске его пришлось даже сгонять с паровоза, когда он почти уболтал машиниста с кочегаром довезти его до следующей станции в будке. Будучи водворен в купе, он не угомонился, а увлеченно спорил о новых научных концепциях со снисходительным Лебедевым. Петр же Николаевич рассказывал Мите о современном состоянии физики. Или о чем-нибудь еще – вот и сейчас эта парочка разложила на столике карту европейских железных дорог и вычисляла самые быстрые маршруты из точки А в точку Б. Того и гляди, Канторовича обскачут.

А мне при взгляде на паутину линий на карте сразу пришла в голову созданная за все эти годы сеть, структура такой сложности, что я уже не всегда мог разобраться в этом хитросплетении библиотек, узлов связи, комитетов, типографий, складов, школ и курсов, ячеек, тайников с оружием, разъездных агентов, советов, избирательных комиссий, окон на границе, завербованных осведомителей и бог знает кого или чего еще. Что уж говорить даже о верхушке «практиков» – ни Медведник, ни Красин, ни Савинков не смогли бы пройти по этому лабиринту от начала до конца, не говоря уж об остальных. А ведь структура еще и росла сама по себе, как дерево, вернее, как лес, залечивая гари провалов и вырубки арестов, выбрасывая свежие поросли местных организаций, пуская корни все глубже и глубже в жизнь страны.

Однажды вечером, после получасовых попыток вспомнить нужный контакт пришло осознание, что еще немного и держать все в голове станет невозможно. Записи, конечно, никто не отменял, но надо было задублировать или вообще отдать часть полномочий, так что основной причиной поездки в Швейцарию была необходимость «прописать» Муравского как распорядителя наших счетов. У него как раз случился небольшой перерывчик между первой и второй – первую Думу царь распустил ввиду полной невозможности с ней работать, а вторая еще не начала заседаний.

– Как там выборы? – поинтересовался я у Коли.

– Немного хуже, чем первые. Власть у нас кое-что подсмотрела, научилась. После роспуска кое-где гайки закрутили, цензы малость поменяли и так далее, жульничают по-мелкому. Опять же, авторов-депутатов Выборгского воззвания в тюрьму упекли для разбирательства, тут уж не до выборов. В итоге провели не пятьдесят консерваторов в Думу, а сто, ни о каком большинстве даже речи не идет. Я так думаю, что с кадетами на союз они не пойдут, так что ничего не изменится и надо ждать роспуска и второй Думы.

– Скорее всего. Новый председатель совета министров Столыпин человек энергичный и решительный, за ним не задержится.

Так в разговорах потихоньку и доехали до Берлина, где застряли на пару дней – нельзя было не показать подрастающему поколению Музейный остров с его коллекциями древнего и нового искусства. Митя, как ни странно, первый большой город за границей воспринял спокойно.

Вечером, в том же номере гостиницы «Эспланада», куда мы заселились после свадьбы, я подошел к жене, стоявшей у зеркала.

– Миссис Скаммо…

– Да, я знаю, ты хочешь увидеть меня без платья, – обернулась Наташа, – но я должна кое-что тебе сказать.

Вот всегда пугался таких женских заходов, бог весть, что там последует дальше. Но все оказалось даже лучше, чем можно было ожидать.

– У нас будет ребенок.

– Ты точно знаешь?

– Да, теперь точно, я же медик.

Мы обнялись и замерли, наверное, на полчаса.

* * *

О Столыпине говорили и в Женеве, где я выступил с лекцией «Будущее России».

В эту историю меня втравил Вельяминов. Еще до отъезда из Москвы по его просьбе я согласился «изложить свои прогнозы перед студенческим кружком», как он это назвал. А вот уже при личной встрече Никита меня огорошил сообщением, что кружок сильно разросся и для лекции пришлось даже арендовать помещение.

Я было рассердился и хотел послать все нафиг, ибо на такое не подписывался, а потом остыл и подумал – а почему бы и нет, кому еще рассказывать о будущем, как не этим ребятам? Не все же соратников агитировать, можно и молодняку малость встряхнуть мозги, они сейчас поголовно увлечены социализмом и пребывают в иллюзиях о скорой его победе, а нацеливаться нужно на долгую работу. Тем более что лекция планируется «легальная», без призывов к низвержению самодержавия, так, умственные досуги известного инженера.

Однако желающих оказалось гораздо больше и в аудиторию набилось свыше сотни человек, причем зачастую совсем не студенческого возраста. В разных местах, группками и поодиночке сидели Ульянов, Чернов, редактор эсеровской «Революционной России» Аргунов, редактор анархо-синдикалистского «Буревестника» Рогдаев, Юзеф Пилсудский, Исай Андронов, еще несколько знакомых лиц. Даже Плеханов топорщил свои знаменитые усы в задних рядах.

Ну что же, им тоже будет небезынтересно. И проскочила ироничная мыслишка о нашедшей героя славе.

– На мой взгляд, революция в России или, если угодно, ее первый этап завершен. Конечно, ничего еще не окончено, страну впереди ждут большие потрясения, но пока – откат революционного движения.

По залу прокатилась волна возмущения.

– Это почему же? – раздался выкрик самого нетерпеливого.

– Смотрите сами. Уже сейчас видно, что участников да и самих выступлений становится меньше месяц от месяца, волна затухает. Кадеты получили парламентаризм, большинству рабочих хватило повышения зарплаты и сокращения рабочего дня, крестьяне удоволены отменой выкупных платежей.

С другой стороны, власть не задумалась ввести военное судопроизводство и подавить беспорядки силой, во главе поставлен Столыпин, человек умный, решительный и лично бесстрашный.

Зал опять зашумел. Пара незнакомцев заинтересованно посмотрела на меня и продолжила строчить в блокноты. Репортеры русских газет? Вряд ли, скорее, местные. Ничего, пусть тоже послушают.

– Да-да, именно так. Посмотрите на его деятельность как министра внутренних дел, и вам многое станет ясно, это вам не дедушка Горемыкин, он, если сочтет необходимым, не замедлит снова разогнать Думу, а может, и не один раз.

– Это произвол! Беззаконие! Не имеют права! – раздались выкрики.

– Права он, может, и не имеет, но возможность у него есть, – возразил внезапно вставший в полный рост студент, по одежде из небогатых, но, судя по тому, как примолкли крикуны, из весьма авторитетных. Надо приметить парня, если он еще не у нас. – Вспомните, что произошло с авторами Выборгского воззвания.

– Кстати, да, – я благодарно кивнул, – Финляндию, эту занозу у самого сердца самодержавия, наверняка ожидает решительная перемена политики Петербурга и гораздо более скрупулезный контроль.

Ага, заволновались, даже дядюшки и дедушки русской революции начали перешептываться и крутить головами. Еще бы, Финляндия – главная перевалочная база революционных партий. Тут удивительно даже не стремление взять ее под уздцы и русифицировать, а то, сколь долго власть терпела нынешнее положение.

Дальше я говорил про отход на заранее подготовленные позиции, борьбу за развитие структур свободного общества – печати, профсоюзов, кооперативов, про аграрную реформу, после которой деревня расслоится на буржуазию и сельский пролетариат, про перспективы кооперативного движения в новых условиях, о необходимости бороться за новый избирательный закон, о грядущем промышленном взлете, о техническом прогрессе, о том, что условия для новой волны революции сложатся не сразу и не скоро, но что в этом поможет неизбежная большая война в Европе.

Вот тут-то и начался гвалт.

До того мою политинформацию слушали хорошо, разве что в паре мест чинно поспорили, а сейчас «Какая война? Что за чушь? Никто воевать не будет!»

Belle epoque, «прекрасная эпоха», как я посмотрю, всех разбаловала – еще бы, в Европе тридцать лет мир, промышленность развивается небывалыми темпами и вообще экономика растет, наука прет в гору, техника чуть ли не ежедневно выдает колоссальные новшества, и все это создает иллюзию того, что неуклонный прогресс снивелирует все противоречия. Ну чисто как в мое время – каждый год новая модель айфона, сплошной илонмаск и прочие нанотехнологии, «война бессмысленна ввиду наличия ядерного оружия»…

Э-э-э, нет, дорогие мои. Пока есть государства, будут войны.

Большие или малые, разной интенсивности, порой неожиданными методами, но – будут. И тем более это надо понимать сейчас, когда до мировой бойни осталось жалких восемь лет, а то и меньше. Оглянуться не успеете, как обнаружите себя в окопах.

Худо-бедно донес молодежи, что противоречия между державами никуда не исчезают, а, наоборот, нарастают. Что все хотят урвать побольше колоний, Германия строит флот, Балканы тлеют и что жахнет, непременно жахнет, весь мир в труху.

Но позже.

Потом пришлось гулять по женевским паркам и почти все повторять в разговорах с «товарищами по партии», возжелавшими послушать и поспорить тет-а-тет. Естественно, с подробностями, которые студенчеству и тем более не участникам движения знать не положено, со статистикой, с прицелом на перестройку работы в России. Чернову – все больше про аграрную реформу и что к нему в партию попрут и кулаки, и оставшиеся без наследства младшие сыновья новых землевладельцев, вышедших из общин. Рогдаеву – что позарез нужны профсоюзы и практика рабочего самоуправления. Ленину – что сейчас очень важно сохранить структуры и кадры, не растратить их в самоубийственных попытках «подтолкнуть» революцию.

* * *

Утром Митя и Муравский попытались вытащить меня пройтись, но от многой ходьбы за последние дни очень неприятно ныло колено, и я просто добрел до квартиры, на которой была назначена встреча с Николаем Татаровым, членом ЦК ПСР. Бумаги на него обнаружились в картотеке Московского охранного отделения, агент явно не рядовой, и было решено рискнуть. Ему легонько намекнули, что о его работе на полицию известно, и сделали предложение, от которого он не смог отказаться – поговорить с Большевым.

Расшифровки я не боялся, Вельяминов отслеживал заграничную агентуру Департамента полиции и божился, что никого из них в Женеве нет. В городе появлялись наездами лишь два филера, сейчас занятых эсдеками и анархистами в Париже, подкрепление на их место прибыть никак не успевало, так что в квартире я остался один, сидел за столом и читал рукопись Зубатова.

За открытым окном неторопливо текло швейцарское лето, на улице щебетали птицы, шуршали шины пролеток, кто-то трижды коротко свистнул, кричали мальчишки…

В прихожей скрипнула дверь, но вместо Татарова в комнату быстро вошли трое и наставили на меня браунинги.

М-да, а вот это фиаско, братан. Ходишь, считаешь себя умнее всех, а потом хоп и прокалываешься на мелочи. Выходит, мы неправильно положились на то, что эсеровских боевиков в Женеве нет, что все они либо в России, либо в Финляндии. А они вот, у таких не дернешься, стволы держат твердо, уверенно, зря туда-сюда не водят, и глаза, глаза – волки, настоящие волки.

И я неправильно просчитал Татарова, полагал, что он будет юлить и оправдываться, а он сыграл на опережение. Одно счастье, что коли сразу не грохнули, то, значит, впереди небольшой спектакль.

– Вы сидите, сидите, не вставайте, Сосед, – снисходительно заметил длинный и, дождавшись, пока я откинусь обратно на кресло, бросил за спину: – Входите, все чисто.

Ну вот и Татаров. Интересно, что он им сказал, что провокатор – я?

А, все еще круче, вот и Азеф.

Два члена ЦК, и оба агенты охранки.

И похоже, меня сейчас будут убивать, уж больно здорово я наступил им на мозоли.

– Здравствуйте, господин Большев, – издевательски поклонился Азеф, – или вы, Михаил Дмитриевич, предпочитаете по настоящей фамилии?

– Да как вам удобнее, Евно Фишелевич. Вас, кстати, как величать – по партийному, Виноградовым, или полицейским псевдонимом, Раскиным? – вернул я мяч. Азеф вздрогнул, но глядевшие только в мою сторону боевики этого не заметили, разве что в глазах самого молодого промелькнула тень, и он скосил их на своего руководителя.

– Бросьте, бросьте, – прервал меня Азеф. – У нас есть показания, что вы состоите агентом охранки, вот, пожалуйста, ознакомьтесь.

Пачка листов перешла из рук в руки, первым делом я глянул на последнюю страницу. Брешко-Брешковская, вот же грымза неприятная, решила не мытьем, так катаньем. Слухи, сплетни, видели меня с Зубатовым, ничего толком нету, одни подозрения, но этим и того достаточно.

Три ствола по-прежнему смотрели на меня, и вроде бы тут должна «вся жизнь пролететь перед глазами», но мне почему-то почти ничего не вспомнилось из той, прежней жизни, разве что краешком – как ухаживал за будущей женой да как родилась дочка. Стремительные мысли были больше о том, многое ли я успел сделать, много ли крови предотвратил…

И вдруг пришло ясное осознание, что да, много, если даже не сейчас, то в будущем – из революции мы вышли куда сильнее, чем в моей старой реальности. Меньше было террора, меньше заруб с черносотенцами, меньше эксов, зато шире и плотнее сеть, больше людей, больше возможностей…

Остается надеяться, что Леонид, Борис, Исай, Егор, Савелий, Коля, Никита и многие другие поднатаскались за восемь лет и не профукают созданное.

Наташу и Митяя я обеспечил, им будет непросто, но что уж, жизнь продолжится и без меня, больше всего жаль, что не увижу нашего с Наташей ребенка.

– Вы позволите, я возьму очки, тут мелко? – я указал левой рукой на ящик стола. – Ну же, господин Раскин, чего вы боитесь?

– Берите, – бросил Азеф.

Под взглядом длинного я медленно выдвинул ящик, в котором вверху лежали очки и стоял пузырек с прозрачным притиранием. Ну что, смертнички, полетаем?

Держа флакон двумя пальцами за крышку, я поднял его над полом и показал боевикам, слегка наклоняя влево-вправо.

– Узнаете? – Узнали, узнали, по глазам видно. – Правильно, гремучий студень. Надеюсь, никому не надо объяснять, что будет, если я его уроню?

Боевики остались неподвижны, Татаров отодвинулся к стене и бросил быстрый взгляд на дверь, Азеф было качнулся назад, но не сдвинулся с места.

– Вот, не желаете ли прочесть, интереснейшая рукопись «Как я руководил охранкой», вам будет весьма полезно ознакомиться. Месяц как выкрали у автора, лично вам знакомого Сергея Васильевича Зубатова. Там и про вас есть, господин Татаров, и про вас, господин Раскин-Виноградов-Азеф. И еще про десятка два агентов и в боевой организации, и в ЦК, и в комитетах.

Я, конечно, блефовал, но в картотеке московской охранки было гораздо больше агентов-эсеров, и некоторые имена я запомнил.

– Не выкручивайтесь, не получится. На основании показаний наших товарищей мы признаем вас провокатором и приговариваем к смерти, – попытался перехватить инициативу Азеф.

– Да-да. А вы объясните товарищам, откуда у вас деньги на эти дорогие костюмы, загулы в ресторанах, певичек. Сколько там вам положил Департамент полиции? Тридцать тысяч в год?

Азеф выхватил пистолет, но при этом сместился за спину длинному. Разумно, прикрылся от взрыва, в хладнокровии и сообразительности не откажешь.

Щелкнул взводимый курок, я еще раз взглянул в окно на солнце, успел увидеть в окне напротив красную дорожку поверх белой, подмигнул самому молодому и улыбнулся.

– Да здравствует революция, уродцы.

Content

Д. Н. Замполит
Неверный ленинец. Пулеметчик

Зима 1902

Весна 1902

Лето 1902

Лето 1902

Лето 1902

Лето 1902

Осень 1902

Осень 1902

Осень-зима 1902

Зима 1902–1903

Весна-лето 1903

Лето 1903 – зима 1904

Весна 1904

Лето 1904

Лето 1904

Июль 1904

Лето 1904

Зима-весна 1905

Зима 1905

Весна 1905

Лето 1905

Лето 1905

Лето 1905

Лето-осень 1905

Лето 1906