Всеволод Чубуков

Пушкин и Толстой: «Академические» загадки биографий

© В. В. Чубуков, 2019

© ООО «Издательство «Этерна», оформление, 2019

* * *

От автора

На основе архивных документов книга подробно рассказывает об избрании А. С. Пушкина в действительные члены Императорской Российской Академии, по инициативе Е. Р. Дашковой учреждённой для изучения русского языка и организованной при её непосредственном участии. Екатерина Романовна чувствовала острую необходимость в том, чтобы поднять престиж русского языка, возвести его в ранг великих литературных языков Европы, создать в России первый толковый словарь русского языка – «Словарь Академии Российской». Она стала первым академиком и первым председателем академии, существовавшей параллельно с Императорской Петербургской Академией наук, основанной Петром I. Удивительная женщина, подлинный патриот России, Е. Р. Дашкова была директором и этой академии. Она одновременно стояла во главе двух учёных заведений Российского государства.

Ввиду этого автор позволил себе наряду с фактами, непосредственно касающимися избранной темы, привести и другие исторические исследования, сопутствующие основному направлению книги. Такой подход к изложению материала, полагаю, правомочен и, надеюсь, делает издание более интересным и познавательным.

Так, и Е. Р. Дашковой, и истории образования Императорской Российской Академии посвящены отдельные главы. Из последующих глав читатель узнает об истории написания портрета поэта для зала собраний Российской Академии, учреждении при Отделении русского языка и словесности Разряда изящной словесности, а также о неоднократном выдвижении Л. Н. Толстого на Нобелевскую премию по литературе. Все эти темы неразрывно связаны со Вторым отделением русского языка и словесности Императорской Петербургской Академии наук, в состав которой в 1841 году вошла Императорская Российская Академия.

На протяжении почти трёх десятилетий по этим темам автором исследован обширный материал, и лишь небольшая его часть в разные годы была опубликована. Издание построено на основе этих работ, расширенных с использованием новых сведений из архивных документов и литературных источников. Необходимо обратить внимание на особенность издания в том, что в большинстве случаев тексты подлинных документов, заключённые в кавычки, взятые из приведённых в конце книги источников, цитируются полностью, строго придерживаясь старой орфографии и пунктуации. Благодаря этому ранее малоизвестные подробности какого-либо факта полнее освещают описываемое событие. Это сделано для того, чтобы читатель мог почувствовать атмосферу прошедших времён.

В безмерном уважении к людям ушедших поколений автор старался раскрыть их инициалы в имена и отчества. Так целый ряд имён был восстановлен. Считаю, что такой подход к освещению давних событий может свидетельствовать о бережном отношении к истории русской литературы.

В книге звук «ё» отражён соответствующим буквенным обозначением, за исключением тех случаев, когда слово или фраза цитируются из архивных источников или иных документов.

Понимаю, что в работе со значительным объёмом источников и изложенных из них фактов возможны досадные недосмотры, некоторые неточности, огрехи, которых автор всегда старался не допускать.

Не могу не отметить тех, кто с открытой душой и добрым сердцем на разных этапах создания книги бескорыстно помогал автору. Выражаю сердечную признательность неравнодушным работникам архивов, участвовавших в поиске нужного материала: считаю своим долгом высказать искреннюю благодарность старшему научному сотруднику Санкт-Петербургского филиала архива Российской Академии наук (СПбФ АРАН) Н. С. Прохоренко; старшему научному сотруднику, заведующей читальным залом Российского государственного исторического архива (РГИА СПб) С. И. Вареховой. Особые тёплые чувства и добрые слова за помощь, оказанную в отыскании и уточнении некоторых сведений, автор приносит Л. В. Шапошниковой, а также И. В. Дашевскому.

Отдельно автор отмечает добровольно взявшего на себя бескорыстный труд – прочтение рукописи – своего давнего друга Г. Б. Кузьминова, сделавшего ряд поправок и замечаний.

Екатерина Романовна Дашкова

Если в какой-либо беседе о русской истории возникает разговор об Императорской Российской Академии, то среди многих десятков её действительных членов моя память чётко и однозначно выделяет одно имя – имя человека неординарной, скажу больше, необыкновенной судьбы, человека, в своей государственной деятельности на благо просвещения России достигшего небывалых высот, и в то же время, как это на Руси часто бывало, судьбы трагической. Это имя первого академика Российской Академии, княгини Екатерины Романовны Дашковой, одновременно руководившей Императорскими Петербургской Академией наук и Российской Академией – в России до начала XX века она была единственной женщиной, занимавшей высокие государственные посты.

Е. Р. Дашкова (урождённая графиня Воронцова), «Княгиня, Ея Императорского Величества Статс-Дама, ордена Святой Великомученицы Екатерины I класса Кавалер, Член Академий: Императорской Наук, Королевской Стокгольмской, Королевской Берлинской и Ерлангенской; Обществ: Филадельфского Философического, С. Петербургского Вольного Экономического и С. П. Вольного Любителей Наук, Словесности и Художеств; Почетный Член Московского Университета; Директор Императорской Академии Наук и (первый) Председатель Императорской Российской Академии»[1].

Дашкова родилась в 1743 году в Петербурге, принадлежала к одному из самых влиятельных дипломатических семейств России, в двухлетнем возрасте потеряла мать, воспитывалась в семье родного дяди, образованнейшего вельможи, графа М. И. Воронцова, вице-канцлера Российской империи (с 1758 года – государственный канцлер). На обучение своей дочери Анны и племянницы Екатерины Михаил Илларионович денег не жалел, приглашал лучших воспитателей и учителей. Девочки получили блестящее образование. Они в совершенстве владели французским, хорошо говорили на английском, немецком и итальянском языках, отлично танцевали, рисовали, музицировали…

Екатерина увлекалась чтением западных классиков-просветителей. Самыми любимыми стали Бейль, Монтескьё, Вольтер, Буало. До пятнадцати лет говорила исключительно на французском, стала изучать русский и в него влюбилась, писала стихи, в том числе по-французски. Дядя разрешил ей читать его дипломатические документы и другие государственные бумаги. Екатерина стала девушкой «прилежной, серьезной, говорила мало, но всегда обдуманно».

Когда в дом дяди приезжала на чай императрица Елизавета Петровна вместе с молодой великой княгиней Екатериной, Екатерина Романовна очаровала великую княгиню своей начитанностью и политической образованностью. Между ними завязались дружеские отношения.

В 16 лет она с первого взгляда влюбилась в одного из самых красивых придворных кавалеров, князя Михаила Дашкова, и… стала его женой. В течение четырёх лет у них родились дочь и двое сыновей. Однако материнство не мешало тесной дружбе с великой княгиней. Мало того, Дашкова приняла самое деятельное участие в дворцовом перевороте 28 июня 1762 года – в свержении Петра III и восшествии на престол великой княгини Екатерины Алексеевны, ставшей Екатериной II. Поддерживая княгиню, она вела активную агитацию среди аристократии и офицеров Преображенского полка, где служил её муж, князь Дашков.

В первый день своего царствования Екатерина II сама возложила на себя высший орден Российской империи – орден Святого Апостола Андрея Первозванного, а 19-летнюю Екатерину Дашкову удостоила высшего придворного звания статс-дамы и второй по старшинству награды в России – женским орденом Святой Великомученицы Екатерины I класса (степени).

Этим орденом отмечались особы царской крови и дамы, приближённые к императорскому двору. Награда была редкой, присуждалась гораздо реже, чем орден Андрея Первозванного. За 34 года своего правления новая императрица таких знаков отличия вручила всего 8, а учитывая и с орденом II степени, – 41 награду.

Орден I степени представлял собой серебряные знаки: большой крест с изображением императрицы в золотом овале (медальоне) и восьмилучевая звезда, усыпанные драгоценными камнями. Крест носился на широкой белой ленте с золотой каймой через правое плечо на поясе, у бедра, на банте из той же ленты с девизом ордена: «За любовь и отечество», а звезда с тем же девизом – на левой стороне груди[2]. Позже цвет ленты поменяли на красный с серебряной каймой, и некоторые детали знаков были изменены. Именно эти знаки отличия императрица вручила Дашковой. Этой наградой Екатерина Романовна гордилась и дорожила на протяжении всей своей жизни.

Екатерина Романовна не выносила лести, угодничества и подхалимства, любому собеседнику говорила правду в лицо. Может быть, по этой причине её отношения с государыней стали ухудшаться, и она попросила у императрицы разрешения уехать за границу. Дважды в течение десяти лет она побывала в Европе: Франции, Германии, Англии, Шотландии, Швейцарии, Австрии, Италии. Её учёность и общительность привели к искренней дружбе с Д. Дидро, Вольтером, А. Смитом.

В Россию Дашкова вернулась летом 1782 года. Её отношения с Екатериной наладились. Императрица увидела в ней мудрую женщину с хорошим литературным и тонким философским вкусом, всех в Европе поражавшую «своей русскостью». В декабре того же года Екатерина предложила Дашковой должность директора Петербургской Академии наук. С 1800 года эта должность стала именоваться «вице-президент».

Вот как об этом Екатерина Романовна рассказывала в своих мемуарах: «…Я своим ушам не поверила, когда императрица предложила мне место директора академии наук. От удивления я не могла выговорить ни слова, и императрица успела мне наговорить много лестного, думая этим убедить меня принять ея предложение.

– Нет, ваше величество, – наконец сказала я, – не могу я принять место, совершенно не соответствующее моим способностям. Если, ваше величество, не смеетесь надо мной, то позвольте мне сказать, что, в числе многих прочих причин, я из любви к вашему величеству не хочу рисковать сделаться всеобщим посмешищем и не оправдать вашего выбора.

Императрица прибегла даже к хитрости, чтобы убедить меня, высказав предположение, что я потому не соглашаюсь на ея предложение, что больше ея не люблю…

– Хорошо, – ответила она, – пока довольно об этом; на вас и так все смотрят; что же касается вашего отказа, я должна вам сказать, что он убеждает меня еще больше в том, что я не могу сделать лучшего выбора…

Ея величество стала уверять, что она не только довольна своим выбором, но и гордится им.

– Это очень лестно для меня, ваше величество, – возразила я, – но вы вскоре устанете водить слепого: я, круглая невежда, – во главе всех наук!

– Будет смеяться надо мной, – ответила государыня, – надеюсь, что вы в последний раз так говорите со мной…»[3]

Так случилось, что самодержица без согласия Дашковой 24 января 1783 года подписала указ о её назначении на должность директора Императорской Петербургской Академии наук. Это известие академики приняли с восторженным одобрением. В написании доклада её активно и непосредственно поддерживал к этому времени ставший незрячим блистательный учёный мирового масштаба, математик, механик, физик Леонард Эйлер. Екатерина Романовна успешно провела своё первое заседание в Академии.

Успех вскрыл её внутренние силы, приведшие к решительным действиям, и она с головой окунулась в работу. Неотложно надо было решать десятки проблем: оплатить академические долги, увеличить личный состав Академии, а также и число учеников в академической гимназии, отправить лучших воспитанников на обучение за границу, организовать чтение лекций на русском языке, расширить библиотеку, улучшить работу типографии, добиться составления карт ряда российских провинций и губерний, пополнить коллекцию минералов, способствовать организации многих научных экспедиций в различные края России. Однако важнее всего было организовать работу над первым шеститомном изданием сочинений М. В. Ломоносова, возобновить публикацию «Академических известий», основать и печатать новые научные издания…

Для изучения русского языка по инициативе Дашковой 30 сентября 1783 года была учреждена Императорская Российская Академия, и первым председателем императрица назначила Екатерину Романовну.

В 1796 году, после смерти Екатерины II, император Павел I отстранил Е. Р. Дашкову ото всех должностей, лишил её всех званий и приказал немедленно выехать в ссылку, в имение сына Коротово Нижегородской губернии, и «оставаться в нем впредь до нового распоряжения». При содействии императрицы Марии Фёдоровны и письменного прошения Дашковой ей было разрешено вернуться в своё имение Троицкое Калужской губернии.

После убийства Павла I в 1801 году и восшествия на престол Александра I ей были возвращены все звания. Члены Российской Академии единогласно решили пригласить Дашкову вновь занять председательское кресло, но она категорически отказалась и ни на какую должность в Академию не вернулась.

Она осталась жить в Троицком, вела активную переписку, публиковала свои статьи в журналах «Друг просвещения», «Вестник Европы», «Русский вестник»… Занялась хозяйством и привела его в образцовое состояние. С 1804 года Дашкова начала писать мемуары – воспоминания о прожитой жизни «Моп Histoire» («Моя история»), писала на французском языке и через два года завершила работу. Лучший перевод на русский язык опубликован в 1907 году – «Записки княгини Дашковой». Скончалась Е. Р. Дашкова 4 января 1810 года, погребена в храме Живоначальной Троицы.

В истории русской культуры Екатерина Романовна Дашкова – умнейшая, одна из самых просвещённых женщин, чьё имя по праву стало легендарным. Беззаветное служение Отечеству, высокая одухотворённость, искренняя забота о благе России – эти черты человека-патриота, присущие русскому человеку, не могут не вызывать восхищения.

Учреждение Российской Академии

После возвращения из зарубежных путешествий у Дашковой появилось стойкое желание поднять престиж русского языка, возвести его в ранг великих литературных языков Европы. Она остро чувствовала, что необходимо создать учёное учреждение по его изучению. Об этом Екатерина Романовна рассказала в своих воспоминаниях. Думаю, что лучше не пересказывать, а привести соответствующий отрывок из её «Записок…»:

«…Однажды я гуляла с императрицей в саду в Царском Селе; разговор коснулся красоты и богатства русскаго языка. Я выразила удивление, что императрица, будучи сама писательницей и любя наш язык, не основала еще Русской академии, необходимой нам, так как у нас не было ни установленных правил, ни словарей, вследствие чего нам приходилось употреблять иностранные термины и слова, между тем как соответствующия им русския выражения были гораздо сильнее и ярче.

– Не знаю, как это случилось, – ответила государыня, – так как я уже несколько лет мечтаю об этом и даже сделала насчет этого некоторыя распоряжения.

– А вместе с тем это очень легко сделать, так как за границей есть несколько образцов подобных академий, и надо только выбрать.

– Составьте мне, пожалуйста, программу, – сказала императрица.

– Не лучше ли, – возразила я, – вашему величеству приказать вашему секретарю представить вам план Французской, Берлинской и других академий с примечаниями относительно изменений или урезок применительно к подобной академии в России.

– Я еще раз очень прошу вас взять на себя этот труд; тогда я буду уверена, что, благодаря вашей деятельности, не затянется это дело, которое, к стыду моему, еще не приведено в исполнение.

– Труд невелик, ваше величество, и я постараюсь его исполнить возможно скорей, но осмеливаюсь еще раз указать вашему величеству, что любой из ваших секретарей справится с этой задачей лучше меня.

Так как мне не удалось разубедить императрицу, то приходилось повиноваться. Вернувшись вечером к себе, я набросала краткий план учреждения академии русскаго языка… Я, действительно, представила императрице смету, назначив жалованье двум секретарям по 900 р. каждому, двум переводчикам по 450 р.; кроме того, я наметила должности казначея и четырех сторожей – для топки и уборки здания; содержание штата достигало цифры 3300 р.; остальные 1700 р. предназначались на покупку дров, бумаги и книг, которыя должны были приобретаться ежегодно в небольшом количестве, а пока я предложила пользоваться моей собственной библиотекой. На жетоны и на медали денег не оставалось, так что императрица назначила 1250 р. в год на покупку их. Государыня казалась обрадованною и даже еще более удивленною моею сметою, так как она привыкла, что в представляемых ей сметах не был забыт и президент и ему назначено было большое жалованье; я же не назначила себе ни копейки, и это полезное учреждение стоило только лишь 1250 руб., которые ея величество предназначила на жетоны и медали…»[4]

Свои соображения Дашкова изложила в письме и этот доклад направила императрице:

«Всепресветлейшей державнейшей, великой государыне, императрице и самодержице всероссийской от директора Санкт-Петербургской Академии наук княгини Дашковой

Всеподданнейший доклад

Вследствие высочайшей вашего императорского величества воли имею счастие представить краткое начертание Российской Академии.

Никогда не были столько нужны для других народов обогащение и чистота языка, сколько стали оныя необходимы для нас, несмотря на настоящее богатство, красоту и силу языка российскаго. Нам нужны новыя слова, вразумительное и сильное оных употребление для изображения всем и каждому чувствований благодарности за монаршия благодеяния, толико же доселе неведомыя, сколь не изсчетныя для начертания оных на вечныя времена с тою же силою, как оне в сердцах наших, и с тою красотою как ощущаемы в счастливой век Вторыя Екатерины.

Естли сие краткое первоначальное начертание, предоставленное исполнением своим веку Второй Екатерины, как и другия многия безсмертную славу заслуживающия учреждения, удостоится высочайшей аппробации, то осмеливаюсь всеподданнейше испросить для произведения онаго в действие вашего императорскаго величества всемилостивейшаго указа.

Всемилостивейшая государыня

вашего императорскаго высочества

на подлинном подписано:

всеподданнейшая раба

Екатерина Дашкова.

Августа…, дня 1783 года»[5].

Долго ждать Дашковой не пришлось, императрица вскоре ответила:

«Княгиня Катерина Романовна! Прочитав доклад Ваш о заведении Российской Академии, Мы с особливым удовольствием приемлем в нем Вами представляемое, повелевая первое: председательство в ней препоручаем Вам на основании, в докладе Вашем изображенном. Второе: составить сию Академию из желающих принять на себя добровольно сей труд, да и впредь наполнять оную таковыми же желающими, кои нужныя знания и способности иметь будут. Третие: о потребных суммах указ Наш дан будет, обращая в число их деньги, положенные на Комиссию для переводов, которая ныне не нужна будет. Четвертое: приемля сию Академию под покровительство Наше, Мы позволяем сделать для нее подробныя разпоряжения и наставления, заимствуя оныя из плана, Вами поданного. Впрочем желая Вам в предлежащем полезном обществу деле добрых успехов, пребываем Вам благосклонны.

На подлинном подписано собственною Ея

императорскаго величества рукою тако:

Екатерина.

В Санкт-Петербурге. Сентября 30 дня. 1783 года»[6].

В тот же день, 30 сентября 1783 года, императрица утвердила доклад Дашковой «Об учреждении Российской Академии» и подписала указ об образовании нового учёного установления – «по образцу Французской Академии»[7] – Российской Академии. Её членами могли быть только русские деятели литературы и культуры.

По воле императрицы, как директор Императорской Академии наук, княгиня 21 октября представила проект учреждённой Академии, главным предметом которой «поставлено было очищение и обогащение русского языка, утверждение общего употребления слов, свойственное русскому языку, витийство и стихотворство», а средством для достижения цели «предлагалось сочинить прежде всего Российскую грамматику и Российский словарь, риторику и правила стихосложения». Исследования в области русского языка были направлены для «пополнения отечественной словесности новыми вкладами, призывая в свою сферу достойных представителей русской науки и литературы».

Державная правительница «повелела быть первым академиком и первым председателем» Российской Академии Екатерину Романовну Дашкову. По уставу «Академия была составлена из 60-ти лиц: высшее духовенство, графы и военные сановники, писатели, поэты, ученые…». Никому жалованья не назначено, кроме председателя, секретаря и казначея, но сообразно с трудами положено давать награды золотыми медалями или временными денежными дарами и пенсиями по выслуге 25 лет.

Как известно, в 1724 году указом Петра I была учреждена Императорская Петербургская Академия наук, основанная им для проведения математических исследований и развития естественных наук.

Российская Академия существовала с ней параллельно и также называлась Императорской. С самого начала её деятельности стали выходить журналы «Собеседник любителей российского слова», «Российский театр»… Чтобы читать лучшие произведения западных классиков, был основан «переводческий департамент» и выпуск серии академических мемуаров. Но главной задачей нового научного учреждения было создание первого в России толкового словаря русского языка – «Словаря Академии Российской» (в 6 томах). Издание было подготовлено всего за 6 лет, тогда как в ряде западных стран над такими словарями работали на протяжении десятилетий. Французская Академия над своим словарём трудилась в течение 60 лет.

Дашкова не только руководила Академией, но и принимала самое деятельное участие в её изданиях: писала комедии, драмы, статьи, стихи (и на французском), делала переводы…

Как Пушкин академиком стал

В «Имянном списке действительным и почетным членам Императорской Российской Академии со дня основания оной по 1836 год»[8] под № 159 значится «Пушкин Александр Сергеевич, в звании Камер-Юнкера, Титулярный советник». Всего две строки. Это одна из самых кратких характеристик на многих графов, князей, генералов, кавалеров, наставников, вельмож, чьи достижения уместились в десятках строк и даже на целых страницах.

Заседания Академии проводились еженедельно, строго по субботам. На них обсуждались самые различные вопросы. Как правило, в конце года избирались «новые ея члены». В Санкт-Петербургском филиале архива Российской Академии наук удалось разыскать ряд документов, относящихся к выборам новых академиков в 1832 году.

Так, на «43-м заседании Императорской Российской Академии в субботу Декабря 3-го дня 1832 г.»[9] председательствовал, как заметила З. А. Волконская, «Нестор русских наук», адмирал, «Государственного Совета Член и Кавалер Александр Семенович Шишков», поэт, писатель, критик, переводчик с французского книги «Морское искусство», один из основателей и председатель литературного общества «Беседы любителей русского слова», признававший в Пушкине «истинный талант… за особенную чистоту языка и всегдашнюю ясность».

Пушкин отметил его как прекрасного знатока французского в «Евгении Онегине» после строк:

«…Все просто, тихо было в ней,

Она казалось верный снимок

Du comme il faut…»

Как бы заглушая свои знания французского, с определённой долей лёгкого юмора и некоторой иронии, поэт продолжал:

«…(Шишков, прости:

Не знаю, как перевести)».

В тот день «в присутствии были» ещё 13 академиков – наибольшее число участвовавших в заседаниях на протяжении последних пяти месяцев. Среди них: баснописец И. А. Крылов, писатели, поэты и переводчики – А. Х. Востоков, М. Е. Лобанов, И. И. Мартынов, А. С. Никольский, В. А. Поленов, П. И. Соколов, граф Д. И. Хвостов, князь П. А. Ширинский-Шихматов; учёные – П. А. Загорский, Я. Д. Захаров; протоиерей Казанского собора П. Н. Мысловский, адмирал, член Государственного совета Н. С. Мордвинов.

Вторым вопросом этого заседания было «слушано данное сего числа Императорской Российской Академии г. Президентом оной предложение следующего содержания: не благоугодно ли будет гг. членам Академии в положенное по Уставу число избрать в Действительные члены Академии нижеследующих особ:

1. Титулярного советника Александра Сергеевича Пушкина

2. Отставного гвардии полковника Павла Александровича Катенина

3. В звании Камергера и в должности Директора Московских Театров Михаила Николаевича Загоскина

4. Протоиерея Алексея Ивановича Малова

5. Действительного статского советника Дмитрия Ивановича Языкова»[10].

Кандидаты на почётное звание должны были подать «росписи» – перечни своих работ, по которым можно было бы судить о достоинстве каждого соискателя. Пушкин ничего не подавал. За него это сделала Академия. Председательствующий не стал характеризовать каждого из них, лишь только отметил, что «известные в словесности дарования и сочинения их увольняют меня от подробного оных исчисления», и подписал эту начальную часть протокола: «Александр Шишков, Дек. 3-го дня 1832 г.»[11].

По-видимому, широкого обсуждения «сего предложения» не проводилось и сразу же «приступлено было к баллотированию, по окончании которого оказалось, что г. Пушкину, г. Загоскину и г. Языкову вышло по 15 избирательных балов… г. Катенину и протоиерею Малову – по 13 избирательных и по 2 балла неизбирательных»[12]. Поясню, по уставу Академии при подсчёте голосов президент имел право на дополнительный второй голос. Он его отдал каждому из первых трёх кандидатов.

Согласно уставу Академии (глава VIII, статья 5), «никто не может иначе быть избран в Действительные члены оной, как двумя третями полного числа против одной трети неизбирающих». В тот год Академия насчитывала 48 действительных членов. Поэтому, в соответствии со статьей 10 того же устава и той же главы, было «по сему собранием… поручено Члену и Секретарю Академии известить о сем выборе гг. Действительных членов, в заседании сем неприсутствовавших, дабы благоволили прислать в Академию свои голоса в особой запечатанной записке»[13].

В документе[14] указано, что таких запросов было послано «22-м отсутствовавшим членам». С 13 по 27 декабря получено 15 писем-ответов. Их прислали президенты Императорской Академии наук С. С. Уваров и Императорской Академии художеств А. Н. Оленин, бывший и будущий президенты Академии наук Н. Н. Новосильцов и Д. Н. Блудов, литераторы И. И. Дмитриев, Я. А. Дружинин, А. Ф. Воейков, А. А. Писарев, Л. И. Голенищев-Кутузов, И. И. Ястребцов, Д. С. Чижов, А. Н. Голицын, К. М. Бороздин, М. Т. Каченовский и митрополит Серафим.

Внутри присланных почтовых конвертов, кроме листа, служившего сопроводительным письмом, находились и те «особые запечатанные записки». Это были без каких-либо надписей внутренние, заклеенные конверты с «записками» и указанием в них фамилий избираемых академиков. К счастью, эти письма и часть «записок» в архиве сохранены.

Так, министр внутренних дел ответил однозначно:

«Имею честь препроводить… в особо запечатанной записке голос мой по случаю бывшего в Заседании Императорской Российской академии 3-го сего Дек. избрании.

Имею честь быть в совершенном почтении и Вашего Превосходительства покорнейший слуга

Д. Блудов»[15],

а в «запечатанной записке» – две строчки:

«Александр Сергеевич Пушкин – избираю

Д. Блудов»[16].

…Это ему, Дмитрию Николаевичу Блудову, 8 сентября 1826 года на балу, проходившем в залах, украшенных дорогими коврами, редкими картинами, роскошными люстрами, дворца князя Александра Борисовича Куракина на Старой Басманной, Николай I после недавней своей коронации сообщил: «Знаешь, я нынче долго говорил с умнейшим человеком в России». На вопросительный взгляд Блудова император мгновенно ответил: «С Пушкиным»[17].

По распоряжению самодержца в тот день Пушкин из Михайловской ссылки возвратился в Москву. Прямо с дороги, не дав уставшему поэту даже немного передохнуть, от дорожной пыли и грязи очистить одежду, в четыре часа пополудни посланный за ним фельдъегерь доставил поэта в Кремль, в кабинет императора.

Первая двухчасовая встреча государя с Пушкиным проходила в кабинете Малого Николаевского дворца Московского Кремля. В 1817 году Александр I приобрёл его для семейства великого князя Николая Павловича, и он стал служить постоянным местом «пребывания для членов Императорской фамилии в Первопрестольной». Об этой долгой беседе известно немного. Сам Александр Сергеевич ничего не рассказывал. Со слов его друзей, Николай I сказал, что отец сослал Пушкина на жительство в деревню, а он освободил поэта от этого наказания. Поставил условие – ничего не писать против правительства… позволил жить, где он хочет, пусть пишет, и он будет его цензором.

Пушкин возвратился в праздничную Москву, во время продолжавшихся народных торжеств по случаю коронации Николая I. Она состоялась 22 августа. В город съехалось несколько десятков тысяч экипажей из многих губерний России, Петербурга и даже Европы, он шумел, гудел, везде огни, наряды, пиры следовали за пирами… На Девичьем поле 16 сентября был устроен грандиозный праздник. Поэт оказался его очевидцем: «Сегодня… у нас большой народный праздник; версты на три расставлено столов на Девичьем Поле: пироги заготовлены саженями, как дрова: так как пироги эти испечены несколько недель назад, то будет трудно переварить их, но у почтенной публики будут фонтаны вина, чтобы их смочить…». И ещё: «Москва шумна и занята празднествами до такой степени, что я уже устал от них и начинаю вздыхать по Михайловскому…»

Из Кремля Пушкин отправился в гостиницу «Европа» на Тверской, дом 26 (в современной нумерации д. 6). Оставил свой багаж, привёл себя в порядок и поехал на Старую Басманную, дом 36, к родному дяде Василию Львовичу Пушкину. А государь из Малого Николаевского дворца – на ту же улицу, дом 21, во дворец князя Куракина. Там французский посол маршал Мармон и герцог Рагузинский давали бал. На него в присутствии царской семьи съехалось высшее общество обеих столиц. Приглашённым гостям о возвращении Пушкина сообщил сам Николай I. Узнав эту весть, Сергей Соболевский тут же направился к дяде поэта[18]. Путь-то был близкий – всего каких-то 300 метров. Сергей Александрович застал друга за праздничным ужином. Они обнялись, и застолье продолжилось…

Приведу ещё один архивный документ:

«С живейшим удовольствием подаю голос на избрание в Действительные члены Императорской Российской Академии, принесших пользу российскому слову писателей наших: А. С. Пушкина, А. И. Малова, Д. И. Языкова и М. Н. Загоскина.

Действительный член А. Воейков»[19].

Вот как отозвался президент Академии художеств:

«Вследствие отношения Вашего Превосходительства от 23 сего дек…, что в бывшем 3-го числа сего месяца заседании Российской Академии происходил выбор в Действительные члены… то на вопрос Вашего Превосходительства о согласии моем на сей выбор, я поспешаю уведомить Вас, Милостивый государь, что, с моей стороны, на возведение поименованных лиц в звание Действительных членов я совершенно согласен, о чем прошу довести до сведения Академии.

С истинным почтением и совершенною

преданностью имею честь быть

Вашего Превосходительства покорнейший слуга

Алексей Оленин»[20].

Кандидатура Пушкина была поддержана абсолютно всеми академиками, за исключением одного. Лишь митрополит Новгородский и Санкт-Петербургский Серафим (в миру Стефан Васильевич Глаголевский) отдал свой голос только за проповедника и законоучителя, протоиерея впоследствии Исаакиевского собора:

«За А. И. Малова. А на избрание прочих не могу дать согласия своего единственно потому, что они мне неизвестны»[21].

Здесь уместно сделать пояснение. Избранный в академики ещё в 1919 году, 75-летний старец попросту уклонился от голосования, слукавил, покривил душой. Это он в 1828 году дал ход доносу о безбожной «Гавриилиаде». Пушкин чуть было не стал жертвой серьёзных неприятностей. Бесспорно нашумевшее «дело» в связи с выходом в свет поэмы и вызвавшее в религиозных кругах негативное к ней и автору отношение он не забыл. Тем не менее из отвергнутой им четвёрки на соискание звания академика Пушкина-то он знать должен был. Полагаю, что знал, и знал хорошо, жили-то в одном городе, хотя не встречались, и правда то, что эпистолярным корреспондентом поэта не был. К этому времени за Александром Сергеевичем уже прочно утвердилась слава первого поэта России. Анализируя протоколы заседаний после избрания Пушкина в академики, Серафим ни разу до кончины поэта не принял в них участия. Может быть, не желал встречаться с ним или в душе стыдился посмотреть поэту в глаза? Кто даст сегодня ответ на этот, казалось бы, несложный вопрос? Хочу верить, что Бог Серафима рассудил.

Мало того, в трагическом январе 1837 года митрополит Серафим было согласился, но всё же в последний момент «воспротивился отданию полных погребальных погибшему поэту почестей личным участием в отпевании и вообще архиерейским служением». Сомнительный предлог им был найден: Пушкин – самоубийца. Тогда чин погребения в Конюшенной церкви провёл религиозный проповедник и законоучитель, протоиерей А. И. Малов, за которого Серафим и отдал свой голос. Служил Алексей Иванович в Исаакиевской церкви, в здании Адмиралтейства, прихожанином которой был Пушкин, живший на Мойке. Исаакиевский собор тогда ещё только возводился.

К сожалению, в силу разных причин, возможно и уважительных, не пришли ответные письма от В. А. Жуковского, Н. И. Гнедича, А. П. Ермолова, князя А. А. Шаховского, И. М. Муравьёва-Апостола, А. И. Михайлова-Данилевского…

В итоге от 29 академиков было получено 30 голосов (с учётом дополнительного президентского), то есть от более половины всех действительных членов Академии. Для избрания, как было сказано выше, требовалось две трети «избирательных голосов». Пушкин собрал 29 голосов, Загоскин и Языков – по 28, Малов – 27, Катенин – 25. В тот год для избрания необходимо было собрать 32 голоса. Никто не получил положенных двух третей голосов. В этом случае по уставу «недостающие к полному числу членов голоса президент берет себе и кладет их сам, или раздает оные присутствующим, чтобы пополнить потребное на сей предмет число голосов»[22]. Недостающее наибольшее до 32 число голосов для кандидатуры Катенина – 7, наименьшее для Пушкина – всего 3. О том, как в этом случае поступил Шишков, в документах сведений нет. Могу предположить, что он сам отдал их в пользу всех соискателей. Таким образом, согласно протоколу, были избраны все пятеро претендентов на высокое звание.

В заседании 7 января 1833 года состоялось обсуждение результатов выборов. Собрание признало прошлогодний выбор окончательным и утверждённым. Секретарю поручено «изготовить… Дипломы, представить оные г-ну Президенту для подписания»[23]. Накануне следующего заседания, 13 января, Шишков подписал диплом на звание члена Российской Академии на имя Александра Сергеевича Пушкина[24].

Не ясно, почему в «Имянном списке…» очерёдность избранных новых членов Академии указана в последовательности: Языков, Катенин, Загоскин, Пушкин, Малов. В списках же предложенных президентом соискателей и объявленных результатов голосования, как мы теперь знаем, поэт занимал первую строку. Несомненно, что для решения этой, полагаю, непростой загадки предстоит дальнейший поиск, который может дать исчерпывающий ответ.

Впервые в академическом собрании Пушкин принял участие 28 января 1833 года[25], как всегда проходившем на Васильевском острове по 1-й линии, по современной нумерации – в доме № 52. На нём ему и был вручён диплом академика. В том году было ещё шесть заседаний с участием поэта, в 1834 году – одно и одно в годичном акте 1836 года.

Просматривая протоколы заседаний, могу сказать, что Пушкин не очень-то и заботился их подписывать. Бывало такое, что он то ли забывал, то ли торопился, раньше уходил с заседания. В результате протоколы остались без его автографа. Таких протоколов – три.

В случае, когда он оставлял свой автограф, то старался ставить его в самом низу, у кромки листа, чаще последним или предпоследним. Расписывался скромно своим уверенным, не отрывая пера от бумаги, почерком – «А. Пушкин». Один раз, 11 марта 1833 года, аккуратно вывел – «Александр Пушкин»[26].

На академических заседаниях поэт однозначно отзывался о характере словопрений, зачастую очень шумных, за что полагалось «выводить из заседания членов, непристойно себя ведущих». Был он недоволен и качеством подаваемого завтрака. Имел намерения предложить, чтобы администрация академии пригласила «хорошего повара и подавали хорошее вино французское».

В то же время Пушкин понимал и одобрял весьма кропотливую работу по составлению словаря русского языка и отмечал, что его новое издание «час от часу становится необходимее».

В заседании 18 января 1836 года Пушкин слушал выступление Михаила Евстафьевича Лобанова о духе словесности и сделал критический разбор этого выступления, содержавшего политические обвинения в адрес романтической (русской и французской) литературы. Поэт описал это заседание в журнальных статьях, вышедших в его «Современнике»: «Мнение М. Е. Лобанова о духе словесности как иностранной, так и отечественной» и «Российская Академия». В них он признавал, что «Российская Академия, уже принесшая истинную пользу нашему прекрасному языку и совершившая столь много знаменитых подвигов, ободрила, оживила отечественную словесность, награждая достойных писателей деятельным своим покровительством, а недостойных – наказывая одним ей приличным оружием: невниманием»[27], и согласился, что «Академия есть страж языка; и поэтому должно ей со всевозможною к общей пользе ревностию вооружаться против всего несвойственного, чуждого, невразумительного, темного, ненравственного в языке. Но сие вооружение ее долженствует быть на единой пользе словесности основанное, кроткое, правдивое, без лицеприятия, без нападений и потворства, непохожее на те предосудительные сочинения, в которых под мнимым разбором, пристрастное невежество или злость расточают недостойные похвалы или язвительные хулы без всякой истины и доказательств, в коих одних заключается достоинство и польза сего рода писаний»[28].

П. А. Катенин, с которым Пушкин был дружен в течение двух десятков лет и заседавший с ним в академии, вспоминал: «Генваря 7-го 1833-го года мы оба приняты в члены… Российской Академии, куда и явились в первый раз вместе; сначала довольно усердно посещал он ее собрания по субботам, но вскоре исключительные толки о Словаре ему наскучили, и он показывался только в необыкновенные дни, когда приступали к выбору новых членов взамен убылых»[29]. Потом поэт решил подавать свой голос по почте. П. А. Катенин, так же как и Пушкин, очень быстро охладел к академическим заседаниям. Однако первые два-три месяца после своего избрания вёл себя очень активно.

Неожиданно для себя Пушкин получил пригласительный билет на годичный акт Петербургской Академии наук. Он удивился – зачем они его зовут туда? И всё же принял участие в заседании 29 декабря 1836 года: «В передней комнате, перед залом, он встретился с Н. И. Гречем – с поклоном чуть не в ноги: Батюшка, Александр Сергеевич! Что за прелесть вы подарили нам! Ваша “Капитанская дочь” чудо как хороша! Только зачем это вы, батюшка, дворовую девку свели в этой повести с гувернером… Ведь книгу-то наши дочери будут читать!… – Давайте, давайте им читать! – говорил в ответ, улыбаясь, Пушкин»[30].

Менее чем через месяц, во второй половине дня 27 января 1837 года, Пушкин отправится на Чёрную речку… На стыке ветреного петербургского дня с быстро наступающими зимними сумерками, в начале шестого часа пополудни первый поэт России получил ранение, оказавшееся смертельным. В нестерпимых мучениях и страданиях ему оставалось жить чуть более сорока пяти часов. Лейб-медик Ефим Иванович Андреевский закрыл Пушкину глаза.

На следующий день после скорбной кончины, в субботу, 30 января, состоялось в том году по счёту 5-е заседание Российской Академии. Во главе с президентом А. С. Шишковым в «присутствии было» пятнадцать академиков: А. Н. Оленин, А. Х. Востоков, В. А. Поленов, П. А. Загорский, А. А. Ширинский-Шихматов, М. Е. Лобанов, И. С. Кочетов, Д. И. Языков, В. И. Панаев, Б. М. Фёдоров, С. В. Руссов, В. М. Перевощиков, К. И. Арсеньев, П. П. фон Гец. Десятый, последний пункт повестки собрания непременный секретарь Д. И. Языков «исполнил печальный долг возвещения о кончине Действительного члена Академии Александра Сергеевича Пушкина, последовавшей сего 29 января на 37-м году от рождения… Собрание приняло с величайшею скорбью сие печальное известие»[31].

Подавляющее большинство присутствовавших из городских слухов о дуэли уже знали, а о смерти поэта – не более четырёх человек. Академики вставанием почтили память Пушкина. Наступило тягостное молчание. После этого сообщения все присутствовавшие долго не могли сосредоточиться, чтобы продолжить и так затянувшееся заседание. Наконец, судя по протоколу, было «определено: Во уважение заслуг, оказанных покойным, Российской словесности, написать на счет Академии портрет его и поставить в зале собрания»[32]. С большой долей уверенности полагаю, что это предложение могло поступить от Шишкова, Языкова или Оленина, потому что все три академика высоко ценили талант поэта и находились к нему «в хорошем расположении своей души». На этом заседание завершилось. Из пятнадцати человек протокол подписали лишь восемь академиков. Такого случая в истории академических заседаний не было никогда. Немудрено, что кто-то в потрясении об услышанном мог и растеряться, а кто-то в расстройстве и запамятовать о своей обязанности.

После смерти 19 октября 1841 года А. С. Шишкова, по счёту четвёртого руководителя, но первого президента Российской Академии, император Николай I Высочайшим Рескриптом повелел присоединить Российскую Академию к Императорской Академии наук, чтобы «общее название Императорские соединенные академии» включало три отделения: физико-математическое, русского языка и словесности и историко-филологическое. В круг вопросов второго отделения вошли ещё и «основательные исследования свойств русского языка, начертание сколь можно простейших и вразумительнейших правил употребления его…».

Таким образом, как самостоятельное научное учреждение Российская Академия была упразднена. За 58-летний период её истории, с 1783 по 1841 год, в состав Академии было избрано 187 действительных её членов.

Портрет в академии

Прошло семь заседаний, а то, что раньше было «определено», так и осталось на бумаге. Только 27 марта на 12-м заседании непременный секретарь «довел до сведения присутствовавших, что в собрании академии 30 января и 6 марта сего года (на этом, девятом, заседании вспоминали Н. И. Гнедича. – В.Ч.) положено: написать на счет академии портреты покойных членов академии Пушкина и Гнедича и поставить их в зале собрания»[33]. Это было напоминанием решения того вопроса, который у академиков уже однажды получил положительную оценку.

Секретарь академии Дмитрий Иванович Языков был обязан найти хорошего художника, который смог бы снять копии с известных портретов Пушкина и Гнедича. В Академию художеств он отправил письмо с объяснением просьбы и её мотивами. Ещё 8 марта этот запрос, отправленный из Российской Академии, «попал к Конференц-секретарю г-ну Григоровичу». Понимая важность задачи, его ответ был немедленным: в нём содержалась рекомендация на «г-на Вишневецкого, который принадлежит к числу хороших художников и дарованиями своими обратил на себя внимание Академии художеств. Она признала его “назначенным Академиком”, задав ему программу на звание Действительного Академика (в 1832 году. – В.Ч.) – это является наилучшим доказательством того, что Вишневецкий имеет способность не только хорошо и верно списывать копии, но и писать также оригинальные вещи»[34].

Вслед за секретарём слово взял член Российской Академии Михаил Евстафьевич Лобанов, переводчик, драматург, поэт, историк литературы, страстный коллекционер автографов, заявивший, что «Вишневецкий сам предлагает написать грудные портреты по 300 рублей каждый». По всей видимости, Лобанов рассказал Вишневецкому, они были давно знакомы, о возникших в Российской Академии проблемах. К слову, Вишневецкий по заказу Академии художеств на соискание звания академика уже приступил к работе над портретом Лобанова.

В тот день, 27 марта 1837 года, заседание «определило: написание портретов членов академии Пушкина и Гнедича поручить художнику Вишневецкому за просимую им сумму, т. е. триста рублей за каждый»[35].

Встал вопрос: с какого портрета Пушкина писать копию? Известных было всего два, написанных на холсте маслом, оба в 1827 году. Третий, созданный И. Л. Линёвым предположительно в 1836–1837 годах, был малоизвестен. Кроме того, были опубликованы четыре гравюры на металле, литография, акварель, а также портрет в карандаше на бумаге – все они нескольких авторов.

Первым портрет поэта по заказу Сергея Александровича Соболевского, московского друга Пушкина, весной 1827 года маслом начал писать Василий Андреевич Тропинин. Всего за несколько сеансов академик живописи работу завершил. Сразу после сеансов Пушкин отбыл в Петербург.

Барон Антон Антонович Дельвиг решил не отставать от Соболевского: также академику живописи Оресту Адамовичу Кипренскому для себя лично заказал портрет своего однокашника. Художник уже знал, что в Москве Пушкин позировал более молодому живописцу Тропинину. Это обстоятельство невольно заставило Кипренского писать ответственно: в итоге работал около полутора месяцев. Портрет был принят всеми и признан выдающимся, хотя были и неодобрительные высказывания. После неожиданной смерти своего друга-лицеиста Пушкин выкупил портрет у его вдовы Софьи Михайловны. С тех пор полотно принадлежало Александру Сергеевичу и в день кончины поэта находилось в его рабочем кабинете. Как известно, Николай I поручил В. А. Жуковскому разбирать бумаги Пушкина и предметы, ему принадлежавшие и находившиеся в тот момент в квартире на Мойке.

Василий Андреевич первым проявил инициативу и предложил передать портрет кисти Кипренского художнику-копиисту на время его работы с условием непременного возврата. На 15-м заседании, состоявшемся 1 мая 1837 года, Д. И. Языков сообщил собравшимся, «что он получил от В. А. Жуковского портрет покойного Пушкина и для снятия с него копии отдал его под расписку живописцу Вишневецкому»[36][37]. Эту информацию собрание приняло к сведению.

Михаил Прокофьевич Вишневецкий (1801–1871)[38], сын корнета Прокофия Назаровича и Татьяны Ивановны Вишневецких, родился в городе Елизаветграде Херсонской губернии, учился в земском училище. В 1821 году старшим учеником поступил в Екатеринславскую Межевую контору. За оказанные «труд и усердие при съемке земель военного поселения по именному Высочайшему повелению награжден из кабинета Е.И.В. жалованием 100 рублей ассигнациями и чином коллежского регистратора (1826 г.), через год по собственному прошению из штаба конторы уволен по болезни»[39]. В 1829 году вольноприходящим учеником поступил в Академию художеств, на следующий год за исполнение этюда удостоен 2-й серебряной медали, за другие ученические работы неоднократно получал денежные награды: 400, 250, 900 и 175 рублей серебром. Совет Императорской Академии художеств после окончания академического курса, исполнения картины и указанных доработок портрета М. Е. Лобанова утвердил его в звании академика живописи исторической и портретной, после чего Вишневецкого приняли учителем рисования в Павловский институт с жалованьем 300 рублей в год. Для дополнительного заработка по требованию С.-Петербургской городской полиции, через судебных приставов его не раз приглашали проводить оценку картин и эстампов, описываемых для продажи. Он также имел учеников в воскресной школе Технологического института. Согласно «собственному прошению по расстроенному здоровью уволен от занятий по институту в 1850 году»[40].

После увольнения Вишневецкий написал портрет Николая I для конференц-зала Медико-хирургической академии. Ещё он исполнил восемь поясных портретов для войска Донского в Новочеркасске, три портрета Александра II и Императрицы Марии Александровны – также для войска Донского, портрет княгини Вяземской, образ святой великомученицы Екатерины для церкви Волкова кладбища и несколько портретов маслом и акварелью для частных лиц.

В 1868 году Вишневецкий ненавязчиво попробовал «испросить от Академии художеств пособие на приданое дочери». Ответ был коротким: «Оно не может быть исполнено, потому что он на действительной службе не состоит»[41]. К сожалению, в делах Российского государственного исторического архива нет ни одного его фотоизображения.

Здесь приведу выписку из протокола 40-го заседания Академии художеств от 23 октября 1837 года, пункт 7: «О портрете Пушкина: художник Вишневецкий представил сделанную им копию с портрета покойного члена академии Александра Сергеевича Пушкина, которую академия поручила ему сделать за 300 рублей. По рассмотрении сей копии и сличении оной с подлинником определено: заплатить художнику Вишневецкому триста рублей из штатных сумм», и на полях документа: «Исполнено 4 ноября»[42].

С портрета работы Кипренского существует несколько копий, однако признано, что лучшая из них – полотно кисти М. П. Вишневецкого. В остальных Пушкин изображён с поворотом в другую сторону и даже без написания в правом верхнем углу музы. Пример тому – гравюра Н. И. Уткина, в своё время ставшая весьма популярной и служившая прототипом для большинства изображений поэта на гравюрах и литографиях.

Собрание портретов действительных членов Императорской Российской Академии «в память оказанных Российскому слову заслуг некоторыми членами академии» размещалось в зале её заседаний – в здании на 1-й линии Васильевского острова (в современной нумерации д. 52). Оно неоднократно перестраивалось, надстраивалось, к нему пристраивались боковые флигеля, сооружались другие корпуса и постройки. Центральную часть здания увенчали пятью скульптурами Аполлона и муз.

Первым портретом, помещённым в 1825 году, было прижизненное поясное изображение А. С. Шишкова (1754–1841) с надписью: «Российская Академия Президенту», в 1828 году был написан прижизненный портрет непременного секретаря П. И. Соколова (1764–1835). Третьим, в 1829 году, был помещён портрет историка Н. М. Карамзина (1776–1826), в 1836-м – прижизненный баснописца И. И. Дмитриева (1760–1837), по скромности Иван Иванович отклонил желание академии, чтобы «издержки на написание портрета в 350 рублей ассигнациями» легли на академию, и добровольно принял их на свой счёт. В первой половине 1837 года появились портреты А. А. Безбородко (1746–1799) и митрополита Киевского и Галицкого Евгения, в миру Евеилия Болховитинова (1767–1837).

Седьмым портретом Российская Академия украсила зал своих заседаний изображением великого поэта – копией М. П. Вишневецкого с картины работы О. А. Кипренского. Восьмым в этой галерее стал портрет Н. И. Гнедича (1784–1833), а последним, девятым – портрет Д. П. Трощинского (1754–1829). Вот такая галерея из девяти портретов действительных членов Российской Академии являлась знаком академической благодарности – написанием портретов и их размещением в зале своих заседаний.

В 1841 году Российская Академия, как Второе отделение русского языка и словесности, получила одинаковые права с Отделениями физико-математическим и историко-филологическим Императорской Академии наук. Эта академия, основанная Петром I ещё в 1724 году, размещалась на Университетской набережной, д. 1, у Дворцового моста.

Малый конферец-зал, где проходили заседания Отделения русского языка и словесности, был украшен девятью портретами действительных членов Российской Академии (портреты перемещены из старого здания академии, с 1-й линии Васильевского острова). Впоследствии здесь проходили обсуждения конкурсных работ на соискание Пушкинских премий и торжества по случаю их присуждения.

В Большом зале проходили заседания физико-математического и историко-филологического отделений. С 1832 года в честь российских учёных, деятелей культуры здесь присуждались премии по точным, естественным и прикладным наукам. В зале были размещены портреты во весь рост, в натуральную величину, «писанные масляными красками»: Александра I, Николая II, Александра II, Александра III, Павла I, Елизаветы Петровны, Екатерины I, Екатерины II, Петра I (по преданию, мозаичной работы М. В. Ломоносова, выложен на торцовой стене второго этажа, в конце парадной лестницы).

Отступление 1. Газета «Московская правда» от 10 февраля 1998 года напечатала материал автора – «Портрет в академии», ставший основой главы книги о портрете поэта художника М. П. Вишневецкого. Международный фонд А. С. Пушкина, учреждённый гражданином Эфиопии Халиной Мамо Бешау, среди центральных и московских газет организовал конкурс на самую интересную историческую публикацию в день памяти великого поэта – 161-й годовщины его кончины. Участвовало 16 периодических изданий. В их числе: «Правда», «Известия», «Труд», «Советская Россия», «Российская газета», «Комсомольская правда», «Московский комсомолец», «Вечерняя Москва», «Московская правда», «Новая газета», «Независимая газета»… Жюри конкурса признало: «Лучшая научная статья – Всеволод Чубуков (“Московская правда”)».

В день рождения Пушкина, 6 июня того же года, «в “МП” увидела свет новая публикация Чубукова – “Духовный порыв россиян”; она также отмечена фондом как одна из наиболее интересных научных работ на эту тему за последнее время». Президент фонда Халина М. Б. специально приехал в редакцию, чтобы торжественно вручить заслуженный диплом автору этих работ.

Отступление 2. В царской России в период с 1832 по 1919 год существовал институт присуждения именных премий, учреждённых при Императорской Академии наук. Было их 36 постоянных и 16 единовременных (для решения конкретной научной проблемы). Все они образованы на личные средства самого учёного или его наследниками. Только одна премия была государственной – имени академика М. В. Ломоносова. К 1 декабря 1918 года премий стало 32 постоянных и 9 единовременных (11 премий упразднено). Ещё 18 премий числились в стадии учреждения (денежные средства для их финансового обеспечения были внесены в банковские предприятия). На вышеуказанную дату суммарный капитал всех премий (с процентами) трёх Отделений академии составлял 2 миллиона 269 тысяч 170 рублей 48 копеек.

К слову, капитал премии имени А. С. Пушкина насчитывал 29 тысяч 638 рублей 60 копеек. Остаток денежных средств после завершения сооружения памятника поэту в Москве в 1880 году – 20 тысяч 636 рублей 31 копейка – стал начальным капиталом Пушкинской премии. Этот капитал оставался «навсегда неприкосновенным; премии же присуждаются из процентов оного».

За 37-летнюю (1882–1919) историю существования самой престижной первой в России литературной премии имени А. С. Пушкина её лауреатами стали: дважды – Я. П. Полонский, И. А. Бунин, М. А. Лохвицкая, П. И. Вейнберг, О. Н. Чюмина, а также Ап. Н. Майков, А. А. Фет, А. П. Чехов, Л. Н. Майков, А. И. Куприн, С. Я. Надсон, А. А. Голенищев-Кутузов, К. М. Станюкович, Д. Л. Михайловский, Л. И. Поливанов, П. Е. Щёголев, В. В. Вересаев, Н. А. Холодковский…

Почётных отзывов имени Пушкина удостоены: трижды О. Н. Чюмина, дважды Е. И. Милицына, И. И. Тхоржевский, Л. И. Поливанов, Т. Л. Щепкина-Куперник, К. К. Случевский, В. С. Лихачёв, А. М. Фёдоров, а также М. П. Чехов, М. А. Лохвицкая, А. М. Жемчужников, Ю. И. Айхенвальд, И. А. Шляпкин, С. Д. Дрожжин, В. П. Авенариус…

Золотыми Пушкинскими медалями рецензента награждены: А. Ф. Кони, Ф. Д. Батюшков – по 8 медалей, К. К. Арсеньев – 7, П. И. Вейнберг – 6, Ал. Н. Веселовский, Я. П. Полонский – по 5, А. А. Голенищев-Кутузов, Н. И. Стороженко – по 4, А. М. Кирпичников, Д. Н. Овсяннико-Куликовский – по 3, Н. А. Котляревский, И. А. Бунин, К.Р. (великий князь К. К. Романов), Ап. Н. Майков – по 2, а также И. В. Помяловский, А. С. Суворин, И. А. Шляпкин, В. Я. Брюсов, Ю. Н. Говорухо-Отрок, А. А. Потехин, К. К. Головин, А. М. Жемчужников…

После национализации в феврале 1918 года российских банков лауреаты премий по всем трём отделениям в 1919 году были объявлены, однако денежных вознаграждений им выплачено не было. То же произошло и с рецензентами поступивших на конкурсы сочинений. Положенных золотых медалей никто не получил, а с 1920 года конкурсы по всем премиям были отменены.

Портрет А. С. Пушкина работы О. А. Кипренского, 1827

Орден Святого Андрея Первозванного

Портрет Екатерины Дашковой работы Д. Г. Левицкого, 1784

Большой крест ордена Святой Великомученицы Екатерины

Орден Святой Великомученицы Екатерины

Автограф А. С. Пушкина, 25 февраля 1833 года

Автограф А. С. Пушкина, 11 марта 1833 года

Императорская Российская Академия, Васильевский остров, 1-я линия, XIX век

Здание бывшей Императорской Академии наук, Университетская наб., 1. Фото автора, 1995

Портрет А. С. Пушкина работы В. А. Тропинина, 1827

Портрет А. С. Пушкина работы И. Л. Линёва, 1836–1837

Альфред Нобель

Золотая медаль лауреата Нобелевской премии по литературе (лицевая сторона и обратная)

Портрет Л. Н. Толстого работы И. Репина, 1887

Лев Толстой. Фотография В. Черткова, 1905

Президент Международного фонда А. С. Пушкина М. Б. Халина вручает диплом В. В. Чубукову, 1998

Разряд изящной словесности

Мысль об учреждении при Императорской Академии наук Разряда изящной словесности первоначально возникла в Отделении русского языка и словесности, «когда председателем Отделения состоял ординарный академик Михаил Иванович Сухомлинов». По поводу учреждения разряда он составил объяснительную записку – «плод долгих переговоров и переписок с выдающимися деятелями русской науки и литературы». Неоднократно высказывалось мнение и об учреждении Академии изящной словесности, однако оно поддержано не было.

И вот 20 января 1899 года Комиссия по празднованию 100-летнего Пушкинского юбилея предложила учредить при Императорской Петербургской Академии наук во Втором отделении русского языка и словесности особый Разряд изящной словесности. Первым его председателем был избран академик Сухомлинов. Тогда в круг занятий отделения входили «основательное изучение свойств русского языка, начертание сколь можно простейших и вразумительнейших правил употребления его, славяно-русская филология, история русской словесности». По штату Отделению полагалось шесть «академических кресел». В действительности, их требовалось как минимум двенадцать, так как давно назрела необходимость, чтобы в академию могли быть «избираемы не только ученые филологи, но писатели и поэты, романисты и драматурги, представители научных разработок изящной словесности, т. е. критики и специалисты по теории и истории литературы»[43].

Задачами Разряда предполагались научные исследования изящной словесности, издание произведений русских писателей как древней, так и новой русской литературы и «вполне достойным памяти Пушкина должно быть признано критическое издание как самого Пушкина, так и его знаменитых предшественников: Ломоносова, Державина, Карамзина и других, а равно и позднейших писателей, имеющих право называться учениками Пушкина»[44]. Был создан фонд. Из Государственного казначейства на него ежегодно поступало по 15 тысяч рублей. Отчёт об «употреблении его» печатался 7 января – в день избрания в 1833 году поэта в члены Российской Академии.

Министр финансов С. Ю. Витте 27 марта 1899 года писал государю:

«Для упрочения в потомстве воспоминаний о том, что Разряд изящной словесности и фонд образованы в память нашего великого писателя, надлежало бы присвоить им наименование Пушкинских»[45]. На это послание император соизволил подписать указ:

«Одушевленные горячей любовью к родному языку и родной словесности, завещанною Нам Державными Предками Нашими, признали мы за благо ознаменовать столетие со дня рождения великого русского писателя Пушкина учреждением в Императорской Академии наук посвященных его памяти: Разряда изящной словесности и особого фонда им. Пушкина… Мы твердо верим, что Второе Отделение не перестанет ревностно трудиться, обогащая словесность новыми вкладами и призывая в свою среду достойных представителей русской науки и литературы.

В Царском Селе

На подлинном Собственноручно

Его Императорского Величества рукою написано

29 апреля 1899 года. Николай»[46].

Избранным в Разряд изящной словесности за подписью президента Академии наук вручались дипломы на звание «Почетный Академик». Оно было высшим для представителей литературы и имело историческую основу. Ещё в 1841 году это звание было предложено комитетом, который учреждал Отделение русского языка и словесности. Тогда он определил «некое число почетных академиков, не получавших никаких окладов и не принимавших на себя постоянных обязанностей, лежавших на действительных членах, но которые были бы полезны Отделению своею опытностью в языке, вкусом и литературными талантами»[47]. Именно им адресовался завет поэта:

«Дорогою свободной

Иди, куда влечет тебя свободный ум,

Усовершенствуя плоды любимых дум,

Не требуя наград за подвиг благородный».

Первые выборы в почётные академики прошли в январе 1900 года. Было представлено 26 кандидатур, выбрано – девять: К.Р. (К. К. Романов), Л. Н. Толстой, А. А. Потехин, А. Ф. Кони, А. М. Жемчужников, А. А. Голенищев-Кутузов, В. С. Соловьёв, А. П. Чехов, В. Г. Короленко. В декабре того же года доизбраны К. К. Арсеньев, П. Д. Боборыкин, С. В. Максимов и В. В. Стасов. Через два года – А. В. Сухово-Кобылин и А. М. Пешков.

Однако вскоре к Алексею Максимовичу пришёл полицейский чиновник с предписанием вернуть академический диплом. Оказывается, в печати появилось анонимное сообщение, что «в виду обстоятельств, которые не были известны соединенному собранию Отделения русского языка и словесности и Разряда изящной словесности, выборы в почетные академики в порядке ст. 1035 Устава уголовного судопроизводства, – объявляются недействительными».

Между тем вся Россия знала об аресте Горького, и не было оснований приписывать членам академии руководствоваться полицейскими соображениями в его политической неблагонадёжности. Короленко, возмущённый мотивировкой неутверждения выбора Горького, возвратил в академию свой диплом. Он рассчитывал на коллективный протест, но его поддержал лишь один Чехов, также отказавшийся от своего диплома. Всё же академия не посчитала эти две вакансии свободными, надеясь, что покинувшие её могут вернуться. Чехов вскоре скончался, а Владимир Галактионович своего решения не изменил даже тогда, когда в марте 1917 года Горького в академики избрали вновь. Короленко предложили принять диплом и звание, но и на этот раз он ответил вежливым, но достаточно твёрдым отказом.

В последующие годы в Почётные академики были избраны П. И. Вейнберг (1905), Ал. Н. Веселовский, Н. А. Котляревский, И. Е. Забелин (все 1906), Д. Н. Овсяннико-Куликовский (1907), В. О. Ключевский (1908), И. А. Бунин., Н. Н. Златовратский (оба 1909), Ф. Ф. Зелинский (1916), А. И. Сумбатов-Южин, К. С. Станиславский (оба 1917).

В честь «великих за слуг перед всемирной словесностью и в залог грядущего нерушимого духовного единства русской и польской народности» в 1914 году в члены Разряда единогласно был избран Генрик Сенкевич. Таким образом, избрано 27 Почётных академиков.

Каждому Почётному академику кроме диплома вручили и золотую Пушкинскую медаль[48], предназначенную для награждения рецензентов на конкурсах премии имени А. С. Пушкина[49]. Многие из академиков стали членами комиссий по присуждению Пушкинской и других литературных премий: Н. В. Гоголя, В. А. Жуковского, М. Н. Ахматова, А. А. Киреева.

На заседаниях академики выступали с докладами, которые становились предметом оживлённых и заинтересованных обсуждений. Так, Соловьёв сообщил «о желательном и возможном улучшении цензуры умственной деятельности в России». Кони выступил с «некоторыми документами из истории русской цензуры 40–60-х годов». Жемчужников прочёл свои стихи и заметки «О некоторых особенностях говора в Рязанской, Орловской и Тамбовской губерниях». К. Романов предложил составить «Полный словарь к Пушкину» и «Словарь рифм Пушкина и других поэтов», а Вейнберг – издать «Полное собрание сочинений русских авторов Пушкинской эпохи».

Члены Разряда стали чаще выступать в торжествах по случаю юбилейных дат, посвящённых памяти писателей: В. А. Жуковского, князя В. Ф. Одоевского, А. С. Хомякова, графа А. К. Толстого, Н. В. Гоголя, А. И. Герцена, Т. Г. Шевченко, И. А. Гончарова, графа А. А. Голенищева-Кутузова, Шиллера, Ибсена…

Заведующий книжным складом академии И. А. Кубасов высказал мысль – выпустить «Библиотеку русских писателей, отвечающую требованиям науки и школы». Были изданы полные собрания сочинений А. В. Кольцова и Е. А. Баратынского (по 1 тому), А. С. Грибоедова (2 тома), М. Ю. Лермонтова (5 томов), намечено издать сочинения А. С. Пушкина, А. А. Дельвига, Д. В. Веневитинова, В. А. Жуковского, К. Ф. Рылеева… Государственное казначейство выделило 50 тысяч рублей. Эта сумма оказалась достаточной, «несмотря на то, что на выпускаемые книги была установлена низкая, общедоступная для простых россиян цена без расчёта на прибыль».

Значение деятельности и плодотворную работу Разряда изящной словесности академик Н. А. Котляревский оценил словами:

«Нет необходимости искать непременно практической осязаемой пользы от соединения науки и искусства. Один только факт, что выдающиеся представители разных областей художественного и научного творчества составляют единую коллегию, объединены единым званием, быть может, один этот факт сам по себе достаточен, чтобы произвести известное впечатление и поднять в глазах общества значение и ценность духовной работы – этой невесомой силы»[50].

Последнее заседание Разряда изящной словесности состоялось 17 марта 1917 года.

Нобелевская премия Л. Н. Толстого

«Несмотря на большие изменения в жизни науки, одна вещь осталась неизменной – это Нобелевская премия. Её значение как самой престижной международной научной награды общепризнано… Стоит заметить, что другой такой премии, пользующейся подобным международным авторитетом, не существует».

П. Л. Капица

В Санкт-Петербургском филиале архива Российской Академии наук автор обнаружил дело с документами по выдвижению Л. Н. Толстого на Нобелевскую премию. Чтение оказалось весьма увлекательным. Некоторые факты показались откровением, полагаю, что для массового читателя они будут небезынтересны.

Однако обо всём по порядку.

Альфред Бернхард Нобель родился 21 октября 1833 года в Стокгольме и происходил из древнего скандинавского рода. Он окончил всего один класс начальной школы, потом стал заниматься с частными педагогами, выработал способность постоянно работать над собой. Альфред превосходно знал химию, физику, многие технические предметы, был увлечён медициной, философией, историей, литературой – писал прозу и даже стихи. Избегавший знаков общественного внимания и интереса к своей персоне, исключительно скромного поведения, от природы слабого здоровья, этот фанатичный труженик в совершенстве владел русским, английским, немецким, французским, итальянским языками. В жизни он не сдал ни одного экзамена, не оканчивал никаких университетов, но это ему не помешало уже в юношеские годы значительно опередить сверстников в эрудиции и интеллектуальной зрелости, позже стать одним из высокообразованных людей своего времени.

Всего себя Нобель посвятил науке. Для своих исследований он выбрал область прикладной химии, связанную с каждодневным риском, требовавшую нечеловеческого напряжения сил и предельного внимания, – изучение и разработка технологии получения взрывчатых веществ. Альфред Нобель изобрёл бездымный порох, детонатор и главное дело жизни – динамит, применив в качестве наполнителя «гремучего масла» (нитроглицерина), исключающего самопроизвольный взрыв от лёгкого удара или незначительного трения, кизельгур – тонкопористую осадочную породу, состоящую из скелетов одноклеточных организмов.

Динамит (его мощность разрушения на порядок выше, чем у пороха) применяется в горном деле, при прокладке тоннелей, в строительстве, но в основном в военных целях. Результаты своих экспериментов Нобель оформлял в заявки на патенты и немедленно внедрял их в производство. По различным отраслям знаний им получено 355 патентов. В Европе и во многих странах мира он построил 93 завода и промышленных предприятия по выпуску динамита и других взрывчатых веществ. Практически при каждом из них у него была своя химическая лаборатория, в них он работал, когда на заводы приезжал с новыми идеями. Бывал на всех своих предприятиях, где в действующую технологию он вносил результаты новых исследовательских разработок, повышавших качество и объём выпускаемой продукции, – так Альфред работал везде, колеся по всему свету.

Иной раз Нобель говорил: «Вещи, над которыми я работаю, действительно чудовищны, но они так интересны, так совершенны технически, что становятся привлекательными вдвойне». А своим оппонентам отвечал, что «мои динамитные заводы скоро положат конец войне… В тот день, когда две армии смогут уничтожить друг друга в течение нескольких секунд, все цивилизованные нации, охваченные ужасом, распустят свои армии». Тем не менее его заводы, ежегодно увеличивая выпуск динамита, продолжали исправно работать и приносить химику-изобретателю баснословные прибыли.

Этот одержимый, жадный до работы человек был выдающимся, невероятно удачливым предпринимателем, крупнейшим промышленником, отличным финансистом, одним из самых богатых людей Европы. Во многих городах Старого Света Альфред Нобель имел дома, имения, поместья, снимал дорогие квартиры, а вот дом на родине приобрёл лишь незадолго до своей кончины.

Своей семьи и прямых наследников он не имел. Огромное богатство, созданное его титаническим трудом на протяжении всей жизни, надо было кому-то передать. Были дальние родственники, значит, его капиталу может грозить, возможно, и скандальное разделение на части. Альфред неоднократно говорил, что большие деньги, полученные по наследству, «способствуют отуплению человеческого рода». Его трезвый ум отлично понимал это, и окончательное решение пришло.

В конце 1895 года Нобель приехал на короткое время во Францию и поселился в своём парижском доме. Через несколько дней в Шведском клубе в присутствии четырёх свидетелей нотариус официально заверил его завещание. Оно написано по-шведски от руки на одном листе бумаги и по счёту стало третьим (первые два датируются 1889 и 1893 годами). Есть сведения, что Нобель содержания завещания никому, даже душеприказчикам, не раскрыл.

Вот его текст:

«Я, нижеподписавшийся, Альфред Бернхард Нобель, обдумав и решив, настоящим объявляю мое завещание по поводу имущества, нажитого мною к моменту смерти.

Все остающееся после меня реализуемое имущество необходимо распределить следующим образом: капитал мой душеприказчики должны перевести в ценные бумаги, создав фонд, проценты с которого будут выдаваться в виде премий тем, кто в течение предшествующего года принес наибольшую пользу человечеству. Указанные проценты следует разделить на пять равных частей, которые предназначаются: первая часть тому, кто сделал наиболее важное открытие или изобретение в области физики, вторая – тому, кто совершил крупное открытие или изобретение в области химии, третья – тому, кто добился выдающегося успеха в области физиологии или медицины, четвертая – создавшему наиболее значительное литературное произведение, отражающее человеческие идеалы, пятая – тому, кто внесет весомый вклад в сплочение народов, уничтожение рабства, снижение численности существующих армий и содействие мирной договоренности. Премии в области физики и химии должны присуждаться Шведской королевской академией наук, по физиологии или медицине – королевским Каролинским институтом в Стокгольме, по литературе – Шведской академией в Стокгольме, премия мира – комитетом из пяти человек, избираемых Норвежским стортингом. Мое особое желание заключается в том, чтобы на присуждение премий не влияла национальность кандидата, чтобы премию получали наиболее достойные, независимо от того, скандинавы они или нет.

Сие завещание является последим и окончательным, оно имеет законную силу и отменяет все мои предыдущие завещания, если таковые обнаружатся после моей смерти.

Наконец, последнее мое обязательное требование состоит в том, чтобы после моей кончины компетентный врач однозначно установил факт смерти и лишь после этого мое тело следует предать сожжению.

Париж, 27 ноября 1895 г.

АЛЬФРЕД БЕРНХАРД НОБЕЛЬ»[51].

С 1891 года, страдая от болезней, Альфред Нобель жил на своей итальянской вилле, в Сан-Ремо, где 10 декабря 1896 года скончался.

Вскоре при разборе его бумаг это завещание было обнаружено. Мир узнал о нём 2 января 1897 года. Его содержание стало неожиданностью для мировой общественности, а родственников оно потрясло. Мнений и споров, претензий и недовольств было предостаточно. Существовало серьёзное опасение об отмене завещания. Душеприказчики Рагнар Сульман и Рудольф Лильеквист твёрдо держались позиции Нобеля.

Всё имущество умершего было обращено в денежные знаки и ценные бумаги. Общая сумма богатства Нобеля составила свыше 33 миллионов шведских крон, по курсу 1897 года – 9 миллионов долларов. В итоге родственникам выплачены доходы с капитала за текущий год, 2 миллиона крон пожертвованы на благотворительные цели, 3 миллиона крон израсходованы на организацию управления основного фонда Нобеля, составившего 28 миллионов шведских крон. Устав фонда король Швеции утвердил 29 июня 1900 года.

Для решения текущих вопросов были созданы постоянно действующие Нобелевские комитеты. Их было пять – по количеству «частей» или разрядов: физика, химия, физиология или медицина, литература и премия мира, которая присуждается и вручается в столицах двух стран – Швеции и Норвегии. В 1968 году Государственный банк Швеции по случаю своего 300-летия учредил премию памяти Нобеля за работы в области экономических наук (присуждается на тех же основаниях и в том же размере, что и Нобелевские премии).

Национальным академиям, университетам, институтам, членам различных обществ и профессорам в области эстетики, литературы и истории Нобелевские комитеты ежегодно рассылают письма с просьбой дать свои предложения по выдвижению кандидатов на премию «с изложением мотивов и сопровождением произведений, на которых они основываются». Каждый раз вместе с «Правилами конкурса Нобеля» высылается около 5000 таких приглашений. Частные предложения и самовыдвижения комитеты не принимают.

Рассмотрением документов по четвёртому разряду (премия по литературе) занимается Шведская академия языка и литературы в Стокгольме. Решения о присуждении премий принимаются в октябре и публикуются 21-го числа, в день рождения А. Нобеля, а их торжественное вручение – 10 декабря, в день его смерти – в День Нобеля, получившего статус Государственного праздника Швеции.

В этот день каждому нобелевскому лауреату вручают красочный диплом, специально оформленный художником для конкретного победителя конкурса: на обеих сторонах его разворота размещаются «символические рисунки, отображающие суть творчества награжденного». На шведском языке слева указывается решение академии о присуждении премии и его дата, справа – имя лауреата и за что премия присуждена.

Лауреату вручают золотую Нобелевскую медаль, её диаметр – 65 миллиметров, вес – 205 граммов. На лицевой стороне изображён барельефный портрет основателя премий (скульптор Линберг), слева – его имя, справа – даты рождения и смерти. На оборотной стороне медали также высоким рельефом – символический сюжет – для каждой части (разряда) он свой. Так, в частности, для разряда по литературе помещена фигура музы, играющей на лире. Подле неё сидит юноша, он слышит звуки мелодии и записывает возникающие в его душе поэтические образы. Под сюжетом – надпись: «Шведская академия» и имя награждённого, по окружности – по-латыни строка «из шестой песни “Энеиды” Вергилия»:

«Содействует облагораживанию жизни открытиями в области искусств».

Денежная часть награды зависит от состояния мировой экономики и от прибыли на капитал основного фонда Нобеля, поэтому каждый год её размер разный.

Ещё в начале 1897 года, узнав о завещании Нобеля, Л. Н. Толстой предложил шведской печати высказать своё отношение по присуждению первой премии мира духоборам, так как, отказавшись «от ношения оружия, они способствуют установлению всеобщего мира». Что же касается его самого, то он однозначно заявил, что «отрицательно относится ко всем официальным почестям и наградам».

К 1900 году Лев Николаевич пользовался исключительным, нравственным, гигантским авторитетом, и большинством писателей мира высказывалось мнение, что он является единственным и бесспорным кандидатом на получение первой Нобелевской премии по литературе.

Однако к 1 февраля 1901 года, окончательному сроку поступления документов в Шведскую академию, официального представления кандидата на присуждение первой премии по литературе от России не поступило. Оно пришло с запозданием, и Нобелевский комитет, не нарушая устава, его рассматривать не стал.

В том году премию присудили французскому поэту Арману Сюлли-Прюдому, что вызвало бурю негодования среди литераторов Швеции. Протестуя против такого решения, свыше 40 деятелей культуры подписали письмо, адресованное Толстому, с выражением ему искреннего сочувствия. Это письмо-протест Лев Николаевич получил 12 января 1902 года. В нём читаем:

«Ввиду впервые состоявшегося присуждения Нобелевской премии мы, нижеподписавшиеся писатели, художники и критики Швеции, хотим выразить Вам наше преклонение. Мы видим в Вас не только глубокочтимого патриарха современной литературы, но также одного из тех могучих и проникновенных поэтов, о котором в данном случае следовало бы вспомнить прежде всего, хотя Вы, по своему личному побуждению, никогда не стремились к такого рода награде. Мы тем живее чувствуем потребность обратиться к Вам с этим приветствием, что, по нашему мнению, учреждение, на которое было возложено присуждение литературной премии, не представляет в настоящем своем составе ни мнения писателей-художников, ни общественного мнения. Пусть знают за границей, что даже в нашей отдаленной стране основным и наиболее сильным искусством считается то, которое покоится на свободе мысли и творчества»[52].

Многие зарубежные газеты продолжали выражать Толстому сочувствие и восхищение его мужеством. По этому поводу известный датский критик, публицист, впоследствии номинант на Нобелевскую премию по литературе Георг Моррис Кохен Брандес обратился к мировому сообществу писателей:

«Льву Толстому принадлежит первое место среди современных писателей. Никто не внушает такого чувства почитания, как он, никто, кроме него, не внушает этого чувства почитания. Когда при первом присуждении Нобелевской премии она была дана благородному и тонкому, но второразрядному поэту, все лучшие шведские авторы послали за своими подписями Льву Толстому адрес, в котором протестовали против такого присуждения этого отличия. Само собой чувствовалось, что оно должно было принадлежать только одному – великому писателю России, за которым они единогласно и признавали право на эту премию»[53].

Толстой не оставил себя долго ждать. Сразу же ответил. В шведских газетах письмо было опубликовано в феврале 1902 года:

«Дорогие и уважаемые собратья, я был очень доволен, что Нобелевская премия не была мне присуждена. Во-первых, это избавило меня от большого затруднения – распорядиться этими деньгами, которые, как и всякие деньги, по моему убеждению, могут приносить только зло; а во-вторых, это мне доставило честь и большое удовольствие получить выражение сочувствия со стороны стольких лиц, хотя и незнакомых мне, но все же глубоко мною уважаемых. Примите, дорогие собратья, выражение моей искренней благодарности и лучших чувств. Лев Толстой»[54].

В том же 1902 году на предложение Шведской академии выдвинуть кандидатуру Л. Н. Толстого Императорская Петербургская Академия все требования выполнила правильно и в установленный срок. Однако постоянный секретарь академии, во многом определявший её позиции при распределении наград, Карл Давид Вирсен выступил с жёстким, по сути резко враждебным заявлением и навязал своё мнение её членам, высказавшись против утверждения Толстого кандидатом на премию: «Если позволить себе помнить только о бессмертных творениях, какими являются “Война и мир” и “Анна Каренина”, то не составило бы труда присудить великому русскому писателю пальмовую ветвь победителя литературного состязания. Но такое решение теряет свою очевидность, если учесть многие другие труды Толстого, которые вызывали сенсацию и не могут быть проигнорированы. Он осудил все формы цивилизации и настаивал взамен них принять примитивный образ жизни, оторванный от всех установлений высокой культуры; он отверг право государства ужесточать законы против преступников; более того, отказал государству в праве на существование, предложив взамен абстрактный анархизм; с позиций некомпетентной критики Библии он произвольно переписал Новый Завет в полурационалистическом, полуидеалистическом духе; он отрицал право на самозащиту как личности, так и нации в целом. Всякого, кто столкнется с такой косной жестокостью по отношению к любым формам цивилизации, одолеет сомнение. Никто не станет солидаризироваться с такими взглядами. А если принять во внимание недавно высказанное Толстым суждение о ненужности и даже вредности денежных премий, то всякий придет к заключению, что было бы неправильно навязывать премию великому писателю, при вручении которой (если вдруг) придется оговорить, что она присуждается исключительно за его литературные произведения, а его религиозные, социологические и политические труды незрелы и являются следствием заблуждений»[55].

Вирсену вторил консультант академии по литературе Альфред Йенсен: «Толстого можно назвать великой совестью России, но не великим сердцем России и уж тем более, я надеюсь, не ее великим пророком». В этот раз Толстой премии не получил.

В 1905 году в свет вышло произведение Льва Толстого «Великий грех», в острой публицистической форме рассказавшее о тяжёлом положении российских крестьян.

Шведская академия вновь обратилась к Петербургской с предложением указать кандидата на получение Нобелевской премии из числа русских писателей. В пришедшем по почте пакете были «Правила конкурса Нобеля» и сопроводительное письмо на французском языке. Вот его текст:

«Шведская академия, Нобелевский комитет, Стокгольм.

Господин, поскольку члены Вашего собрания имеют право представлять кандидатов к Нобелевской премии, я хочу Вас попросить напомнить членам собрания об их праве, распространяя среди них прилагаемый циркуляр.

Секретарь комитета будет иметь удовольствие прислать Вам его еще дополнительно, если Вы выразите такое желание.

Благодарю Вас заранее за все то, что Вы сделали в отношении моей просьбы.

Прошу Вас, господин, принять мои самые лучшие заверения.

К. Д. Вирсен»[56].

Не правда ли, знакомое зловещее имя? Это же пишет тот самый чиновник Шведской академии, презиравший Толстого и преградивший ему путь к Нобелевскому олимпу.

По просьбе Разряда изящной словесности почётный академик Константин Константинович Арсеньев составил черновую записку по выдвижению Л. Н. Толстого на эту премию: «На премию Нобеля имеет право автор наиболее замечательного литературного произведения, написанного в духе идеализма. Литературным произведением признается и также, которое не принадлежит к области литературы в тесном смысле, но имеет по своей форме, художественную ценность… Последнее произведение Толстого “Великий грех” написано в текущем 1905 году и, следовательно, с этой стороны подходит под действие правил, определяющих выдачу Нобелевских премий.

Задача этого произведения – убедить русское общество в несправедливости порядка, делающего землю собственностью немногих… “Великий грех” – только небольшая жемчужина в сокровище, созданном Толстым. Напоминать о ея неисчерпаемом богатстве нет необходимости: оно известно всему образованному миру.

Всегда и везде, начиная с “Детства”, “Отрочества”, военных рассказов и до “Воскресения”, великий писатель заставляет звучать лучшие струны человеческого сердца. Присуждение ему Нобелевской премии было бы только новым признанием выдающегося места, занимаемого им во всемирной литературе»[57].

6 ноября 1905 года председательствующий Отделения русского языка и словесности ординарный академик Ал. Н. Веселовский направил письмо в адрес президента Императорской Академии наук К. К. Романова следующего содержания: «Отделение русского языка и словесности имеет честь уведомить Вас, что во вторник 8-го сего ноября в 2 часа пополудни назначено сводное заседание Отделения русского языка и словесности и Разряда изящной словесности по делу о представлении кандидатов на награждение премиею Нобеля за литературные заслуги, учрежденной при Шведской Академиеи наук, и покорнейше просит Вас прибыть в означенное заседание для суждения по сему делу в здании Академии наук (что у Дворцового моста). Экземпляр правил конкурса Нобеля при сем прилагается»[58].

В документах архива об этом заседании 8 ноября сведения отсутствуют. Следующее заседание состоялось 19 декабря, в котором во главе с «Августейшим Президентом Академии К. К. Романовым» и председательствующим ординарным академиком Ал. Н. Веселовским присутствовали ординарные академики: Ф. Ф. Фортунатов, А. А. Шихматов, В. И. Ламанский, Н. П. Кондаков, А. И. Соболевский, Е. Е. Голубинский, почётный академик А. Ф. Кони.

Не присутствовали ординарные академики: И. В. Ягич, Ф. Е. Корш, почётные академики: А. А. Потехин, К. К. Арсеньев, В. В. Стасов, граф А. А. Голенищев-Кутузов.

Председательствующий неожиданно сообщил собравшимся академикам, что Арсеньев «уведомил его, что он не может по болезни прибыть в заседание и просит его доложить собранию составленную им мотивированную записку о предложении кандидатом на получение премии Нобеля в будущем 1906 году графа Льва Николаевича Толстого, как одного из выдающихся писателей нашего времени, так много поработавшего в той области, для почтения коей учреждены Нобелем самые премии…»[59].

Собрание «заслушало записку почетного академика К. К. Арсеньева и постановило большинством голосов просить ординарного академика Н. П. Кондакова и почетного академика А. Ф. Кони войти в соглашение с почетным академиком К. К. Арсеньевым и представить записку о кандидатуре графа Л. Н. Толстого на премию Нобеля в расширенной редакции»[60].

Расширенный текст, который составил и отредактировал Анатолий Фёдорович, едва уместился на одиннадцати страницах. В первой же строке Кони сказал о главном: «Отвечая на призыв Стокгольмской Королевской Академии указать кандидата на получение Нобелевской премии из числа русских писателей, Императорская Академия наук имеет честь заявить, что, по ея мнению, таким является граф Л. Н. Толстой»[61].

Кони с редким талантом литературного критика блистательно охарактеризовал Толстого как «вдумчивого исследователя человеческой души, у которого главной герой его произведений всегда был, есть и будет прекрасен – Правда… На все человеческие отношения отозвался Толстой, и что бы он ни изображал – везде и во всем звучит голос неотразимой житейской правды… Что бы ни писал он, он обращался к голосу, звучащему в тайниках человеческой души, и, действуя страстным словом или яркими образами, блещущими правдивостью, заставляет этот голос звучать настойчиво и долго. Этим объясняется популярность всех его трудов далеко за границами России – и то внимание, которое возбуждает к себе в Западной Европе и Америке каждое его даже самое незначительное по объему произведение. Благодаря этому его художественные труды являются особым нравственным миром, своеобразною идеальною атмосферою, которою дышит писатель! Он будит совесть, он ставит ее, и только ее, верховным судеею жизни и деятельности человека… Задача “Великого греха” – убедить русское общество в несправедливости порядка, делающего землю собственностью немногих, его автор убежден в том, что никакие политические реформы не помогут народу, страдающему от недостатка земли»[62].

Записку Кони заключает словами: «…Императорская Академия наук усматривает достаточные основания к указанию графа Л. Н. Толстого, как кандидата для получения в текущем году Нобелевской премии, что было бы только новым признанием выдающегося места, занимаемого им во всемирной литературе»[63].

В заседании Отделения русского языка и словесности и Разряда изящной словесности 7 января 1906 года «почетный академик А. Ф. Кони прочитал Записку о кандидатуре графа Л. Н. Толстого на премию Нобеля в расширенной редакции, составленной им согласно поручению Отделения русского языка и словесности и Разряда изящной словесности, при содействии ординарного академика Н. П. Кондакова и доложил, что в последней редакции Записка эта была сообщена почетному академику К. К. Арсеньеву и им одобрена»[64].

Собранием было «положено:

1. Принять к сведению и одобрить Записку.

2. Перевести на французский язык прочитанную ныне Записку и просить почетного академика А. Ф. Кони принять на себя труд редактировать французский перевод означенной Записки.

3. Отправить к указанному сроку с правилами Комиссии по присуждению Нобелевских премий (к сроку 1-го февраля нового стиля) французский текст Записок и приложить печатный экземпляр “Великого греха” графа Л. Н. Толстого»[65]. Итого получилось 3,5 машинописного листа окончательного текста[66]. С печатным экземпляром «Великого греха» 19 января французский текст записки был отправлен в Стокгольм, в Нобелевский комитет.

И тут произошло непредвиденное. В конце сентября в случайном разговоре Толстой узнал о том, что без его согласия и уведомления (а этого и не требовалось) его кандидатура обсуждается в Стокгольме в качестве кандидата на Нобелевскую премию. Значит, академия подала заявку на его выдвижение, а ему об этом не сообщили.

Лев Николаевич отреагировал мгновенно. Он написал спешное, несвойственное для себя, сбивчивое письмо и в тот же день, 25 сентября 1906 года, почтой отправил его своему другу, разделявшему взгляды Толстого, финскому писателю Арвиду Ярнефельдту: «По словам Кони, может случиться, что премию Нобеля присудят мне. Если бы это случилось, мне бы было очень неприятно отказываться, а потому я очень прошу вас, если у вас есть – как я думаю – какие-то связи в Швеции, постараться сделать так, чтобы мне не присуждали этой премии. Может быть, вы знаете кого-либо из членов, может быть, можете написать председателю, прося его не разглашать этого, чтобы этого не делали»[67].

До даты оглашения результатов присуждения Нобелевской премии оставалось три недели. Ярнефельдт быстро перевёл текст письма Толстого на шведский и отослал его в Стокгольм. Комитет ознакомился с текстом письма и не счёл нужным рассматривать документы, пришедшие из Петербургской Академии наук. Не знаю, какое слово в этом случае можно применить, но в очередной раз великий русский писатель не получил Нобелевской премии. Её присудили сегодня малоизвестному итальянскому поэту Джозуэ Кардуччи.

Однако достойным кандидатом на эту высокую награду сам Лев Николаевич назвал Петра Дмитриевича Боборыкина, старейшего представителя русской драматургии, автора более ста повестей, романов, пьес, в течение нескольких десятилетий не сходивших с театральных подмостков огромной России. Он «неизменно служил русскому театру целые полвека не только в области драматургии, но и ценным, едва ли не первым драматургическим трудом по вопросам театра».

В 1915 году Боборыкин единогласно был признан лауреатом российской премии имени поручика области войска Донского, Миусского округа, Андрея Александровича Киреева, «ревностного любителя искусства, придававшего огромнейшее значение театру как культурному учреждению». По завещанию Киреева в 1889 году была учреждена премия его имени «за лучшие драматические произведения на русском языке или написанные, или игранные в каком-либо театре».

Норвежские литераторы, художники, политики, уважавшие Л. Н. Толстого, понимавшие и чувствовавшие масштаб его личности, после этого случая трижды обращались в национальный Нобелевский комитет, выдвигая его кандидатуру на премию мира: «Этот гигант Толстой, перед которым преклоняются как друзья, так и противники во всем цивилизованном мире, и словом и делом трудился во имя мира больше, чем кто-либо». И каждый раз Нобелевский комитет отвергал кандидатуру гения мировой литературы.

О скоропостижной смерти Л. Н. Толстого мир узнал 7 ноября (20-го по новому стилю) 1910 года. На следующий день в заседаниях Академии наук, членом-корреспондентом которой и Почётным академиком Разряда изящной словесности был Лев Николаевич, «память усопшего почтили вставанием». Его вдове была направлена телеграмма: «Графине Софье Андреевне Толстой. В глубокой скорби и тяжелой утрате, понесенной русским народом, Разряд изящной словесности просит Вас принять выражение сердечного сочувствия Вашему горю.

Ф. Фортунатов, А. Кони, К. Арсеньев, И. Бунин, Н. Котляревский, А. Шахматов»[68].

Также постановили составить и послать письмо. В нём говорилось: «Глубокоуважаемая Софья Андреевна, Императорская АН, имевшая честь и радость считать в числе своих членов графа Льва Николаевича Толстого, уже выразила Вам тяжелую скорбь свою по поводу кончины супруга Вашего, имя которого стало одним из самых дорогих достояний русского народа и останется таким навсегда, как пример и символ прекрасного, в своем нравственном величии, соединения громадного неподражаемого таланта, безупречного ума и горячего сердца. Оплакивая со всей Россией незаменимую утрату, не можем не обратиться с благодарною мыслею и к Вам, сотруднице жизни покойного, почти полвека оберегавшей его время и труд от мелочных житейских тревог и окружавшей его теплом своей любящей заботливости. Пусть сознание этой Вашей заслуги перед покойным и перед русской землею послужит Вам некоторым утешением в Вашем безмерном горе и укрепит потрясенные силы – для воспоминаний о том, кто, умерев телесно – будет продолжать жить и в Вашей страдающей душе – и в нашей душе.

Члены Разряда изящной словесности, проживающие в Санкт-Петербурге: Константин, А. Кони, Ив. Бунин, К. Арсеньев, Ф. Фортунатов, Н. Кондаков, Н. Котляревский, А. Соболевский, Д. Овсяннико-Куликовский, В. Ламанский, В. Истрин, А. Шахматов»[69].

Пришло письмо из Швеции, от Нобелевского комитета, в котором он «выражает свои искренние соболезнования и разделяет с Вами траур в связи с большой потерей, которую понес не только русский народ, но и весь цивилизованный мир».

Полагаю, что это было запоздалым признанием величия писателя и слабым покаянием перед могучей личностью мирового масштаба, какой является Лев Николаевич Толстой.

Работы автора

Как было сказано выше, автор над темами «Академик А. С. Пушкин» и «Толстой и Нобелевская премия» работал около тридцати лет. Лишь малая часть собранного материала была опубликована. Полагаю, что есть смысл познакомить читателя с ранее вышедшими в свет авторскими работами.

Книги

1. Всенародный памятник Пушкину. – М.: Тверская, 13, 1999. – 158 с.: ил.

2. Высоцкий: Вова, Володя, Владимир. – М.: ГКЦМ В. С. Высоцкого. – 1996. – 92 с.: ил.

3. Высоцкий: Вова, Володя, Владимир. 2-е изд. испр. и допол. – М.: Книжный магазин «Москва», 2000. – 140 с.: ил.

4. Очерки лермонтофила. – М.: Кучково поле, 2014. – 176 с.: ил.

5. Премия имени А. С. Пушкина (1882–1919 гг.). Вып. 1. Ч. 1.; Галерея Пушкинских лауреатов. Ч. 2. / Ред. и худ. Р. Слепухин. (мини-изд.). – Таллин, 1999. – 64 с.: ил.

Периодические издания

1. Академик А. С. Пушкин // Книжное обозрение. 1991. № 23. С. 5.

2. Академик Александр Пушкин / Мужская работа. 2012. № 42. С. 32–35.

3. Академик Александр Пушкин // Тверская, 13. 1998. № 27. 2–8 июня. С. 5.

4. Академия отблагодарила поэта // Тверская, 13. 1998. № 51. 17–23 декабря. С. 5.

5. А. С. Пушкин был академиком. – «Душа в заветной лире» / Сост. Н. Н. Соколов. – М.: Институт мировой литературы имени М. Горького РАН, Дом-музей Ф. И. Шаляпина, 2000. С. 114–123.

6. В звании академика. // Московская правда. 1995. 2 августа. С. 6.

7. Имени поэта / Об учреждении Разряда изящной словесности // Московская правда. 1999. 1 июня. С. 5.

8. Как поэт стал академиком // Лесная газета. 1992. 7 февраля. С. 4.

9. Как Пушкин академиком был // Литературная газета. 2012. № 23–24. С. 6. 12 июня.

10. Лев Толстой и Нобелевская премия // Московская правда. 2015. 19 ноября. С. 6.

11. Лучшая статья о Пушкине в «МП» / О признании публикации «Портрет в академии» победительницей конкурса Международного фонда А. С. Пушкина //Московская правда. 1998. 12 февраля. С. 1.

12. Нобелевская премия Льва Толстого / Мужская работа. 2008. № 26. С. 12–15.

13. Портрет в академии // Московская правда. 1998. 10 февраля. С. 7.

14. Портрет в академии // Московская правда. Выпуск «Две столицы (М.-Л.)». 1998. 19–25 февраля. С. 11.

15. Поэт посещал ее по субботам // Вечерняя Москва. 1993. 4 июня. С. 3.

16. Премия нашла лауреата / О вручении диплома Международного фонда А. С. Пушкина автору публикации «Портрет в академии» // Московская правда. 1998. 13 июня. С. 1.

17. Пушкин был академиком // Труд. 1991. 24 января. С. 6.

Об авторе

Всеволод Васильевич ЧУБУКОВ родился в 1931 году в Москве, окончил физико-химический факультет МХТИ имени Д. И. Менделеева (1955), ликвидатор последствий аварии на ПО «Маяк» (1957), один из участников создания ядерного оружия, автор 120 научных трудов.

Заслуженный путешественник России, ветеран альпинизма, горного и таёжного туризма (Кавказ, Алтай, Тянь-Шань, Памир, Камчатка, Карпаты, Кольский п-ов, Забайкальская, Тувинская, Уссурийская тайга). Председатель жюри российского конкурса в рамках Московского международного фестиваля горных и приключенческих фильмов «Вертикаль», кавалер ордена «Эдельвейс».

С начальной школы занимается фотографией, участник выставки альпинистов-художников и фотохудожников в музее Н. К. Рериха (2004). Овладев профессиональной кинокамерой, создал семь фильмов-путешествий, четыре из которых вышли в прокат: «Солёная земля» – по пескам Каракума и Чильмамедкума, заливу Кара-Богаз-Гол; «Подари нам ветер, пустыня!» – о первопрохождении на парусных колёсных яхтах по Туранской низменности и пескам Кызылкума; «Где ты, горячее сердце Севера?» – о природе тундры в низовьях Оби и Надыма, поисковиках месторождений нефти и газа; «Вулкан, который моложе меня» – о восхождении на действующий вулкан Безымянный на Камчатке. Режиссёр-оператор, награждён 35 дипломами московских, всероссийских, всесоюзных и 6 международных фестивалей любительского и профессионального кино.

Чубуков В. В. – корреспондент газеты «Московская правда», член президиума Международного Пушкинского общества, награждён дипломом Международного фонда А. С. Пушкина за лучшую научную работу о поэте (1998), автор книг: «Всенародный памятник Пушкину» (1999) – об истории сооружения московского памятника великому поэту; «Премия имени А. С. Пушкина 1882–1919 годы» – мини-издание (1999); «Высоцкий: Вова, Володя, Владимир» (1996, 2000) – о детских и школьных годах поэта и актёра; «Очерки лермонтофила» (2014) – о жизни и творчестве М. Ю. Лермонтова; статей об А. С. Пушкине, М. Ю. Лермонтове, А. С. Грибоедове, Ф. И. Шаляпине, И. Л. Андроникове, В. С. Высоцком; работ по спортивной (В. П. Куц, В. Н. Брумель, К. И. Бесков, Л. И. Яшин…) и альпинистской тематике, а также исследований по истории присуждений Нобелевских премий и премий, учреждённых при Императорской Академии наук (1832–1919), авиации, науки, москвоведению… Он автор более 400 публикаций.

Примечания

1

Имянной список действительным и почетным членам Императорской Российской Академии со дня основания оной по 1836 год. – СПб.: [1836]. С. 3.

2

Дуров В. А. Ордена России. – М.: Воскресенье, – 1993. С. 147, 150.

3

Записки княгини Дашковой / Пер. с фр. – СПб.: Изд. А. С. Суворина, 1907. С. 182–184, 188.

4

Там же. С. 197–200.

5

РГАДА (Российский государственный архив древних актов). Ф. 1239. «Дворцовый архив».

6

РГАДА (Российский государственный архив древних актов). Ф. 1239. «Дворцовый архив».

7

«50-летие Отделения русского языка и словесности Императорской Академии наук 1841–1891» / Отчёт. – СПб., 1892. С. 1.

8

Имянной список действительным и почетным членам Императорской Российской Академии со дня основания оной по 1836 год. – СПб.: [1836]. С. 18.

9

СПбФ АРАН (Санкт-Петербургский филиал архива Российской Академии наук). Ф. 8. Оп. 1. Д. 37. Л. 131.

10

Там же. Л. 133.

11

Там же. Л. 133.

12

Там же. Л. 133.

13

Там же. Л. 133.

14

Там же. Оп. 3. Д. 8 (1832 г.). Л. 2.

15

Там же. Л. 15.

16

Там же. Л. 16.

17

Волков О. В. Ту граду быть. – М.: Московский рабочий, 1974. С. 44.

18

Пушкинская Москва / Ред. М. А. Цявловский. – М.: Московский рабочий, 1937. С. 156.

19

СПбФ АРАН. Ф. 8. Оп. 3. Д. 8 (1832 г.). Л. 14.

20

Там же. Л. 7.

21

Там же. Л. 18.

22

Там же. Оп. 1. Д. 38. Л. 5.

23

Там же. Оп. 1. Д. 38. Л. 5.

24

Пушкин А. С. Письма: В 3 т. / Ред. и примеч. Б. Л. Модзалевского. – М.-Л., 1935. Т. 3. С. 583.

25

СПбФ АРАН. Ф. 8. Оп. 1. Д. 38. Л. 11, 12.

26

Там же. Л. 27.

27

Пушкин А. С. ПСС. В 6 т. / Ред. М. А. Цявловский. – М.-Л.: Academia, 1936. Т. V. С. 115, 116.

28

Там же. С. 92.

29

Катенин П. А. Избранное. – М.: Советская Россия, 1989. С. 172.

30

Семевский М. И. Примеч. к заметке Ф. М. Деларю «Деларю и Пушкин» / Русская старина. – СПб., 1880. Т. XXIX. № 9–12. С. 220.

31

СПбФ АРАН. Ф. 2. Оп. 1. Д. 42. Л. 37.

32

СПбФ АРАН. Ф. 2. Оп. 1. Д. 42. Л. 37.

33

Там же. Л. 70.

34

Там же. Л. 70.

35

Там же. Л. 91.

36

Там же. Л. 91.

37

Ровинский Д. А. Подробный словарь русских гравированных портретов. – СПб.: Тип. Императорской Академии наук, 1889. Т. IV. С. 258 (Приложение).

38

РГИА (Российский государственный исторический архив). Ф. 789. Оп. 14. Д. 57 «В». Л. 2.

39

Там же. Л. 6.

40

Там же. Л. 9.

41

Там же. Л. 10.

42

СПбФ АРАН, Ф. 2. Оп. 1. Д. 42. Л. 205.

43

Там же. Ф. 9. Оп. 5. Д. 1. Л. 2.

44

Там же. Л. 5.

45

Там же. Л. 17.

46

Там же. Л. 24.

47

Там же. Л. 27.

48

Чубуков В. Золотая Пушкинская медаль // Книжное обозрение. 1990. № 22. 1 июня. С. 5.

49

Чубуков В. Премия имени А. С. Пушкина. Галерея Пушкинских лауреатов (1882–1919 гг.) // Книжное обозрение. 1990. № 1. 5 января. С. 4, 5.

50

СПбФ АРАН. Ф. 9. Оп. 5. Д. 14. Исторический очерк Разряда изящной словесности с поправками Н. А. Котляревского. [1914].

51

Илюкович А. М. Согласно завещанию. – М.: Книжная палата, 1992. С. 37, 38.

52

Евпатов В. Первая премия Нобеля / Прометей. 1980. № 12. С. 413.

53

Там же. С. 414.

54

Там же. С. 414.

55

Илюкович А. М. Согласно завещанию. – М.: Книжная палата, 1992. С. 104, 105.

56

СПбФ АРАН. Ф. 9. Оп. 5. Д. 11. Л. 7.

57

Там же. Л. 8.

58

Там же. Л. 12.

59

Там же. Л. 13.

60

Там же. Л. 13.

61

Там же. Л. 21.

62

Там же. Л. 21.

63

Там же. Л. 21.

64

Там же. Ф. 1. Оп. 1а 1906. Д. 153. Л. 286.

65

Там же. Ф. 1. Оп. 1а 1906. Д. 153. Л. 286.

66

Там же. Л. 287.

67

Илюкович А. М. Согласно завещанию. – М.: Книжная палата, 1992. С. 105.

68

СПбФ АРАН. Ф. 1. Оп. 1а 1906. Д. 153. Л. 314.

69

СПбФ АРАН. Ф. 1. Оп. 1а 1906. Д. 153. Л. 314.

Content

Всеволод Чубуков
Пушкин и Толстой: «Академические» загадки биографий

От автора

Екатерина Романовна Дашкова

Учреждение Российской Академии

Как Пушкин академиком стал

Портрет в академии

Разряд изящной словесности

Нобелевская премия Л. Н. Толстого

Работы автора

Об авторе

Примечания