В. Лидин

ЛЮДИ И ВСТРЕЧИ

ОТ АВТОРА

Это не воспоминания и не портреты. Это — дань людям, из которых одних видел в действии, знал, с другими дружил, третьи были спутниками жизни. Люди разных масштабов, разных характеров, близкие автору тем, что каждый по-своему оставил глубокий след в его сознании.

ДЕНЬ В СОРРЕНТО

В знойный ветреный день я поднимался по дороге в Сорренто. Была осень, и богатая дарами земля Сорренто растила сливовые и апельсиновые деревья в садах. Почтальон с тяжелой сумкой нес почту к вилле с прикрытыми ставнями, в которой жил замечательный человек нашего времени — Горький. Было какое-то созвучие между этим плодоносным, цветущим миром и последними книгами Горького. Только недавно вышли «Рассказы 1922—1924 годов», «Из дневника» и прекрасные воспоминания о русских писателях.

Посланный мной из соседнего отельчика мальчик вернулся с лаконической запиской от Горького: «Очень рад и жду вас сейчас же...»

Горький сам открыл дверь своего дома. Высокий, чуть горбящийся, как горбятся обычно люди большого роста, с рыжеватыми пушистыми усами, весь круто прожаренный солнцем Италии, он показался мне необычно, не по возрасту крепким. И весь он был необычен, не похож на других, по-волжски окающий, в какой-то мышастого цвета курточке, с жидкой слезой в голубоватых глазах, с раздвоенным кончиком носа, с застенчивой по-молодому улыбкой, в окружении чуждой природы Сорренто.

В огромном кабинете с каменным, как во многих итальянских домах, полом, со столом, поставленным в глубине кабинета, с полками книг — наших, знакомых, несомненно прочитанных этим жадным до чтения и любознательным человеком, — как-то по-путевому, точно в вокзальном здании, затерялся Горький. Он жил в Сорренто много лет кряду, но он был и здесь на пути, как в самые далекие, молодые свои годы. Домом была Россия, удивительно преображенная, вырванная из нищеты и бесправия и эмблемой Союза Советских Социалистических Республик обозначенная на старом здании бывшего русского посольства на Via Gaeta в Риме. В эти годы мало кто побывал у Горького в Сорренто, и гость из Советской страны был для него частицей преобразуемой родины.

— Ну, рассказывайте, рассказывайте, — говорит Горький нетерпеливо, — как там у нас? Замечательные дела делаются!

Вороха советских газет, книги — все это перелистано, перечитано, заложено закладками Горьким. Его руки с сухими, выразительными пальцами лежат на столе, он хочет слушать много, обо всем сразу: как выглядят сейчас города на Волге, что делают литераторы, как изменилась за эти годы жизнь? И собачонка Кузя, знающая оттенки хозяйского голоса, начинает по временам вилять куцым хвостиком — столько тепла, восхищения и удивления в голосе Горького.

— Вот вы побывали на Севере... счастливый человек, — говорит Горький, хмурясь, расправляя привычным жестом — согнутым указательным пальнем — усы. — Хотелось бы и мне еще побродить по России, знаете ли... по старой привычке, — добавляет он с горечью, как бы подчиняясь времени и невозможности. — Ну-ка, интересно послушать, что там на Севере делается... как там люди по-новому дела проворачивают?

Он слушает, хмурится, постукивает сухими пальцами по столу, иногда задирает голову кверху, смотрит в сторону, в угол, — так легче удержать непокорную слезу в глазах.

Он знает много, удивительно много; то, что в газетной заметке пробежало иногда мимо нашего взгляда, Горький запомнил, вплоть до местности, где это происходило, до имен изобретателей или первых героев труда, пролагающих дорогу движению рабочей мысли, изобретательству, опыту. И казалось, что за чуть согбенной спиной Горького, за этой грудой рукописей, исписанных знакомым, с раздельными буквами, почерком, не ленивый, изнеженный простор сейчас лихорадочно сотрясаемого сирокко Сорренто, а пейзажи русской земли, исхоженной этим неутомимым ее испытателем и наблюдательным путником. И Горький подбадривает и подгоняет, ему мало часов, мало целого дня: столько надо расспросить, узнать, прощупать.

— Вот-с, — говорит он удовлетворенно, — замечательное явление — русский человек, — и выразительный указательный палец назидающе поднят возле самого носа. — Его, видите ли, батенька, на Западе больше по Достоевскому знают... надрывы и всякая там чертовщина! А он вон какой... весь мир по-новому строить учит.

И опять взгляд в угол, наверх, и удовлетворенное поглаживанье указательным пальцем рыжеватых усов.

В доме солнечно, все полно осеннего благоденствия, зрелости, могучего очередного приношения земли. Горькому тоже на пользу климат; роста он кажется огромного, здоровья окрепшего, мягкий бобрик волос почти без седины, усы неожиданно рыжие — мужчина этак пятидесяти лет. И тут же вдруг мучительное очередное покашливанье...

День летел за окном, его было мало, этого длинного итальянского дня с таким же долгим закатом над Средиземным морем. Вторично почтальон принес тяжелую почту: опять книги, письма, газеты; опять рукописи начинающих авторов; опять искания, вопросы, сомнения. И была какая-то ревнивость в том, как уводил Горький гостя из общего круга семьи в свою комнату, — не все еще он спросил, не все выведал.

— А что делает Пришвин? Вот прислал мне недавно свою книжку. Положение литератора, батенька, сейчас не то, что в прежние времена... страна читает. У меня есть справочка о тиражах Госиздата.

И справочка на нужном месте, под рукой, и знакомым почерком сделаны на ней пометки, вписаны имена забытых писателей прошлого века, которых обязательно надо переиздать: память у Горького огромная, поражающая, даже пугающая иногда энциклопедичностью, словно выштудировал он назубок имена и цифры. Тиражи Госиздата небывалые, и согнутым указательным пальцем Горький с довольством расправляет усы. С литераторами у него особая, любовная, проникновенная переписка, и когда сухие его пальцы постукивают по столу, кажется, что он вопрошает:

— Ну, а вы что сделали для народа, молодой человек?

— Вот, говорят, какой-то чудак изобрел замечательную счетную машину... наш русский чудак, изобретатель, — говорит Горький растроганно. — Удивительная, знаете ли, наша страна, что ни день, то новое изобретение. Вот что значит, когда народ разбужен для действия, батенька...

В большом и шумно населенном доме Горький показался мне одиноким. Одинокая фигура этого труженика, первым начинавшего рабочий день, с самого раннего часа склонялась за большим столом в кабинете, скорее похожем на просторную залу. Она была почти затеряна в нем, эта сухая фигура, с худыми, длинными, скрещенными под столом ногами, с двумя врезанными над переносицей морщинами, с большими роговыми очками, этой единственной данью возрасту, и с неутомимой рукой, наносящей знакомые, широко отделенные одна от другой строчки с раздельными буквами... И собачонка, лежавшая возле его ног, оживлялась, прислушиваясь к восторженным интонациям хозяйского голоса, — маленькая итальянская собачонка с российской кличкой Кузя.

Отягощенные плодами, дремали под вечер апельсиновые деревья в садах.

— Богатейшая земля, — сказал Горький с завистью, — два раза в год приносит урожай. — Казалось, он хотел добавить: «Эх, нам бы такой климат!»

Но это была все же чужая земля, и Горький оттягивал расставание с гостем: может быть, еще что-нибудь узнает он от него о далекой Москве. На площадке лестницы и у калитки забора мы дважды простились с Горьким; он словно хотел сказать еще самое главное, что должен был я передать по возвращении в Москву.

Я вернулся в свою комнату и остался один. Ветер продувал ее насквозь, и стекла в окнах дрожали. Книга, подаренная на прощание Горьким, как бы сама открылась на рассказе «Отшельник». Это был рассказ, написанный с чудесным мастерством и словно широко дышавший степью. Я прочел его, исполненный нежности к Горькому, и соррентская ночь с ее беспокойным сирокко не показалась мне чуждой, ибо рядом был Горький.

Утром, спускаясь по той же дороге к морю, я взглянул на дом Горького. Ставни на окнах еще были закрыты, но с поворота дороги я увидел раскрытое окно рабочей комнаты Горького. Горький, наверное, уже работал в этот утренний час. Скрестив под столом свои длинные ноги, знакомо наморщив переносицу, с двумя складками, надев роговые очки, он выводил трудолюбивой рукой ровные строчки с раздельными буквами. Это был труд писателя, который, куда бы его ни закинула жизнь, ни на минуту не расстается с пером.

Ветер утих, и апельсиновые деревья с их нежно рыжеющими плодами неподвижно стояли в садах. Море и небо были одного цвета, слитые тонким, еще не поднявшимся туманом. Город Сорренто спал. Белая, сухая пыль едва начинала дымить под колесами. Трудовое утро Горького было в полном разгаре.

ПАВЛОВ

Павлов зорок, стремителен, свеж. Он как бы принес на своих крепких, не согнутых старостью — он давно победил старость — плечах холодок солнечного осеннего дня.

Начало ноября, но Ленинград залит светом, первый игольчатый ледок затянул каналы, и вдоль темной, полноводной в эту пору Невы голубые стекла окон, отражающих небо, сияние, блеск. Полукруглая комната в психоневрологическом диспансере, где происходит одна из прославленных «павловских сред». Белые халаты врачей, стерильность в воздухе, тронутом, может быть, запахом эфира, как всегда в помещении, соседствующем с палатами для больных. Борода Павлова аккуратно расчесана, усы распушены, — есть какое-то неуловимое щегольство в этой кустатости, — на белом халате остро заглаженные складки: Павлов во всем блеске своей собранности, свежести мышления готов пуститься в очередное познавательное плавание.

Он очень похож на Дарвина огромным лбом с жемчужными остатками волос вокруг могучего черепа. Но самое примечательное в нем — это уши. Громадные, как у Толстого, коричневые, слушающие мир. Он оглядывает аудиторию, полный душевного равновесия, как бы с довольством ощущая движение жизненных сил в себе. И еще — самое примечательное в Павлове, что счет времени, когда подытоживают годы, остался где-то далеко позади. Павлов — аналитик прежде всего в отношении самого себя. Он строго проверяет каждый свой жест и каждое свое слово, не давая ни малейшего попустительства старости: он раздраженно отмахивается, когда выскочило вдруг не то слово или когда что-то на миг он запамятовал; к этим шалостям памяти он относится безжалостно, противоборствуя всеми силами старческому ослаблению внимания. Приходят в движение руки. Жест Павлова напоминает какую-то мнемоническую азбуку, нечто вроде морского кода. Вот Павлов побуждает к вниманию — поднят указательный палец руки; Павлов показывает связь событий, железную логику фактов — соединяются концы пальцев рук; Павлов выжидает — обе руки отдохновенно закинуты за спинку дивана, на котором он сидит.

На сегодня — изучение биографии одной психически поврежденной личности. Истерия. Да, да, законченная истерия. Жизненная повесть женщины связана с чувством. Она любила человека, он стал ее мужем. Потом он уехал в Свеаборг, они разошлись. Врач читает ровным, протокольным голосом. Павлов слушает. Он слушает, как следователь, логически связывая цепь событий, с напряженным вниманием. Изредка он перебивает: «Позвольте, позвольте! Когда это было — до отъезда мужа или после отъезда?» Получив разъяснение, он удовлетворенно и нетерпеливо побуждает к дальнейшему: «Нуте‑с, нуте‑с...»

Излагаемая биография обретает строгий рисунок. Павлов как бы расправляет ниточки, развязывает узлы, упрощает события.

Однажды больной показалось, что она увидела своего бывшего мужа где-то на улице Ленинграда. Она вернулась домой в смятении. С этого дня началось психическое повреждение — она стала бояться пространства.

Павлов прерывает:

— Позвольте-с... когда произошла эта встреча? Когда больной показалось, что она встретила мужа? Время года, днем или вечером?

— В октябре, перед вечером.

Он в полном удовлетворении кивает головой. Именно вечером, он так и предполагал. Ленинград — город туманов в эту позднюю пору осени. По ту сторону Невы начинаются бесконечные линии Петербургской стороны или Васильевского острова. Павлов хорошо, почти с художественным воображением, представляет себе, как можно в Ленинграде перед вечером — осень, дождь, все расплывчато — принять случайного человека за того, встречи с кем боишься и хочешь ее избежать.

— Ну, а скажите, не случалось, например, чтобы он ее бил, этот самый муж, который уехал в Свеаборг?

Врач на минуту прекращает чтение.

— Да, однажды была такая грубая сцена... он ее ударил, даже побил.

Павлов доволен. Его пальцы поигрывают. Кажется, улыбка раздвинет сейчас его губы под седыми усами. Разорванные ниточки связываются: вот оно, начало психической травмы, истоки истерии. Далее все развивается в логическом порядке, приведшем к сегодняшнему состоянию больной. Павлов начинает обратную расшифровку прочитанной биографии. Он распутывает сложное накопление фактов, как распутывают узловатый комок спутанной бечевки, терпеливо высвобождая концы. И вот все поставлено на свои места, все для Павлова в известной степени ясно, связь жизненных явлений восстановлена. Мир вокруг как бы становится шире. Можно ли услышать ход времени? Оказывается, можно. Можно ли приоткрыть створки психической жизни человека в такой степени, чтобы жизнь эта прошла перед взором, как лента в кино? Оказывается, можно. Вот он, великий испытатель, с этим огромным лбом, с поигрывающими пальцами рук, с довольной усмешечкой, затерявшейся в плоско расчесанных усах, — он может это. Павлов действен в такой степени, что понятие «старость» находится в разительном противоречии с его личностью. Он весь в жизни, в действии, в ясности точнейшего мышления. Впоследствии его ученики рассказали, что только потеря сознания помешала ему сообщить окружающим о всех изменениях, которые происходили в нем перед смертью; иначе Павлов оставил бы анализ агонии.

Другой больной, молодой человек, сам для себя сочиняет декреты. Он составляет каждое утро приказы о своем поведении в течение дня: «Быть бодрым», «Действовать!»

— Шутка сказать — действовать! — И рука Павлова с поднятым указательным пальцем делает стремительное движение. — Нуте‑с, нуте‑с...

Молодой человек скромен и застенчив. Да, он для себя пишет декреты, правила своего поведения. Павлов вслушивается дальше в клиническую запись: жизнеописание обычного человека, жизнь без больших событий, без творческих дел, без сопутствующих радостей или ошибок. Но вот он нашел, зацепил, извлек ниточку первого психического повреждения. Павлов начинает вычерчивать формирование психики человека. Недоставало некоторых подробностей, он теперь нашел первую червоточинку, позволяющую в строжайший материалистический рисунок уложить так называемую душевную жизнь, которую идеалисты всех времен считали таинственной и подсознательной.

Есть много общего в облике Павлова с обликом Льва Толстого. Из-под таких же нависших бровей смотрели на мир зоркие, молодые глаза. Оба так же, каждый по-своему, заглянули в тайники жизни, обогатив мир великой конкретностью познания сложнейших особенностей человеческого существования.

Вот он, под холодным солнцем Ленинграда, великий человек. Он еще не остыл, еще оживлен, еще, окруженный учениками, спешит что-то досказать на ходу, и машина, дожидавшаяся его у подъезда, медленно следует за ним. И теперь Павлов кажется не завершающим свою жизнь, а только начинающим ее, как вечно молодым кажется все, что связано с трудами и деяниями гения.

АЛЕКСЕЙ ТОЛСТОЙ

Все в Алексее Толстом было талантливо. Огромной мерой был ему отпущен талант, и его таланту писателя сопутствовали многие другие таланты. Он мог бы быть великолепным актером, всегда поражая артистичностью, будь то выступление на вечере с чтением своих произведений, бытовые словечки или литературная выдумка, к чему неизменно и с неизменным мастерством был он склонен.

Удивительно, как много народности было в этом человеке. Точно с младенческих лет шепнул ему народ заветное слово на ушко, и народная речь, образная, со своеобразными его, Алексея Толстого, оборотами и синтаксическими особенностями, зазвучала с самых первых его книг. Он чувствовал русский язык, как музыкальная душа чувствует музыку. Прошлое русского народа было для него источником этого чистого потока русской речи, ее органической мелодии, восходившей к былинным записям и «Слову о полку Игореве». Именно поэтому, обратившись к эпохе Петра, а впоследствии Ивана Грозного, он ощущал себя в этих эпохах своим человеком, не затрудняясь в языке, отдаленном столетиями: это был язык народа, а язык народа Толстой понимал и чувствовал.

Но к писательскому его таланту, которому обязаны мы многими превосходными книгами Толстого, надо прибавить его трудолюбие. Жизнелюбец, не пропустивший, наверное, ни одного случая повеселиться, Толстой может служить образцом писательского трудолюбия. Завет Плиния «Nulla dies sine linea»[1] мог бы служить девизом Толстого. Какая бы ни была шумная ночь накануне, как бы поздно он ни лег, — утром Толстой был в труде. Поставив рядом кофейничек с черным кофе, он уже стучал на машинке — поистине великий трудолюбец, писатель по профессии, а не только по наитию или ленивому вдохновению, чем иногда грешат наши писатели. Ни одного дня без черточки, и я не знаю, много ли дней осталось для Толстого без строчки, без страницы, хотя бы полустраницы ежедневного писательского труда. С утра в тишине квартиры, в большом, отличном доме на Малой Молчановке, уже стрекотала в те годы машинка под рукой Толстого, как стрекотала она затем на Ждановской набережной в Ленинграде, в Детском Селе, и снова в Москве, и под Москвой — в Барвихе...

Все было в нем органично — знакомый толстовский смешок с нарочитым похрапываньем, жест руки, которой плотно обтирал он лицо, прежде чем сказать что-нибудь занимательное или выступить в публичном месте, тесное сощуривание на миг глаз, чтобы потом с силой разлепить веки (точно смывая минувшее впечатление для лучшей зоркости), его манера набивать трубочку — все было особое, толстовское. Своим несколько высоким голосом умел он пользоваться превосходно, смеша, но сам не смеясь, а только скандируя смех, любитель крутых словечек и великолепный рассказчик. Я помню, как он скандализировал однажды на Тверском бульваре драматурга Мусина-Пушкина, ревниво относившегося к своему происхождению.

— Эй, отпрыск, куда идти потрафляешь? — крикнул он, к конфузу Мусина-Пушкина и несомненному довольству оглянувшихся людей.

В другой раз в фойе Московского Художественного театра к Толстому подошел какой-то незнакомый ему развязный молодой человек и спросил, почему в этом театре не идут его, Толстого, пьесы. Как известно, отношения с МХАТ у Толстого не налаживались, что было не раз причиной его огорчений.

— Почему же не идут мои пьесы? Идут, — ответил Толстой с готовностью. — Например, «Царь Федор Иоаннович». В будущем году собираются «Бориса Годунова» поставить.

— Вызывать будет автора, как пить дать, — сказал он, когда молодой человек отошел. — Слава, брат, ничего не поделаешь, — вздохнул он тут же со смирением. — Думаешь, легко мне дался «Князь Серебряный»?

Как-то на Тверской нас обогнал мальчишка, продававший газеты и яростно возглашавший последние новости. Один из прохожих прослушал, о чем мальчишка сообщает, и переспросил у Толстого, что случилось.

— Попытка землетрясения в Португалии, — ответил Толстой сокрушенно. — Ужасная неприятность!

Однажды он обратился ко мне с серьезным предложением:

— Слушай, пойдем покупать предков. У каждого должны быть приличные предки. Почему тебе не иметь, например, предка-генерала?

Мы долго бродили с ним в этот день по комиссионным магазинам, и он настойчиво убеждал меня купить портрет какого-то мрачного мизантропа, уверяя, что у меня есть с ним даже фамильное сходство. Я купил тогда женский портрет, довольствуясь родством по женской линии, Толстой же приобрел портрет екатерининского вельможи.

— Будет прапрадедом, — заявил он серьезно. — Аким Петрович Толстой.

Несколько дней спустя, разочаровавшись в прапрадеде, он торжественно вручил его нашему общему другу, драматургу Павлу Сухотину.

— Пускай висит у тебя, — сказал он, оглядывая неуютную комнату в первом этаже дома на Собачьей площадке, — а то ведь без предков тяжело тебе, Паша.

Предок этот долго потом гулял по рукам, так и не найдя себе подходящего потомка.

Толстой любил делать на своих книгах смешные дарственные надписи. У меня есть его книга с жалостной надписью: «От отца многочисленного семейства»; или «Дорогой барон Л., очень приятно было, встретив Вас на скачках, узнать Ваше мнение о здоровье графини Ж.»; подпись «Граф Т., Миллионная, 26, С.-Петербург», — и над всем этим изображена корона. Есть у меня книга и с такой надписью: «Лидину — Толстой. Помнишь, как я разбил тебя под Аустерлицем?»

В 1923 или 1924 году Толстой вернулся из-за границы в Москву. В Доме Герцена, впервые после возвращения Толстого, был устроен вечер, на котором Толстой читал свой недавно написанный рассказ «Рукопись, найденная под кроватью». В этой вещи Толстой с предельной искренностью и внутренней силой разоблачал ту группу русской интеллигенции, которая бежала от революции и растеряла в эмиграции последние остатки своего идейного багажа.

То ли оттого, что тема была слишком чужой, или не в настроении оказались собравшиеся, Толстого встретили холодновато. Он, неизменно пользовавшийся на вечерах успехом даже только как чтец, был разочарован. В очень дурном настроении покинул он залу герценовского дома. Мы, несколько человек, чтобы смягчить впечатление, позвали его поужинать. Почему-то с Толстым увязался полупьяный известный поэт-символист с длинной, пеклеванником, бородой, сопровождаемый странной, точно насмерть напуганной женой в сандалиях на босу ногу. Но ни шашлык, ни вино в погребке на Тверской не могли исправить настроения Толстого.

— Только по совести, — спросил он, когда мы вышли из погребка и остались одни, — какое впечатление произвел на тебя мой рассказ?

Я рассказ похвалил, рассказ мне действительно понравился. Над Тверским бульваром, над памятником Пушкину, уже зеленело небо рассвета.

— Нет, о русской интеллигенции надо, конечно, написать большую, серьезную вещь, — сказал Толстой, — со всеми сложными ходами ее судьбы. Куда только не заползал русский интеллигент! И у Бориса и Глеба стукал лбом об пол, и на Принцевых островах в Турции, и в Париже, и Берлине я его повидал. Эти-то кончены! — добавил он, как бы приветствуя закономерность истории. — Видишь, даже рассказ о них никого особенно не заинтересовал. А вот о той интеллигенции, которая помогала делать революцию, — о ней надо написать!

Мы вернулись домой, Толстой остался у меня ночевать, но спать он мне не дал: вчерне, еще только нащупывая, он стал рассказывать о продолжении своей эпопеи, которая дополнилась «Хмурым утром».

Перечитывая теперь «Хождение по мукам», книгу, которой суждено остаться памятником наших переходных лет, я вспоминаю зеленое рассветное небо над Тверским бульваром и необычайно серьезного, углубленного в себя Толстого, как бы вынашивавшего тему, которой обязан дать жизнь.

Толстой понимал толк в вещах, вещи у него были отличные: хорошо сделанная вещь дополняла его эстетическое отношение к жизни, а здесь он был требователен. Особенно если дело касалось литературы и родного Толстому языка.

АЛЕКСЕЙ ТОЛСТОЙ

В 1922 году я встретился с Толстым в Берлине. Он заведовал тогда литературным приложением к одной из газет и напечатал в нем немало рассказов советских авторов. Но язык некоторых авторов его волновал, с языком что-то случилось. Не в соответствии с природой русского языка сломался синтаксис, и при этом совершенно незаконно. Толстой встретил меня встревоженно.

— Слушай, что у вас случилось с языком? — спросил он очень серьезно. — Все переставлено, глагол куда-то уехал.

Уж действительно не пропустил ли он каких-то коренных перемен в языке — революция в те годы многое пересматривала, — но это, конечно, было не изменение языка, а мода, и при этом дурная.

«Должен сказать, что у вас, москвичей, что-то случилось с языком, — пишет он мне в предшествовавшем нашей встрече письме, — прилагательное позади существительного, а глагол — в конце предложения. Мне кажется, что это неправильно. Члены предложения должны быть на местах: острота фразы должна быть в точности определения существительного, движение фразы — в психологической неизбежности глагола. Искусственная фраза — наследие 18 века — умерла, теперь писать языком Тургенева невозможно, язык должен быть приближен к речи, но тут-то и появляются его органические законы: сердитый медведь, а не медведь сердитый, но если уже — медведь сердитый, то это обусловлено особым, нарочитым жестом рассказчика: медведь, а потом — пальцем в сторону кого-нибудь и отдельно: сердитый. И т. д. Глагол же в конце фразы, думаю, ничем не оправдывается. Прости, что пишу об этом, но меня очень волнует формальное изменение языка, я думаю, что оно идет по неверному пути. Сейчас, конечно, — искания. Все мы ищем новые формы, но они — в простоте и в динамике языка, а не в особом его превращении и не в статике».

В этот день, когда зашел у нас разговор о языке, — серьезный и волновавший Толстого, — у меня была с собой стопка верстки моей книжки, выпускаемой одним из берлинских издательств. Когда мы вышли на улицу, чтобы провести вечер вместе, Толстой вдруг внимательно покосился на стопку листков в моей руке.

— Что это у тебя? — спросил он.

— Верстка моей книжки.

— Покажи-ка.

Он взял из моих рук верстку и вдруг, точно конфетти на карнавале, стал разбрасывать ее по улице.

— Что, — ликовал он затем, когда я, лавируя между машинами, собирал по всей улице листки, — пособирай, пособирай... будете знать, как разбрасывать фразу! Придет время, начнете так же собирать.

Он преподал мне предметный урок правил русской грамматики в ту пору, когда фраза действительно летела неизвестно куда и когда некая словесная заумь становилась модой не для одного литератора.

В предисловии к прекрасной книге ранних своих сказок Толстой написал: «Мне казалось, что нужно сначала понять первоосновы — землю и солнце. И, проникнув в их красоту через образный, простой и сильный народный язык, утвердить для самого себя, что́ да и что́ нет...»

Тема становления России в великую преобразовательную эпоху Петра пришла к Толстому давно, — кажется, еще в семнадцатом году. Одной из первых его проб в этой исторической области был рассказ «День Петра». Рассказ этот Толстой любил, дорожил им и неоднократно читал его на литературных вечерах. Из этого первичного зерна возник впоследствии «Петр Первый». Обращение к исторической теме не было для Толстого уходом от современности. Все его исторические вещи современны, и в этом одна из прелестей его таланта. Россию, ход ее сил, ее историю, ее прошлое Толстой чувствовал применительно к сегодняшнему дню. Его книги не уводят в историю, а возвращают историю к современности. Толстой превосходно знал, что ему удалось и что у него не получилось. В этом отношении он был строг и критичен к себе. Как-то на даче у него в гостях я попросил подарить мне одну из его книжек.

— Нет, — сказал он резко, — эту не дам. Ту, которую пишу сейчас, дам!

Он сказал это по отношению к себе значительно резче, чем я привожу. Он не принадлежал к числу тех успокоившихся писателей, которые удовлетворены всем, что вышло из-под их пера. Как писатель он не был никогда успокоен, он всегда находился в движении. Это было в соответствии с его жизнелюбием и отзывчивостью на любой призыв жизни — по крайней мере в те годы, когда мы часто встречались.

«Первое о деле, второе о потехе, — пишет он в одном из писем. — Потеха: не хочешь ли ехать с компанией в 6 человек из Уральска на лодках до Лбищенска и далее, — сколько захочется. Охота девственная, болотная и степная птица, гуси и пр.».

Он, помнится, и поехал в такое или подобное путешествие, быстрый на подъем, любитель путешествовать, «легкий человек, и дерево опять же хорошо понимает», как его определил общий наш знакомый, взыскательный краснодеревщик Симочкин.

Зайдя однажды со мной к нему, Толстой мгновенно определил разделанный под красное дерево американский орех, и столяр, усмехнувшись разоблаченной подделке, сказал возвышенно:

— Глаз! Тебе бы по дереву, Алексей Николаевич, работать, — что в его устах было высшей похвалой, ибо он признавал только один вид искусства — работу по дереву.

В другой раз между ними произошел такой диалог:

— Под павловское подгоняете? — спросил, критически осматривая кресло, Толстой.

— Да ведь павловское, Алексей Николаевич, — ответил Симочкин.

— А резьбу зачем снял?

Симочкин:

— Это?

Толстой:

— Это.

— Действительно, была резьба, — вздохнул Симочкин. — А вы откуда, Алексей Николаевич, знаете?

— А дырочки от шпеньков кто затер?

Симочкин покрутил головой.

— Да... от вас не уйдешь. Есть одна дамочка... подай ей все павловское. Вот я ей и подаю. А нам с вами, Алексей Николаевич, все это ни к чему, — добавил он, признавая равенство Толстого с ним в познавании его искусства, что было равносильно признанию в Толстом настоящего мастера.

Вещи Толстой чувствовал иногда просто по инстинкту. У него не раз были замечательные находки именно в силу артистического ощущения вещи. Особенно в отношении всего, что касалось русского искусства, будь то поделки крепостных, или живописные их работы, или созданная руками удивительных русских мастеров мебель. Все, что было связано с Россией, с ее историей, было дорого его сердцу. Он и воскрешал предметный мир миновавших эпох с поразительной достоверностью, утробно, всем существом их чувствуя. Русский из русских, с оружием в руках — статьями, великолепными по силе и гневу, — поднялся он на защиту своей страны, когда напали на нее фашисты.

В 1943 году я встретился с ним в Харькове, куда он приехал в качестве члена Чрезвычайной комиссии.

— Подлецами мы будем, — сказал он, — если не напишем книг об этой войне... чтобы внуки наши знали, что такое фашизм! — Он был усталым и механически набил табаком свою трубку. — Немецкий табак, — не удержался он все-таки от своего, толстовского. — Сорт «Тюфяк моей бабушки».

Это свое, толстовское, в огромной степени вложил он в написанные им книги. Оттого в них так много жизнеутверждения, оттого лучшее выискивает он в человеке, оттого так трогательны его женщины-героини и так жадно, несмотря на все препятствия, стремятся к жизни герои. В книгах, которые он написал, всегда слышен тембр его голоса, его смешок, его интонации, а все это было в Толстом жизненно и заразительно.

— Обаятельный гражданин, — сказал про него как-то управдом на Собачьей площадке, где Толстой подолгу живал. — Отпускает же столько господь одному! — Впоследствии, признавшись, что не читал ни одной книги Толстого, он добавил: — Ну, если пишет, как говорит, — должно быть, что-нибудь особенное.

А Толстой и говорил как писал и писал как говорил, и в этом обаяние его большого таланта. Оттого не поблекнут его лучшие книги, и, возвращаясь к ним, всегда встретишься с Толстым, каким его знал, — великолепным рассказчиком, полным жадного внимания к жизни. Надо прочесть последние главы третьей части «Петра», которые — уже обреченный, уже умирающий — написал Толстой, чтобы еще раз подивиться блеску не сдававшегося до последнего часа его таланта и трудолюбию писателя, остановить которое могла только смерть.

СИЛЫЧ

Мы в разных концах поля, разделенные рассветным сумраком. Начало весны, тревожная, бродящая в крови пора жизни. Начались мартовские тока. Уже давно, еще в Москве, Силыч затомился, стал отрешенным от московской жизни. Он был уже весь здесь, в предвесенних полях, на вольной природе, столь близкой его душе моряка и охотника. Он был искатель, ходок, при этом неутомимый искатель и неутомимый ходок. Море, ветер; весна, птичьи перелеты; мартовские глухариные и тетеревиные тока; зимняя пороша; шумный круг друзей; содвинутые в дружбе стаканы; бесконечные охотничьи и всякие иные истории, — тут он оживлялся, шумел, был неистощим на шутку, песню, дружбу и веселье. Удивительной легкости был этот человек, которого все друзья звали сокращенно «Силыч», вкладывая в это слово много хорошей, настоящей нежности.

Он прожил трудную жизнь, и только в поздние годы она улыбнулась ему. Слава пришла сразу — шумно, ее было много, ее не мог вместить его скромный дом, и слава эта была всенародная. Имя автора «Цусимы» знали всюду, на любом корабле, на любом заводе; он везде появлялся как давно желанный гость. Успех его книги был в ее народности, простоте, документальности: старшее поколение вспоминало, молодое — узнавало. Но слава не закружила его, порядка жизни Силыча она не нарушила. Он остался таким же — с привычками старого матроса, ходоком, охотником. Только двери его дома распахнулись шире, впуская еще большее число друзей и товарищей.

Весеннее утро холодное, нужно терпение, но сейчас на поляне перед нами должно совершиться чудо: уже видно, как с дерева на дерево перелетают, подлетая все ближе, тяжелые черные тетерева. Уже во всех концах леса начинается волшебная музыка токования, песня весны — и, страстный охотник, Силыч заворожен в своем шалашике. Вот к чучелу выставленной им тетерки широким полетом сверху спускается большой тетерев, но выстрела из шалашика не последовало, Силыч его не убил. Позднее, чуть конфузясь, он признался мне:

— Жалко было убивать. Я прицелился было, да вижу, как он крылья распустил, топчется вокруг чучела по земле и бормочет и чуфыкает... до чего же был хорош! — Любовь к природе оказалась в нем сильнее страсти охотника, и вот уже обстоятельно Силыч достает фляжку, нож, колбасу, которой хорошо закусить добрый глоток на воздухе. — Только, слушай, ты того... не рассказывай, что я не выстрелил, — просит он вдруг стеснительно. — Охотники засмеют: тетерева пожалел.

Но в глубине души он доволен, что пожалел самца со всем его пылом и красотой. По старой привычке моряка и охотника у Силыча целое, аккуратно продуманное хозяйство под рукой: здесь всё — от охотничьего ножа до катушки ниток, от всяческой московской снеди до трута, если понадобится разжечь костер. Он весь растворился в природе, слушает ее звуки, нюхает ее запахи, живет охотничьей жизнью, когда еще затемно надо пробираться по глухим местам к глухариному току, когда весь мир вокруг полон движения, шелеста крыльев и птичьих голосов. Москва, литература — это далеко, это там где-то; сейчас он слился с землей, с весенним ее плеском и бульканьем, и в эти дни можно сказать про него, что он счастлив.

Но и в Москве, в повседневной своей жизни, он сохранил привычки старого моряка: встает чуть свет, завтракает рано, когда литераторы обычно только пьют утренний чай, и даже сидя над рукописью, обдумывает маршрут очередного путешествия. В 1934 году, когда несколько писателей, в том числе и Силыч, получили автомашины, первенцев нашего автомобилестроения, он сразу приспособил свой «газик» для нужд охоты. Куда он только его не гонял, чуть ли не до самой Костромы, и сколько раз приходилось видеть этот «газик» набитым ружьями, чучелами, припасами или гирляндами настрелянной дичи, иногда доброй полусотней уток, большую часть которых он сейчас же раздавал друзьям или приглашал к себе испробовать. Не раз, вернувшись домой, находил я у себя на столе то пару уток, то доброго тетерева, любовный дар человека с широкой душой — Силыча.

Общался он с великим множеством людей; в его рабочей комнате всегда — кажется, в любое время дня и ночи — кто-нибудь находился или даже ночевал на диване: то какой-то охотник или егерь из подмосковного хозяйства, то появившийся откуда-то участник Цусимского боя, то старый портартурец, то просто брат-литератор, — бесхитростное сердце Алексея Силыча было широко открыто каждому. Ему нравилось такое многолюдство — все это напоминало кают-компанию или привал на охоте... Он любил ездить с чтением своих произведений. Это было в его стихии: путешествия, смена городов, новые люди; то он на Урале, то в Севастополе, то где-то попутно устроили для него охоту — может ли он отказаться от этого? Он едет выступать, а тайком везет с собой ружье: может быть, удастся поохотиться. И поохотиться не добычи ради, а ради разговора с природой, счастья ее ощущения, ветра скитаний, который не заглушит в нем никакая, самая благоустроенная московская квартира.

«Здравствуй, дорогой друг. Стоим на узкой водной границе, соединяющей Европу с Африкой, наслаждаемся тропическими фруктами. Сегодня наш пароход снимается с якоря, чтобы направиться в Константинополь». Или: «Кавказский привет тебе, дорогой друг. Устроился я в «Ривьере» хорошо. Имею две комнаты с балконом на море. Усиленно работаю под шум морских волн».

Ах, ветер, ветер, соленый ветер скитаний! Так уж устроена морская душа. Такие уж привычки у охотника. У Силыча огромная, не по летам, выносливость: за ним не поспеешь. В доме, в котором мы с ним вместе живем, всегда узна́ешь, когда Силыч вернулся с охоты: балкон его увешан птицами или зайцами в зимнюю пору, точно вывешен флаг о возвращении. Хозяин до́ма и аккуратно вскрывает конверты с накопившейся почтой; больше всего ему пишут цусимцы, для него это — особое племя, люди особенно близкие его душе, крещенные вместе с ним в одной соленой купели, дополняющие подробностями великую катастрофу, летописцем которой выпало ему быть.

Но когда он дома, кажется, что он только приехал на побывку. Служба его где-то там, под широким небом, на просторе сложных смен времен года, каждое из которых ему по-своему внятно: будь это зимний день с инеем, весна ли с птичьими перелетами, жаркое ли лето, когда он — человек земли — ощупывает всходы на грядках, или осень, когда подрастают птенцы. В его планах все фантастично, грандиозно: яблони у него на даче какие-то особенные, диковинных мичуринских сортов, овощи на огороде тоже особенные, крупнее, чем у всех; он носится с какими-то гибридами, описывает непомерные урожаи, — однако яблоньки растут обычные, овощи не крупнее, чем у других, но это все не существенно: главное — быть увлеченным даже явными преувеличениями.

Он не любит ничего обычного, повседневного. Все обычное для него — застой души, а его душа полна жизни, движения, вопреки старости, вопреки болезни, которая начинает подтачивать его и очевидность которой он с горячностью опровергает. По своему духу он мог бы прожить еще пятьдесят лет; он не только не устал от жизни — он жадно любит ее, он счастлив, когда она его будоражит, не дает отдыха и зовет... На то и жизнь, чтобы не остывать; на то и море, чтобы только по временам сходить на берег; на то и природа, чтобы только на короткое время разлучаться с ней.

Его привычки трогательны и наивны, но у него нет, например, своего постоянного места за столом или покойного кресла: то закусит он где-то на уголке обеденного стола, то с аппетитом расстелет газету на письменном своем столе, отодвинув папки с материалами и рукописями, — делу — время, а потехе — час, — пересыпает дружескую беседу матросскими словечками, прибаутками и слушает, слушает... Он любит слушать, по-детски восхищаясь образностью или складностью речи, трогательно удивляясь каждой новой для него подробности, затягивая беседу за полночь, вне времени, даже довольный очередным беспорядком с точки зрения домашних и единственно близким ему порядком. А особенно если это застольная беседа, — тогда часовые стрелки могут вращаться сколько им угодно, и растроганный Силыч от всего сердца скажет: «Ах, друг, ну до чего же хорошо!» — готовый дружбы ради на все, что бы у него ни попросили.

А. С. НОВИКОВ-ПРИБОЙ

На каждом корабле в плавании найдется какая-нибудь книга Новикова-Прибоя. Долгие годы предстоит ему еще плавать по всем морям и побывать во всех широтах, а разве это не счастливая писательская судьба? Он как бы и не умер, нет, — кажется, что Силыч отправился в очередное странствование, где-то вдыхает он запахи пространств, или охотится на лося (целая длинная эпопея в его жизни), или ушел на корабле с милыми его сердцу советскими моряками и в застольной беседе веселится сам и веселит других — человек с чистым сердцем, с простой душой, впечатлительно открытой всем зовам жизни.

МАЛЫШКИН

В литературу Малышкин вошел темпераментно, особенный. На его гимнастерке еще как бы сохранились следы гражданской войны. В упрямых черных волосах не было серебряных нитей, которые преждевременно тронули голову Малышкина, когда ему едва минуло сорок лет. Все, чем жила лучшая, передовая молодежь в годы, предшествовавшие революции, все это Малышкин пронес и сохранил в своей душе. Она так и осталась на всю жизнь студенческой, молодой, отзывчивой, поборницей справедливости, необычайно скромной, когда дело касалось Малышкина, напористой, когда дело касалось кого-либо обойденного или несправедливо обиженного. Участник перекопских боев, обожженный гражданской войной, он был женственно нежен, любил Блока и музыку, пугался успеха, который сразу сопутствовал ему в литературе, ощущая литературу как дело ответственное, требующее огромных сил и труда.

Я вспоминаю первое свое знакомство с Малышкиным, тесную квартирку на Плющихе, безбытность его еще не устроенной жизни, свежесть ритмического нагнетения в «Падении Даира» и самого Малышкина — милого, смешливого, трогательно косноязычного, с ореховым отливом в темных глазах, только что готового развернуться, чтобы написать две замечательные взволнованные книги — «Севастополь» и «Люди из захолустья»...

Малышкин музицирует. Он ученически старателен, играя на пианино старинные вальсы или этюды Шопена: он так и требует студенческого окружения или тесной морской семьи где-нибудь в кают-компании. В его герое Шелехове много автобиографических черт — все порывы и несвершения самого Малышкина. Он наигрывает то мечтательно, то бравурно, оглядываясь на собравшихся, любитель дружбы, тесноты и веселья. Он отзывчив на любую шутку, будет оживленно говорить обо всем, но только не о литературе. Тут Малышкин становится сразу серьезен, в его глазах появляется мучительное беспокойство. Утром, наедине, когда он сядет за рабочий свой стол, начнется трудная борьба с фразой, ответственная работа писателя, смешком здесь не отделаешься.

Он работает трудно, скупо, перечеркивает целые страницы, недоволен собой. Он безжалостно расправляется со всем, что привнесено, неорганично, подсказано литературщиной. К литературе в ее настоящем значении у Малышкина благоговение. Его не пугает старомодность этого определения. Он сам вырос на лучших образцах литературы и понимает, что значит слово писателя.

— Как, Сашенька, работали сегодня?

— Черт знает что... черт знает что, — путаясь в косноязычной скороговорке, он как бы отмахивается от самого себя, — никуда не годится. Все надо сначала.

Не слишком ли строго? Нет, не слишком строго. Именно так, как может и должен Малышкин. Успех в литературе — это выданный вексель. Надо по нему платить. Позорнее всего оказаться неоплатным должником перед читателем.

— Особенно советская литература! — Малышкин поднимает указательный палец. — Ведь по ней изучать будут нашу эпоху. Попробуй ошибись, хе‑хе!

Но смешок нарочитый, невеселый.

Малышкин застенчив до робости. Если надо пойти куда-нибудь на людное собрание, на какой-нибудь официальный прием — голос Малышкина по телефону: шумный, сразу тысяча слов, словесный ливень, к которому надо привыкнуть, чтобы разобраться:

— Знаете, я за вами зайду... а то окажусь вдруг один, кругом незнакомые, куда себя девать... хе‑хе!

И вот в коричневом пиджачке, аккуратный, смущенный, предпочитая десять раз стушеваться, чем обратить на себя внимание, Малышкин жмется в многолюдстве где-нибудь в углу — милый, застенчивый студент с такой стеснительной душой. Но в себя не так-то легко он пускает. Мало побыть с ним в доброй компании, мало: пожалуйста, хохоток, историйки, тосты, шумный пробег по клавишам рояля, можно и потанцевать — отчего же? Но душа Малышкина замкнута. В душу к себе можно пустить только проверенного человека, мало с ним выпить, с ним нужно съесть пуд соли. В душе — целомудрие, творческая напряженность, неудовлетворенность собой. Взыскующий писатель: как мыслишь? Как относишься к трудному и всенародному делу писательства? На любителей литературной поживы Малышкин набрасывается с яростью поистине клокочущего темперамента.

— Ведь это же дрянь, дрянь! Извините‑с, прямо так и скажу в лицо, что дрянь! — Он носится по комнате и словно отталкивается от стены к стене. Он не переносит фальши, конъюнктурных оценок, групповых делишек. — Речь идет о литературе, о ли-те-ра-ту-ре! — скандирует он, замедляя свою обычную скороговорку. — Народ будет читать наши книги, народ. — Он становится вдруг грустным и машет рукой. — Не то мы пишем. Не так. И я не так пишу.

Его писательская комната тоже походит на студенческую. Ничего лишнего, никаких украшений. Пианино, книжки стопками; книжки в дешевом мосдревовском шкафчике, но, извините, уж книжечка к книжечке: плохих авторов Малышкин в свой книжный шкаф не пустит.

Взыскательный мастер, Малышкин ищет вместе с тем все живое, настоящее, неутомимо правит рукописи молодых, ободряет, проталкивает. Он радуется чужому успеху. Успех, приобретенный талантом, трудом, вызывает в нем сочувствие, уважение. Он сам будет шумно расхваливать всюду:

— Прочтите, непременно прочтите. Получите удовольствие. Здо́рово... знаете, по-настоящему!

Но чужую удачу он воспринимает и как укор самому себе. Утром снова полетят перечеркнутые страницы, опять будет крошиться карандаш — он пишет карандашом, — еще одна продольная морщинка ляжет на его лбу, еще одна седая нить преждевременно протянется в его волосах. Его честолюбие — честолюбие писателя, для которого литература не только профессия, но и цель, смысл жизни. Написанная ложь тебя же оболжет. Наловчившаяся в профессиональной бойкости рука тебя же самого ударит. В литературе — без шуток: на даровщинку не проживешь. Читатель — огромный, новый, жадный, требовательный, чуткий к правде. Его не обманешь. Очередная работа Малышкина мучительно, на годы, затягивается. Не потому, что он мало работает, а потому, что он строг к себе. Я помню Малышкина над фолиантами газетных подшивок: он должен был целиком войти в жизнь, быт, труд людей в первой пятилетке, — он писал «Люди из захолустья».

АЛЕКСАНДР МАЛЫШКИН

Литературное отрочество эпохи «Падения Даира» давно кончилось. Пришла зрелость. Но насколько Малышкин собран был в себе, в творческом своем осознании, настолько он был неорганизован, несобран в быту. Не удавались ему обычные дела. То он насадит вокруг своей дачи цветы; у всех цветы как цветы, а у Малышкина какие-то редкие перышки, но ничего, он рад и им, похваливает, даже соберет букетик — галантный кавалер — для какой-нибудь дачной посетительницы; то на бильярде у всех удар как удар, а у него кикс да кикс, но зато если уж загонит шар в лузу, то радуется по-детски, танцует, похохатывает: «Хе‑хе! Видали наших! Вот теперь я развернусь, покажу, как играть!» То привяжется к нему какая-нибудь чистокровная дворняга, которую он примет за чистокровную овчарку.

— Ну что же, — скажет он не огорченно, — собака как собака... зато чертовски умна.

В пижамке, в сандалиях, он вдруг появится с подношением — чахлым букетиком со своих цветников или с десятком ягод клубники на кленовом листочке.

— И цвела как будто хорошо, а все пустоцветы. Отчего бы это? — искренне сокрушается он. — А я думал, варенья наварим. Хе-хе!

Тысячи полюбивших Малышкина читателей следили, книга за книгой, за его растущим, все более строгим и взыскательным к себе писательским талантом. Только книг этих было не много. Не успел Малышкин написать главного. Он был весь в будущем, в точном смысле этих слов: весь в будущем! Ему дано было писательское зрение и та внутренняя совестливость, которая определяет истинный талант. Малышкин был большой надеждой нашей литературы. Он выполнил в полной мере назначение писателя, оставив книги, к которым еще не раз обратятся в будущем, когда захотят прочесть честные и правдивые страницы об эпохе великих, трудных дел и великой и прекрасной борьбы.

Незадолго до смерти Малышкина посланный принес мне на дачу огромный конверт, в каком пересылают обычно рукописи; в самой его глубине лежала маленькая записочка Малышкина:

«Не выберете ли вы до 9 час. свободной минутки — навестить подыхающего Малышкина».

Это было в июне 1938 года. В августе его не стало.

ВЕРЕСАЕВ

Возраст к Викентию Викентьевичу Вересаеву пришел только за последние годы его жизни, вернее — за годы войны. До этого он был человеком без возраста. Огромная протяженность жизни, начавшейся в семидесятых годах, прошедшей через великие водоразделы общественных изменений, русско-японской войны, трех революций, никогда не уводила его от нас, людей другого поколения, в прошлое. Он был жизнедеятельным живым современником — весь в настоящем и меньше всего в прошлом. Его писательская и человеческая честность и принципиальность были столь высокого образца, что многие склонны были отнести эти качества к суховатости его натуры. Это самое несправедливое, что можно сказать о Вересаеве. Напротив, живые источники питали несостарившуюся душу Вересаева. Он любил жизнь как-то по-эллински, со всем торжеством ее утверждения, поэтому одна из лучших его книг и называется «Живая жизнь», поэтому мускулистая, вся в ветре и порывах, в звоне лат, в плеске волн, поэзия древних греков была столь созвучна его духу.

В грохоте шумной Москвы, где-то рядом с несущимися по Садовой потоками машин, только углубившись в сторону несколько провинциального Шубинского переулка, не уставал беседовать с Гомером восьмидесятилетний старик, на закате жизни взваливший на согнутые свои плечи тяжелый груз — заново перевести на русский язык «Илиаду» и «Одиссею»... Для этого мало быть тружеником. Для этого мало быть влюбленным в живого бога Эллады. Для этого нужно быть жизнелюбцем, побороть старость, подчинить себе годы. Да их и не было у Вересаева почти до последних лет его жизни, когда, дряхлея, стал он все чаще отсиживаться дома. Всюду до этой поры его можно было увидеть — легкого, с глуховатым говорком, Вересаева сегодняшнего, а никак не Вересаева современника Чехова, начинавшего свою работу, когда людей нашего поколения еще не было на свете. Никогда не был Вересаев отодвинут от нас историей литературы. Да он бы и воспротивился этому — не потому, что молодился или хотел поспеть за жизнью, а потому, что, любя жизнь, он мог быть только в ее потоке.

Он был материалистом в самом высоком смысле этого слова, твердо распознавая все краски на земле и зная, что́ к чему; никто и никогда не смог бы увести его в сторону или нарушить его систему познавания жизни. Вот тут-то он становился принципиален и непримирим. Я помню несколько длительных и трудно разрешимых литературных конфликтов, похожих на гоголевскую тяжбу, пока за это дело не взялся Вересаев. Его имя сразу примирило противников, и они заранее согласились принять любое решение Вересаева, веря в его абсолютную справедливость.

Река жизни Вересаева брала свои истоки у горных вершин. Аполлон и Дионис, Лев Толстой и Достоевский, Гомеровы гимны и Пушкин, дорийская лирика и поэмы Гесиода — все это были его комнатные сожители, спутники его жизни. И, заходя к Вересаеву в его квартиру, с вещами, лишенными каких-либо следов пристрастий хозяина, я всегда ощущал, что его духу не нужно никакой тщеты окружающей обстановки. Всегда как-то пустынно было в его комнатах и даже на первый взгляд неуютно; даже книги не согревали их. Но зато их полностью заполнял Вересаев, извлекая в беседах сокровища своего жизненного опыта и познаний, и его «Невыдуманные рассказы» о прошлом перечтет не одно поколение: он любовно культивировал этот новый для себя жанр, варьируя по-своему в памяти многое, что — будучи даже, может быть, и рассказано другими — приобретало в вересаевской передаче особые интонации.

Вересаеву чужда была старость — придирчивая, ревнивая к молодости, обычно чуть обиженная тем, что старость отодвигается молодостью в сторону. Напротив, жизнепонимание его было необычайно широкое, а жизнелюбие стирало разницу в летах. Но старость все же подбиралась к нему. То она сыграла шутку с его слухом, и Вересаев очень тяготился этим; то она наваливалась физической слабостью, ненавистной для бодрствующего духа Вересаева. И все же старость пришла к Вересаеву — в этом я убедился, зайдя к нему однажды после нескольких лет.

В большом доме в Шубинском переулке иногда выключался в ту трудную военную зиму свет. Лестница была темной. В квартире было холодновато. В пальто и тюбетейке, Вересаев сам открыл дверь, вглядываясь при свете коптилки в лица пришедших.

— Начинаю дряхлеть, — сказал он позднее безжалостно, как врач, поставивший этот безутешный диагноз.

Я попробовал обычной в таких случаях шуткой отогнать это.

— Не утешайте меня, — сказал он с усмешкой, — на вещи надо смотреть прямо. — Он снял двумя пальцами пенсне и положил его на минуту перед собой на стол: может быть, так, меньше видя, лучше было сосредоточиться. — Вот только бы успеть закончить перевод «Одиссеи», — добавил он грустно: врач Вересаев, как и врач Чехов в свою пору, не могли обмануться иллюзиями — они знали о себе всё.

Сколько же всего строк в «Одиссее» и «Илиаде»? Ведь успел же этот восьмидесятилетний старик на закате своей жизни не только перевести всего Гомера, но и написать обширные воспоминания и свои «Невыдуманные рассказы» о прошлом!

— Двадцать семь тысяч строк, — с докторской точностью сказал Вересаев.

Скудный приборчик из серого уральского камня стоял на его письменном столе; такой прибор мог бы стоять в любой канцелярии, но две его чернильницы с остроконечными крышками как бы напоминали лишний раз о том, что внутреннему существу Вересаева чужды внешние атрибуты благополучия; он жил с собой и в себе, и для беседы с Гомером или Пушкиным ему ничего не было нужно, кроме четырех стен рабочего кабинета, ничем не обогатившегося за долгую писательскую жизнь Вересаева. Это был не результат скупости или равнодушия к вещам: просто Вересаеву все это было не нужно. Мир в себе стоил любого предметного мира. И мир этот был для него гораздо шире и проще, чем для любого, отягощенного привычными представлениями о жизни и смерти. Жизни Вересаев поклонялся с глубоким философским отношением к ней, она радовала его во всех своих проявлениях.

В. В. ВЕРЕСАЕВ

— В природе все закономерно, — сказал он мне своим глухим голосом как-то незадолго до смерти. Неутомимый труженик, он шел по Тверскому бульвару с очередной пачкой бумаги для работы. — Одни явления заступают место других, как это происходит и в материи. Я стал хуже видеть и слышать, но зато сильнее чувствую мир вокруг, а дети в старости восполняют многие утраты, — добавил он с душевной теплотой, — детей я необыкновенно хорошо ощущаю. И знаете, что еще? Ведь говорят, что с годами человек устает жить, а я бы, будь у меня достаточно физических сил, мог бы по состоянию своего духа прожить еще столько же, сколько уже прожил. Жить стало удивительно интересно, каждый день что-нибудь новое, и при этом какие масштабы!

Вересаев и не уставал до последнего часа своей жизни трудиться и прославлять жизнь. Он не был в советской литературе писателем из прошлого, а одним из ее организаторов: следует вспомнить, сколько Вересаев потрудился, когда создавалось первое объединение советских писателей, носившее в ту пору название Всероссийского союза писателей, председателем которого одно время он был. Аккуратность, точность, человечность Вересаева, его внимание к людям, его уверенность в величайшем значении писательского дела — все это поднимало и других писателей, общавшихся с Вересаевым, и обязывало к высоким нравственным качествам.

«Истинно, множество славных дел Одиссей совершает, к благу всегда и совет и брань учреждая», — можно было бы по праву обратить к Вересаеву эти строки из любимого им Гомера. Удивительной чистоты была река жизни Вересаева и удивительной полноты, ни разу не обмелев за шестидесятилетнее его служение слову.

Я помню, как в очень трудную пору своей жизни один из писателей сказал просветленно: «Пойду к Вересаеву». В переводе на обычный язык это значило: «Пойду к справедливому человеку». И, сколько мне помнится, вернулся он от Вересаева утешенный: в поисках абсолютной справедливости он не ошибся в адресате.

Н. Д. ТЕЛЕШОВ

Самый облик Николая Дмитриевича Телешова говорил о благородстве его писательской жизни. Телешов был весь, целиком, в традициях русской передовой литературы и притом самых лучших ее образцов. Это означало прежде всего глубокую любовь и преданность трудному и всенародному делу писателя и уважение к Слову.

Я знал Телешова много лет и всегда дивился тому, как несгибаемы его плечи, когда дело касалось литературы. Казалось, он даже выпрямлялся, когда при нем произносили это много значащее и много требующее от человека слово.

Масштабы деятельности человека определяются не только тем, что создал человек — будь то духовные или материальные ценности, но и тем, как прожил человек свою жизнь, какое значение имела его личность для современников и что он сделал для того, чтобы побуждать современников к лучшему и совершенному. Еще в пору детства людей моего поколения имя Телешова стояло в одном ряду с именами блистательных представителей русского общества, будь то Чехов или Горький, Леонид Андреев или Куприн, Шаляпин или Рахманинов... Личность Телешова была столь же собирательной, сколь и его радушный писательский дом, в котором родилась прославленная литературная «Среда», колыбель не одного таланта.

Незлобивость, которая некоторым кажется слабостью, может быть и родной сестрой самой высокой принципиальности. Так оно было и с Телешовым. Он был человеком кротким, располагавшим к себе решительно всех, и вместе с тем до непримиримости принципиальным, когда дело касалось родной ему литературы.

На протяжении ряда лет Николай Дмитриевич дарил меня дружбой старшего, вернее старейшего, писателя. Я всегда радовался мысли, что он живет, и его долголетие было поистине добрым даром судьбы для нашей советской литературы. Дар этот заключался в преемственности лучших традиций прошлого. При Телешове невозможно было говорить неуважительно о ком-либо из писателей, хотя бы по размерам дарования и скромного. В своих воспоминаниях старого писателя Телешов отдал дань не только прославленным именам, но и писателям забытым, писателям из народа, судьба которых редко была благополучной. В большинстве случаев это были страстотерпцы, люди, глубоко влюбленные в литературу, но не сумевшие сами занять в ней заметное место. К таким писателям Телешов относился с не меньшим уважением, чем даже к самым прославленным именам: это был именно тот писательский гуманизм, которым отличался особенно Чехов.

Военной холодной зимой 1942 года в редакцию газеты «Известия», в которой тогда я работал, поднялся высокий, несколько иконописного вида, старик. Вахтер, предупредивший снизу о приходе посетителя, так и сказал по своему разумению: «Какой-то старый писатель». Между следовавшими одна за другой воздушными тревогами Телешов выбрал время, чтобы разыскать меня в суровой, наполовину опустевшей Москве. Мы оба были рады встрече, но оказалось, что Телешов разыскал меня и по непосредственному писательскому делу. В его руке была папка с воспоминаниями, над которыми старый писатель работал в своей холодной, тоже полуопустевшей квартире. Это была начальная рукопись впоследствии ставшей популярной книги Телешова «Записки писателя». Время для литературы было трудное, сами записки казались несвоевременными, да и не очень охотно вообще печатали у нас в ту пору мемуарную литературу.

— Знаете, — сказал Телешов своим несколько глухим голосом, — ведь если я обо всем этом не напишу, то уж никто не напишет... так и пропадет многое для будущих поколений. А я ведь видел Тургенева и Островского, слышал Достоевского, дружил с Чеховым, свои вещи читали у меня в доме Горький и Леонид Андреев... разве имею я право не записать все это? Вот и борюсь со слабостью, побуждаю себя, пишу каждый день хоть по нескольку строк.

Я невольно посмотрел на его руку, и меня поразили ее почти дочерна прокопченные пальцы. Телешов заметил мой взгляд и усмехнулся:

— Дом наш не отапливается, топлю печурку, а истопник я неважный.

Он отогрелся стаканом чая, вид редакционной комнаты пробудил в нем воспоминания о мирных годах литературы, и Николай Дмитриевич сказал вдруг:

— Победим! Победим — и литература у нас будет новая, отличная, вот посмотрите. Я вот, — добавил он, — ни на какие блага в мире не променял бы звание писателя. Сколько замечательных людей я встретил на своем веку как писатель и как они помогали мне жить!

Он оставил у меня папку со своей несвоевременной рукописью, и я в тот же вечер, под удары зенитных орудий, отбивавших очередной воздушный налет, вернулся в тот мир, который казался тогда чуть ли не навсегда отодвинутым... Все было в этом мире — и молодость передового писателя, и строгие заветы Чехова быть ближе к народной жизни, и музыка Рахманинова, и голос Шаляпина. Телешов словно утверждал непреходящие ценности, напоминая о том, что войне не дано уничтожить русскую культуру, какие бы испытания ни пришлись на долю нашего народа. И можно было почувствовать, что старый писатель брался за перо не только по привычке, а и потому, что считал это своим посильным участием в общей борьбе, твердо веря, что придет время — пригодятся и его скромные записи.

Моя память не сохранила, что я попытался помочь Телешову в деле устройства его книги, но, судя по одному из его писем ко мне, видимо, это было так.

«Пользуясь Вашим предложением, я передаю Вам рукопись «Записки писателя». В ней около 10 листов. Заглавие можно изменить на любое иное. Пробовал называть но-разному, но все как-то не то. Но дело не в заглавии... В литературе я работаю уже 55 лет. За мною — основание «Среды», за мною начало сборников «Знаний», за мною Книгоиздательство писателей. Мне уже 73 года, и мне надо поторопиться с моими записками. Без меня о многом рассказать будет некому. А я все время добавляю к своим статьям страницы и строчки и даже главы. Ведь для моей жизни остались цифры только однозначные, а не двойные».

Письма Телешова, а их у меня не мало, написаны до последнего года его жизни столь прямым, твердым почерком, что никогда не почувствуешь в них старческую руку. Письма Телешова — это тоже своего рода записки писателя, он писал их всегда, когда что-либо волновало его, писал с аккуратнейшей неукоснительностью, если хотел по какому-либо поводу выразить свои чувства.

Н. Д. ТЕЛЕШОВ

«Вот и дожил до 75‑летнего возраста, до глубокой старости, — пишет он мне в одном из писем. — Не могу не считать мою долгую жизнь счастливой, благодаря прекрасным людям, в окружении которых я почти всегда находился, — прекрасных, ярких, талантливых и крупных людей. Много пережито было и огорчений, но милые спутники мои заставляли меня забывать невзгоды».

Книге Телешова «Записки писателя» суждено было узнать широкую популярность. «Записки мои вышли на днях новым изданием — уже восьмым, — писал он мне в 1953 году. — По-прежнему книг этих нет нигде, даже у автора». И я не мог не вспомнить ту трудную военную зиму, когда Телешов писал свою книгу, твердо веря, что в арсенале нашей культуры есть могучее оружие — слово писателя, даже если это только воспоминания о лучших людях прошлого...

Почти в течение полувека Телешов жил в одной и той же квартире на Покровском бульваре. Квартира эта была устаревшая и неудобная, но для него было с ней связано столь многое, что он не захотел воспользоваться ни одной возможностью переменить ее. Здесь, в этой полутемной комнате флигелька во дворе, играл на рояле Рахманинов, здесь пел Шаляпин, нежно любивший Телешова, здесь за столом сидели Леонид Андреев, Иван Бунин, Серафимович, и мне кажется, жилище это было дорого Телешову не только по воспоминаниям: с ним была связана пора становления целого ряда писателей, а судьбы писателей всегда тревожили Телешова, он всегда ратовал за широкое признание писателя, если это был подлинный деятель литературы.

«Мне всегда вспоминается Мамин-Сибиряк, которого наградили почетным званием академика, когда он был уже без памяти и дня через два умер, так и не узнав этой новости», — пишет Телешов в одном из писем, адресуя эти слова горечи к тем, кто не умеет ценить писателя при его жизни. Телешов всегда болезненно относился к оценке писателя, считая — по глубокому личному опыту, по деятельности «Среды», которую он возглавлял, — что своевременная оценка писателя — залог развития литературы.

В одну из сред — именно в память «Среды» к этому дню и приспособили — в небольшом кругу близких и друзей отмечался день рождения Телешова. Ему было уже много лет — за восемьдесят пять. Все еще подтянутый, хотя годы и порядком сгорбили его, отняли слух, Телешов вышел к праздничному столу. Он был бодр и радовался друзьям, круг которых столь поредел к концу его жизни. Умерли Горький, Серафимович, Шаляпин, Рахманинов, незадолго до этого вечера умер Иван Бунин. Судьба Бунина всегда волновала Телешова: он сделал немало для того, чтобы побудить Бунина вернуться, почти добился этого и горько был разочарован, когда это не случилось.

— Писатель должен жить со своим народом и умереть на своей родине... только так и никак не иначе.

Он всегда говорил это, когда речь заходила о Бунине.

В этот день рождения Телешова, по старым традициям «Среды», Николай Дмитриевич сам должен был читать отрывки из своих, еще не напечатанных и лишь недавно написанных воспоминаний. Он сел на свое место, надел очки и тихим голосом, как это свойственно людям с ослабевшим слухом, стал читать воспоминания о театральной Москве. Каждый раз, когда речь заходила о Шаляпине, Неждановой или Рахманинове, вступали голос или музыка тех, о ком вспоминал Телешов: радиола через адаптер передавала пластинки, и тогда казалось, что здесь, на очередной «Среде», присутствуют те, кто были спутниками жизни Телешова...

Кажется, это была последняя «Среда» у Телешова, и все те, кто побывал здесь в этот раз, как бы унесли с собой видение того глубокого и блестящего прошлого, в котором Николай Дмитриевич был не только своим человеком, но и одним из его организаторов.

Обращаясь к общественной деятельности Телешова, поражаешься его неутомимости: он участвовал почти в любом начинании, когда дело касалось помощи литератору или печатникам, и участвовал широко, не пропустив ни одного случая послужить делу литературы. Письма писателей к нему всегда любовны, как любовны и надписи на фотографиях, которые дарили «Митричу», скромному и глубоко душевному человеку. Душевность — это тоже составная часть тех качеств, без которых не может быть полон и внутренне закончен образ писателя. Телешов всегда огорчался, когда встречался с потерей этого качества в том или ином литераторе. Сам он был внимателен к людям в высшей степени. Наша писательская общественность несколько раз отмечала вехи его долголетней жизни. Много организаций и отдельных лиц поздравляли его, и неизменно Телешов садился за свой стол, чтобы ответить благодарностью каждому, именно каждому, с той аккуратностью, какая отличает не только воспитанного, но и глубоко чувствующего человека.

Но годы шли, и все неизбежнее приходилось подчиняться времени.

«Вот Союз писателей хочет 11 ноября отметить мое 85‑летие. А я не знаю, как буду себя чувствовать. Очень я стал плох. Постараюсь подтянуться к этому дню».

Но стоит вспомнить, что Телешов был основателем и многолетним хранителем музея Художественного театра: его авторитет и обаяние его личности располагали к нему всех, к кому обращался он с просьбами, и музей рос и становился не только летописью театра, но и достоянием нашей культуры. Телешов посещал этот музей буквально до той минуты, пока мог еще передвигаться. Музей этот помешается на четвертом этаже дома рядом с Художественным театром, почему-то долгие годы в нем бездействовал лифт, и Телешов — человек долга — каждодневно одолевал на своих слабых ногах непомерно трудную лестницу. Поднявшись, он почти целый час не мог прийти в себя от усталости, и все же не пропустил, наверное, ни одного дня, пока мог еще двигаться. А ведь это было в те годы, когда он писал о себе: «Здоровье мое становится все хуже. Совсем нет сил. В музее взял официальный отпуск на месяц за свой счет. Не могу входить туда по нашей лестнице. А отставку просят меня не брать, в интересах самого музея. Очень все стало трудно».

И все же нигде не бывать Телешов не мог. Когда умер Иван Бунин и Литературный музей устроил вечер его памяти, Телешов, уже незадолго до смерти, все-таки пришел, чтобы сказать слово о своем друге, большом русском писателе. Опираясь на палку, поднялся он на трибуну, надел очки и выполнил свой писательский долг.

Разница в возрасте никогда не лежала между Телешовым и нами, людьми другого поколения. Он жадно читал наши книги, откликался на них, писал дружественные письма и со всей широтой своей души любил молодых писателей, считая их преемниками всех великих традиций и заветов русской литературы.

Телешов прожил почти девяносто лет, огромную по своей протяженности жизнь, и каждый ее день был посвящен в той или иной мере, в том или ином выражении писательскому делу. Его трехтомник вышел за несколько месяцев до его смерти: он сам правил свои старые рассказы, вел корректуры, мучительно вычеркивал многое и на вопрос, зачем он это делает, отвечал с писательской наставительностью: «Болтовня, болтовня... надо убирать болтовню».

Конечно, книги определяют творческую биографию писателя. Но творческую биографию определяет и личность писателя. В этом отношении биография Николая Дмитриевича совершенна: на протяжении ряда десятилетий его личность притягивала к себе лучших людей, из которых огромное большинство, начиная от Чехова и Горького, сказало о Телешове самое задушевное слово.

ЛИДИЯ СЕЙФУЛЛИНА

У Лидии Николаевны Сейфуллиной был темперамент трибуна. Страстности ее оценок сопутствовала необычайная правдивость души. В двадцатых годах появилась в Москве маленькая, с чернейшей челочкой волос на лбу, татарского облика женщина, сразу расположившая к себе не одного из нас. Она приехала в Москву провинциалкой, провинциальная учительница и библиотекарша, за плечами которой была первая повесть, напечатанная в Сибири, — повесть яркая и образная, привлекшая внимание к молодому таланту.

Сейфуллина как-то сразу вошла в круг московских литераторов. Ее полюбили столь различные писатели, как Андрей Соболь или Александр Малышкин, ее полюбили и многие из ныне здравствующих литераторов. В Сейфуллиной привлекали особенности ее прямой, без малейших скидок на приятельство, натуры. Она выступала всегда прямо, страстно, нелицеприятно, и самый характер ее речи был особенный: слова ложились образно, круто, и даже тогда, когда Сейфуллиной что-либо не нравилось, она умела выразить это в такой форме, что никто не обижался. К писательскому делу Сейфуллина относилась с той бережливостью и осторожностью, какие воспитывает в себе человек, искренне любящий литературу и сознающий, что для занятия литературой мало одних способностей. Нужны профессиональные навыки, усидчивость, трудолюбие, и Сейфуллина с первых же своих шагов в литературе усомнилась, есть ли у нее эти качества. Усомнилась она потому, что ощущала литературу как всенародное дело, требующее от писателя не только огромных усилий, но и одержимости. Сейфуллина была склонна считать свои первые литературные успехи лишь удачей, требующей в дальнейшем напряжения всех сил.

ЛИДИЯ СЕЙФУЛЛИНА

Она любила круг друзей-литераторов, любила созывать их у себя в своей маленькой квартирке, но приглашения ее были всегда осторожны, словно она боялась разочаровать собравшихся. С годами эта внутренняя стеснительность не изменилась в Сейфуллиной: о себе как литераторе, мне кажется, она была скромного мнения. Это было даже в ту пору, когда в театре Вахтангова была поставлена первая современная пьеса «Виринея», с которой, собственно, в такой же степени начинается история вахтанговского театра, как и с постановки «Принцессы Турандот».

Вспомним, что «Виринея» определила собой огромную тему советской литературы — о передовой русской женщине, поднявшейся из самых низов и своей волей и способностями как бы перечеркнувшей историю женской доли в прошлом; в этом смысле была некоторая перекличка между драматическим образом Виринеи и, скажем, Катерины из «Грозы» Островского. Успех «Виринеи» был огромный, но он ничего не изменил для Сейфуллиной в отношении ее критической оценки своих вещей; напротив, успех этот обязывал еще к бо́льшему, и Сейфуллина стала только строже и взыскательнее к себе. Это было не потому, что она боялась снизить завоеванный успех, а потому, что писательское дело предстало теперь перед ней со всей своей требовательностью и пристрастностью: человек большой души, Сейфуллина была не способна ни на какую сделку со своей совестью. Завоеванный однажды успех дает зачастую инерцию успеха последующим средним вещам, а этой инерции Сейфуллина больше всего боялась.

Но к творческим успехам других писателей Сейфуллина относилась с повышенным вниманием. Она любила искать и находить таланты. На тех собраниях, где обсуждались произведения еще не вошедших в литературу писателей, можно было не раз услышать Сейфуллину. Своим четким, хорошо поставленным голосом — когда-то она была даже актрисой на амплуа травести, играя роли мальчишек, — Сейфуллина давала оценки, всегда смелые и определенные. Так же смело и определенно выступала она в тех случаях, когда ее что-нибудь задевало или казалось ей нарушением принципиального отношения к жизни.

Она была принципиальна до строгости, и люди, пошедшие на сделку с совестью, Сейфуллину боялись. Ее слово могло быть острым и беспощадным, и тогда оставалось только дивиться, какой могучий дух заключен в этой слабой и долгие годы болевшей женщине.

В плеяде наших писательниц Сейфуллина всегда была, если можно так выразиться, фланговым, то есть тем, кто первым подставляет плечо, чтобы отразить напор. Ее душевные качества, расположение к людям и забота о них были чрезвычайно велики. Она не жалела сил, когда нужно было кому-нибудь помочь или за кого-нибудь заступиться. Я вспоминаю, какую жесткую отповедь, словами крутыми и решительными, дала она одному литератору, который по малодушию и нравственной слабости заговорил о том, что человек вправе уйти из жизни, когда у него не остается сил жить.

— Послушайте, — сказала Сейфуллина, скандируя каждое слово, — да вы кто и в какое время живете? Декадент вы, что ли, или советский писатель? Тут дел непочатых тьма, двух жизней не хватит, а он такое рассусоливает... стыдно слушать!

Впоследствии, перечитывая первую книгу Сейфуллиной, я нашел строки, определявшие ее отношение к жизни: «У жизни нет пощады мечтам. Но справедлива жестокость ее. Если здорова душа — привыкнешь крепко на земле стоять».

Она воспитывала в себе способность крепко стоять на земле. Действенное начало было в такой степени свойственно Сейфуллиной, что в 1942 году, не приспособленная к трудностям походной жизни, она по своей инициативе поехала на фронт, на передовые позиции, и, вероятно, не остановилась бы ни перед каким выражением силы своего духа. В доме отдыха на Оке она по своей же инициативе вынудила летчика взять ее в полет на открытом самолете, и он проделал вместе с ней не одну мертвую петлю, которая закружила бы любого, но Сейфуллина вышла из самолета гордая и счастливая, что выдержала испытание.

Писательский труд — это труд непрерывный, на протяжении всей жизни. Сейфуллиной не удалось в полной мере выразить себя в своих книгах: она написала их мало. И следует сказать, что она всегда страдала оттого, что мало написала и не сделала всего, что могла бы по своим способностям сделать. Скромность ее на этот счет была удивительная. Как-то она попросила у меня мою новую книгу, добавив тут же, что стала писать рецензии. У меня не оказалось сразу экземпляра под рукой, и я получил вскоре взволнованное и трогательное письмо от Сейфуллиной: она хорошо знала, что писателю всегда нелегко послать книгу с внутренним расчетом, что о книге напишут, и была напугана, что я мог именно так понять ее шутливую фразу о «переключении на критику».

«Честное слово, я шутила!.. Ради бога, не сердитесь и пришлите обещанную Вашу книгу с подателем записки. Я второй день то и дело поглядываю на калитку, жду Вашего посланца, а его — все нет и нет!»

Я отнес ей книгу сам на дачу. Сейфуллина сидела одиноко на большом балконе своей какой-то неустроенной и не очень уютной дачи, чем-то напоминавшей и ее личную неустроенную жизнь. Может быть, приходят годы, когда человек начинает стареть и удручается этой печальной неизбежностью. Для того чтобы преодолеть это чувство, нужна полнота творческой работы, которая отвергает традиционные явления старости. Сейфуллиной было уже трудно работать.

— Ну вот, как хорошо, что вы пришли... а я уже совсем огорчилась было, что написала вам письмо и вы его как-нибудь не так поймете. — Перед ней на столе лежал переплетенный том какого-то иллюстрированного журнала начала ХХ века. — Знаете, мне захотелось посмотреть, как писали когда-то так называемые средние писатели... боже мой, какое отсутствие идеи зачастую, неизвестно, для чего написано. Нет, у нашего даже самого маленького советского писателя чувствуешь мысль, биение сердца, — добавила она с гордостью за нашу литературу. — Вот присылают иногда рукописи начинающих... коряво, неопытно, но есть что сказать человеку!

Она как бы заполняла собой пустоту большой своей необжитой дачи, и я подумал о том, что эта маленькая женщина со своей глубокой душой не раз заполняла собой огромную залу со слушателями и, — еле видная над кафедрой, — заставляла прислушиваться к каждому своему слову, произнесенному так, как могла произнести Сейфуллина, и потому, что ей необходимо было сказать это слово. Она никогда не искала лично для себя ничего, довольствуясь малым, была скромна скромностью настоящего писателя. Даже за праздничным столом в день ее шестидесятилетия она затерялась где-то в стороне, и непосвященный вряд ли смог бы разобраться, для чего собрались здесь люди.

Начала советской литературы нельзя представить себе без Сейфуллиной. Пусть она мало написала, пусть последние годы слабо звучал ее голос и новый читатель уже не знает имен многих из тех, кто начинал советскую литературу. Конечно, плохо, что он не знает этих имен, потому что без начал не бывает и следствий, а имена эти и определили сегодняшнее звучание и расцвет нашей литературы. Сейфуллиной принадлежит в ней одно из первых мест: она и в «Виринее» и в «Правонарушителях» запечатлела целую эпоху, пусть давно ушедшую. Но ведь не один из современных деятелей, детство которого прошло в асфальтовом котле, в беспризорничестве, вспоминает Макаренко. Как же ему забыть при этом имя Сейфуллиной? Как же забыть это имя и тем женщинам, которые вписали в книгу труда славные свои имена и прообразом которых была в свою пору Виринея?

На моей книжной полке стоит тоненький томик, первая книжка Сейфуллиной, выпущенная в Новосибирске издательством «Сибирские огни». Беря эту книгу с надписью прямым, стремительным почерком, я думаю о том, что вся жизнь Сейфуллиной была такой же определенной и отчетливой, как и ее почерк. В тех, кто знал ее, она оставила глубокое уважение к своей принципиальной, мужественной натуре, и ничем на протяжении почти тридцатилетней своей писательской жизни она не затмила и не исказила своего нравственного облика.

В дачной местности, где стоит ее дача, в которой ныне уже живут другие, я спускаюсь иногда к маленькой быстрой речке, затерянной в прибрежных кустах, и вспоминаю, как приходила сюда, к спуску своего сада, Сейфуллина, сердечно дружившая со своим соседом Александром Малышкиным, таким же принципиальным и так же любившим литературу.

— А ведь по этой речке когда-то плавали суда, — сказал однажды задумчиво Малышкин, глядя на ставшую ручейком Сетунь, — но все равно это никогда не выкинешь из ее истории.

Мне кажется, что он сказал это применительно к литературе: время идет, сменяются поколения, но вечно движение воды, и не обязательно быть широкой, судоходной рекой, чтобы пленить воображение художника.

Томик Сейфуллиной не исчезнет с книжной полки читателя нашего, а украсит собой собрание книг советских писателей, и не один читатель, перечитав книгу Сейфуллиной, подумает о том, что без истоков не бывает и самых широких рек.

М. ПРИШВИН

Иные люди до конца своих дней не утрачивают дара восхищения миром. Никакие бури и трудности человеческого пути не могут повлиять на впечатлительность их нестареющей натуры.

К таким людям принадлежал Михаил Михайлович Пришвин. Как ни на минуту не мог он отложить в сторону перо, так ни на миг не мог перестать радоваться жизни. Ее богатства находил он повсюду, где бы ни побывал и что бы ни увидел. Он был в такой мере внутренне богат, что обычные человеческие слабости — уныние или разочарование — казались ему просто незнакомыми. Он как бы опровергал слова Шиллера, что «Des Lebens Mai blucht einmal und nicht wieder»[2], сделав весну на протяжении всей своей жизни неизменным спутником.

Пришвин был писателем в такой степени, что его невозможно представить себе без пера в руке, а в последние годы — не склоненным над пишущей машинкой. У меня сохранились письма Пришвина, написанные в первые годы революции, когда и книги-то не выходили. Он жил тогда то под Ельцом, в Хрущеве, то где-то в Иванихе, возле станции Дурово, письма шли долго, иногда доставлялись с оказией, и во всех этих письмах говорилось только о литературе. То он сообщает, что написал рассказ «Иван Овсянничек» и серию «Голодные рассказы»; то, что закончил народную драму в одной картине «Заворошка» и мечтает о ее постановке в Художественном театре; то извещает: «Я бросил все свое хозяйство и отдался писанию коренной вещи, работа идет медленно, но верно, уже кончено и отделано около двух листов, и вся вещь уходит в беспредельность и увлекает меня с собой...»

Вскоре, в те же годы, появился в Москве и сам Пришвин, в сапогах, в какой-то оливкового цвета бобриковой куртке, похожий на зверовода или лесничего, с охотничьим ягдташем в руке, который выполнял назначение портфеля: ягдташ был набит рукописями Пришвина, написанными в те годы, когда мало кто из писателей присаживался к письменному столу. Михаил Михайлович писал всегда, его невозможно представить себе бездействующим. Жадность познания жизни вела его в места, где мало кто странствовал, по нехоженым тропам, и в русской литературе, вслед за С. Максимовым, Пришвин был одним из первых писателей, побывавших на русском Севере.

Одна из ранних прекраснейших книг — «За волшебным колобком», — вышедшая еще в пору моего раннего детства, полна такого безграничного удивления перед красотами мира, что книгу эту и до сих пор хочется читать медленно, так она восхищает и богатством русского языка и своей тонкой поэтичностью. Трудно представить себе, что в ту пору Пришвин был больше агрономом, чем писателем: «В специальной литературе осталось от этого времени (в 1904 году), — пишет он в своей автобиографии, которую когда-то мне дал, — большое сочинение «Картофель в полевой и огородной культуре» и еще несколько брошюр и статей... В 1905 году я бросил навсегда агрономическую деятельность, отправился на север и написал книгу «В краю непуганых птиц». После этого на следующий год был написан «Колобок»...»

Обе эти книги были посвящены путешествию по Крайнему Северу России и Норвегии — по местам, в ту пору столь малоезженым, что само путешествие по ним было делом далеко не легким. Прозрачный язык этих книг, какие-то свои, особые интонации сразу сделали Пришвина не похожим ни на кого из других писателей. Я вспоминаю, как в 1925 году А. М. Горький, расспрашивая меня в Сорренто о советских писателях, задумался, когда я назвал имя Пришвина.

— Вот у кого языку надо учиться — волшебник, знаете ли, в нашем деле, — произнес он, несколько раз назидательно потрясши в воздухе указательным пальцем.

И следует по справедливости сказать, что волшебства этого у Пришвина хватило на всю его долгую писательскую жизнь; выражаясь фигурально, любую его вещь можно кинуть на стол, как пробуют полноценность золотой монеты, и никогда не услышишь в ее звоне лигатуры, то есть посторонней примеси.

Пришвин всегда хотел быть в движении, познавать жизнь на ощупь, лично, не с чужих слов. Мне приходилось бывать по следам Пришвина, и можно было порадоваться, как на Севере в 1924 году первым, о ком меня спросили там, был Пришвин. На далеком острове Кильдин старый капитан Михаил Клышов, обучая меня ловить на шнурок треску, осведомился прежде всего, где сейчас Пришвин, вспомнив одного из первых аргонавтов в краю непуганых птиц.

— Занимательный человек, и говорит так, что вовек не забудешь, — сказал Клышов с теплотой.

Михаил Михайлович говорил сложно, я бы сказал — дремуче. В речи его всегда было много боковых тропинок, так что не сразу разберешься, что к чему, но тропинки неизменно выводили к главному — к прославлению жизни и богатства мира, окружающего человека. Пришвина не раз упрекали в том, что в его книгах много места уделено природе, зверям, птицам и меньше места уделено хозяину всех этих богатств — человеку. В какой-то мере, если смотреть на книги Пришвина однобоко, это верно. Но именно в этом неповторимое его своеобразие, и все же все боковые тропинки в его книгах выводят неизменно к главному — к прославлению жизни человека, если хорошо вдуматься в пришвинские книги.

М. ПРИШВИН

В 1931  году, приехав на Дальний Восток, я узнал, что во Владивостоке находится Пришвин. Я разыскал его. В большой сумрачной комнате, предоставленной кем-то в распоряжение Пришвина, лежали на столе патроны, дробовница, рукописи, фотопленка, кассеты... Пришвин увлекался фотографией. Он снимал в заповедниках телеобъективом енотов и пятнистых оленей и по-детски радовался удачным снимкам. В этом большом бородатом человеке, в котором меньше всего было простоты, хранилось, однако, много милой и непосредственной детскости. Он умел восхищаться и удивляться даже простым вещам, иногда с опозданием узнанным им; и в его восхищении никогда не было ничего поддельного и искусственного. Он увлекался с молодым пылом то фотографией, которой отлично овладел, то искусством водить автомашину. И можно было поразиться, как семидесятилетний старик, днем хорошо поработав за письменным столом, выходил студеным зимним вечером во двор, заводил ручкой — что всегда требует больших физических усилий — машину и ездил на ней по ночным зимним улицам Москвы, радуясь своему умению заводить мотор в зимних условиях и водить машину по обледенелым мостовым.

В этом отношении он никогда не уставал учиться новому и каждый раз восхищался по-новому какому-то очередному для себя открытию. Он был неутомимым ходоком по жизни, и на Дальнем Востоке, куда бы я ни приезжал, всюду опережал меня Пришвин. Я приехал на рыбные промыслы острова Попова — Пришвин был уже здесь. Я приехал в заповедник пятнистых оленей на полуострове Сидими — Пришвин был уже там. В глубоководной бухте Разбойник, сидя за обеденным столом у директора шримсового[3] заводика, я увидел в окно, как по заливу движется лодочка. Полчаса спустя из лодки, довольный, что преодолел на ней глубокий залив, вышел Пришвин, и я не удивился, увидев его, а только сказал: «На этот раз я опередил вас, Михаил Михайлович», — но оказалось, что Пришвин успел уже побывать не на одном таком заводике... Здесь, на Дальнем Востоке, Пришвин нашел краски и музыку для одной своей сложнейшей, необыкновенной по чувству природы вещи — «Женьшень».

Книги Пришвина, удивительные по свежести, во все годы его жизни, вплоть до его восьмидесятилетия, отличает не только любовь к природе. Природу в русской классической литературе любили и живописали и Сергей Аксаков и Тургенев. Но пример такого органического слияния с природой, как это чувствуешь в книгах Пришвина, не сразу подберешь. В своих художнических скитаниях Пришвин никогда не приведет читателя в места, где спутник мог бы испытать разочарование. Напротив, по мере того как углубляешься с Пришвиным, все гармоничнее становятся эти места, все поэтичнее по своему очарованию. Можно по справедливости сказать, что Михаил Михайлович Пришвин принадлежал к числу тех счастливых людей, для которых возраст — только скучная дань биографии. В душе же люди такого порядка всегда неутомимы в своем творческом действии.

Мне привелось присутствовать на чествовании Пришвина и в день его семидесятипятилетия и пять лет спустя — в день его восьмидесятилетия. Конечно, это был уже старый человек, но когда в его честь хор вологодских кружевниц с коклюшками, какими плетут кружева, в руках исполнил несколько песен, Пришвин, умиленный, сказал:

— Вот ведь как получается... я всю жизнь собирал это по крупицам, а теперь вы мне сразу все привезли, прямо даже не умею сказать, как я счастлив.

Он выразил это с обычной для него речевой дремучестью, но простые женщины с задушевностью поняли смысл речи старого писателя.

В мои руки попали как-то аккуратные тетрадочки зеленого цвета, в которых С. Т. Аксаков собственноручно вел счет убитой им дичи и которые, несомненно, сыграли свою роль для «Записок ружейного охотника». В одной графе я прочел слово «Гоголь» и, не разобравшись как следует в записи, рассказал об этих тетрадочках Пришвину и выразил предположение, что вместе с Аксаковым охотился и Гоголь. Михаил Михайлович ничего не ответил, но позднее подарил мне свою книжку охотничьих рассказов «Смертный пробег» с весьма ехидной надписью: «На память о птице Гоголь». В записи С. Т. Аксакова, разумеется, значился убитый им селезень из породы уток-нырков.

На Дальнем Востоке в честь Пришвина местные охотники устроили охоту на фазанов. Один из старых дальневосточников, участвовавший в этой охоте, рассказал мне впоследствии, что был поражен неутомимостью и наблюдательностью Пришвина; что же касается количества убитой им дичи, то, по заключению охотника, это меньше всего занимало Пришвина и играло просто подсобную роль в деле его общения с природой. Я вспомнил, как в заповеднике пятнистого оленя на полуострове Гамова я увидел Пришвина залегшим между кустарников на сопке. Он наблюдал за пятнистыми оленями и после многочасового отсутствия вернулся оживленный и почти счастливый: столько из жизни оленей удалось подсмотреть... Это, конечно, было довольством художника, уже писавшего мысленно будущую книгу. Пришвин ревниво прятал в свою творческую кладовую все эти находки, пробираясь любой боковой тропой в деле познания жизни и никогда не жалея на это ни времени, ни сил.

Пришвин знал тайну слова. Он мог беседовать с листком или былинкой, и их ответ на его речь всегда казался закономерным и правдиво переданным. В осеннюю пору или в весеннюю оттепель, когда первые ручьи буровят снег, не раз вспомнишь слова Пришвина о русской природе и подивишься их точности и проникновенной взволнованности. Взволнованность эта становилась все сильнее, чем старее становился Пришвин, и остановленное им время поражало в его творчестве. Последняя строка, написанная им, так же свежа, как и первые строки, когда агроном по образованию, естествоиспытатель по склонностям, поэт по духу и таланту выходил на трудную дорогу писателя.

В тот юбилейный вечер, когда Пришвина поздравляли с восьмидесятилетием, было странно думать, что это уже глубокий старик: так не шло к Пришвину понятие старости, в таком противоречии она была с неутомимостью его духа. Восьмидесятилетие казалось только очередной сменой времени года в его жизни, богатой ежедневными радостями новых и новых находок и неутомимого восхищения миром вокруг.

В русской литературе не будет забыт своеобразный голос Пришвина, родная природа не обойдется без поэтического рассказа о ней неутомимого ее прославителя. Слушая музыку Чайковского «Времена года», мы как бы листаем книгу о нашей русской природе; читая книги Пришвина, мы в свою очередь как бы слышим музыку о всех временах года, а к этому человек никогда не перестанет возвращаться.

ОБ АЛЕКСАНДРЕ ФАДЕЕВЕ

Внешний облик Александра Фадеева был чрезвычайно пластичный. Высокий, всегда строго подобранный, с красивой, отлично посаженной головой, с серебряными волосами, оттенявшими розовый молодой цвет кожи, проходил он среди нас, и им нельзя было не любоваться. Казалось, он не несет на своих плечах возраста: так легка его походка. В летние утренние часы, когда люди поеживаются от холодка и трава мокра от росы, проходил не раз он от пруда в дачной местности, где жил, с полотенцем на шее, столь дышащий свежестью, что становилось почти завидно. Он рано поседел, но седина эта словно не имела никакого отношения к его годам: она просто казалась подробностью его красивого облика.

У Фадеева было множество друзей. Писатели тянулись к нему не только потому, что долгие годы он был в руководстве Союза писателей, но и потому, что при всей сложности своей натуры он был во внешних проявлениях прост и очень располагал к себе.

С Александром Фадеевым я дружил немало лет. В общежитии для многих из нас, в том числе и для меня, он был Сашей, и это милое сокращенное имя определяло отношение к Фадееву широчайшего круга писателей. С Фадеевым меня особенно сблизило то, что я дважды длительно побывал на Дальнем Востоке и немало написал об этом. Любовь Фадеева к Дальнему Востоку относилась к того рода первой любви, которая, по слову поэта, никогда не ржавеет. Суть не только в том, что с Дальним Востоком Фадеева связывали первые, самые свежие впечатления юности, его первая борьба за великую правду Советской страны. Нет, самый воздух Дальнего Востока, его природа, широта его людей, дыхание Уссурийской тайги, великолепные по размаху и красоте ландшафты — все это глубоко лежало в душе Фадеева.

В 1935 году, оказавшись на Дальнем Востоке и редактируя журнал «На рубеже», он пишет оттуда письма, полные любви к родному краю.

«...В день нашего приезда в Хабаровск редактор «Тихоокеанской звезды» послал тебе телеграмму с приглашением приехать на Д. В., а я (также телеграфно) сообщил тебе свой адрес. Получил ли ты сие и как намерен поступить? Нас встретили здесь исключительно тепло. Распечатали в газетах биографии, отрывки, портреты... Я уже путешествовал по глухим пограничным районам Амура и насмотрелся не мало интересного. Скоро наступит зима — пора охоты, — и я могу гарантировать тебе прекрасную вылазку в тайгу. Скорей кончай свой роман и приезжай...»

Он ждет писателей, которые должны этот край прославить, его «Разгром» был только заявкой в нашей литературе на широкую тему о Дальнем Востоке.

«Я в середине июля уеду на Камчатку до конца августа», — пишет он в другом письме. «Как хорошо было бы спутешествовать вместе. Если не успеешь к этому времени, приезжай в сентябре — в это время в крае прекрасная погода и хорошая осенняя охота». «По газетам вижу, что ты никуда не уехал, а к нам тоже почему-то не едешь, — продолжал настаивать он еще в одном письме. — В частности, не двинешь ли со мной в конце марта или в начале апреля на Камчатку?»

Я был занят другой работой и жалею до сих пор, что не внял тогда призыву Фадеева и не провел с ним на Дальнем Востоке несколько месяцев, которые, конечно, остались бы в памяти на всю жизнь.

Меня всегда располагала к Фадееву его страсть к литературе и ее знание. Как-то, уже в давние годы, придя ко мне и проведя у меня почти целый день, Фадеев вдруг по какому-то поводу сказал восхищенно:

— А все-таки никто лучше Пушкина не сумел передать нарастающей душевной тревоги. Ты только послушай, как это звучит:

Все тот же сон! возможно ль? в третий раз!

Проклятый сон!.. А все перед лампадой

Старик сидит да пишет — и дремотой,

Знать, во всю ночь он не смыкал очей... —

и он прочел добрые три страницы из «Бориса Годунова», почти весь диалог между Григорием и Пименом, тут же добавив, что и у Алексея Константиновича Толстого тоже хорошо передано нарастание душевной тревоги. И за «Борисом Годуновым» Пушкина последовал «Царь Борис» Алексея Толстого, целый монолог, который, нисколько не затрудняясь и не напрягая памяти, прочитал Фадеев. Я предположил тогда, что он пишет историческую пьесу и поэтому начитался исторических драм за последнее время. Он стал смеяться совершенно по-детски — он смеялся всегда заразительно, непосредственно, именно как-то по-детски.

— Нет, исторических пьес я не пишу и не собираюсь писать. Хочешь, могу почитать и из Блока?

И, помнится, он прочитал еще отрывок из «Возмездия».

Как это часто бывает у людей серьезных и много думающих, детское оказывается в большой степени им присущим. Однажды у меня были затруднения с изданием одной из моих книг. Фадеев взялся прочитать ее. Вскоре он позвонил мне по телефону и попросил зайти в Союз писателей.

— Слушай, — сказал он сразу же, как только я вошел в комнату, — у тебя в романе есть серьезная ошибка. Ты пишешь, что грибы «пыхалки» ядовиты... это совершенно неверно. Молодые пыхалки съедобны, они ядовиты только, когда вызревают споры.

Конечно, у Фадеева были еще и другие замечания, более существенные, но было как-то необычайно мило, что он начал с грибов. Грибник он был отличный. Мы совершили с ним не одну экскурсию по лесам в Переделкине, когда оно еще не было застроено и когда, действительно, густые леса окружали первые два десятка только что построенных дач.

Он любил жизнь, людей, природу, книги, стихи; любил песни — и сколько раз приходилось видеть его поющим в кругу литераторов. Фадеев много и неутомимо работал: читал книги, рукописи, писал рецензии, выступал как критик, выступал как оратор. Но при всем многообразии своей деятельности он всегда сетовал на то, что мало написал. И в то же время он был человеком большой трудоспособности. Я помню годы, когда он писал «Молодую гвардию». Он жил одиноко на своей даче, и мы встречались нередко на станции или в поезде: в те годы он почти не пользовался автомашиной. Иногда в его руках была тяжелая кошелка с овощами: он отвозил выращенные им овощи матери в Москву. Он писал свою книгу в затворничестве, мало видясь с людьми. Но, может быть, для писателя важно не столько увлечение работой, сколько выработанная привычка писать ежедневно, пусть это будет хотя бы несколько строк. По своему темпераменту, опыту и таланту Фадеев, конечно, должен был написать значительно больше, чем написал, и он всегда сознавал это.

Придя как-то ко мне, он захватил с собой одну из своих книг: это был второй том так и не законченного романа «Последний из удэге».

— Видишь, какая штука, — сказал он иронически, — везу, везу и никак не могу свезти романа, — хотя в действительности это огорчало его.

Он раскрыл книгу, задумался и сделал после обращения по имени надпись:

«...второй том затяжного труда со старинной симпатией и с большим сожалением, что не могу подарить первый за отсутствием переизданий».

Потом, поглядев в окно, за которым стоял хмурый мартовский день, дописал:

«Москва. Рано тает снег. И это очень забавно. Ал. Фадеев (эсквайр). 7.III.41 г.»

— Почему же забавно, что рано тает снег? — удивился я.

— Конечно, забавно, — ответил он, не задумавшись. — Он уже серый, то есть он белый, но уже серый и весь изъеденный.

Фраза была не очень складной, и Фадеев засмеялся.

Впоследствии, раскрыв «Молодую гвардию», я в первых же строках прочитал такую же не очень складную, но прелестную фразу в описании Ули, как выглядит водяная лилия:

«...ведь она не белая, то есть она белая, но сколько оттенков — желтоватых, розоватых, каких-то небесных, а внутри, с этой влагой, она жемчужная, просто ослепительная...»

Шли годы, и между тем молодым Фадеевым, который носил скромную гимнастерку и был весь еще овеян дыханием гражданской войны в тайге, и Фадеевым сегодняшним лежала уже целая жизнь, сложная, требовательная, много изменившая в натуре Фадеева. Пришла и писательская слава. Трудно вспомнить пример такого успеха, какой имела «Молодая гвардия». Фадеев завоевал этой книгой сердца молодых, ибо книга зовет к подвигу и показывает, что подвиг прекрасен; он завоевал и сердца людей старшего поколения, напомнив им об их молодости.

На книгах Фадеева всегда лежит отсвет влияний русских классиков, будь то Лев Толстой или Гоголь, и отсвет этот прежде всего говорит о глубочайшем преклонении Фадеева перед гигантами русской литературы. Фадеев был настоящим писателем: он понимал труд писателя, как понимал и путь писателя со всеми его сложными извивами и неизбежными срывами. И, конечно, найдется множество литераторов, которым Фадеев помогал в трудных случаях, помогал сочувственно — и добрым советом, и поощрительным отзывом, решавшим при авторитете Фадеева многое и практически. Он ценил писательскую дружбу, особенно если дружба эта зародилась в те годы, когда только стекались писатели, которым суждено было стать основоположниками советской литературы. Я вспоминаю, как покойная Лидия Николаевна Сейфуллина сказала однажды: «Я не сирота, пока существует Саша Фадеев», и Фадеев, действительно, с вдумчивой нежностью заботился и о Сейфуллиной, и об Александре Яковлеве, писательские судьбы которых были не из легких.

Те времена, когда Фадеев появлялся запросто, давно миновали: слишком много стало у него дел и слишком сложной и противоречивой стала его жизнь, и он сам глубоко и мучительно сознавал это; но в душе он оставался тем же писателем, который входил в литературу свыше тридцати лет назад, находил первых друзей, встречал первых соратников, побратавшись с ними писательской дружбой.

Проходя как-то мимо дачи, в которой я живу, он увидел меня сквозь забор и зашел в сад.

— Не помню, подарил ли я тебе свою последнюю книгу? — спросил он.

Книги он мне не дарил, но она у меня была. Мы поднялись наверх в мою рабочую комнату, он сел за стол, и какое-то мучительное напряжение, похожее на судорогу, свело на миг его лицо: впоследствии, наблюдая за ним, я заметил, что он всегда как-то судорожно стискивает зубы, когда пишет.

Фадеев открыл свою книгу «Молодая гвардия» и после обращения по имени написал: «на добрую, добрую память», сделав тем самым надпись как-то пространственной и почему-то грустной. Так и стоит она ныне на моей книжной полке, эта книга Фадеева, и надпись, сделанная свыше десяти лет назад, звучит так, как если бы он сделал ее только вчера...

Обращаясь к биографии писателя, мы прежде всего говорим о том, что им создано. Мы радуемся в книгах Фадеева их утверждению жизни, их призыву к мужеству, и можем только сожалеть о том, что его личная судьба оказалась в разногласии с этим высоким призывом. Но хорошо знать, что молодость, с которой связано обновление жизни, всегда услышит в книгах Фадеева голос писателя, призывающего к воле и мужеству. Будущий молодой читатель, добрый потомок, обратит слова благодарности к писателю тридцатых—пятидесятых годов нашего великого и трудного века, к Александру Фадееву. Он увидит его в воспоминаниях современников веселым и жизнелюбивым, он услышит его запевку в песне о великих днях устроения государства нашего и вместе с ним повторит слова из его книги:

«Как хорошо могли бы жить люди на свете, если бы они только захотели, если бы они только понимали!»

В майский жаркий день простились мы с Александром Фадеевым. Воробьи трещали в молодой зелени деревьев так, что по временам заглушали прощальные слова, и большая тяжелая пчела заползла в лилию, лежавшую на груди писателя, и затеребила мохнатым рыльцем и лапками обсыпанные сладкой пыльцой тычинки...

По силе жизни это могло быть одной из страниц книг Фадеева.

ЮРИЙ ОЛЕША

Любимым писателем Карла Антоновича Олеши был Данилевский. В номере-квартирке при гостинице в Гродно, которой Карл Антонович заведовал, было всегда сумрачно от табачного дыма. Он курил папиросу за папиросой и почитывал в свободное время Данилевского. По внешности он был так схож с сыном, что всегда можно было представить себе, каким будет Юрий Олеша в старости.

Родители Олеши жили долгое время в Польше, в той ее части, которая была отторгнута от России после первой мировой войны. Мне привелось быть в Гродно, когда восстанавливалась историческая справедливость и исконные земли Западной Белоруссии возвращались ее законному владельцу. Родителей, в силу всех этих условий, Юрий Олеша не видел многие годы.

— Вот теперь у вас будет возможность повидать Юрочку, — сказал я старику. — Теперь он к вам непременно приедет.

Карл Антонович затянулся толстой, с указательный палец, папиросой, подождал, пока дым осел в его порыжевших от никотина усах, и сказал с сомнением:

— Едва ли. Вы не знаете нашего Юрочки. Так просто он не приедет. Не потому, что он плохой сын, — добавил он тут же, — а потому, что это Юрочка. Он в гимназию ходил по определенным камешкам, и если сбивался, то возвращался назад. «У меня сегодня будет невезучий день, — говорил он. — Я не хочу схватить двойку». Надо знать нашего Юрочку, — добавил старик философски.

Вернувшись в Москву, я рассказал Юрию Олеше, что встретился с его родителями в Гродно. Я выразил уверенность, что он к ним поедет.

— Не сейчас, — сказал Олеша. — Я поеду к ним, когда у меня будет слава и много денег, чтобы весь город говорил: к Олешам приехал сын.

— Но ведь этого может не случиться, Юрочка, — сказал я осторожно.

— Вы думаете? — Он посмотрел на меня с сомнением. — Почему вы так думаете?

Он был действительно убежден, что только такой его приезд может порадовать родителей. Мне кажется, он всю свою жизнь ждал, что случится что-то неожиданное, великолепное, как подарок судьбы. Он любил гиперболы и говорил афоризмами; он не придумывал их, они рождались органически из самой системы его мышления. Были органическими для него и гиперболы. Если слава — то мировая, если деньги — то много, если удача — то во всем. Но и того и другого было в его жизни мало, и главным образом по его неорганизованности: распределять время он не умел.

То, о чем Олеша говорил применительно к литературе и что он замышлял, было всегда большого плана; мир он видел остро и наблюдательно; сюжеты следовали один за другим из копилки его наблюдений и памяти. Но все это не реализовалось в большинстве случаев, оставалось замыслами, каркасы сюжетов не обрастали мясом: трудовых навыков, необходимых писателю, ему недоставало. Он любил гулять, встречаться с людьми, вести беседы — всегда умные, располагающие к нему, а сесть за рабочий стол — значило упустить многое из радостей неспешных прогулок и общения с людьми.

— Чудесное слово — кейф, — сказал он мне как-то. — Его понимают у нас как безделие, но это час раздумья, час дивана, — он хотел сказать этим: час создания стихов, по-восточному.

Образно говоря, Олеша замыслил тома, а написал всего один том, одну большую книгу, но книгу талантливую и своеобразную. Это его всегда беспокоило. Он дорожил своим местом в литературе, твердо памятуя, однако, что лучше меньше, да хорошо; но меньше все-таки не означает мало. Он сделал мало в сравнении со своими возможностями и понимал это. Были годы, когда он совсем надолго замолчал. Но как же он был горд и счастлив, когда в 1956 году вышел его однотомник, большая книга, напоминание о том, что он, Олеша, жив и действует. Он сразу воспрянул духом, за книгой последовал сценарий «Идиота», маленькие острые статьи о литературе, воспоминания, не только замыслы, но и воплощения замыслов.

Книги писателя всегда так или иначе являются отражением его личности. В этом смысле книги Олеши полностью выражают его существо, будь то «Зависть», или «Три Толстяка», или отточенные маленькие рассказы... Все это написано уверенной рукой человека, искушенного в мастерстве и, если применить рабочее слово, умельца. Он много умел, владел диалогом, знал законы сцены, тонко чувствовал литературу: в его статьях «Заметки драматурга» или «Литературная техника», как и в набросках, замыслах, планах из записных книжек, всегда ощущаешь острую мысль глубоко думающего человека.

Как-то по сугубо бытовым делам, которые Олеша понимал по-своему, мне было поручено поговорить с ним: вернее, я сам вызвался, зная, как легко задеть или даже ранить Олешу неосторожным словом.

— Писатель — это жемчужина во рту Времени, — сказал Олеша, отмахнувшись от бытовых обстоятельств. — Что такое время без писателя? Что такое девяностые годы без Чехова или Льва Толстого? Это просто цифры, а с Чеховым или Львом Толстым это эпоха. Вот что такое писатель. Неужели вам это непонятно и я должен говорить вам это в связи с какими-то ничтожными литфондовскими делами?

Он сказал это без запинки, мгновенно, и в этом не было увертки или хитрости: он действительно так думал, Олеша, — «надо знать нашего Юрочку».

«На память от старого и верного Юрия Олеши», — написал он мне на своей книге и тут же, задумавшись, сказал:

— Мы черт знает сколько времени с вами дружим... почему мы еще ни разу не выпили вместе доброй бутылки вина? Я имею в виду настоящее бургундское. Почему у нас не продают бургундского? Его описал Бальзак, это вино классиков. Неужели мы с вами еще не классики?

— Нет, Юрочка, — сказал я печально.

— Вы так думаете? — спросил он с сомнением.

С таким же сомнением он отнесся к тому, что вряд ли осуществятся условия, необходимые ему для поездки к родителям: вряд ли богатство и слава шумно войдут в его дом.

ЮРИЙ ОЛЕША

Он был добр и расположен к людям, у меня сохранилась не одна его записка с просьбой добиться помощи для того или другого писателя, и помнится, умерший недавно очень способный писатель Григорий Гребнев пришел ко мне в самом начале своей работы именно с запиской от Олеши.

— Как вы думаете, — спросил Олеша меня раз, как обычно, неожиданно, — занимаю я прочное место в литературе? Дело в том, что мне отказали недавно в одной моей просьбе. Если бы я занимал прочное место, мне не отказали бы.

Я успокоил его, убедив, что одно не имеет отношения к другому.

— Впрочем, почти всем писателям всегда в чем-либо отказывали, — сказал он сентенциозно. — Если бы писателям ни в чем не отказывали, писатели стали бы плохо писать. Нужно, чтобы отказывали, иначе писатель перестает расти. Но мне все-таки зря отказали. Я добьюсь такого положения, что мне ни в чем нельзя будет отказать.

Он появлялся повсюду — невысокий, с умными глазами, насмешливый, всегда словно что-то придумывавший по пути, и хотя иногда имя его не звучало годами, он был все же цементной кладкой советской литературы, доказав, что пусть немного, но зато хорошо, а это остается... Он дорожил званием писателя больше, чем показывал это.

Меня не было в Москве, когда Олеша умер. Бродя по ночным улицам Копенгагена, мы с писателем Э. Г. Казакевичем говорили об Олеше; мы вспоминали его; мы оба почти одновременно сказали, что его будет недоставать в нашей личной жизни, как его будет недоставать и в советской литературе. У него был свой голос, свое мышление, свой характер: этого достаточно, чтобы писатель остался. Олеша остался именно таким, каким мы его знали не одно десятилетие, — ироническим, острым, любящим кипение ума, холодные его наблюдения и горестные заметы сердца. «Надо знать нашего Юрочку» — таким мы его знали, и хорошо, что он был именно таким, что с его единственной книгой связан целый период нашей литературы.

Литературной оседлости у Олеши не было, он всегда куда-то шел, бросить якорь было не в его неугомонной натуре. Пусть таким он и останется и в нашей памяти, и в нашей литературе — только все куда-то идущим... движение всегда лучше остановки. А если у писателя к тому же есть острое зрение, неудовлетворенность собой, нераскрытые замыслы, целая толпа таких замыслов, то счет ведешь не только тому, что он уже сделал, а и тому, что мог бы он сделать.

АЛЕКСАНДР ЯКОВЛЕВ

Александр Степанович Яковлев обладал удивительной способностью выискивать во всех явлениях жизни радости. Он отметал все случайное, зачастую грубое и искажающее жизнь и оставлял для себя только чистую гамму красок. Его жизнелюбие было в такой степени органическим, в какой, скажем, дерево или растение берут от земли все питательные соки, способствующие росту и цветению.

Необычайна и поучительна судьба этого сына неграмотного маляра из Вольска. Он прошел все своим путем, самоуком, с поразительным упорством одолевая ступень за ступенью жизнь. Одна из его автобиографических книг так и называется «Ступени». Я редко встречал человека такой душевной чистоты и расположения к людям, каким был Александр Степанович. Он жадно искал в человеке лучшее, как всю жизнь и сам стремился к лучшему, к самоусовершенствованию. Он прошел тот сложный путь русского интеллигента, который поднялся из самых низов и поставил перед собой трудную задачу наверстать в своей личной жизни все то, что было пропущено в его роду предыдущими поколениями.

Человек земли, жадно любивший природу в ее нетронутом виде (он даже сад при своей даче не возделал, чтобы все оставалось в первобытности), он был в курсе всех великих работ по изменению природы, радовался и восхищался ими, особенно если дело касалось родной ему Волги. Он был певцом Волги, с Волгой для него были связаны не только первые радости, но и весь тот большой жизненный путь, который он прошел, жадно читая книги, неутомимый в деле самообразования, не пропуская ни одного дня, чтобы не узнать для себя что-либо новое.

Мне привелось уже после его смерти просматривать книги из его обширной библиотеки. Не было ни одной области знаний — будь то философия, естествознание или даже статистика, — которая отсутствовала бы в этом собрании книг. Но это были не просто прочитанные книги. Все наиболее важное было в них подчеркнуто, они были проштудированы, он вел с ними беседу, и хотя это противоречило моему отношению к книге — имею в виду карандаш, — я не мог не восхититься той служебной ролью, какую выполняли для Александра Степановича книги. Но особенно поразительным в этой библиотеке было собрание книг по Волге и Поволжью. От старых путеводителей до сегодняшних планов Большой Волги, от альбомов с фотографиями XIX века до строительства Куйбышевской или Сталинградской гидроэлектростанции — все было в этом собрании, и можно порадоваться, что этот раздел библиотеки Яковлева почти целиком находится ныне в библиотеке Центрального дома литераторов.

Он любил мир, огромный, солнечный, полный расцвета мир. Образ жизни Яковлев вел такой, какой обычно мало свойствен литератору. Он вставал на рассвете, зачастую затемно, сам готовил себе скромный завтрак и садился за работу. Его рабочий день продолжался с перерывами от утра до вечера, и число написанных им книг — и романов, и рассказов для детей, и пьес, и очерков — огромно. На его даче под Москвой, где он месяцами жил один, вокруг него образовался своеобразный мир птиц, которых он прикармливал, и когда Александр Степанович говорил о птицах и зверях, казалось, что он посвящен в самые заветные их тайны, и во всяком случае птицы не боялись его. Он любил рассказывать о синицах или снегирях, в зимнюю пору находивших корм на его балконе, или о первых прилетах грачей, о повадках певчих дроздов. Познания его в этой области были огромны, как познания и в других областях, и каждый раз, нуждаясь в той или иной справке, я безошибочно обращался к нему: он знал, где и когда цветут те или другие цветы, когда прилетают и улетают те или другие птицы, какие звезды видны на небе в ту или иную пору года. Эта неутомимая страсть к познаниям влекла его в поездки по Советской стране, и где только не побывал этот неутомимый и прославляющий жизнь человек: то он принимает участие в арктическом походе на «Малыгине», то он на родной ему Волге, то он пишет, запершись в комнате гостиницы для инженерно-технических работников в Сормове, историю старейшего завода, то еще откуда-нибудь появляется на страницах газет его очерк или корреспонденция. Все интересно, жизнь разнообразна, надо возможно больше узнать ее, ездить, встречаться с людьми и по возвращении в Москву не переставать восхищаться и людьми и их делами.

Эта жадность имела, однако, и свои отрицательные стороны: Яковлев разбрасывался. Ощущая потребность возможно полнее рассказать о том, что его волнует, он, не кончив одного романа, принимался за другой, писал их одновременно, чего, бесспорно, нельзя делать, или, увлекшись историей завода, на долгие месяцы забрасывал свои основные работы. Это, конечно, приводило зачастую к срывам и разочарованию. Недовершенных работ после Александра Степановича осталось множество, и он сам признавал незакономерность огромной траты творческих сил, находившихся иногда в несоответствии с его физическими силами.

АЛЕКСАНДР ЯКОВЛЕВ

Книги Яковлева в большой степени автобиографичны. Его основной темой было становление человека в ту сложную и переломную пору, движение которой дала Октябрьская революция. Его книги «Октябрь», «Повольники», «Человек и пустыня», «Огни в поле», «Ступени» посвящены в основном этой теме. Как человек глубокой души, Яковлев особенно любил детей. Он написал для них множество книг, и им же посвящена его отличная пьеса «Павел Морозов». В кругу детей он расцветал. Он никогда не подделывался к детской психологии, и поэтому его книги для детей полны сердечности и искренности.

Следует все же особо сказать о его книге «Октябрь». Книга эта в советской литературе была первой о великих событиях Октября. Она была написана в ту пору, когда большинство писателей еще не подошли вплотную к теме совершившихся событий и когда эта тема казалась до чрезвычайности сложной. Книга Яковлева, описывающая Октябрьские бои в Москве, — книга страстная и взволнованная, — была написана о человеке, который, не найдя для себя путей и приняв участие на стороне врагов, осознает правду свершившейся революции. Ныне, когда о днях Октябрьской революции написано уже много томов, книга Яковлева, естественно, не может звучать так, как когда-то звучала; сам автор, конечно, многое пересмотрел бы и иначе написал бы свою книгу. Но, обращаясь к первым шагам советской литературы, «Октябрь» Яковлева не сбросишь со счетов.

Книга эта была для Яковлева путевкой в литературу; свою журналистскую деятельность и неудачи первых попыток писаний он сам определял для себя лишь подступами к главному: со всей страстью и верой в великое назначение литературы он хотел стать русским писателем. И следует поразиться упорству, с каким этот человек, пришедший в литературу уже в зрелом возрасте, пробивал для себя трудную дорогу: неудач у него было много. Однажды в беседе, не сразу подобрав слова, чтобы они не показались выспренними, он сказал мне:

— Знаешь, ни на какие профессии в мире я не променял бы профессию писателя... трудно, бьешься, по временам приходишь в отчаяние, но ведь дело-то какое светлое!

Познавший много, прошедший большой путь жизни, Александр Степанович был в такой степени стеснителен и скромен, что эти его пленительные качества некоторые поверхностные люди принимали за невыразительность. Он очень плохо умел говорить, спотыкался на словах, растягивал их, смущаясь сам, что плохо говорит, и эту своеобразную яковлевскую речь некоторые склонны были отнести к той же невыразительности; однако в его тугих словах было всегда много глубины, знаний и особенно его большой души. Без души он ничего не умел делать. Краснобаю легко было отмахать целую речь, Яковлеву трудно было каждое слово. Он знал цену слова, и не понимать этого в Яковлеве могли только неглубокие люди. Но зато в личной беседе он раскрывался, раскрывался большой и сложный мир этого скромнейшего человека, его высокие требования к нравственному облику людей, его бережливое и — можно без затруднения применить это старомодное слово — святое отношение к писательскому делу.

Искусство литературы было для него теснейше связано и с другими видами искусства. Он понимал живопись, долгие годы собирал произведения живописи, не пропускал почти ни одной выставки, и некоторое время у него была целая картинная галерея. Искусствоведы считали его в деле понимания изобразительного искусства своим человеком. В его скромной квартире висели картины и Репина, и Левитана, и Поленова, и Врубеля; он никогда не уставал восхищаться живописью, и более постоянного посетителя и Третьяковской галереи и очередных выставок трудно было представить себе среди писателей.

Эта широта охвата явлений шла, конечно, от широты духа, иначе это и не может быть. Мир для Яковлева был беспределен, красота мира проявлялась во всем, и, человек впечатлительной души, он не переставал восхищаться и радоваться. То он побывал на Волге и рассказывает о ледоходе у Вольска, о пробуждении волжской весны; то, вернувшись из Сормова, не устает восхищаться выпускаемыми старинным заводом судами; то он совершает поездку на электровозе под Новосибирском и, вернувшись, уже тяжело больной, говорит о великолепии этого движения, и кажется, что, проживи еще сто лет, он не постареет душой, отзывчивой ко всем явлениям жизни.

Он неизменно восхищался любым проявлением трудолюбия писателя, сам неутомимый труженик. В своих письмах из Москвы в тяжелые годы войны он писал мне на фронт:

«Встречаюсь со многими. Вчера был у Пришвина — он читал нам троим свою новую повесть «Ключи правды». Хорошо! Вышла в свет в «Сов. писателе» его книга «Лесная капель». Очаровательная книга! Если увидишь где, купи, укради, но имей у себя постоянно. Не книга, а озон. Еще был у Сергеева-Ценского — он спешит закончить роман... Вот работает старец! Нам, «молодым», у него следует поучиться. Так же замечательно работает другой старец — Вересаев. Закончил перевод «Одиссеи» и «Илиады». 27000 стихов!.. Это будет вклад в русскую культуру».

В другом месте, говоря о войне, он пишет: «...в такое трудное время писатель должен быть с народом, выносить все лишения, дышать одним с ним воздухом», — и тут же сообщает, как много он работает и как все-таки главное не дается ему.

Судьба русских писателей в прошлом всегда волновала его, и он никогда не переставал ужасаться, какая малая мера времени была им отведена для жизни. Он любил жизнь, хотел, чтобы человек жил долго, много сделал; он сам мечтал о долголетии.

— А интересно жить... нет, нет, надо обязательно подольше пожить, жизнь прекрасна.

Александр Степанович Яковлев принадлежит к тому поколению литераторов, которые начинали советскую литературу. Он был несколько старше многих из нас по возрасту и вступил в литературу, имея за плечами опыт журналиста. В своей автобиографии он пишет, что был и телеграфистом, и почтовым чиновником, и студентом историко-филологического факультета, и журналистом, и санитаром, уйдя добровольцем на фронт в первую мировую войну. Он шел сложным путем, свойственным многим ищущим людям в ту смутную эпоху, которая предшествовала Октябрьской революции. Сил было много — нравственных неистраченных сил, — но, как и для ряда людей, не уяснивших для себя правды освободительной борьбы рабочего класса в России, путь этот был полон бросков в ту или иную сторону, и когда свою автобиографию, написанную в 1925 году, Яковлев заключает словами: «Россия, человечество и человечность становятся моей новой религией», — это означает, что он нашел наконец свою цель и выверил для себя трассу своего жизненного пути.

Они доказал это во все последующие годы своей литературной работой. Всюду, где только мог, он успел побывать, обо всем, что попадало в поле его зрения, он писал, радуясь росту родной страны, восхищаясь делами ее народа, определяющими судьбы огромной части человечества. Теплота писательской души остается в книгах. Эта теплота ощущается в каждой строчке, написанной Яковлевым. Он по своей органической природе не мог и не умел писать неправды. Я вспоминаю, как, прочитав однажды одну неискреннюю, хотя и на остро-современную тему, притом с писательской умелостью написанную книгу, он сказал мне, ужасаясь и, как обычно, не сразу подбирая слова: «Понимаешь... но ведь это что же... это ведь все выдуманное, ну, право же, ну, не может же писатель так писать». Он умел с такой же страстью возмущаться, как и восхищаться. В его внешне сдержанной натуре, натуре самовоспитанной, обузданной, — а он умел себя обуздывать, — таились стиснутые силы страстного, поистине волжского темперамента. Волга, как это мы знаем на примере не одного великолепного волжанина, будь то Горький или Шаляпин, — сама по себе располагает к широте, к ощущению природы, к могучему внутреннему движению. Яковлев был из числа волжских натур. Но любое буйство души он умел смирять поразительной дисциплиной самовоспитания. Просматривая книги из его библиотеки, я прежде всего находил в них подчеркнутые Яковлевым места, касавшиеся силы воли и ее воспитания. Только в личной беседе он иногда не сдерживал себя, чуть косноязычно выражая возмущение той или иной фальшивой нотой в литературе или несправедливостью.

В нем жил беспокойный дух. Появившись после долгого отсутствия, посидев самое большее полчаса или час, Яковлев уже торопился: «Ну, я пойду...» — и всегда больших трудов стоило задержать его на лишние полчаса. «Я пойду» означало — «пойду поработаю». Еще одна-две страницы в его большой, огромного формата рукописи (обратившись к его литературному наследству, я был поражен, что рукописи некоторых его романов занимают чуть ли не целую полку). Он уплотнял время для работы. Он боялся проспать часы рассвета, когда надо было уже садиться за рабочий стол. Он хотел жить для того, чтобы работать, и работать для того, чтобы жить. И как жаль, что по свойству своей беспокойной натуры он так разбрасывался, не был целеустремлен, о чем он сам сетовал, брался сразу за многое, упуская иногда основное.

Думая о Яковлеве, я убежден, что в советской литературе имя его не будет забыто. К книгам Яковлева вернутся не раз, и молодой наш читатель добрым словом помянет писателя, который во всех своих книгах прославлял жизнь и человека, преобразующего жизнь.

СЕРАФИМОВИЧ

В ту зиму 1917 года догорало московское литературное объединение «Среда»; догорал и Литературно-художественный кружок, в помещении которого происходили ее собрания. Тишайшие миротворцы еще пытались сохранить в «Среде» дух далекого от политики литературного сообщества, где приятные люди читают друг другу свои рассказы и стихи, но за окнами, плотно прикрытыми штофными шторами, уже шумела Октябрьская революция...

На одну из «сред», все еще уединенных и мирных, на чтение кем-то своего неспешного рассказа, пришел человек с несколько татарского склада лицом, с большим лысым черепом; пенсне старомодно было пришпилено к лацкану его пиджака. Я узнал от соседа, что это писатель Серафимович.

Серафимович скромно сел где-то в стороне. Я скорее почувствовал, чем понял, что среди части литераторов произошло замешательство. Внезапно один из них — московский журналист в форме штабс-капитана, с красноватым, мясистым лицом — поднялся и, не попросив у председателя слова, сказал:

— Мне кажется странным, что среди нас присутствует человек, который сотрудничает в большевистской печати: это Серафимович. По-моему, ему здесь не место.

Наступила тишина, какой, вероятно, никогда еще не бывало на собраниях «Среды».

— Господа... — сказал было, молитвенно сложив руки, председатель.

Но тишина вдруг взорвалась: одни возмущались недопустимым выступлением журналиста, другие ему сочувствовали, но больше всего было тех, кто не хотел ни возмущаться, ни сочувствовать, а продолжать тишайшее чтение рассказов, из которых нельзя было сделать ни малейшего вывода, что в России произошла социалистическая революция...

Серафимович поднялся, выжидательно и несколько растерянно посмотрел на собрание, на сокрушенно потрясавшего руками в воздухе председателя и направился к выходу.

Не знаю, чем кончилось очередное собрание «Среды», — я ушел вместе с теми, кому было горько и стыдно и кто своим уходом хотел выразить отношение к случившемуся. Вероятно, кротко зазвенел колокольчик председателя, было высказано сожаление, что политические страсти ворвались в литературный, далекий от политики мир, и кто-нибудь прочитал мирный рассказ с передовым направлением.

Много лет спустя, гуляя с Александром Серафимовичем по улице дачного поселка, которая ныне носит его имя, — мы были соседями, — я вспомнил этот случай.

— Ничего, я был тогда уже травленый волк, — сказал Серафимович, — а что же можно было ожидать от людей, у которых почва уходила из-под ног... они тогда все теряли, а я тогда все только находил.

Но Александр Серафимович все-таки не все забыл: он хорошо помнил, например, что, выражая ему сочувствие, выступил тогда с протестом московский литератор Владимир Павлович Ютанов, и к Ютанову на всю жизнь Серафимович сохранил сердечное расположение.

Впоследствии, дополняя для себя цельный образ Серафимовича, я всегда думал о том, как старый литератор в самые трудные годы надел на себя овеянную славой революции кожаную куртку и ушел куда-то на фронт, где решалась судьба страны: «Железный поток» рождался из личного познания.

В годы, когда мне пришлось ближе узнать Серафимовича, он уже быстро дряхлел. От его дачи дорога шла в одну сторону под гору, и Александр Серафимович обычно очень быстро спускался по ней; труднее было возвращаться назад.

— Действует закон инерции, ничего не поделаешь, — сказал он мне как-то, когда я стал помогать ему подниматься в гору. — Надо только стараться, чтобы закон инерции никогда не действовал в творческой жизни, а то ведь под горку-то в литературе спуститься легко, а вот попробуй подняться...

Следует сказать, что в этом смысле путь Серафимовича был всегда в гору, даже в те годы, когда ему было уже трудно писать. Он сохранил в себе живой интерес ко всем явлениям в жизни и в благодарной памяти никогда не забывал тех, кто так или иначе помог ему на его писательском пути. Как-то незадолго до смерти, преодолев трудность выхода из дома, Серафимович пришел в Клуб московских писателей на вечер памяти китайского писателя и просветителя Лу Синя. Лу Синь переводил Серафимовича на китайский язык, и Серафимович чтил образ этого замечательного классика.

Не помню, по какому поводу понадобилась личная подпись Серафимовича. Я дал ему свою самопишущую ручку. Он долго нацеливался, прежде чем начать писать, и большими, трогательными буквами, немного похожими на детские, поставил свою подпись. Я только тогда понял, как трудно ему, вероятно, просидеть целый вечер за столом на собрании, но это была дань уважения Лу Синю, а когда речь шла об оценке достойного в литературе, Александр Серафимович не жалел ни времени, ни усилий.

Много раз, проходя мимо маленькой, скромной дачи Серафимовича, я вспоминаю его одинокую фигуру на дороге и строгий завет, что путь писателя должен быть всегда в гору. Для Серафимовича это была не метафора, а линия жизни.

ИВАН НОВИКОВ

Иван Алексеевич Новиков был человеком большого душевного тепла. Он был сердечен и благожелателен в такой степени, что, казалось, сам выискивал, кому и чем помочь, и был недоволен, если день прошел без этой необходимой ему внутренней дани.

Это впечатление, которое сразу же определилось после первой, столь давней встречи с ним, только усиливалось с годами. Весь корнями в родной ему Орловщине, агроном по образованию, он любил землю и ее дары, считая высшим ее даром — человека. В истории литературы можно найти не один пример, когда писатель, любя природу и зная ее язык, мало, однако, любил человека. А без этого искусство, как бы высоко ни было мастерство, лишено самого главного, что дает ему жизнь и дыхание во времени.

В этом смысле Иван Алексеевич был писателем удивительно цельным: любой пейзаж, даже прекраснейший сам по себе, был для него одухотворен прежде всего присутствием и деятельностью человека.

Как многие впечатлительные люди, Новиков в пору своей литературной молодости отдал дань не одному увлечению того времени. Было тут немного от символизма, немного от интеллигентских поисков правды совсем не там, где нужно было ее искать, и когда произошла Октябрьская революция, Новикову пришлось пересмотреть многое из того, что было написано им, и он пересмотрел это мужественно, всем существом принял закономерность революции и поставил своей целью служить народу верой и правдой своего честного сердца.

ИВАН НОВИКОВ

В 1918 году рушилась не одна установившаяся литературная репутация, не один из тех писателей, с кем Новиков начинал и дружил, отрясли от ног прах родной земли, предпочтя ей эмиграцию, где бесславно завяли и сгинули. Для Ивана Алексеевича Октябрьская революция была решением судеб родного народа, осуществленной мечтой лучших людей прошлого, и он с первого же дня строительства новой жизни принял участие во всех делах, которые касались становления молодой советской литературы.

Ко всему, что было связано с деятельностью писателей в те годы, прикоснулась рука Новикова, рука бережливая, рука настойчивая, если речь шла о принципиальном и строгом отношении к писательскому делу. Сам труженик, Иван Алексеевич требовал того же и от других. Оберегая чистоту русской речи, он был взыскателен к каждому, кто носил строгое и ответственное звание писателя. У меня сохранился ряд писем Новикова той поры: он скрупулезно точно выполнял все обязанности, какие на него были возложены — в свое время Новиков был и председателем Всероссийского союза писателей, и председателем Литфонда, и организатором множества литературных начинаний.

Почти каждое его письмо содержит ряд просьб общественного порядка: «Бунину я написал; Сухотину также; Вересаеву звонил, не дозвонился, сделаю это завтра; Подъячева, по-видимому, нет в Москве... Вам передаю Н. Д. Телешова, Зилова и Серафимовича» — все это были хлопоты о выпуске литературного сборника с общественными целями. «Сегодня у Кара-Мурзы ничего не будет: Толстые об этом уже извещены, пишу и Вам, чтобы Вы зря не пробежались к ним. Известите, в свою очередь, и Вы, если удастся, кого-нибудь еще», — хлопочет он в другом письме; московский адвокат и писатель Сергей Георгиевич Кара-Мурза собирал у себя еженедельно по вторникам писателей.

Но больше всего в письмах Новикова было восхищения перед природой родной ему Орловщины, где находил он не только темы для своих книг, но и чудесные истоки русской народной речи... «Доживаю здесь последние деньки и чувствую себя, как ученик перед концом вакаций. Природа, особенно воспринимаешь и воздух — чудесный здесь, и небо, и собственное классическое безделье, которое не покидает меня... Читаю письма Тургенева к графине Ламберт. Приблизительно посередине этой книги есть замечательные места».

Родные края, где Новиков родился, были для него неразрывно связаны с И. С. Тургеневым. Да и вся ранняя проза Новикова была создана под влиянием Тургенева, и даже некоторая ее старомодность была от воздействия тургеневского письма. Особняком стояли «Записки охотника». Родник чистейшей русской речи — он восхищал Новикова всю жизнь, толкнул его даже на специальное исследование «Тургенев художник слова». «...Любовью Тургенева к России, к ее природе и людям насыщена вся книга «Записки охотника». И эта великая любовь его не была любовью пассивной...» — заключает он свое исследование, указывая, что предвидением светлого будущего своего народа согрета эта «поистине неподражаемая книга». Но тут же Новиков строго предупреждает писателей-современников, в том числе и себя самого, что у «братьев-писателей» всегда должно быть «святое беспокойство» по отношению к собственному творчеству, и без этого вперед идти мудрено.

Это «святое беспокойство» было в большой степени присуще Ивану Алексеевичу, и именно это качество определяло в нем настоящего писателя, со строгой требовательностью прежде всего к самому себе и неуспокоенностью на всем его многолетнем литературном пути.

Почти на середине этого пути он встретился с Пушкиным. Его большой друг В. В. Вересаев тоже почти на половине своего творческого пути встретился с Пушкиным, и именно Пушкин во многом определил популярность и Вересаева и Новикова. «Пушкин в жизни» Вересаева и «Пушкин в изгнании» Новикова как-то закономерно заключили творческую деятельность обоих писателей, и светлый дух Пушкина обогатил их на долгие годы, можно сказать — до конца их жизни.

Придя как-то к Ивану Алексеевичу, я был чуть смущен, увидев возле письменного стола огромный мраморный бюст Пушкина, которому по размерам было место в большом зале, а не в тесноте писательской комнаты. Я несколько несмело сказал Новикову об этом.

— Нет, мне с Пушкиным не может быть тесно, — произнес Иван Алексеевич в такой степени безоговорочно, что казалось — огромный мраморный бюст только расширил собой пространство комнаты.

И как в свое время увлекали Новикова различные хлопоты по литературным делам, так увлекли его теперь хлопоты, связанные с Пушкиным, — будь то заседания пушкинской комиссии, всевозможные пушкинские вечера и изыскания пушкиноведов. В Великую Отечественную войну Новиков оказался на Урале, но и там образ Пушкина был его спутником: десятки и десятки раз выступал Новиков с чтением отрывков из своей книги о Пушкине, неутомимо собирая средства на постройку самолета «Александр Пушкин», который выполнил роль защитника родной земли. Для Новикова это было не только патриотическим делом; это было выражением всего внутреннего его существа. Он хотел служить народу, делал это в меру своих сил, но как определить степень участия того или другого писателя в пробуждении высоких благородных чувств у читателя? Когда снимаешь урожай, то не подсчитываешь, сколько семян было посеяно и какие из них дали всходы. Пусть на необъятных полях нашей литературы Новиков засеял — говоря столь близким ему сельскохозяйственным языком — хотя бы четверть гектара, но можно по справедливости сказать, что посеяны им были сортовые семена, а как известно, даже горсточка добрых семян может обеспечить будущие обильные урожаи.

Иногда вечером или даже почти в полночь раздавался телефонный звонок, и Новиков своим мягким, высоким голосом чуть стеснительно говорил:

— Ну конечно, опять я с просьбой.

Просьба была всегда о ком-нибудь, главным образом о человеке беспомощном, больном, о ком-нибудь из потомков того или другого писателя-классика или о старом литераторе. Здоровье уже не позволяло Новикову присутствовать на заседаниях Литфонда, в котором он столько лет работал, он передоверял свою заботу о людях другим, и не было ничего приятнее, чем позвонить Новикову после заседания и сообщить, что та или иная помощь оказана.

— Ну, слава богу, — говорил он облегченно, и казалось, что и весь следующий день будет освещен для него этой радостью.

Существует расхожая характеристика: «хороший человек», но характеристика эта далеко не простая, а весьма обязывающая. Понятие «хороший человек» может быть связано и с представлением о благодушии и незлобивости. Однако Новиков остро ненавидел все то, что ложно, неискренне и искажает образ человека; а в отношении работы писателя он был непримирим ко всему тому, что создано не путем самоотверженного, неутомимого труда, «святого беспокойства», а путем умелого деланья своей литературной карьеры. В последнем сборнике его избранных стихов в разделе «Арабески» есть не одна строка, направленная против карьеристов и дельцов.

В той большой книге, которая называется советской литературой, одним писателям принадлежат целые страницы, другим только строки. Но случается, что строки бывают значительнее многотомья. Иван Алексеевич писал свои книги честной рукой. Его «Пушкин в изгнании» останется в истории нашей литературы, останется и не одно из его глубоких по раздумьям стихотворений. А такое четверостишие может по праву украсить любую хрестоматию:

Духа кто не угасила?

Кто на сердце процвела?

Родина: и сил просила,

Родина: и сил дала!

Силу, которую дала Новикову родная земля, всегда почувствуешь в его книгах, и, право, для творческой биографии писателя этого так много, что можно ничего и не прибавлять.

ВЕРА ФИГНЕР

В Вере Фигнер было очарование душевной чистоты. В маленьком, сухоньком теле этой восьмидесятилетней старушки была стиснута огромная воля. Ее душевная принципиальность и строгость поражали именно тем, что, пронесенные с далеких семидесятых годов, они только больше утвердились со временем. Такой была Вера Фигнер на протяжении всей долгой своей жизни. Двадцать лет провела она в казематах Петропавловской, а затем Шлиссельбургской крепости, но какую жесткую отповедь услышал бы тот, кто посмел бы назвать ее жизнь трагической! Жизнь, обращенная к одной цели, жизнь, обогащенная нравственным опытом, не может быть названа трагической. Двадцать лет заключения в крепости и двадцать лет не угасающего ни на миг духа, несломленной воли — вот итог этой жизни, богатой духовными радостями.

Для моего поколения эта маленькая старушка с ровным, слабым голосом, с аккуратным прямым пробором в редеющих молочных волосах казалась сколком истории. Фигнер ходила в народ, с ее именем связана «Народная воля», это уже не десятилетия, а — кажется — столетье назад... но Фигнер меньше всего могла жить лишь в мире воспоминаний и прошлого. Пока ее слабая рука еще водила пером, Вера Фигнер продолжала действовать. Нежным, аккуратным почерком с подписью без росчерка писала она письма, обращаясь с просьбой о книгах, которыми снабжала деревню, о чем-то всегда хлопотала, кому-то помогала, о ком-то заботилась. Она имела право на заслуженный покой, но находила покой только в действии. Бездействовать она не могла, это было не в ее природе. Свыше семидесяти лет она действовала, и даже двадцать лет заключения были для нее тоже действием, ибо только действенная душа могла сохранить в нетронутости свое нравственное начало.

Вера Фигнер когда-то писала стихи. Но стихи лишь как выражение лирического состояния души были ей несвойственны. Стихи, по традиции семидесятых или восьмидесятых годов, были для нее только разновидностью выраженного гражданского чувства. Она была очень скромна, и однажды понадобилось много усилий, чтобы уговорить ее прочесть какие-нибудь из этих стихов.

— Я ведь отрицательно отношусь к художественному значению своих стихов, — сказала она безжалостно. — Это, собственно, скорее мемуары, а не стихи. Так разве, в порядке воспоминаний. — Она задумалась, как бы перебирая в памяти обрывки прошлого. — Вот разве эти...

И своим ровным, чуть дребезжащим голосом, как бы подчеркивая, что стихи эти не имеют поэтического назначения, она прочла:

Нам выпало счастье — все лучшие силы

В борьбе за свободу всецело отдать.

Теперь же готовы мы вплоть до могилы

За дело народа терпеть и страдать!

Она дочитала стихотворение и сказала c подкупающей простотой:

— Вот видите, какие же это стихи... да и написаны они бог знает как давно, больше пятидесяти лет назад. Многих из вас тогда и на свете еще не было.

Но все же она была несколько взволнована этим возвращением к прошлому и, поскольку определила назначение своих стихов, прочла еще одно, пересланное в свое время из крепости: «О нашем будущем мечтая, хочу, чтоб ты дождался дней, когда страна наша родная вздохнет вольней...»

Все это могло бы служить дополнением к очень чистой книге воспоминаний Веры Фигнер о восьмидесятых годах. Но кто же из нас искал блистательных рифм и поэтической техники в бесхитростных песнях, колыбелью которых была двадцатилетняя тюрьма? Может быть, именно в их старомодности, в гражданском чувстве иссеченной музы и было самое располагающее в этих строчках, за которыми Вера Фигнер не признавала права называться поэтическими.

— Ну вот, право, — чуть ворчливо говорила она провожавшим ее с вечера, — вздумали заставить меня читать стихи... Я, конечно, вашу снисходительность к ним отношу за счет интереса к автору: как это он ухитрился прожить столько лет? Если бы у меня были силы, — вздохнула она, — может быть, я принесла бы еще пользу народу!

Даже проживши восемьдесят поистине трудовых лет, из которых двадцать лучших лет были проведены в крепости, Фигнер больше всего думала о том, что не может принести пользы родному народу в той мере, как ей этого хотелось бы. С мыслью о народе она начала свою деятельность, с мыслью о народе закончила долгую, девяностолетнюю жизнь. Она отдала ее народу полно, как могла и умела, но и этого казалось ей мало. Она писала как-то в письме к Якубовичу-Мельшину: «...на такую любовь, на такое горячее отношение надо бы ответить чем-нибудь громадным, каким-нибудь подвигом, — а удастся ли в жизни отплатить деятельностью то, что дано больше всего пассивным перенесением заточения?»

Фигнер считала себя должником перед родным народом. Она была слишком скромна, чтобы приравнять пережитые ею страдания к подвигу.

В полутемном Ваганьковском переулке в последний раз пожал я на прощание руку этой замечательной русской женщины, пронесшей из далеких семидесятых годов незатухающую готовность к действию.

В. ГИЛЯРОВСКИЙ

Трудно и упорно поддавался времени этот человек. Он дрался со старостью. Он отпихивал ее своими все еще крепкими руками бывшего борца. Семидесятилетний, он любил дать пощупать свои мускулы: он был действительно еще очень силен. В молодости он гнул рельсы и сгибал пополам медные пятаки.

Владимиру Алексеевичу Гиляровскому шел восьмидесятый год. Его молодость совпала с молодостью Чехова. Он был весь в воспоминаниях о старой Москве, Москве восьмидесятых или девяностых годов, Москве чиновничьей, акцизной, купеческой, Москве трущоб Хитрова рынка, конок, сухаревского торга, старых московских антикваров и книжников, газетных репортеров, сыщиков сыскного отделения, расправ городовых с подгулявшими подмастерьями или мелкими жуликами. Его воспоминания о прошлом были всегда обличительными, его знание быта помогло Художественному театру осуществить одну из самых блистательных своих постановок — «На дне»: Гиляровский был гидом художественников по Хитрову рынку.

Биография Гиляровского пестрая, эксцентрическая: журналист и борец, знаток конного спорта и один из первых разоблачителей московского дна, мира трущоб, знаток пожарного дела. Весь московский, с московским говорком, с табакеркой, в которой нюхательный табак изготовлен по его рецепту (московские будочники любили нюхать табак), Гиляровский в нашей современности казался выходцем из прошлого, навсегда ушедшего мира. Но, не сдаваясь старости, он не хотел жить одними воспоминаниями, прошлым. В своей бекешке и папахе, если дело было зимой, в старомодном подобии казакина и сапогах, если шло к теплу, все еще лихой, бравый, гордый своей не поддающейся времени выправкой, с суковатой палкой в руке, он тянулся к молодым, он не хотел отставать. Но, как могучий дуб, постепенно теряющий листья, а там и сучья, так с годами облетал и обламывался Гиляровский, и все же он не сдавался: он шел туда, где были люди, он еще шумел, похохатывал, рассказывал случаи из долголетней своей жизни, «одалживал» табачок, иногда сгибал руку, чтобы пощупали мускулы, — весь в сегодняшнем дне и меньше всего в прошлом.

Жизнь Гиляровского могла бы служить примером несгибаемости человеческой воли. Только очень сильный духом человек может до восьмидесяти лет — возраст патриарха — сохранить живую отзывчивость на все современное и радоваться этому современному, не противопоставляя ему многого из того, что уже стало привычкой, не чувствуя разрыва между двумя — можно сказать, тремя — поколениями, принимая ход времени со всем тем новым, что оно принесло. «Племя младое, незнакомое» было ему так же близко, как и те друзья прошлого, которых он вспоминал и среди которых на самом видном месте был молодой Антон Чехов.

В. ГИЛЯРОВСКИЙ

Гиляровский был живой памятью Москвы, нестареющим ее библиографом: картотека его воспоминаний была обширна, включала имена актеров, писателей, журналистов, спортсменов, циркачей, наездников и охотников. Он гордился значком «почетного пожарника», этот описатель пожаров, волновавших московскую общественность девяностых годов: Москва тогда часто горела. Гиляровский дружил с брандмейстерами и пожарными, сам похожий на пожарного, готовый вскочить при первой тревоге, всюду побывать, всюду поспеть. Он поспевал всюду даже семидесятипятилетним стариком, плохо видя, плохо слыша; но его можно было повидать за день в нескольких редакциях, в этом была его жизнь, и он не выпускал пера из руки, пока еще действовала рука, как истинный литератор. Он любил посылать стихотворные послания. У меня хранятся два таких послания в стихах, оба они — отклик на мои первые книги, и я должен сознаться, что молодого автора, несмотря на некоторую наивность и старомодность стихов, взволновал тогда этот поэтический отклик старого писателя.

Гиляровского никогда нельзя было назвать дряхлым, определение это не шло к его литой, крупной фигуре, к лихому казаческому виду, к седым обвисшим усам Тараса Бульбы, к хохотку, живости, любопытству к жизни, необходимости хоть полчасика в день побывать в кругу молодых литераторов, которые его любили. Нет, одряхлеть Гиляровский не мог. Он мог только сразу рухнуть, как старый дуб после бури, величественный даже после своего падения.

К Гиляровскому привлекало также и то, что его любило старшее, уже на девять десятых ушедшее поколение писателей, и нет почти ни одной книги литературных воспоминаний о девяностых или девятисотых годах, в которой любовно не было бы помянуто имя неистощимого на выдумки московского журналиста и литератора, именуемого «дядя Гиляй».

«Вчера я был у Гиляя и отнял у него очень маленький рассказ, который он готовил не то в «Развлечение», не то в «Будильник». Рассказ совсем осколочный. Удался и формой и содержанием, так что трудно было удержаться, чтобы не схапать его... Гиляю хандрящему он не нравится...» — пишет в одном из писем Чехов. «Завтра еду лечить Гиляя. На пожаре человечина ожегся, кругом ранился и сломал ногу...» — пишет Чехов в другом письме. Впоследствии оказалось, что Гиляровский все это выдумал, для того чтобы лишний раз повидать Чехова.

Мне удалось как-то приобрести единственный уцелевший экземпляр сожженной книги Гиляровского «Трущобные люди». Экземпляр оказался цензурным. Красный и синий цензорский карандаш прошелся почти по всем страницам этой книжки, в которой свыше полувека назад, в 1887 году, молодой Гиляровский поднял голос в защиту «трущобных» людей, скинутых на дно жизни бесправием и социальной несправедливостью.

Почти утратив зрение, страдая жестокой бессонницей, Гиляровский ночами писал стихи. Он складывал бумагу так, что она становилась как бы гофрированной, постепенно развертывал в темноте и нащупывал очередную складочку, чтобы наносимая на ощупь строчка не наехала на строчку. Это превосходный образец человеческой воли, и, вспоминая Гиляровского, я неизменно обращаюсь к образу восьмидесятилетнего старика, который остался литератором до своего последнего часа. Он сам был книгой воспоминаний о старой Москве и далеко не все, что знал и мог рассказать о ней, оставил в книгах своих воспоминаний. Лучшим масштабом его литературной деятельности может служить его всегда молодая душа, вспоминавшая о прошлом для того, чтобы на примерах разительных изменений нашей жизни прославить ее сегодняшний день.

В декабре 1953 года советские писатели отметили столетие со дня рождения своего старейшего собрата. «В своих книгах он вскрывал пороки капиталистического строя и с любовью, с большим знанием жизни писал о простых людях», — написала в столетнюю годовщину со дня его рождения «Правда».

В. К. АРСЕНЬЕВ

На долю Владимира Клавдиевича Арсеньева выпало счастье сделать богаче наш мир. Человек огромного опыта, следопыт и ходок по земле, он не искал беллетристических вымыслов, чуждых точности его топографических записей. Но именно из точности его записей, приподнятых вместе с тем несомненно романтическим ощущением мира, возник образ Дерсу Узала, который давно в сознании наших читателей стал образом пленительной душевной чистоты; так с одним из героев документальной литературы, никогда не претендовавшей стать литературой художественной, случилось чудо: он стал спутником не одного Арсеньева, он стал спутником любого из нас.

Успех и известность пришли к Арсеньеву поздно. Замечательной книге «В дебрях Уссурийского края», которую можно десятки раз перечитывать, предшествовал ряд книг Арсеньева, изданных Русским географическим обществом, книг, превосходных по изложенным в них данным и наблюдениям, вроде «Китайцы в Уссурийском крае», но оставшихся в пределах специальной исторически-этнографической литературы, интересовавшей узкий круг специалистов. Удивительный ходок по земле, писатель, всегда искавший в людях лучшее, Горький, столь чуткий ко всему романтическому, признал в образе Дерсу Узала одну из самых привлекательных в литературе фигур. Именно в эту пору, уже на закате жизни, никогда не помышлявший о судьбе писателя, Арсеньев стал писателем так же органически, как органической была вся его жизнь.

Я познакомился с Арсеньевым в один из его приездов в Москву. Было в его сухощавой, подтянутой фигуре многое от строевого офицера, но еще больше от охотника. Его энергическое лицо с глубокими складками на щеках, глаза в том особенном прищуре, какой бывает только у людей, привыкших много смотреть вдаль, — моряков, летчиков, охотников, — подобранная оснастка сдержанного, привыкшего больше молчать, чем говорить, человека, — все это было того порядка, когда понимаешь, что не очень охотно пускает он в себя и по старой привычке — приглядываться к людям — должен Арсеньев хорошо раскусить встречного, прежде чем так или иначе раскрыться. Такие люди всегда кажутся несколько суховатыми, но внешняя эта суховатость обычно свойственна тем, кому пришлось со множеством людей встретиться, множество разнообразных характеров узнать и, вероятно, не в одном из них разочароваться, прежде чем набрести на удивительного гольда, на вселенскую душу Дерсу Узала.

Арсеньев пришел ко мне вечером после дня, полного утомительной московской беготни.

— Никогда не готовился быть писателем, — сказал он, внутренне, однако, довольный сложностью и разнообразием проведенного в Москве дня, — это, оказывается, весьма утомительно.

Но он был утомлен, как утомлен бывает путник, добредший наконец до источника. По всей своей природе Арсеньев был писателем, хотя и считал себя писателем специальным, военным, обязанным быть точным и документальным, как кроки́, которые он наносил в свою походную книжку топографа. Арсеньев принадлежал к тому типу неутомимых, никогда не успокоенных русских людей, какими были Пржевальский, или Миклухо-Маклай, или мореходы, вроде Невельского. Все молодые и зрелые годы прошли в скитаниях, в познавании жизни, в неустанных поисках того, что прежде всего должно служить интересам родного народа; эта сторона их деятельности всегда была глубоко патриотической. Второе — это была наука, требовавшая точности, широких обобщений, ежедневных дневников натуралистов, журналов путешествий. Стоит вспомнить, какие обстоятельные описания своих путешествий — с атласами, метеорологическими выкладками, промерами глубин, описаниями быта и словаря народов, населяющих самые далекие окраины необъятной России, — оставили Маак или Сарычев, Врангель или Крузенштерн. Арсеньев был не только по обязанности приученного к точности офицера-топографа наблюдателем жизни, он был таким по своей органической природе, и Дальнему Востоку в ту глухую пору, когда он был совсем не разведан, повезло, что его описателем стал Арсеньев.

В. К. АРСЕНЬЕВ

— Видите ли, — сказал Арсеньев, сидя прямо, почти не касаясь спинки кресла, — мне в моей работе всегда помогало, что я по обязанности должен был вести дневник экспедиции. А дневник... — он слегка улыбнулся, как бы винясь в некой романтической слабости, — дневник — это и облака, и природа, и облик тайги... Ведь в ней каждое растение, каждый кустик — особенные, — пояснил он. — Ну, а из всех этих наблюдений потом, при обработке, оказывается, получилась книга.

Он как бы лишний раз хотел подчеркнуть, что писательство для него сложилось само собой, что результаты получились для него самого неожиданными, в этом была до известной степени правда, и когда я сказал ему: «А все-таки, Владимир Клавдиевич, «В дебрях Уссурийского края» написано писателем», — он согласился, опять-таки для самого себя ограничительно:

— Конечно, это не просто обработка материала, а главное — знаете, что мне приятно... — Вечерний свет в комнате, отдых после дня беготни, может быть, книги в книжных шкафах, настроили его в эти минуты именно по-писательски: — ...а главное, что, может быть, останется жить мой Дерсу, то есть не как литературный образ, а как личность.

Он, щурясь, рассеянно смотрел на огонь лампы на столе, как бы перекидывая мост между выпавшим на его долю признанием и той могилой в тайге, которую, навестив несколько лет спустя после смерти самого близкого своего друга, он уже не нашел. Но Дерсу остался жить, а для того, чтобы образ остался жить, мало одной любви или признательности автора, для этого нужен еще талант художника. Читая книги Арсеньева, убеждаешься, что такой талант у него был. Арсеньев внушил любовь к Дальнему Востоку не одному молодому нашему современнику, и в тех преобразованиях, которые осуществляются на Дальнем Востоке, в могучем его освоении, никогда не будет забыт труд Арсеньева.

— Письмо Горького было для меня не только большим подарком, — сказал Арсеньев, — оно меня, вместе с тем, несколько испугало. Я не относился к своей книге как к непосредственно писательской работе, я хотел только, чтобы наша молодежь узнала, что́ представляет собой Дальний Восток, пробудить интерес к нему. Как видите, успех книги перерос мои замыслы.

Арсеньев стал задумчив: литература требовательна, и он уже не топограф или путешественник со своими отъединенными целями, а владетель целого мира чувств и характеров, каким должен быть писатель.

— Надо написать книгу о сегодняшнем Дальнем Востоке, — сказал он в раздумье, — может быть, побывать в тех же местах, где пришлось уже быть около двадцати лет назад, или обследовать новые районы... карты наши неточны, все быстро меняется, а карты нам еще, может быть, до чрезвычайности пригодятся.

Разговор этот был задолго до тех лет, когда Красная Армия перевалила через Хинган, чтобы сорок лет спустя осуществить мечту целого поколения, в том числе и Арсеньева. Но топографу Арсеньеву на этот раз в его предположениях о будущей экспедиции сопутствовал Арсеньев-художник. Я не знаю во всей литературе о Дальнем Востоке более тонкого ощущения тайги, более чуткого слуха ко всем ее шорохам, более поэтического слова о всех ее красках. Обращенный к далекому видению, к своей романтической — хотя в ее основе лежала и сугубо практическая цель — мечте снова и снова бродить по Уссурийской тайге, сомкнуть именно в ней свою бродяжническую молодость с закатом старого испытателя, Арсеньев был задумчив и малоразговорчив в этот вечер. И чай он пил, охватив стакан ладонью, — так, как пил, вероятно, из кружки на далеких привалах, деля ночные часы с полюбившимся ему Дерсу.

Я пошел проводить Арсеньева — он остановился у кого-то из старых знакомых, — и мы не спеша шли с ним по ночным февральским улицам Москвы. Была оттепель, и пахло весной. Арсеньев шел несогнутый, подобранный, все еще действенный, несмотря на годы, все еще обращенный к дальнейшему движению. Казалось, зоркими своими глазами прощупывает он оттепельный туман, отыскивая дорогу.

— Завтра будет дождь, — сказал он вдруг, — или, вернее, дождь со снегом... дует западный ветер — в эту пору он всегда гнилой и приносит с собой всякую пакость.

Я усомнился, ветра я не почувствовал, — напротив, мне казалось, что утром будет тихое таянье, как часто бывает в эту пору в Москве. На углу одной из улиц мы простились.

— Приезжайте на Дальний Восток, — сказал Арсеньев, пожимая мне руку своей сухой, энергической рукой. — Я уверен, что нет писателя, который, побывав на Дальнем Востоке, не написал бы о нем книги. А знаете, это приятно — остаться в краевой литературе, — добавил Арсеньев вдруг. — Подумайте, сколько раз, изучая край, обратятся к вашей книге.

Мы пожелали друг другу встретиться еще раз и непременно на Дальнем Востоке, и я вернулся домой. Утром, проснувшись, я увидел, что идет снег с дождем, — Арсеньев не ошибся.

Каждый раз, обращаясь к замечательной книге Арсеньева, я вижу рядом с Дерсу Узала его литературного создателя. Много лет предстоит им шествовать рука об руку в литературе, пробуждая лучшие чувства, благородную приподнятость и любовь к родной стране у нашей молодежи.

Я приехал на Дальний Восток год спустя после смерти Арсеньева. Но Арсеньев, отдавший все свои силы Дальнему Востоку, не мог для него умереть, и мне казалось, что всюду встречаюсь я с его поэтом и историком, с его следопытом и неутомимым собирателем предметного мира населяющих его народов... и что, подобно Дерсу Узала, он не умер, а только надолго ушел в любимую им Уссурийскую тайгу.

ТРОФИМ БОРИСОВ

Я поднялся во Владивостоке на Тигровую улицу. В осыпях камней и дождевых проточинах, она круто уходила на сопку, откуда сверху — необычайный по голубизне — виден Уссурийский залив. В маленьком домике жил замечательный русский самородок Трофим Михайлович Борисов. Он был одним из лучших рыбников в Советской стране, учитель целого поколения рыбаков и вместе с тем писатель и путешественник.

Сын икряного мастера в Гурьеве, Борисов прошел весь свой жизненный путь самоучкой, нигде специально не учась, все познав опытом, на ощупь, своими так необычайно много умевшими руками. Его двухтомный труд о технике рыбного дела долгое время был основным пособием для многих тысяч студентов, но никто не поверит, что все образование автора состояло лишь в практическом познании жизни. Десятилетиями трудился Борисов. Он сам вспарывал брюхо рыбе и сам ее коптил. Сам составлял способы посолов. Сам изучал миграцию рыб. Много лет крышей ему служило небо, а жилищем — лодка рыбака. Много лет плавал он на кунгасах в Тихом океане, и на бударках в Каспийском море, и на оморочках по Амуру, и всюду у него были свои люди, рыбаки, ученики. Стоило ему высадиться на далеком берегу Камчатки — его встречали возгласом: «Трофиму Михайлычу!» Стоило ему появиться на астраханских промыслах — в ёриках или среди рыбачьих бударок в каспийских чернях, — всюду ему улыбались, снимали шляпы и приглашали к себе.

ТРОФИМ БОРИСОВ

И вот уже, засучив рукава, он потрошит рыбу (сам, непременно сам!) и готовит ее (тоже сам) и посмеивается заранее, зная, как будут удивляться его искусству. В реках Дальнего Востока, по которым тридцать лет плавал, он знает повадку каждой породы, все их навыки и особенности и впоследствии увлекательно расскажет об этом в своей книге «Тайна маленькой речки», столь пленившей Горького... Это история одной рыбы от момента, когда выметена в устье Амура икра лососевых, до брачной поры, когда — по закону лососевых, — дав в свою очередь жизнь новому поколению, она гибнет. Натуралист и испытатель, Борисов написал необычайную по свежести книгу, в которой все достоверно и как бы прощупано внимательными руками рыбака.

Борисов с гордостью называл себя старым рыбаком, вкладывая в это понятие познавание мира в качестве естествоиспытателя и путешественника. Он изъездил необычайно много, все самые глухие углы, и всюду, где побывал, он изучал природу, наблюдал и записывал. Борисов знал столько, что этого хватило бы для биографии не одного человека. В его комнатешке на Тигровой горе какие-то хитрые сети, ловушки, модели ставных неводов — все это придумано им, сплетено его руками, вычерчено им на чертежах...

Я познакомился с ним, когда ему было уже за пятьдесят и когда у Борисова явилась потребность весь многолетний свой опыт рассказать в книгах. На его удлиненном лице, в продольных складках испытаний, светились, почти горели удивительным молодым блеском глаза. Глаза Борисова были полны такой энергии, он весь был настолько в движении, в проектах, в намеченных им путешествиях, что казался лишь начинающим жизнь. Его добрым другом был такой же неутомимый путешественник Владимир Клавдиевич Арсеньев, которого Борисов глубоко чтил и любил. Он всегда говорил, что по многу раз перечитывает книги Арсеньева и что всегда ему кажется, будто, читая их, он совершает удивительное по свежести и по ощущению природы путешествие. Такого же порядка и книги Борисова. Он чувствует природу не со стороны — он познавал стихию моря, стихию плесов Амура, стихию Камчатки, пройдя через все испытания, всюду сам побывав. Арсеньев знал все, что происходит в тайге. Борисов знал все, что происходит в океане и реках. Встречаясь, они дополняли друг друга, оба не уставая познавать и учиться, оба с удивительной проникновенной любовью посвятив лучшие страницы своих книг: Арсеньев — гольду, Борисов — нивхам и нанайцам на Амуре.

У меня хранится подарок Борисова — гиляцкий божок из стойбища Тыр на Амуре, где Борисов долго рыбачил.

— Видите, у него губы намазаны жиром, — сказал мне Борисов серьезно, показав на плоское лицо божка. — Ни в коем случае не смывайте это. Ведь его увещевали целые поколения гиляков, прося о хорошем улове.

Вся жизнь этого неутомимого человека прошла в путешествиях и движении. Он уже стар, ему за шестьдесят, но он появляется то на научной конференции рыбоведов в Москве, то привозит новую, только что законченную им повесть или гиляцкую сказку, то он на Камчатке — неутомимый дух гонит его туда («Портят рыбу, плохие посолы»), то он вдруг снова на родном ему Каспии — где-то в Астрахани или даже в Гурьеве, то приходит письмо от Борисова с почтовым штемпелем Ташкента. Откуда-то с устья Амура или с Камчатки появляется вдруг Борисов в Москве. Он притаскивает два огромных, туго упакованных свертка.

— Сегодня угощу вас рыбкой, — говорит он загадочно. — Хорошо бы еще позвать кой-кого... устроим, так сказать, дегустацию.

Вечером он вооружается ножом и повязывается фартуком. Он хозяйствует на кухне, точными движениями оператора пластуя рыбу, — и вот, довольный, скромно усмехаясь, поблескивая своими живыми глазами, он выжидает: конечно, все ошибутся, назовут разные породы, и Борисову это приятно, потому что в этом похвала его искусству. Нет, все это кета, одна и та же кета, только разные его, Борисова, посолы и копчение.

— Видите, как можно при умении изготовить нашу рыбу... а у нас часто портят, делают ее грубой, соленой, невкусной. А ведь это наши богатства — лососевые, во всем мире таких не найдете.

Сильнее всего в Борисове национальная гордость. Великие наши реки, великие моря, величайшие уловы приносят они, и, конечно, это счастье — сознавать, что свыше полутора тысяч учеников пустил он по стране, что для ее богатства и славы и он потрудился. Но сейчас он занят другим. Второй сверток, притащенный им, он откроет позднее, когда все разойдутся: это рукопись романа, большой его, старого портартурца, труд. «Порт-Артур». Борисов болен, тяжело болен, — его жизненные силы подтачивает язва желудка. Он торопится — он должен успеть рассказать эпопею Порт-Артура, историю мужественной борьбы русских солдат. Но очередная операция уже подстерегает его.

«Неужели не допишу?» — казалось, вопрошают с тоской его утрачивающие недавний молодой блеск глаза. Он не поддается болезни. Он ведет ежедневный дневник всем болезненным явлениям в своем не сдающемся, противоборствующем болезни организме. Для клинициста бесценным пособием могли бы послужить эти ежедневные записи Борисова. С необычайной точностью отмечает он, как влияет болезнь на его душевное состояние. Сам по отношению к себе он становится наблюдателем. Страдая, он изучает себя со стороны, являя пример необыкновенного мужества духа. Но болезнь оказывается сильнее Борисова. Он еще отгоняет от себя неумолимый диагноз — рак — и надеется, что у него хватит сил побороть недуг. Ведь он еще в полном расцвете душевных сил. Ведь он только-только к шестидесяти годам вышел на дорогу писателя. Ведь он только задумал будущую большую поездку по Енисею — и обязательно, непременно на лодке. Вся его предыдущая жизнь была только дорогой познания, теперь он должен все это обработать, обо всем рассказать. Но доработать свой роман ему уже не удается. Он закончил свои дни где-то в Ташкенте, далеко от моря, от любимого Дальнего Востока. Ученики старого рыбака продолжат его дело. Но вся душа этого скитальца и самородка выражена в его книгах, в которых старый рыбак рассказал об увиденном им за многие годы трудовой своей жизни, и книгам этим несомненно дано остаться в нашей литературе.

А. А. ИГНАТЬЕВ

Есть люди столь цельного облика, что оценка их личности не вызывает разноречий. Дело у таких людей не расходится со словом, а слово их всегда твердо и всегда продиктовано совестью. К таким людям принадлежал человек исключительной биографии — Алексей Алексеевич Игнатьев.

Я познакомился с ним уже много лет назад, в Париже, в пору, когда расправляла свои могучие плечи наша страна и когда давно уже определился путь новой биографии Игнатьева. Решение, на каком берегу он остается, не потребовало у него много времени. Он считал себя сыном своего народа, его солдатом и, как солдат, принял присягу у народного знамени, перечеркнув раз навсегда все то, что связывало его с прошлым. Он написал впоследствии отличную книгу о прошлом, но книга эта вместе с тем целиком устремлена и к будущему.

Как все люди военного склада, Алексей Алексеевич даже в штатском костюме, в мягкой фетровой шляпе, с тростью в руке сохранял черты военного. Его много повидавшие глаза были с той особой приглядкой, какая свойственна людям, привыкшим всегда что-либо разглядывать. А разглядывать Алексею Алексеевичу пришлось за его жизнь много. Прежде всего ему пришлось хорошо разглядеть тех людей, которые изменили родному народу в наивысший момент его исторической судьбы и в слепой ненависти и моральном бессилии оказались на пустынном эмигрантском берегу.

А. А. ИГНАТЬЕВ

Алексей Алексеевич прикоснулся по привычке военного двумя пальцами к шляпе и представился:

— Игнатьев.

Тогда мне это имя сказало не много, я распознал его лишь впоследствии — на протяжении долголетней дружбы с этим прямым, принципиальным и благородным человеком. Первое знакомство завершилось традиционным завтраком в каком-то ресторане, но вскоре после этой встречи в Париже, где Игнатьев достойно работал в нашем торгпредстве, назубок зная нравы и обычаи французских торговых людей, мы наше знакомство продолжили.

— Знаете что, приезжайте-ка в воскресенье к нам в Сен-Жермен, — предложил он своим громковатым командирским голосом, — там на досуге мы отлично побеседуем.

И он с точностью военного достал записную книжку, чтобы записать день и час условленной встречи. (Следует сказать, что знакомству с Игнатьевым способствовала его жена, одна из первых переведшая на французский язык рассказы некоторых советских писателей.)

Сен-Жермен — один из тех прелестных старинных городков так называемого парижского банлье — то есть окрестностей, — в которых дышит история Франции. Крутые улочки спускаются к Сене, глухие каменные заборы с калитками и дома с опущенными зелеными жалюзи возвращают к временам Манон Леско или Евгении Гранде. Я нашел нужную мне калиточку в глухом заборе, и вскоре радушный хозяин Алексей Алексеевич Игнатьев ввел меня в свой дом, столь похожий внутри на старинные русские жилища, что казалось, будто я попал куда-нибудь в глушь Тамбовской или Пензенской области. Мебель карельской березы старинной русской работы, русские лица в рамках овальных и квадратных, фотографии военных, среди которых — в стройном юноше, затянутом в белую парадную форму кавалергардского полка, — можно было узнать и самого Алексея Алексеевича на ранней заре его жизни. Чтобы представить себе тот мост, который протянут от этого столь отдаленного и чуждого новому строю жизни прошлого, надо было представить себе и жизнь Игнатьева и весь его внутренний облик. Для него не было ничего выше родного народа, и народную власть он принял не только как закономерность истории, но и как осуществление вековых народных чаяний.

— Ну вот и отлично, — возгласил громогласно Игнатьев, когда я осмотрелся в его доме. — А теперь пройдем в садик, я в нем выращиваю только все русское.

Да, даже и дары французской земли были в садике Игнатьева русскими: нежинские или неросимые огурцы, укроп, репа, и даже плакучая березка была посажена в крохотном садике — эмблема пейзажа средней полосы России. Даже, казалось, вырасти крапива — он не стал бы ее выпалывать, лишь была бы эта крапива русской. Чувство родной земли диктовалось не только тоской по родине — по родине тосковали и те, кто никогда не любил свой народ, — а и глубочайшей верой в великое назначение родного народа. В своей книге «Пятьдесят лет в строю» Игнатьев рассказывает, хотя и не в полной мере, как старый мир пытался опутать его, цепляясь при каждом его движении в сторону признания нового строя и кляня и злопыхательствуя, когда Игнатьев содрал с себя последние клочья прошлого.

Как старый полковой командир, который вменяет себе в первейшее правило заботу о подчиненных и которому полковой повар с трепетом приносит пробу, Алексей Алексеевич и сам умел превосходно готовить. Показав свой садик, Игнатьев повел меня в кухню с отличной газовой плитой — его гордостью (впоследствии эта плита была даже перевезена в Россию). Надев фартук, вооружившись ножом и мутовкой, он с ловкостью стал бить яйца об угол плиты, готовя пышнейшую яичницу с трюфелями и мясо, которое перелетало на сковородке с места на место под его рукой: искусство заключалось в том, чтобы мясо только обжарить. Четверть часа спустя, чуть раскрасневшись от кухонного жара, он уже торжественно нес на стол трещащие и булькающие сковородки: он всегда гордился тем, что знает кулинарию, и культивировал это искусство.

День за окном уже померк, были весенние сумерки той поры апреля, когда в Париже каштаны еще голы, а на Луаре уже зацветают вишневые и миндальные деревца; была весна и в Сен-Жермене. В канделябре зажгли свечи, и голубеющая в сумерках комната наполнилась трепыханием золотистых теней. Только теперь Алексей Алексеевич рассказал о том, что задумал написать книгу о своей жизни, о своей почти полувековой службе в русской армии, об исторических событиях, свидетелем и участником которых он был, и что часть этой книги уже написана. С привычкой к порядку и строгости в хранении бумаг он достал досье (слово это именно в толковании Игнатьева вошло в словарь современного русского литературного языка). В папке лежала часть рукописи, которой суждено было стать впоследствии известной его книгой.

Голосом четким и скандируя особенно важные места, Алексей Алексеевич стал читать написанную на французском языке главу об отречении Николая II, о конце на вечные времена тиранической династии Романовых. Подрагивало и потрескивало пламя свечей, тени бежали по стенам, и я был по-настоящему взволнован и искренностью исповеди, и несомненным литературным мастерством этого военного человека, привыкшего дотоле писать одни отчеты и донесения. Заявка на книгу большого исторического значения, книгу — документ целой эпохи, книгу, которая показала, как достойные люди старой военной интеллигенции приняли правду Великой Октябрьской революции, — заявка эта расширилась впоследствии до целой эпопеи. Я всегда вспоминаю, как присутствовал при рождении этой книги, и радуюсь, что был этому свидетелем.

Впоследствии, когда Алексей Алексеевич обосновался в Москве, стал генералом Советской Армии, когда его огромный архив военного дополнился архивом писателя, я с каждым годом только сильнее убеждался в том, что ни разу на своем долгом жизненном пути Игнатьев не покривил душой и не поступился своими нравственными принципами. Он как-то легко и органично стал не только советским генералом, но и советским писателем и с необычайной быстротой обрел среди советских писателей множество расположенных к нему друзей. Это было естественно, ибо вся личность Игнатьева, его благожелательство к людям, его безоговорочное приятие доброго и отвращение ко всему фальшивому и неискреннему — эти качества были в нем всегда налицо. Не на одном писательском собрании на протяжении последних двадцати лет можно было увидеть Алексея Алексеевича Игнатьева. Он гордился тем, что стал советским писателем, и необычайно дорожил этим званием. Со свойственным ему неумением оставаться без дела он ни одного дня не пропустил без писательской работы. Его книга «Пятьдесят лет в строю» ширилась и дописывалась; воспоминания углублялись; новые и новые документы обрабатывались. Потребность рассказать о том, что он видел и участником чего был, перерастала первоначальные замыслы. Пятьдесят лет в строю... но ведь, кроме строя, был и распад того старого мира, которому Игнатьев когда-то служил. В писательских планах Игнатьева уже рождалась новая книга: книга о Петербурге придворном, сановных чиновников, банкиров и промышленников почти за целую четверть ХХ века, в которую вошли и русско-японская война, и революция 1905 года, и первая мировая война... Опять появилось досье с набросками, планами, но больше всего этих планов хранилось пока еще в памяти.

Бездействовать Алексей Алексеевич не мог. Я вспоминаю его в Куйбышеве во время войны. Он был уже прикован к месту мучительной подагрой, но номер куйбышевской гостиницы, в которой Игнатьев жил, походил на оперативный отдел какой-нибудь армии. Рукописи, книги на столе, зачиненные до острия жала карандаши и огромная карта фронтов войны на стене за рабочим столом, карта, расчерченная по всем правилам генштабистского искусства, с толстыми изогнутыми стрелами, обозначавшими наши удары и окружения противника. Алексей Алексеевич трудно дописывал третью часть своей книги, об этих трудностях он говорил не в одном письме той поры.

«Сижу уже за 3‑й главой «Марнское чу40». Я и военный агент, я и историк, я и литератор, я и мемуарист — вот в чем трудности моей писательской деятельности», — пишет он в одном из писем ко мне. «Надеюсь, что не заснете от чтения моих мемуаров», — пишет он в другом письме. «Я сделал все от меня зависящее, чтобы они не напоминали произведения Пуанкаре! Надо изложить в литературной форме сложнейшую и полную трагизма военную операцию: разгром Бельгии, Франции, наступление германской лавины на Париж и «Марнское чудо». Мой отчет об этих днях «слишком хорошо составлен», дает понятие обо всей этой операции в том преломлении, в каком она представлялась мне в те дни. Хочется прямо списать, но тут-то и драма — это военная история, если хотите — даже прекрасный деловой мемуар, но не литературный роман. Да куда деваться с географическими названиями, как дать понятие о театре не сражения, а войны?! Нужно ли вообще давать картину войны в военном, техническом аспекте? От генерал-майора этого можно потребовать, для писателя (даже Льва Толстого) требуется снисхождение, широта, обобщающие мазки, быт, нравы, солдаты, портреты. Тону, и «некому руку подать».

Волновали его попутно и другие вопросы. «Вопрос французского фашизма, или, что то же, социальной опоры Петэнов, не достаточно у нас изучен», — пишет он в другом месте. «Источники его — последствия мировой войны — я, между прочим, пытаюсь вскрыть в 5‑й книге... Пишу это для того, чтобы заинтересовать Вас углубленным изучением французского фашизма, с которым нам несомненно придется иметь дело. Врага надо изучать заблаговременно».

Алексей Алексеевич Игнатьев был солдатом в высоком смысле этого слова. «В строю не шелохнуться, душой не покривить» — являлось для него лозунгом на всех этапах его многосложной жизни. Не было предела его восхищению, когда он говорил о Советской Армии. Ему нравилось в ней все, и прежде всего та высокая сознательность, которая делает солдата полководцем, а полководец никогда не перестает быть солдатом. Письма военных по поводу его книги были для него самым большим наслаждением. Он вслух перечитывал их, считая письма эти наивысшим признанием его писательской деятельности. Наряду с предметами военного обихода в его шкафах стояли книги с дарственными надписями советских писателей, полюбивших и его несомненный литературный талант и благородство его личности; среди этих книг в первом ряду стояли книги его большого друга — Алексея Толстого.

Внешний облик Игнатьева был особенный. Его высокая фигура — он был почти на голову выше других, — подтянутость, громкий, но всегда в меру, голос, умение, когда он иронизировал, придать голосу какие-то плачущие ноты, иногда даже склонность к некоторой буффонаде — все это было своеобычное. Всегда чистейше по-военному выбритый и собранный во внешнем быту, в домашнем быту — в халате кирпичного цвета, в накрахмаленной рубахе с какими-то брыжами — он напоминал иногда людей того старинного склада, которые склонны к чудачествам, к детской впечатлительности и даже восторженности по самым незначительным поводам. То он вдруг восхитится фартуком на ком-нибудь из домашних, то надолго растрогается приходом какого-нибудь старого солдата, который его знал, — и тогда нет конца воспоминаниям, — то по-детски порадуется новогодней украшенной елочке.

В последние годы, однако, Алексей Алексеевич все чаще становился задумчивым. Это происходило главным образом потому, что он чувствовал в себе недохватку сил для того большого, что положил себе сделать: он задумал работу на годы, а времени ему уже оставалось мало. Как-то, сидя за обеденным столом в нашу последнюю с ним встречу, он стал вдруг отрешен.

— Принесите мне папку с планом, — попросил он домашних.

Ему принесли папку, и он достал план своей будущей книги, которую продумал до конца, хорошо зная, что книги этой уже не напишет. Так пусть же сохранится хотя бы план, написанный под его диктовку на машинке, сохранится свидетельство его несдающегося духа: человек долга, он хотел до последнего своего часа выстоять на посту.

Имя Алексея Алексеевича Игнатьева останется не только потому, что его исключительная биография определяет категорию тех честных русских людей прошлого, которые в полную силу своей безупречной совести перешли на сторону народа. Оно останется и потому, что книга Игнатьева, образная, отлично написанная, звучит не только в пределах той эпохи, какая в ней изображена. Она разоблачает и те современные зловещие фигуры политических и военных деятелей, которые по следу своих предшественников, действовавших в первую мировую войну, лелеют замыслы о новой мировой войне, третьей по счету... Старый солдат, Игнатьев передал молодым силам отточенное оружие своей ненависти к тем, кто хотел бы повернуть вспять историю, и свою любовь и уважение к тем, кто делает новую историю во имя блага народа.

«Награды не знаю выше доверия», — написал он в своей книге «Пятьдесят лет в строю». Доверие нашего народа было Игнатьеву оказано, и доверие это он оправдал.

МАРИЯ ПАВЛОВНА ЧЕХОВА

Мария Павловна Чехова как бы преемственно донесла до нас облик своего великого брата. Глядя на эту женщину, а главное — слушая ее или читая ее письма, всегда можно было представить себе, каким был Чехов. Дело не в том, что она внешне походила на него, жила в построенном им доме, в кругу его вещей, которые сразу переносили нас в чеховскую эпоху. Особенность ее личности была в мягкой душевной теплоте, внимании к людям, скрупулезном — именно чеховском — такте. Все грубое казалось навсегда чуждым ей, и, читая книги Чехова, его письма, воспоминания о нем его друзей, всюду и всегда встречаешься с Марией Павловной...

В нежном воздухе крымской весны, особенно в ту раннюю ее пору, когда в Москве еще зима, все чуть туманно, голубовато, как размытая акварель. На ялтинской набережной мало народу, и в эту пору можно представить себе, какой она была в пору Чехова. Весна кротко стоит в садах с зацветающими миндальными деревцами, которые пахнут так неуловимо и тонко, что это кажется запахом воздуха. Стоит весна и в саду, посаженном руками Чехова возле его дома, который знаешь, даже не побывав в нем: столько об этом доме написано и столько раз видел его фотографии.

Я познакомился с Марией Павловной тем обычным путем, каким знакомились с ней сотни людей, и я благодарен судьбе, что знакомство это все же оказалось не совсем обычным: оно продолжилось на протяжении свыше двух десятилетий, и притом — как это ни удивительно — на расстоянии.

Мария Павловна, по традиции всей чеховской семьи, питала особенную склонность к писателям. Чехов оставил строгий завет, что не существует писателей больших и малых, а существуют деятели литературы разных масштабов, причем каждый по-своему делает великое дело литературы. Следует вспомнить из всей истории жизни Чехова, что к нему неизменно тянулись писатели, и он был со всеми ровен и ко всем внимателен, не делая ни для кого исключения, разве только для Льва Толстого... Марии Павловне тоже — при жизни брата и в огромной степени в качестве хранительницы материальной его памяти в ялтинском доме — пришлось встречаться со многими писателями. Она трогательно и при этом с величайшей скромностью называла любого из них «собратом по перу» Чехова.

В небольшом саду Чехова, где почти все деревья посажены его руками, Мария Павловна как бы задушевно беседует с каждым деревом: это дерево она знала маленьким, этот кипарис был посажен при ней, эта слива дает необыкновенные плоды. Она словно перебирает деревья, как знакомые предметы в заветной шкатулке, и кажется, что и деревья знают ее, шелестят в честь ее прихода, и верхушки слегка раскачиваются под весенним легким бризом, приветствуя ее. И самое главное, что это представляется не воображением, а как бы возможностью по всему роду деятельности и заботам Марии Павловны.

Чехов был чрезвычайно внимателен к мелочам и привязывался к мелочам той милой, полудетской привязанностью, какая всегда отличает больших, глубоких людей: в его доме можно увидеть стопочки заграничных марок, которые он аккуратно собирал, и мелкие вещицы на столе, к которым был привязан, — во всяком случае, о некоторых из них он упоминал в своих письмах... Я ощутил эту наследственную черту Чехова в строках письма Марии Павловны, полученного мной уже год спустя после нашей первой встречи в 1939 году:

«...Я так ярко помню Ваше посещение дома Чехова! Вы тогда меня угостили конфетками «Ледокол», я до сих пор их покупаю и с удовольствием ем».

В этих бесхитростных строчках было столько внимания и душевного тепла, что мне захотелось сделать Марии Павловне что-либо приятное. Один из написанных мной рассказов показался мне удачнее других, как-то подходил по своей теме, и я посвятил его Марии Павловне. Некоторое время спустя я послал ей номер журнала, в котором рассказ был напечатан. Вскоре я получил от Марии Павловны письмо, полное задушевности и неизменной любви к литературе.

М. П. ЧЕХОВА

«Когда-то, в дни моей молодости, я испытывала много радости, узнав о посвящении мне произведений Чеховым, Буниным, Балтрушайтисом... И вот теперь, получив от Вас весточку, я чувствую то же, что чувствовала в подобных случаях тогда... Сердечное Вам спасибо за то, что Вы омолодили мое настроение и перебросили для меня осязаемый мостик между двумя литературными эпохами...»

Мария Павловна с чеховской неизменяемой точностью отвечала на любое внимание к ней. У меня сохранился ряд ее телеграмм, посланных в каждом случае, когда я, пользуясь оказией, посылал ей что-либо из Москвы. Неутомимый труженик, до глубокой старости не уставала она руководить музеем, редактировать письма Чехова и к Чехову, составлять путеводители, — вся, целиком, отдав себя увековечению памяти брата.

Историю жизни Чехова не представишь себе без Марии Павловны. Собрание его писем — целые тома — было бы неполным без комментариев его вернейшего друга; представление о Чехове, о его личности восполнила она своей деятельностью и своим внутренним обликом, полным душевной мягкости и благородства. Только в последних своих письмах, уже незадолго до смерти, она стала немного жаловаться на усталость и недомогания...

«Я сильно постарела, много работаю, устаю, часто хвораю», — пишет она мне в одном из писем. «По-прежнему работаю, но стала уставать и мечтаю об отдыхе», — пишет она в другом письме. «Очень хотела бы Вас повидать и поговорить с Вами. Вот приезжайте в Ялту отдыхать, много найдете перемен к лучшему, и кстати побываете в музее Чехова и обновите Ваше воспоминание о собрате по перу. Посетителей у нас много, с каждым годом все прибавляется, в прошлом году приняли 68 тысяч человек... Иногда я боюсь за целость дома».

Мне привелось побывать в Ялте, когда Марии Павловны уже не стало. Меня провели в ее комнату наверху, в которой она жила и трудилась и где все осталось как при ее жизни. Сильный свет знойного летнего дня стоял в большом окне, за которым разросся чеховский сад. С благодарностью к памяти этой прекрасной русской женщины обратился я мысленно ко всей ее многолетней деятельности, в которой все было так, как, наверное, хотелось Чехову, как он любил и завещал. Пусть так все и останется в этой комнате, которая должна стать составной частью музея Чехова, как составной частью жизни Чехова была Мария Павловна, та самая «Маша», которую мы привыкли любить по чеховским письмам и которой мы привыкли быть благодарными за все, что она сделала при жизни своего великого брата и после его смерти.

Лучшей памятью по человеку являются его дела, в чем бы они ни проявлялись, а про дела Марии Павловны можно сказать, что они были всегда сделаны с чеховской совестью и с его глубоким чеховским отношением к человеку.

Я не узнал в саду тех деревьев, с которыми меня знакомила Мария Павловна когда-то, но как тогда мне казалось, что они радуются ее приходу, так теперь мне казалось, что, поднявшись ввысь и разросшись, они утверждают память о той, которая свыше полувека растила их и ухаживала за ними.

СТЕПАН ПИСАХОВ

Степан Григорьевич Писахов был поистине поэтической душой Севера: он знал его палитру, его музыкальную гамму, его говор, лукавство народной речи, мужественный склад помора — все, что составляет самую глубокую природу северного края.

Много лет назад, совершая первую свою поездку по Северу, я пришел к домику на Поморской улице в Архангельске. В кармане у меня была рекомендательная записка от писателя В. Г. Тана к художнику Писахову. Мне открыл дверь низенький, весь заросший густым рыжеватым волосом человек, с густейшими рыжеватыми, торчащими пучками, бровями. Глаза у него были зоркие и приглядчивые. За его спиной в мастерской были развешаны полотна — пейзажи Новой Земли, огненные закаты, служившие фоном для ультрамариновых льдин, и лужайки среди валунов, покрытые красными, необычайной красоты цветами. Записки от В. Г. Тана он у меня не взял.

— Принимаю людей не по запискам, а по тому, что они из себя представляют, — сказал он с некоторой резкостью. — Зачем мне рекомендации, если я сам вижу, кто вы такой.

Он привык познавать людей без чужой помощи, круто отворачиваться от тех, кто был ему не по душе, и глубоко принимал тех, кто ему понравился. Мы с ним сразу сдружились. Дружба эта продолжалась ровно тридцать шесть лет, становясь с годами только задушевнее.

В литературу Писахов пришел уже в поздние годы, до этого он был известен только как художник. На одной из фотографий, помещенной в 1915 году в журнале «Аргус», можно увидеть бородатого человека, купающегося средь льдин возле Новой Земли. Это было примерно в ту пору, когда живописец В. Переплетчиков открыл на Новой Земле талантливого художника-ненца Тыко Вылка, когда изобразитель северных пейзажей А. Борисов выпустил книгу «Среди самоедов» со своими цветными иллюстрациями. Писахов стал в один ряд с Борисовым и Переплетчиковым, это был третий по счету художник Севера. Но знал он Север не только как художник. Он знал его и как раскрытую книгу народного своеобразного говора и умел передавать этот говор в устной речи, лукавой и полной словесных находок.

Писахов стал писать сказки. Собственно, это были не сказки, а скорее присказки, перемешанные столько же с фантастикой, сколько и с острейшей политикой современности. Народ Писахов знал, он знал его труд, его речь, его мечты, его приметы, если дело касалось любимого им Севера. Первая книга «Сказки Писахова» вышла в Архангельске в 1938 году, когда Писахову было уже под шестьдесят лет. «Трепетно решаюсь послать свой юношеский труд», — написал он мне на этой книге. Он всегда называл себя юношей, вплоть до самых последних лет своей жизни. «С детства я был среди северного словотворчества, не записывал, просто рос с этим словотворчеством», — написал он в предисловии к своей первой книге. «Чтя память безвестных северных сказителей-фантастов — моих земляков, я свои сказки говорю от имени Малины». Сеня Малина жил в деревне Уйма, в восемнадцати километрах от Архангельска. Писахов повел весь свой сказ от его имени: дураля, враля, фантазера, мечтателя, дремучего Кола Брюньона.

Белыми ночами блуждали мы с Писаховым в ту дальнюю пору по Архангельску, по тесовой слободе Соломбала, поставлявшей из одного поколения в другое судостроителей, шкиперов, капитанов, матросов — славное и могучее племя архангельцев-мореходов. Писахов знал каждый дом в Соломбале и строго наставлял меня, как и что писать о Севере.

— Наврать недолго, — говорил он своим быстрым, чуть невнятным говорком. — Наврете — по голове не поглажу. А то наезжают, посмотрят, полижут языком — и всё наврали, бывает.

Он стоял за свой Север и не прощал ни одного фальшивого слова о нем. Писахова знали и в Соломбале, и в порту — на Северной Двине, и в музее, и в редакции газеты, — знали и слегка побаивались: язык у него был острый, словцо в запасе беспощадное; за то, что ему казалось правильным, он бился, и его беспокойный характер был не по душе тем, кто хотел только мирного течения жизни. Но его любили и были на его стороне все те, кто так же болел интересами Севера, верил в его будущее и хранил его традиции.

Потом я уехал с Севера, но первый узелок дружбы с Писаховым затянулся поистине в морской узел. У меня хранится огромная пачка — вероятно, добрые две сотни писем Писахова. Он писал их размашистым почерком на листах писчей бумаги, и почти каждое его письмо можно было бы напечатать как отдельный сказ. Они в письмах был фантастом, описание бытовых обстоятельств сплеталось с милыми преувеличениями, сказочными образами, и всегда можно было услышать его торопливый, чуть невнятный говорок: слова словно запутывались в его густых, сначала рыжих, потом светло-желтых и, наконец, совсем седых усах. С годами его голова с седой копной волос и седыми пучками бороды и усов стала столь декоративной, что по одному портрету без подписи можно было предположить необычного человека.

СТЕПАН ПИСАХОВ

По существу, для Севера Писахов был примерно тем же, чем Бажов для Урала. В его шкатулке — пусть не малахитовой, а из северных валунных пород — хранились сказки и легенды, легкие, шутливые, озорные, вместе с тем передававшие самые заветные думы народа. Это было не писательство в чистом виде, а именно словотворчество: голос автора звучал в каждой сказке столь сильно, что в печатном виде терялось иногда их своеобразие или, наоборот, пугало своей необычностью редакторов. Много лет, и в этом помогал Писахову не я один, а и другие писатели, приходилось преодолевать сопротивление редакций. В большинстве случаев так и говорилось: это устное слово, в печати оно кажется невнятным. А потом пробита была все-таки дорога для сказок Писахова: издавали его и в Москве и в Архангельске, и постепенно привилось к его имени определение «старейший писатель».

Вместе с письмами Писахов аккуратнейше присылал мне в ту пору и новогодние подарки: ящик с «козулями», этими удивительными северными пряниками, украшенными золотом и киноварью, образчиками народного вкуса и поразительной фантазии. Доски, на которых приготовлялись эти пряники, хранятся ныне лишь в музее, искусство это постепенно, и, конечно, по нерадению, вымерло, и Писахова всегда волновало, когда забывались хорошие традиции, навык искусных рук, ремесла северных умельцев. Я жалею, что не сделал в свою пору фотографий с этих пряников, чтобы сохранить фотографии вместе с книгами Писахова.

Степан Григорьевич появлялся в Москве всегда неожиданно; у него были какие-то особенные привычки, связанные, может быть, даже со старинными приметами: он никогда не оповещал о своем приезде. Раздавался звонок, и в дверях появлялся низенький, косматый, в высокой шляпе, со своим говорком, милейший Писахов, и словно добрые Лары входили вместе с ним в дом. Щетинистый для тех, кого он не любил, Писахов был уютен для друзей, как добрый дед из старой русской сказки. Вот он уже сидит за столом, поставив перед хозяйкой трудную задачу: он не ест ничего мясного; маленькая рука Писахова достает тем временем из кармана колоду карт для пасьянса, с картами у него свой разговор: он дует на них, перекладывает, заставляет снимать; впрочем, он так же колдует, когда по-своему, по-особенному заваривает чай. Колдун он домашний и добродушный, как фокусник, секрет которого давно всеми разгадан. У него просто искусные руки, и он очень хорошо чувствует человека: чувство человека было в Писахове одной из его отличительных особенностей. Такая прозорливость дана только глубоким людям или детям: и те и другие безошибочно чувствуют дурные и хорошие стороны человека.

Но вот Писахов посидел, порассказал, съел приготовленную для него кашу, выпил чаю — и исчез, словно растворился в воздухе. Он всегда исчезал, не прощаясь, никогда не сообщая о своем отъезде: это тоже была одна из его привычек. «Домашняя дума в дорогу не годится» или «Ночлега с собой не возят» по русским пословицам. Он исчезал, а дней через пять-шесть приходило невиннейшее письмо из Архангельска, словно он никуда и не уезжал из него.

Редкий прохожий не оглядывался на этого низенького, совсем особого, непохожего на других человека. Не только внешне, но и внутренне приносил он с собой обаяние Севера. Долго старался он приобрести для меня резное украшение, какое устанавливают поморы на носу своих шнёк — утлых парусников, век бороздивших Белое море, когда не было еще ни траулеров, ни сейнеров. «Все не то», — писал он мне. «Нужен Фока в гречишнике, а подделку я вам не пошлю». Но Фоку в гречишнике он так и не нашел: вспомним, что Георгий Седов именно на «Святом Фоке» ушел в свое последнее плавание.

Как-то получалось, что я вдруг напишу Писахову, и письмо придет в тот или иной сложный или даже критический момент в его жизни: в ряде своих писем или посвящений на книгах он отмечал это и почти уверовал во взаимное ощущение на расстоянии.

Десятилетиями образ Севера сочетался для меня с домиком на Поморской улице в Архангельске, где жил человек, о котором неизменно говорили так: «Будете в Архангельске, побывайте у Писахова», не потому, что он был своего рода достопримечательностью, а потому, что помочь понять и почувствовать город северян мог лучше всех Писахов.

Когда-то с острова Кильдин я привез на память голыш. У меня всегда возникает особое чувство, когда в местах, куда я вряд ли снова попаду, подбираешь гальку или раковину с тем, чтобы пометить на ней число и место. Тогда камень как бы обретает свою судьбу, связанную с судьбой подобравшего его человека. Голыш с острова Кильдин Писахов знал и не раз держал его в руке.

— Клейменый камень, — сказал он как-то, — видите клеймо? — Никакого клейма я не увидел. — Какой же у вас глаз, — рассердился Писахов. — Это клейменый камень из кегострова наследства.

Писахову просто хотелось изукрасить немного фантазией голыш, чтобы он был для меня не только камнем. И — странное дело — стал этот серый голыш в такой степени связанным для меня с именем Писахова, что утратил прозаическое назначение служить в качестве пресс-папье.

«Я простудился. Месяц не мог ходить. С трудом делал пять шагов и садился отдыхать, — написал он мне в последнем письме. — Хотя бы до совершеннолетия дотянуть!.. И мне мало только до совершеннолетия. Теперь хочется до 2000‑го года! Ведь так много ожидается-намечается нового. Сообщение с Москвой без затраты времени... А какая будет музыка? Подождать-то всего 41 год! Очень хочу. А какой нарядной вступит Земля в 2000‑й год!»

Он верил в это Завтра, прославлял его в своих сказках (да и последнее письмо, из которого я привел только несколько строк, это целая сказка о будущем), и когда восьмидесятилетний Степан Григорьевич умер, я ощутил, что одним из чудесных фантастических вымыслов, украшающих жизнь, стало меньше. Но хорошо знать, что с русским Севером навсегда связано имя Степана Писахова, что, может быть, назовут Поморскую улицу в Архангельске его именем, а если и не назовут, все равно отыщет приезжий скромный домик, где добрых полвека жил Писахов, прославляя Север, писал о нем сказки, вкрапливал в его славу свои самородки. А еще было бы лучше, если бы плавало по Белому морю промысловое судно «Степан Писахов», рассекало бы своим носом голубовато-белую воду, шло бы вдоль берегов Новой Земли, где когда-то рисовал свои пейзажи молодой художник, и возвращалось бы по Северной Двине в родной Архангельск. Оно двигалось бы вдоль длинной, бесконечной аллеи на берегу реки, аллеи, которую не одной белой ночью исходил я из конца в конец со Степаном Писаховым, слушал его говорок, пленялся преувеличениями, побаской и тончайшей лирикой влюбленного в свой край художника…

В. И. СИМАКОВ

Среди праведников русской культуры не будет забыто имя крестьянина Василия Ивановича Симакова.

Удивительна судьба этого самоучки. Начав свою жизнь мальчиком на побегушках в книжной лавочке, он сделал книгу спутником всей своей жизни, и не часто можно встретить людей, которые так благоговейно и с таким глубоким вниманием относились бы к книге.

На протяжении многих лет я дружил с этим скромнейшим человеком, всегда поражаясь его неутомимости все глубже и глубже проникать в тему, которую он сделал предметом своих исследований. Тема эта была — народное песенное творчество. Год за годом собирал этот труженик песни, частушки, образцы народной поэзии и народного юмора, сам, на свои скудные средства, издавая книжки, которые в итоге сложились в целую библиотечку из нескольких десятков выпущенных Симаковым сборников частушек, песен, романсов. Не имея почти никакого образования, Василий Иванович писал статьи и исследования, которые не затеряются в истории русского фольклора.

Симаков прожил всю свою жизнь в маленькой деревне Челагино, близ города Кашина, Калининской области. По нескольку раз в год приезжал он в Москву, и тогда в московских букинистических магазинах можно было увидеть этого крестьянина с тонким орлиным носом, с седой бородой, все разраставшейся с годами. Василий Иванович подбирал книжки, но не всякие книжки, а лишь те, которые могли ему понадобиться для задуманных работ. Тайну его пристрастий я разгадал только тогда, когда побывал в его домике в деревне Челагино, с библиотекой, насчитывавшей около семи тысяч томов.

Но в Москву Симаков никогда не приезжал с пустыми руками. Каждый раз его приезду предшествовало письмо, в котором он сообщал, над чем сейчас работает. То он составляет обширный «Словарь прозвищ и близких тому выражений, как-то: шутливых, насмешливых, коварных, иронических, хулительных, злых и бранных»; то обрабатывает свод ста тысяч собранных им частушек (понадобился грузовик, чтобы перевезти это бесценное собрание в Москву). То он сообщает в письме: «Я сейчас пишу книгу о книжниках и очень большое место уделяю лубку... Перечисляю авторов лубка, а также и их произведения. Этого никто не делал, и я как раз и хочу это сделать. Лубок имел громадное воспитательное значение для народа, и печатался он большими тиражами, каких не знала дореволюционная Россия. Печатался он для народа, но им увлекалось и городское население, и кто не читал Еруслана Лазаревича, Бову-королевича, Протупея-протупарщика и целый ряд других сказок. Недаром Максим Горький увлекался лубком и говорил, что Иванушка-дурачок не так дурашен, а остроумен и находчив».

В своих письмах Симаков говорит только о труде, ибо труд составлял его жизнь и без этого труда не было бы и самой жизни. Не часто встретишь человека такой величайшей скромности и душевной стеснительности, каким был Василий Иванович. Много лет я добивался от него автобиографии, и каждый раз он отмахивался или отшучивался, уверяя, что личность его никому не может быть интересна. Он многого мог бы добиться в тех условиях оценки деятелей из народа, какая существует в нашей стране. Но он никогда ничего не искал для себя — он хотел только трудиться, с единственной целью быть полезным своему народу. Симаков был глубочайше убежден в том, что поэтические способности нашего народа еще не получили достаточного признания, и к «Песням русского народа» Сахарова или к «Песням, собранным П. Н. Рыбниковым» может быть по праву присоединено и литературное наследие Симакова.

«Словарь я свой закончил, — пишет он в одном из писем ко мне. — Сейчас работаю над синонимами и пишу по этому поводу отдельные статейки, и эта работа тоже приходит уже к концу. Если бог пошлет здоровья, то осенью где-нибудь сделаю докладец о своих наблюдениях над языком торгашей, офеней, блатном и т. д. Сейчас думаю осуществить работу над энциклопедией песен по лубочным песенникам, и в этом направлении у меня уже немало было сделано... Тысяч около двух уже мной переписано, нужно остальные переписать, и получится целая энциклопедия песен, какие были напечатаны в песенниках больше чем за сто лет. Но об этом вам более подробно расскажу при свидании летом; как посажу свою картошку и справлюсь с огородными делами, так и заявлюсь в Москву».

Многие исследователи, знакомясь с работами Симакова, и не подозревали, что автор — простой крестьянин, что вся его жизнь прошла в глухой деревне, что весь свой трудный путь он проделал без чьей-либо помощи, если не считать помощью уважение и любовь к нему ряда исследователей и писателей.

Вернувшись однажды домой, я нашел Василия Ивановича сидящим на ступеньке лестницы возле дверей моей квартиры. Я изумился:

— Василий Иванович, почему вы здесь? Почему вы не зашли в квартиру?

— Мне сказали, что вас нет дома, я решил подождать, зачем зря утруждать собой ваших домашних, — ответил этот не любивший никому причинять беспокойства человек.

Я был огорчен, открыл ключом дверь и тут только увидел, что за спиной Василия Ивановича стоят на ступеньке повыше две огромные, тяжелые пачки.

— Принес вам образцы собранных мной частушек, — сказал стеснительно Василий Иванович. — Может быть, найдется время просмотреть на досуге.

Только впоследствии, побывав в его доме, я смог понять, каких трудов стоило добраться с этими пачками из деревни до Кашина и протащить их затем чуть ли не через всю Москву. Но это был его труд, творчество, а все, что связано с творчеством, он никогда не считал для себя обременительным.

С тех пор каждый год привозил Василий Иванович то обширный том «Словаря прозвищ», то образец вступительной статьи для свода частушек, то главы из книги «Москва, которая ушла»... Он знал тысячи народных выражений, образцы народного говора, выкриков, слов торгашеского и купеческого оборотов — всю эту неисчерпаемую сокровишницу русского меткого словца, которое изменяется со временем, исчезает, и если в старых частушках пели о сивке, то теперь поют об автомашине «Победа», ибо народная песня следует и за развитием техники.

Василий Иванович отдал всю свою жизнь тому, чтобы собрать это меняющееся во времени народное слово. В деле собирательства и исследования он не знал устали. Племянник поэта Некрасова, Константин Федорович Некрасов, ярославский просвещенный издатель, у которого Симаков когда-то служил, говорил мне о нем: «Он оказал издательству огромную помощь советами, что́ издать в предпринятой народной лубочной серии... знания его в этой области были огромны». Известный исследователь-фольклорист Ю. М. Соколов чтил Симакова особенно потому, что «он вот уже три десятка лет следит за жизнью народной песни не по одним книгам, а главным образом непосредственно, в бытовой обстановке».

В. И. СИМАКОВ

Жизнь Симакова была трудной. Жил он по-крестьянски, жена его работала в колхозе, до районного центра Кашина трудно было добраться и в весеннюю распутицу, и осенью, в бездорожье, и зимой, в тяжелые снегопады. «Зимы здесь еще нет, снегу совсем мало, так что настоящей дороги нет ни на санях, ни на колесах», — пишет он в одном из писем. «Сегодня вот подморозило, а тут была такая грязь, что не проехать и не пройти, я такой грязи не помню, и мне со старыми ослабшими силами до железной дороги не добраться, хотя всего только семь километров пути», — пишет он в другом письме.

Но, совершая трудовой свой подвиг, Василий Иванович долгие осенние и зимние месяцы просиживал над своими книгами и рукописями, и лишь когда наступало тепло, появлялся в Москве. Тогда вместе с ним появлялось и то, что было им обдумано, выношено или даже уже сделано. Думая о его трудовой жизни, я всегда вспоминал полноводную реку. Когда у человека есть вера в свое дело, никогда не обмелеет эта река, а вера в свое дело давала Симакову силы в семьдесят три года протащить на себе тяжелые пачки со своими работами.

— Ваши труды, Василий Иванович, никогда не пропадут, — сказал я ему как-то, — а масштабы их вы себе даже и не представляете.

Он, как обычно, отмахнулся, считая преувеличением все, что может быть сказано о его деятельности.

— Не знаю, не знаю... может быть, кому-нибудь и пригодятся, — ответил он, готовый уступить признание будущему исследователю.

Уже больной, приезжая в Москву, он не внимал никаким уговорам остаться, отдохнуть, подлечиться.

— Нет, знаете ли, поеду... надо работать, дома, за работой, я отдохну.

Он даже плохую деятельность сердца был готов объяснить тем, что давно не работал, не сидел при керосиновой лампочке за своим столом, не делал выписок, не вдыхал любезный ему запах старых книг.

— Хорошая книга никогда не может пахнуть плесенью, — сказал он мне однажды. — Умная мысль побеждает всякую плесень, ее и не чувствуешь.

Много лет дружа с Василием Ивановичем и неоднократно приглашаемый им посетить его, я удосужился сделать это, когда хозяина уже не было дома. Он лежал, тяжело больной, в больнице в Кашине, и мне без него привелось познакомиться с творческой его мастерской.

Дом его стоял в самом конце деревенской улицы, уходившей в поле. Это был дом с глухой нижней частью и окнами на втором этаже, как это свойственно постройкам в северных районах Калининской или Ярославской области. В доме были обычные предметы крестьянского обихода, начиная от серпа на стене до пряслица, но к главной комнате примыкала комнатушка-чуланчик, это и был рабочий кабинет Василия Ивановича. От пола до потолка стояли книги — обширнейшее собрание русской поэзии, книги по фольклору и истории русского народного быта, книги по медицине (в первую мировую войну Симаков окончил фельдшерские курсы и до последних дней помогал медицинскими советами односельчанам). Папки с сотнями газетных вырезок, примечаний, начатыми рукописями — свод не только ста тысяч собранных Симаковым частушек, но как бы и свод всей его семидесятипятилетней — всегда в труде — жизни.

Но самой примечательной была летняя рабочая комната Симакова в маленьком садике через улицу. В садике этом с нехитрыми кустами вырождающейся малины, с яблонями, большинство из которых было дичками (прививать яблони — значит обрезать сучья, а Василий Иванович относился к деревьям так же бережно, как и к человеку, и не хотел прикасаться к ним садовым ножом или пилой), — в садике стоял обитый кровельным железом сарайчик. Он был обит железом потому, что заключал в себе бесценные сокровища книжного собрания Симакова. До самого верха рядами книг и книгами в стопках был заполнен этот сарайчик, и в каждую книжку бережно был вложен листок картотеки, которую Симаков так и не довел до конца.

И тут только я понял, по какому признаку собирал Симаков давно исчезнувшие лубочные издания или книжные курьезы. В каждой книжке, будь то «Солдат Яшка», «Наше купечество и торговля» или сочинения Мясницкого, были рассыпаны перлы словесного творчества, шутки, присловицы, поговорки, бытовые словечки, и только это с трудолюбивостью пчелы и выискивал Симаков, десятилетьями подбирая свое собрание, не жалея на книги скудных средств и радуясь каждой находке. Мысленно я мог уподобить только улью этот обитый железом сарайчик в скромной маленькой деревне Челагино, которая не помечена ни на одной географической карте. Тут же на столике стояла портативная пишущая машинка и лежала стопочка нарезанной бумаги для очередных записей.

Довести до конца свою работу о русском лубке, о писателях и издателях лубка, Симакову не удалось, как не удалось довести до конца и свою книгу «Москва, которая ушла». В кашинской больнице в последний раз пожал я трудовую руку этого истинного выходца из самых народных низов, писателя-самоучки, которого вели через всю жизнь вера в родной народ и любовь к нему. Во имя этой любви Симаков отказался от многих радостей и удобств жизни, и самой большой его скорбью на закате дней было то, что он не успеет довести свой труд до конца. Ему нужно было, по его расчетам, еще два года.

Я уверен, что трудовой подвиг Симакова еще получит свою оценку, и сколько бы Василий Иванович ни отмахивался при жизни от признания, признание это придет, и добрым словом помянет не один исследователь имя кашинского крестьянина, русского писателя Василия Ивановича Симакова.

С. ПОЛЯКОВ

Сергей Александрович Поляков принадлежал к числу тех не слишком часто встречающихся людей, которые, осуществив то или иное большое культурное дело, не признают за собой на этот счет никаких преимуществ. С именем Полякова связана деятельность издательства «Скорпион», сыгравшего немалую роль в деле ознакомления русского читателя с западной литературой, и Поляков был при этом не только пропагандистом-издателем, но и пропагандистом-переводчиком.

Я подружился с Поляковым, когда уже давно была позади его издательская деятельность. Некогда огромная квартира на Страстном бульваре, через которую прошли великие переселения первых лет революции, была в ту пору запущена и являла собой как бы вид пожарища. От издательства «Скорпион», от капризной и полемической эпохи «Весов», от некогда обширного собрания картин художников «Мир искусства» или «Голубая роза» — от всего этого остались только следы, подобные плющу и обломкам. То в грязноватом сумраке запущенных комнат цветисто вспыхнет криво висящий ранний натюрморт Кончаловского; то в прихожей среди хлама (растеряв семью, Поляков в эти годы остался бобылем) вдруг затеплится нежнейшими пастельными тонами Якулов; то в комнате, где ютится сейчас Поляков, срели ущелий книжных полок, перегораживающих комнату до потолка, блеснет золотом батенинская или поповская чашка; то среди перевязанных бечевкой комплектов «Весов» или скорпионовских изданий скромно затеряется первое издание «Графа Нулина», которое великодушный хозяин тут же поднесет посетителю; то среди груды пожелтевших эстампов возникнет из небытия эскиз к «Микуле Селяниновичу» Врубеля или рисунок Феофилактова. Собрание всевозможных предметов, начиная от мятого самовара до книг по астрономии и высшей математике, все густейше покрытое пылью, только тем разнится от плюшкинского, что хозяин ничем не дорожит и даже сам старается подсунуть гостю какой-нибудь сувенир: это может быть и чашка с отломанной ручкой, может быть и подлинник Врубеля.

В пальтишке с поднятым бархатным воротничком, в тюбетейке на стынущем черепе, зарывшийся в книги, словари, математические таблицы, логарифмы, сутулый, почти с горбиком, Поляков являет собой множественный облик: он и переводчик, один из первых с поразительным искусством переведший на русский язык великих скандинавов; он и математик, и звездочет, и полиглот, обширного знания языков которого хватило бы на добрую дюжину образованных людей.

Я спросил его как-то, сколько он знает языков. Поляков ощерился, пегие его усики поползли вверх: он улыбался как-то по-кошачьи.

— Хмы, хмы... не знаю, мой друг, не считал.

Он действительно не считал, сколько языков он знает. Но когда я взялся за карандаш, мы подсчитали свыше двадцати пяти языков, которые знал Поляков; к европейским языкам следовало добавить и китайские иероглифы, в которых он весьма свободно разбирался. Он изучал языки, кажется, до последней минуты своей жизни, полагая, что человеческим познаниям никогда не может быть положен предел: так, под самый конец своей жизни он неожиданно изучил якутский язык и перевел с него какую-то обширную поэму.

С. А. ПОЛЯКОВ

Среди ущелий своих книжных полок Поляков походил не то на буддийского ученого, не то на алхимика. Казалось, постукивая пестиком в ступе, смешивал он старинные настои языков санскритского или китайского с модернизированными речениями утонченных писателей Запада, добывая что-то свое, поляковское. К этому нужно добавить оригинальные, а по отзывам математиков и блестящие, его сочинения по высшей математике.

Но все эти обширные знания, все эти глыбины словарей, математических таблиц или многотомных сочинений, напечатанных китайскими иероглифами, — все это было для Полякова как-то не в прикладном порядке: устраивать свою жизнь, а тем более свои литературные дела, он не умел. Зная свыше двух десятков языков, он иногда сидел без работы, а занятия математикой были для души, как отчасти для души становились в последние годы и его переводческие работы. Он жил неустроенно, но стоически, посмеиваясь по поводу своих многочисленных бытовых неурядиц. Утратив московское пристанище, он ютился где-то под Москвой, у буйного в пьяном виде сапожника. Но Поляков никогда не унывал, а только иронически описывал подробности своего жизненного неустройства. Встречавшийся с сотнями литераторов, бывший в гуще литературной жизни Москвы начала века, он так и не написал воспоминаний: для этого он был слишком скромен. Он не хотел признавать за собой той большой культурной роли, которую сыграл.

— Хмы, хмы... мало ли что было, я уж и позабыл, — отмахивался он в тех случаях, когда его побуждали к воспоминаниям.

Этим неопределенным «хмы, хмы» он довершал обычно, как многоточием, речь, и никогда нельзя было понять, шутит он или говорит серьезно. Он появлялся внезапно из подмосковного своего обиталища — сутуленький, с пегими усиками, с озябшими руками, с красным носиком, в обтянутых на тощих ногах брючках, хмыкающий, стеснительный, великодушный (последние остатки картин и рисунков из своего некогда обширного собрания он или раздарил, или друзья бесцеремонно присвоили их себе) и никогда не жалующийся ни на болезни, ни на бремя лет. Годы он как бы легко носил за спиной, как вещевой мешок, только потряхивая их в часы беседы за стаканом красного вина. Тогда он лишь щурился, потеплевший и размягченный, но все же стеснялся перечислять своих литературных друзей, как бы боясь тем самым умалить их поэтическое превосходство.

Книги своих переводов он тоже стеснялся надписывать, хотя на русском его переводе «Пана» Гамсуна полноправно значится имя переводчика: так он почувствовал тончайшие интонации еще неизвестного в ту пору в России Гамсуна; то же может относиться и к «Драме жизни» и к маленьким драмам Шарля ван Лерберга. Подпись он ставил в виде закорючки, нечто вроде одного из знаков Зодиака, да и сам Поляков, если можно так выразиться, походил на какой-то астрономический знак или на логарифм: его нужно было уметь вычислить. В обиходе с посторонними ему людьми он был только начальным множителем, арифметической цифрой; элементом высшей математики, так сказать, становился он с людьми душевно ему близкими. Тогда можно было поразиться всевозможным познаниям этого скромнейшего человека: его знанию множества языков, его знакомству с самыми различными дисциплинами и уж конечно тончайшему критическому чутью, когда дело касалось литературы.

Один за другим уходили друзья и соратники Полякова. Последние комплекты «Весов» и остатки скорпионовских изданий были проданы букинистам. Наваливались недомогания. Но усерднейше, в тюбетейке, сгорбившись над отведенным ему краешком стола, сидел он за очередным переводом или над математическими вычислениями. Над всем нескладным его житием было звездное небо с бесчисленным миром светил, были и Весы и Скорпион, ставшие эмблемой одного из самых громокипящих издательств той поры литературы, которая называется эпохой символизма. Все противоречивое, слабое, реакционное, связанное с этой эпохой, ушло, но остались Блок, Брюсов, остались превосходные переводы книг западных писателей, сделанные деятелями этой эпохи: Верхарн, Верлен, Гамсун, Уэллc, Д’Аннунцио, Мопассан, Эдгар По, Барбэ д’Оревильи, Уайльд... Это был большой культурный труд, и Поляков показал в качестве переводчика пример глубокого проникновения в музыку речи западных писателей, оставив образцы блистательных переводов с целого ряда языков.

В 1925 году на заседании, устроенном книголюбами и посвященном двадцатипятилетию со дня основания издательства «Скорпион», было помянуто, что сделал Поляков за четверть века. Оказалось, что сделал он значительно больше, чем признавал за собой, стараясь и на этот раз скромно запрятаться в тень. В эти годы Поляков был избран казначеем Всероссийского союза писателей; это был скупой казначей, когда дело касалось расходования общественных средств, показывавший щедрость лишь в тех случаях, когда речь шла о помощи писателю.

В истории литературы Поляков останется, конечно, не в качестве издателя, а в качестве литератора; по собственной инициативе принимался он зачастую за большой труд, меньше всего думая о практических результатах; не работать, не горбиться над рукописью Поляков не мог. Незадолго до войны он принес как-то мне рукопись.

— Хмы, хмы... прогляди на досуге. Может быть, удастся с ней что-нибудь сделать, — сказал он, засовывая рукопись куда-то под книги. — Так, знаешь, безделушка... занялся между делом.

Когда он ушел, я развернул рукопись: это оказался заново сделанный им перевод всех сонетов Мицкевича. В другой раз он показал мне сделанный им перевод статьи Лу Синя о русской литературе.

— Занимательная штука иероглифы, — сказал он, — главное, каждый раз нужно искать очередной смысл.

Может быть, это походило отчасти на любезную ему математику. И все же однажды я снова стал побуждать его к воспоминаниям. Столько интересных людей он знал, столько литературных судеб прошло перед ним.

— Хмы, хмы, — ощерился он, — воспоминания, мой друг, это нечто вроде подсчета... а я еще не разрешил для себя самых важных математических задач.

Он отпил глоток вина и стал вдруг на мгновение грустен. Но этих самых важных математических задач, конечно условных, Поляков так и не разрешил. Он умер в эвакуации в Казани, далеко даже от тех последних друзей, которые остались у него от целого сонма приятелей, окружавших его когда-то.

Но судьбы ряда писателей нельзя представить себе, не вспомнив о Полякове: без Полякова не будет полна биография Валерия Брюсова; без Полякова нельзя представить себе полностью ту эпоху, когда впервые на русском языке в издании «Скорпиона», а зачастую и в переводах Полякова, прозвучали книги многих французских, норвежских, польских, итальянских, бельгийских писателей, имена которых стали нашим культурным достоянием.

ХУДОЖНИК НЕСТЕРОВ

Михаил Васильевич был болен. Он был изнурен склерозом и еще какими-то старческими недомоганиями. Он лежал на своей постели одетый, в шелковой черной ермолке, как бы вынужденный на ходу прервать свою творческую деятельность. Но она не прерывалась ни на минуту. Он был всегда готов к действию. Очки дужками кверху лежали рядом на столике. Часы на том же столике выстукивали время. Бренное тело вынуждалось к бездействию, но художник бодрствовал.

— Я хочу заслужить право, чтобы на моем надгробном камне было выбито «Художник Нестеров», — сказал он мне как-то, придавая слову «художник» глубочайшее начальное значение.

Двадцать минут в день он работал. Ему, недавно трудившемуся по семи часов кряду над портретами Шадра и Павлова, время оставило только эти двадцать минут. Оно было безжалостно, время: оно отняло зоркость у его нестеровских глаз, оно лишило его привычек художника. «Бывший художник Нестеров», — сказал он как-то о себе, простертом на постели и подменившем того неутомимого Нестерова, труд которого не укладывался ни в какое время.

Он писал всегда стоя, отходя, всматриваясь, нацеливаясь издали, чтобы поправить на полотне.

— А вот сейчас вожу носом... страшная слабость. Все идет к концу, — сказал он однажды, непримиримый к этому насилию времени.

Нет, художник Нестеров не мог так-то запросто сдаться. Возле его постели тускло блестели золотом рамы множества написанных им картин. На стене висел снимок с одной из картин Веласкеса. Отрываясь от чтения, художник подолгу смотрел на Веласкеса, и это была нескончаемая взаимная беседа об искусстве. Нестеров любил «В лесах» Мельникова-Печерского: из этих кондовых, близких его творческому мироощущению лесов вышли в свою пору «Пустынник» и «Отрок Варфоломей». Нестеров глубоко ошущал русскую жизнь, как ощущал ее и его друг — Павлов. «Мы оба — старики, нам вместе сто пятьдесят лет», — сказал мне Нестеров как-то с грустной иронией. Но с какой молодой свежестью передал он страстную фигуру, со сжатыми на столе кулаками, — готового к действию Павлова!

В том, как Нестеров как бы со стороны наблюдал за постепенным обветшанием своей внешней оболочки, было общее с безжалостным анализом Павлова своей последней болезни. Дух ни разу не ослабел в обоих, когда уже начался распад физического существа.

— Я нехорош, но Перцов еще хуже, — сказал Нестеров как-то, имея в виду глухого, слабого П. П. Перцова, автора прекрасных путевых очерков о Ближнем Востоке и Италии.

Незадолго до этого, хлопоча о приеме в Союз писателей Перцова, Нестеров с удивительной заботой писал мне о нем:

«П. П. Перцов старый литератор (сейчас больной, сильно нуждающийся), автор превосходных работ по искусству. Его «Венеция» вышла в 2‑х изданиях. «Гос. Третьяковская галерея», «Музей Западной живописи», а также живо, художественно переданные «Литературные воспоминания» говорят сами за себя. Он, как критик, работает с мастерством большого художника, как поэта его любил покойный Фет».

Нестеров, сам автор отличных воспоминаний, особенно ценил чистоту русского языка.

«...Они оба лишь искусство-литературоведы, — пишет он в другом письме, имея в виду, кроме Перцова, еще одного и поныне здравствующего литератора, — но оба владеют таким чудесным русским языком и в этом смысле б. м. могут послужить образцом для современных молодых писателей».

На склоне лет Нестеров перешел от пейзажа к портретам. Для него это было закономерно, хотя он сказал как-то:

— Могут заинтересоваться: как же это произошло? Но у каждого дерева, даже у каждой былинки разве не свое лицо? Значит, и надо писать не вообще дерево или былинку, а именно портрет данного дерева и данной былинки.

Он хотел сказать этим, что изображение природы является отражением внутреннего мира человека, ибо пейзаж, по его глубокому убеждению, — это изображение состояния души художника.

Он никогда не дешевил свои портреты внешней декоративностью, а искал психологической глубины, как искали ее в своих портретах и Репин и Серов. Динамическая стремительность скульптуры, над которой трудятся Шадр и Мухина, выражает динамическую сущность и самой натуры ваятелей: именно так ощущаешь их портреты, исполненные Нестеровым. Да и портрет академика Северцова, углубленного в чтение, отражает глубокое внутреннее отрешение от внешнего мира ученого.

У Нестерова была картина: на поляне, среди обступивших его людей, пляшет юродивый, и в толпе можно узнать лица ряда русских мыслителей — от Достоевского до Владимира Соловьева. Эта картина не принадлежит к числу удач Нестерова, но незадолго до смерти он захотел показать ее мне, велел раскатать холст и долго и отвлеченно пояснял смысл картины: символический ее смысл был, однако, туманен, и попытка изобразить русских искателей правды была явно неубедительной. Русская правда шла другим путем, и Нестерову на протяжении своей долгой жизни пришлось стать свидетелем, как навеки ушла старая Русь с ее пустынниками и скитами и с богоискательской философией некоторых враждебных новому строю жизни интеллигентов и как великие социальные преобразования вывели на новый исторический путь его родную страну. Он любил Россию как верный ее сын и перед самым своим концом познал титаническую ее борьбу и ту страшную опасность, которая нависла в годы войны над его страной.

— Наша страна победит, — сказал он раз, приподнимаясь и садясь на постели, ибо не мог лежа произнести эти слова, — ценой крови и разрушений, но победит!

Он сказал это с просветленной ясностью, уже смертельно больной, но он был Художник, а Художник не мог усомниться в великом будущем своего народа.

Образ восьмидесятилетнего Нестерова, который двадцать минут в день, поборов болезнь и слабость, работал у мольберта, останется примером несогнутой творческой воли художника. Прощаясь с ним в последний раз, я не испытал чувства, что больше никогда не увижу Нестерова. Я знал, что, остановившись перед удивительными по тонкости ощущения русской природы картинами Нестерова, я снова встречусь с Михаилом Васильевичем, даже если его уже не будет в живых.

«Желаю Вам исполнения заветных дум в области Вам близкой», — написал он мне слабеющей рукой на книге своих воспоминаний, до последнего часа взыскуя исполнения заветных дум в той области, которой он служил всю свою долгую творческую жизнь.

Свыше пятнадцати лет прошло с суровой военной зимы 1942 года, но неизменно, думая о Москве той поры, я вспоминаю заснеженный Сивцев-Вражек, где жил Нестеров, худую стариковскую фигуру художника, его веру в торжество справедливого дела, за которое боролся родной ему народ, и глубокую убежденность, что, если человек искусства оправдал перед народом свое назначение, он заслужил право на величайшую по своему смыслу эпитафию — на то, чтобы на его надгробной плите было выбито слово: Художник.

КАЧАЛОВ

Качалов вошел в жизнь моего поколения как один из полноправных законодателей юности. С вершины норвежского ледника прозвучал призывный голос Бранда, и в классической завершенности возник образ Юлия Цезаря на фоне великолепно воссозданного Художественным театром древнего Рима. Качалов был спутником целого поколения. В истории русского театра мало в этом смысле более блистательных актерских судеб, чем судьба Качалова. Только Мочалов, волновавший русское общество своего времени во главе с Белинским, может соседствовать с Качаловым.

Голос Качалова, неповторимый, с его замечательными модуляциями, голос призывный по своему глубокому романтизму, на протяжении десятилетий был нашим спутником, был составной частью духовного бытия многих из нас. Качалов открывал целые миры — будь то барон из «На дне», Тузенбах из «Трех сестер» или студент Петя Трофимов из «Вишневого сада». Игра Качалова была всегда философической, отделка им роли — неизменно примером самого глубокого понимания творческого замысла автора. В этом смысле Качалов являл не персонажей из той или другой пьесы, а изображал социальные фигуры с необычайным проникновением в ту или иную эпоху, в какой эта социальная фигура действовала.

Актер Качалов был неотделим от человека Качалова. Ему было присуще благородство и повышенное внимание к людям. События общественной жизни он воспринимал как гражданин, со всеми высокими свойствами гражданина и строгим ощущением гражданственности.

Однажды, в первые годы революции, с целью помочь одному из тяжело заболевших писателей группа его друзей решила устроить концерт. Я должен был пригласить Качалова. В его маленькой квартирке во дворе Художественного театра я только было раскрыл рот, чтобы рассказать о судьбе писателя, как Качалов уже перебил меня:

— Знаю, знаю! Я непременно приму участие в вечере... знаете ли, у меня самого была мысль о вечере, но я не знал, как это осуществить.

И Качалов пришел на этот вечер в одном из клубов и блестяще заполнил его собой, великодушный, широкий и благородный.

Качалов любил читать стихи. Поэтические томики были его друзьями. Он был широк в своих поэтических пристрастиях — от Есенина до Маяковского, от Блока до Багрицкого... Мне случалось сидеть с Качаловым за трапезным столом, и когда, поднимая бокал с вином, Качалов начинал свой поэтический монолог, казалось, что ветер искусства распахивает окна и врывается в комнату. В личном общении Качалов был прост и необычайно задушевен. Он был придирчив к своей памяти и бережливо сохранял в ней имена и отчества — то именно, что часто забываем мы в обиходе и не очень сокрушаемся этим. Однажды, при встрече на улице, Качалов, столь требовательный к себе, забыл вдруг отчество подошедшего к нам литератора. По актерской привычке не теряться Качалов пробормотал какое-то подобие отчества, но когда литератор распростился и ушел, Качалов прямо-таки в отчаянии сказал: «Какая ужасная неприятность... я забыл его отчество. Как это бестактно!» — хотя встречался с этим литератором едва ли чаще одного-двух раз в год. Подарить Качалову свою книгу значило быть уверенным, что — внимательный и вдумчивый читатель — он прочтет ее от первой до последней строки. Качалов умел читать книги. Вспомним его в роли чтеца в «Воскресении» Толстого. Он подымал до широких обобщений знакомые образы, и, конечно, о лучшем читателе своей книги Лев Толстой не мог бы и мечтать.

Я вспоминаю летний вечер в одну из пушкинских годовщин, открытое окно в квартире московского литератора, где собрались помянуть Пушкина и содвинуть кубки несколько писателей и актеров; среди них был Качалов. Поднявшись во весь свой высокий рост, со знакомой косой складкой между бровями, при трепыхающих, как мотыльки, огнях зажженных в канделябре свечей, Качалов начал читать пушкинские стихи. Кажется, это была речь председателя из «Пира во время чумы». Я не помню, чтобы я испытал когда-либо большее волнение от пушкинских стихов, как в этот вечер в исполнении Качалова. Казалось, он выполнял поэтическое завещание Пушкина о том, чтобы не умерла душа в заветной лире, и Качалов по праву мог считать себя одним из выполнителей пушкинской воли.

Голос Качалова всегда вносил какую-то высокую поэтичность и задушевность в жизнь. Я помню голос Качалова в тяжелые дни войны, иногда перед сводкой Совинформбюро, иногда — после нее. Что бы он ни читал, его голос был полон такой духовной энергии, что неизменно становилось светлее и лучше на душе. Высокая фигура Качалова, его замечательный облик актера органически слились с московским пейзажем — особенно на отрезке от проезда Художественного театра до Брюсовского переулка, где Качалов жил. Он шел медленно — на репетицию или возвращаясь с репетиции, никогда не кичась, никогда не обыгрывая столь знакомую москвичам свою актерскую внешность, а полный внимания к людям, радуясь встрече со знакомыми, любя остановиться и поговорить. Недуг и приближающаяся старость не увязывались с его обликом; но недуги были, и Качалову приходилось подчиняться им.

Я встретил его на улице Герцена, незадолго до смерти. Он только недавно выписался из больницы после тяжелой болезни, но Качалов был тот же: он шел — высокий, почти на голову выше других, сохранив весь обаятельный свой облик: это был и Бранд, и Тузенбах, и Петя Трофимов — только чуть отяжелевший, но все еще не согнутый временем. Я сказал ему, как всегда приятно и радостно его видеть и что он все такой же — великолепный Василий Иванович Качалов.

— Увы, я уже не тот Качалов... — сказал он грустно. — Вот и поправили меня, и хожу по улицам... а уже не тот, нет, не тот.

Но как бы недуги ни одолевали его, он был все тот же, и голос его — все тот же — услышал я вскоре по радио, и даже осенью 1948 года, в далеком Кишиневе, узнав по радио, что Качалов умер, испытывая всю горечь утраты этого спутника моего поколения, я знал, что Качалов не может уйти совсем. То, что он дал целому поколению, огромно по богатству; он давал нам художественные радости, он пробуждал во многих из нас художественные склонности, он сделал актерское слово общественно-призывным, а это не умирает со смертью актера. Это остается жить и после того, как актер перестает существовать.

Проходя по московским улицам, я часто представляю себе высокую фигуру Качалова, создававшего славу Художественному театру, а следовательно, и славу Москве. Блистательное имя Качалова и вся его деятельность опровергают предcтавление о кратковременности актерской судьбы и о том, что со смертью актера уходит и его искусство. Остаются всходы, насаженные его искусством, и в этом смысле Качалов может считаться счастливым садоводом, оставившим после себя целые цветущие сады.

Л. М. ЛЕОНИДОВ

В первые годы революции в огромном пустующем помещении, на втором этаже одного из домов по Большой Дмитровке, разместилось удивительное собрание книг. Некие ловкие дельцы скупили за бесценок вывезенную из имения Бутурлиных родовую уникальную библиотеку, несколько десятков тысяч томов, и учредили книжное дело под фирмой «Т‑во Старина и книга», положив в его основу бутурлинскую библиотеку.

В ту пору запах старой книги, к которому я основательно принюхался впоследствии, был для меня обольстительнее любого запаха в мире, и — предвкушая чудесные находки — поднялся я как-то на второй этаж сумрачного нетопленного здания. В магазине «Старины и книги» было совершенно пусто, мало кто в те голодные годы интересовался книгами, но возле одной из книжных полок стоял высокий, в шубе и меховой шапке, человек. Он подозрительно и недовольно покосился на меня и отгородил плечом целую полку, чтобы я раньше него не смог ухватить какую-либо редкость. Этот жест ревнивого книголюба стал мне впоследствии весьма знаком, но в ту пору я еще не был искушен в книголюбии. Человек был явно недоволен, что оказался не один в магазине, и всем своим видом выражал недовольство.

Год назад, увидев в телевизионной передаче пропущенный мной в свое время фильм «Гобсек» с Леонидовым в главной роли, я с необыкновенной ясностью вспомнил ту далекую встречу. Нет, конечно, ничего обидного в том, чтобы страсть библиофила уподобить своего рода скряжничеству, такая уж это страсть, и ни один библиофил в мире не был свободен от нее; а если и бывал свободен, значит, это был плохой собиратель.

Впоследствии, когда я познакомился с Леонидом Мироновичем Леонидовым и мы сумели вдосталь поговорить о книгах, страстным собирателем которых он был, Леонидов несколько со скрипом пригласил меня побывать у него. Жил он в ту пору в Калашном переулке, и только придя к нему, я понял, почему он позвал меня без особой готовности: он любил без свидетелей перебирать свои книжные сокровища и наедине вдыхать запах их страниц. А сокровиша у него были: я вспоминаю какой-то неописуемый экземпляр басен Лафонтена с акварелями не то Пуссена, не то Фрагонара на обрезе, так что стоило раскрыть книгу, как акварель исчезала, и появлялась снова тогда, когда книгу закрывали.

Не знаю, сколько лет продолжалось у Леонидова увлечение книгами; но после этого он увлекся собиранием часов, а затем нумизматикой. Все эти виды коллекционерства требовали страсти и одержимости, при этом скрытой страсти и не выдаваемой другим одержимости. Эти свойства были глубоко органичны для природы Леонидова и в его актерской деятельности.

В доме известного детского врача Василия Яковлевича Гольда и его жены-скульптора, ученицы Н. А. Андреева, можно было часто увидеть одинокую фигуру неизменно молчаливого Леонидова. Он мог промолчать целый вечер, но его молчание никогда не было тягостным. В Леонидове всегда ощущалась какая-то глубокая внутренняя работа, и когда он вдруг начинал говорить, это бывало и динамично, и одухотворенно.

Мое поколение помнит Леонидова в роли Дмитрия Карамазова. Могучий темперамент актера, сила его голоса, страсть его натуры как бы заполняли собой зрительный зал Московского Художественного театра, и раскаты голоса Леонидова доходили до верхнего яруса, на котором наша юность трепетно следила за игрой замечательного актера.

Но на другой день можно было встретить где-нибудь на улице, вроде Большой Никитской, сумрачного, ушедшего в себя человека, с глазами чуть навыкате, с рогулькой обыденного зонтика через руку, и даже вчерашние зрители, наверно, не смогли бы узнать в этом прохожем того, кто потрясал накануне театральную Москву.

В маленькой квартирке при существовавшем тогда «Музее 40-х годов» на Собачьей площадке, у драматурга, добрейшего и милейшего Павла Сухотина, собирались обычно литераторы и актеры. Сухотина с его незлобивым характером и душевной добротой все любили, любил его и Леонидов и нередко бывал на всяких придуманных лишь для того, чтобы был повод собраться, годовщинах. Отмечались и годовщины Пушкина, и все события из жизни Сухотина, вроде премьер его пьес «Амур в лапоточках» или «Васильковые дурачества»...

За круглым столом возле печки, изразцы которой были на старинный манер расписаны розанами художницей Мариной Сухотиной, женой драматурга, за нехитрыми блюдами, вроде квашеной капусты или горячей картошки, рассаживались друзья Сухотина, в их числе и Леонидов. По обыкновению он несколько нелюдимо приглядывался к окружающим и молчал. Но вдруг его словно взрывало, он поднимался, и тогда какой-нибудь неистовый монолог из Пушкина или Достоевского потрясал комнату Сухотина, раздвигая ее до вселенского простора, и все вокруг притихали, подавленные силой драматического таланта Леонидова и его обычно сдержанного темперамента. Он мог быть на сцене и народным вождем — Пугачевым, мог превратиться и в маленького торопливого старика Гобсека с его зловещей походкой и вкрадчивыми движениями стяжателя и скряги.

Я вспоминаю один неудачный спектакль, всего несколько раз показанный на сцене Художественного театра, «Каин» Байрона. Это было в самом начале революции, в день спектакля произошел неслыханный в истории Художественного театра случай — забастовка электроосветителей, и К. С. Станиславскому пришлось перед спектаклем оповестить зрителей, что спектакль вследствие отсутствия нужного освещения идет в искаженном виде. Действительно, какие-то фигуры не то Ада, не то Чистилища выглядели несуразно, но вот среди несущихся планет появился с Люцифером Каин — Леонидов, и словно из бездны пространства прозвучал трагический голос Каина: «Я попираю воздух, и меж тем не падаю...»

Те, кто видел Шаляпина — Демона, пытались рассказать об этом, поскольку можно словами передать игру актера. Читая эти описания, я думал, что Каин Леонидова был близок по пластике, по надмирной окрыленности образу Демона в исполнении Шаляпина. И, сколько я знаю, мечтой Леонидова было сыграть именно Каина, как его мечтой было сыграть Отелло. Русская сцена много потеряла оттого, что эти мечты не осуществились.

Леонидов принадлежал к числу тех актеров, которые не только глубоко знали литературу, но и жили образами литературы, проникая в самые сокровенные замыслы писателя. Принято говорить, что вместе с актером уходит и его искусство. Но кто может учесть, сколько способностей пробудил актер своим искусством, скольких людей обратил к высокому виду деятельности, сколько мыслей вызвал в молодом сознании. Леонидов был из числа тех великих актеров, которые будили мысль, глубоко будоражили внутреннее существо человека, и целое поколение обязано Леонидову самыми высокими радостями искусства.

Продолжая собирать книги и поныне, я каждый раз, радуясь какой-либо находке, вспоминаю холодное помещение «Старины и книги» на Большой Дмитровке и высокую фигуру Леонидова, который со страстью и благородной жадностью книжника перебирал драгоценные книги из бутурлинской библиотеки.

Это была та же страсть, какую с величайшей экспрессией передавал Леонидов в своих ролях, страсть человека, одержимого мыслью, любовью, гневом, влюбленностью или ревностью, и как жаль, что именно одержимость мыслью Леонидову пришлось передать в мало удачной пьесе Леонида Андреева «Мысль». Леонидов вообще не сыграл всего того, что мог и хотел сыграть. Его лучшие роли остались несыгранными. Но ведь и писатель обычно считает, что его лучшие книги остались ненаписанными...

Как-то, вернувшись из Италии, я привез подаренную мне древнейшую римскую монету. Зная страсть Леонидова к нумизматике, я рассказал ему об этой монете, и вот неожиданно, не предупредив меня, Леонидов зашел ко мне с единственной целью взглянуть на монету. Когда я увидел, как он держит ее в руке и как он дыхнул на динарий, чтобы поверхность затуманилась и потом отчетливее проступило изображение головы Деи Ромы, я не смог удержаться, чтобы не подарить в свою очередь этой монеты Леонидову. Он недоверчиво посмотрел на меня, потом как-то недоуменно, совсем по-детски, гмыкнул, потом засмеялся каким-то странным, несколько деревянным смехом: смеяться он не умел.

— Как хорошо, что вы равнодушны к нумизматике, — сказал он только, но пожал мою руку по-восточному, прижав ее к груди.

На книги в моей библиотеке он посмотрел равнодушно: его обуревали уже иные страсти.

Вероятно, через год-другой он охладел и к нумизматике. Единственная страсть, пожиравшая его всю жизнь, было искусство, которому Леонидов отдал много своего стихийного огромного таланта, и как истинному художнику ему казалось всегда, что это только подступы к главному, что главное лишь предстоит ему сыграть. И все же, когда думаешь о судьбе Леонидова, всегда сожалеешь о том, что главного, к чему Леонидов стремился, он так и не сыграл.

СТАРЫЙ КНИЖНИК

Нет, наверное, ни одного собирателя книг, который не знал бы имя Шибанова. Свыше полувека работал он с книгой, и историю русского книжного дела нельзя представить себе, не вспомнив имени Павла Петровича Шибанова.

Я познакомился с ним, когда он был уже на закате. Искушенный в книжном деле, познавший книгу на протяжении свыше полувекового общения с ней, он знал о ней все, как знают, скажем, врачи человеческий организм. Свыше полувека занимался он наукой, которая кажется непосвященным чрезвычайно скучной и ограниченной, — библиографией. Библиография — это, помимо прямого ее назначения, наука о судьбе книги. Судьбы книг бывают всякие: трагические, кончавшиеся сожжением или гильотиной — резальным ножом; великолепные по блеску и признанию; горькие по непризнанности; потаенные по редкости и ненаходимости; обидные, когда нераспроданные издания сбывались на вес, или с преувеличенной карьерой, с раздутым успехом, после которого возникали небытие и забвение.

Страсть к описанию книги, к изучению ее судьбы была у Шибанова исключительной. Его дезидераты, его каталоги за годы работы в «Международной книге», наконец его оригинальные работы и исследования по книжному делу — это поистине путеводители по лабиринтам русской книги, начиная от палеографического изучения рукописей, первопечатных псалтырей и евангелий, напечатанных в Кракове или Венеции, и кончая редкими брошюрами начала ХХ столетия.

Как все книжники, Шибанов был хитер и к чужой любознательности подозрителен. С книгой он расставался неохотно. За полувековую свою работу с книгой он узнал и страстотерпцев библиофилов, и высокопоставленных собирателей, вплоть до великих князей, и заслуживающих почтительного уважения просветителей и знатоков, вроде Ефремова или Барсукова, и нуворишей, отдающих дань очередной моде, будь это мода на первые издания классиков, на путешествия или на масонские книги. Своим несколько гнусавым, чаще всего скучающим голосом Шибанов редко кого приваживал; приваживал он только тех, в ком жила такая же, как и в нем, страсть к книге. В этом смысле он был достоин высокого уважения.

П. П. Шибанов

Я помню, как покойному московскому собирателю Остроухову я рассказал как-то, что у Шибанова есть в продаже все восемь глав «Евгения Онегина» в обложках и даже неразрезанные. На другой день московский извозчик привез из Трубниковского на Кузнецкий мост длинную, сутулую, знакомую всей старой Москве фигуру Остроухова. Они встретились с Шибановым, как два коршуна над безгласно простертой перед ними добычей — редчайшим по сохранности первым изданием «Онегина». («Чудный, живой экземпляр», — как образно определил впоследствии грустным, гнусавым голосом Шибанов.)

— Прослышал я, — сказал Остроухов небрежно, как бы говоря о мелочишке, — что есть у вас «Онегин» в главах... мой экземпляр куда-то завалился.

Шибанов только скучающе втянул ноздрями воздух.

— Да есть-то есть, — сказал он неохотно, — только вам, Илья Семенович, такой экземпляр не годится... Вот, может быть, будет у меня экземпляр в марокенчике эпохи, — хитрил и уклонялся Шибанов.

— Ну, это, батюшка, когда еще будет! — сказал Остроухов резко. — Вы мне этот покажите.

Боже мой, как медлил Шибанов, как не хотел выпустить книгу из рук — не потому, что не желал продать Остроухову, но по благородной жадности книголюба: держать редкость в руках, любоваться наедине, дуть на странички, перелистывая их, а главное — описать в каталоге экземпляр, описать так, чтобы потомки вспоминали, какой экземпляр «Онегина» был в шибановских руках...

А описывать он умел — он был книжной сиреной. Слюнки текли у собирателей, когда они читали шибановские аннотации и постскриптумы. «Экземпляр в роскошном светло-зеленом сафьяне с английским обрезом (золотая головка)», — мурлыкал он. «С суперэкслибрисом владельца», — приперчивал он, «с атласными форзацами» или еще последнюю приправу: «Одно из прелестных иллюстрированных изданий начала XIX столетия». «Подносной экземпляр от автора», — живописал он в другом случае. «Экземпляр исключительной сохранности, необрезанный, с сохранением печатных обложек». Иногда, щеголяя точностью, он добавлял: «Экземпляр хорошей сохранности, только лишь на нижнем поле первых трех листов два незначительных желтых пятнышка, произошедших от времени, свойства бумаги и типографской краски».

Со вздохом он достал экземпляр «Онегина», и цепкие костлявые руки безнадежно ухватили добычу: Остроухов бил с лету, как кобчик. Но тут случилось непредвиденное обстоятельство: нужной суммы у Остроухова с собой не оказалось.

— Да я оставлю за вами, — сказал Шибанов облегченно.

Остроухов мрачно рылся в стороне в своем большом кошельке. Шибанов сохранял невозмутимый вид, дожидаясь только, когда он снова сможет запрятать «Онегина».

— Сто рублей я вам завтра завезу, — сказал Остроухов с усилием.

Он спрятал книжки в карман, и извозчик, дожидавшийся у дверей магазина, повез обратно в Трубниковекий переулок согнутую, костистую фигуру Остроухова. Шибанову сразу стало скучно, день для него померк.

— Ну куда же вы ставите книжку! — сказал он кому-то несвойственным ему высоким и раздраженным голосом.

В последние годы Шибанов в трудную минуту расставался иногда с отдельными книжками из личной своей библиотеки. Но он мог расстаться с чем угодно, только не с книгами по библиографии: без них его жизнь стала бы бесцельной. Долгие вечера, справляясь, выписывая на бумажку, сравнивая, изучая, составлял он свои описания, любовно выискивая редкости, особенно если дело касалось любезных ему старопечатных книг, служебников или каких-нибудь номоканонов или октоихов. Но книга жила для него не сама по себе, она была связана для него с русской культурой. Он восхищался памятниками старины, подобно Михаилу Погодину или Забелину, и был влюблен именно в славянские вязи рукописей, в определение давности по водяным знакам на бумаге, в XV и XVI века, когда рождалась книга, в колыбельную пору книгопечатания. Перед хорошей книгой Шибанов благоговел и даже мечтательно затихал.

Я помню, как держал он в руке томик «Анакреонтических песен» Державина с авторскими поправками и стихотворным посвящением жене.

— Жемчужина, — сказал он почти шепотом. — Берегите ее, — как мог бы сказать, выдавая дочь замуж, отец.

Он не позволил мне поставить книжку на полку, а сам поставил ее, почти чувственно ощупав напоследок ее кожаный переплет.

Смотря, как руки Шибанова обращаются с книгами, я думал не раз, что даже с завязанными глазами, на ощупь, он определил бы эпоху, когда книга была напечатана, и, пожалуй, приблизительный характер ее содержания. Книгу Шибанов прощупал. Если огрубить образ этого семидесятилетнего книжника, его можно было бы просто отнести к ряду тех старых букинистов, которые занимались в свою пору книжной торговлей. По отношению к Шибанову это было бы так же несправедливо, как, например, к прославленному роду книжников Клочковых. Все это были книжники-рачители, каждый из них по-своему воспел книгу, каждый из них по-своему ее прославил. Для истории русской культуры люди эти, которые учились на медные пятаки, не исчезли бесследно. Их стараниями составлялись классические библиотеки Погодина, Черткова или Ефремова. Их помощь расширила мир познания литературоведов и историков. Шибанов умел, кроме того, и держать перо в руке. Он написал не одно сочинение о книге, и им же прекрасно написана первая часть воспоминаний, которые — доведи он их до наших дней — достойно могли бы значиться в мемуарной литературе.

— Тороплюсь, тороплюсь, — сказал он, свистя бронхами, ероша коротенький ежик волос, — но нет, уже не успею... для этого нужны еще годик-другой. — И тут же, иронически поглядев на меня, добавил: — В общем экземпляр дефектный, отдельных страниц не хватает... только в макулатуру.

К счастью, безнадежная эта эпитафия не получила применения: обширнейшее собрание книг Шибанова со всеми его исследованиями целиком вошло в фонд библиотеки имени В. И. Ленина.

А. Н. ТИХОНОВ (СЕРЕБРОВ)

Александр Николаевич Тихонов всегда как бы приносил с собой дыхание целой литературной эпохи. Он был до того пропитан воздухом литературы, до того был ей предан, что, вероятно, не пропустил ни одного дня в своей жизни без содействия любимому делу.

М. Горький, жадный и пытливый собиратель людей способных и одаренных, нашел Тихонова еще в ту пору, когда молодой инженер-золотоискатель, может быть, и не помышлял о литературе. За добрую четверть века ни одно начинание Горького не обходилось без Тихонова. Люди старшего поколения помнят и журналы «Современник» и «Летопись», и издательство «Парус», в котором вышли первый сборник пролетарских писателей и первая по-настоящему изданная книга молодого Маяковского; современники помнят и издательство «Всемирная литература», которое с замечательным размахом должно было представить литературы всех стран мира, и «Историю молодого человека», и «Библиотеку исторических романов». Во всех этих делах у Горького был не только отличный по своим деловым качествам помощник, но и помощник умный, много знавший и много умевший.

Тихонов никогда не спешил. Спешка была ему несвойственна. Его нельзя было увидеть и озабоченным. Он всегда был ровен, спокоен, в меру деловит, и как-то само собой получалось, что книги во множестве выходили в издательствах, которыми Тихонов заведовал, как вовремя выходили и очередные книжки журналов, хозяйственным распорядителем редакций которых он значился.

А.Н. ТИХОНОВ (СЕРЕБРОВ)

Начиная свою литературную деятельность, Тихонов выбрал себе искательскую фамилию Серебров: он был родом из обиталища золотоискателей — Екатеринбурга, и в его высокой, чуть дородной фигуре было многое от уральцев, людей закаленной породы и строгих правил. Тихонов никогда не кривил душой, ни в одном деле не увиливал в сторону, предпочитая прямой разговор извилистой неправде. Он шел по жизни уверенно, как человек с чистой совестью, не подлаживаясь под чужие характеры, а с достоинством утверждая свое собственное понимание вещей и отношение к литературе.

— В литературе надо жить красиво, — сказал он мне как-то. — Надо не только уметь хорошо писать, но писатель должен быть и душевно красивым.

В его понимании душевная красота заключалась прежде всего в уважении к человеку и безоговорочной порядочности.

Однажды, уже в давние годы, возвращаясь из поездки на Север, я по вине моего милейшего и бестолковейшего спутника писателя Павла Сухотина приехал с ним в Ленинград из Мурманска без единой копейки. Мы мрачно сидели с Сухотиным на вокзале, обдумывая, как нам добраться до Москвы. Было жаркое воскресное утро августа, и в Ленинграде трудно было кого-нибудь найти. Я вспомнил о Тихонове и решил поехать к нему. В тишайшей и превосходно убранной, с коллекцией редких картин, квартире на Моховой было прохладно. По истой привычке литератора работать ночью Тихонов только недавно встал, несмотря на то, что было уже за полдень. Сидя за рабочим столом в подобии шелкового архалука, Тихонов трудился над каким-то рукописным левиафаном.

— Надо из этого сырья сделать приличную книжицу, — произнес он, указывая на непомерную по размерам рукопись.

Следует сказать, что редакторская рука Тихонова была на этот счет волшебная: редактором он был творческим, и левиафаны при его содействии действительно превращались в приличные книжицы.

Помявшись, я рассказал Тихонову, что́ меня привело к нему.

— Вот и отлично, что вам не на что уехать в Москву, — сказал он, оживившись. — Не возьметесь ли вы за одну работу? Кстати пригласим для этого дела и Сухотина.

И Тихонов, радуясь, что можно еще кого-то использовать для блага дела, поистине вдохновил меня на какую-то работу. Вдохновлять он умел, при этом не делая никаких поблажек по знакомству, а с горьковской прямотой ценя человека лишь по его способностям.

Целиком ленинградский, он как-то естественно, однако, когда центр литературной жизни переместился в Москву, оказался в Москве со столь же бесконечными делами в московских издательствах. Работая над чужими рукописями, он работал и над самим собой. Как-то, придя к нему, я застал его за чтением одного из томов энциклопедического словаря Брокгауза.

— Дочитываю девятнадцатый том, — сказал он с удовлетворением. — Поставил себе за правило ежедневно читать словарь... и интересно, и убеждаешься при этом, как мало знаешь.

Знания у Тихонова, однако, были большие. Но при этом он всегда старался оставаться в тени. Скромность его в отношении собственной оценки была поразительная.

Множество его рассказов было напечатано в свое время в лучших ежемесячных журналах, но Тихонов ни разу не собрал рассказов А. Сереброва в один томик. Подарив мне свою превосходно написанную книгу воспоминаний «Время и люди», он без тени кокетства сделал на ней надпись «от подмастерья», тут же пытаясь убедить меня, что до мастера ему далеко.

Знавшие жизнь Тихонова не раз побуждали его писать воспоминания; побуждал его и я.

— Александр Николаевич, ведь это будет просто грех, если вы не напишете воспоминаний, — сказал я ему раз, задолго до выхода его книги. — Ведь сколько замечательных людей привелось вам увидеть.

— Людей я действительно повидал много, — согласился он. — Но, знаете, когда пишешь воспоминания, невольно так или иначе говоришь о себе, а этого мне и не хочется.

Впрочем, задумавшись, он стал вспоминать людей, с которыми встречался в жизни. Горький и Чехов, Шаляпин и Комиссаржевская, Коровин и Бенуа, Карузо и Баттистини, Леонид Андреев и Бунин, Бауман и Красин, Станиславский и Варламов, весь литературный, художнический, театральный мир Ленинграда по крайней мере за два десятилетия... по существу, это была энциклопедия целой эпохи во всем величии и блеске ее лучших людей.

В книге «Время и люди» есть страницы, например, о старой Москве или Иоанне Кронштадтском, попросту блистательные, написанные рукой настоящего мастера, с тонкой иронией, с превосходной наблюдательностью и глубоким знанием коренного русского языка. Книга эта была только заявкой на дальнейшие, более обширные воспоминания, написать которые Тихонову помешала долгая болезнь.

— Вот допишу, если позволят силы, второй том... тогда успокоюсь, — сказал он мне, уже прикованный болезнью к креслу. — Откройте-ка ящик стола и достаньте одну папку.

Я выдвинул ящик его старинного стола красного дерева и нашел папку: в ней оказались ненапечатанные воспоминания Тихонова, в их числе — о последних годах жизни Горького. Дописать второй том Тихонову не удалось, неизвестна судьба и того, что было им уже написано.

След в литературе писатель оставляет в своих книгах: это след зримый, вещественный. Есть, однако, и след незримый, но не менее важный для дела литературы: это работа деятеля, организатора литературной жизни, помогавшего другим писателям создавать книги. Тихонов делал это всю свою жизнь. Если можно так выразиться, он был не только музыкантом в оркестре, но и сам представлял собой оркестр по многообразию своей деятельности. Я не помню почти ни одного горячего литературного дела, в котором Тихонов так или иначе не принял бы участия. Всюду он появлялся достойно и неспешно, был составной неотъемлемой частью нашей литературы, радовался всем ее удачам и болел всеми ее горестями.

— Литература у нас превосходнейшая... надо только не подгонять писателей, не стирать отличие одного от другого, — сказал он в ту пору, когда щедро раздавались привилегии писателям именно за то, что они разительно походили один на другого. — И все равно, литература наша по цельности своего ощущения мира, по своему призыву единственная... ну, и, конечно, по роли, которую она играет. Попробуйте-ка создать себе представление о нашей эпохе без литературы! — добавил он торжествующе, по-горьковски радуясь великому назначению Слова.

Образ этого уральского золотоискателя, намывшего впоследствии немало золота в литературе нашей, останется не только как образ писателя, но и как замечательного литературного деятеля.

— Не всем дано быть Чеховым или Горьким; но в литературе надо все-таки прошагать, а не проползти, — сказал он мне как-то. — А иначе и огорода городить не стоит.

Про Тихонова следует сказать, что в литературе он именно прошагал, и пусть он оставил всего одну книгу, время и люди сохранят его в памяти.

СОБИРАТЕЛЬ ПОЭТОВ

На стене рабочей комнаты Ивана Никаноровича Розанова был вырезан широкий прямоугольник. Он был обращен в сторону смежной комнаты, где помещалось редчайшее, вероятно единственное в Москве, собрание книг по поэзии.

Самую высшую радость Иван Никанорович испытывал несомненно тогда, когда в комнате с книжным собранием зажигали свет, и эффект сверкающих корешками книг XVIII и XIX столетий поражал посетителя... Вырезанный прямоугольник служил как бы рамой для великолепного зрелища, и этот торжественный спектакль Розанов был готов повторять без конца, пытливо наблюдая за выражением лица посетителя. Сам он часами сидел на низеньком диване под этим прямоугольником, любуясь трудом своей жизни, воплощенным в книги, влюбленный в поэтическое слово с таким детским простодушием, что это трогало даже тех, кто не очень интересовался поэзией.

И. Н. РОЗАНОВ

На протяжении десятилетий создавал Розанов свою замечательную библиотеку. Для него не было на необъятном поэтическом поле лишь изысканных цветов, он собирал и скромнейшие полевые цветы, и чем скромнее и незаметнее был цветок, тем бережливее укладывал его Розанов в свой гербарий. В этом была не только любовь к книге, но и сочувствие к личности безвестного сочинителя с его зачастую нелегкой судьбой.

Педагог и знаток литературы, И. Н. Розанов оставил немало написанных им книг, а такая его книга, как «Песни русских поэтов», еще долгие годы будет служить источником познания русской поэзии.

Любя книги, Иван Никанорович испытывал особую любовь и к собирателям книг: он хорошо знал, что собирательство связано со многими годами поисков, удач, ошибок и разочарований и что оно требует не только одержимости, но и самоотречения.

«Мне очень приятно, что моя книга находится сейчас у человека, у которого та же страсть к собиранию интересных и ценных книг», — написал он мне на одной из своих книг, превращая надпись в своего рода отличие.

Писал он на книгах и стихотворные посвящения:

Эта книга моя — не совсем «антология»:

Здесь не только цветы, но не мало и трав.

За нестрогий отбор побранят меня многие,

Но меня заняла — увлекла стихология,

И в конечном итоге, я знаю, я прав.

На другой книге после трогательного вступления он написал мне, уже незадолго до своей кончины, старческой дрожащей рукой тоже поэтические строки:

Незабытые песни забытых поэтов,

Самоцветные камни различных пород.

Сотни, тысячи разных Кольцовых и Фетов,

Величайший поэт и редактор — народ!

Можно без преувеличения сказать, что добрые полвека Иван Никанорович Розанов занимал одно из основных мест в науке о поэзии — не только своими знаниями, но и органической, заполнившей всю его жизнь любовью к ней. Даже его милые и наивные стариковские пристрастия к бесчисленным альбомам, в которые он вклеивал фотографии поэтов и в которых поэты писали ему на память стихи, — все это было на службе поэзии.

Его небольшая, как-то по-старомосковски убранная профессорская квартира на улице Герцена была своего рода штабом поэзии. На командном мостике — низеньком диване под иллюминатором, обращенном к морю поэзии — не побоимся этой несколько примитивной образности, — сидел восьмидесятитрехлетний старик, весь обращенный мыслью и слухом к поэтической речи. Писать ему было уже трудно, многочисленные недуги подстерегали его последние три года, но оставался этот берег, с которого он мог любоваться вечным, неутомимым движением поэзии.

От книг Ломоносова и Тредьяковского до символистов и футуристов, до наших современников — советских поэтов, — все было представлено в его библиотеке, прекрасной не только своим подбором, но и освещенной светом горячей любви к поэтическому слову, любви почти фанатической.

— Я делю людей на две категории: на тех, кто любит стихи, и на тех, кто стихов не любит, — сказал он мне как-то.

Конечно, это было преувеличением, но Розанов не понимал все-таки, как можно быть равнодушным к стихам, этой музыке человеческой речи.

Для Розанова не существовало великих или малых поэтов. Для него существовала поэзия, выраженная более сильным или менее сильным голосом. Из биографии А. В. Кольцова не выкинешь имени оставшегося неизвестным порта А. Сребрянского, оказавшего на Кольцова большое влияние, из истории народной песенной лирики не выкинешь позабытое имя Н. Цыганова, песни на слова которого, вроде «Не шей ты мне, матушка, красный сарафан», уже свыше века поет народ, — и Розанов хорошо знал это обширное хозяйство поэзии и судьбы второстепенных поэтов, сослуживших службу литературе.

Показывая свои книги, он доставал обычно с полки не издание стихов того или другого прославленного поэта, а именно томик какого-нибудь безвестного стихотворца, вроде Алипанова или суриковца Козырева, казалось, навсегда затерянных, но найденных Розановым, возвращенных им к жизни и полвека или даже целый век спустя вступивших снова в строй, хотя бы и левофланговыми... Розанов, казалось, хотел этим напомнить, что маленькому поэту всегда труднее приходится в жизни и нельзя допустить, чтобы его уделом было и посмертное забвение.

Лишенный возможности из-за болезни выходить из дома, Иван Никанорович писал длинные, зачастую взволнованные послания близким ему людям, и все эти послания были так или иначе связаны с его основным пристрастием — книгой.

В одном из своих писем ко мне, после длинного мучительного рассказа о приковавшей его к дому болезни, он возвращается все же к книгам:

«Вчера я послал письмо директору книжной лавки писателей. Прошу прислать очередной список их desiderata. Может быть, тут я найду те книги, без которых могу обойтись без сожаления, которые у меня зря торчат, а другим могут доставить удовольствие. Пришлите мне и свои desiderata...» — и далее в том же роде — о книгах, об альбомах с портретами поэтов, уже позабыв о своей болезни и всяческих невзгодах.

Московские букинисты хорошо знали Розанова и всегда, по благородному свойству истинных книжников, бывали довольны, когда та или другая редкая книга попадала в его собрание. В сущности, и их труды лежат в основе того блистательного зрелища, которым Иван Никанорович любил поразить посетителя: золото корешков его книг и поныне сияет во славу многих книжников, которые помогали Розанову собрать его превосходную библиотеку и которых давно уже нет на свете.

В исследованиях о русской поэзии имя И. Н. Розанова несомненно оставит свой след, а если к познаниям Розанова присоединить и его страстную убежденность, что поэзия призвана украшать мир, то образ этого исследователя становится особенно привлекательным.

Зная Ивана Никаноровича много лет, я по-настоящему сблизился с ним только в последние годы его жизни. В какой-то мере этому способствовала та причина, что поредели ряды близких ему книголюбов и ему нужен был утешитель; поговорить о книгах было для него первой радостью.

Мне привелось побывать в библиотеке И. Н. Розанова и тогда, когда ее владельца уже не стало. Книги казались осиротевшими, но они стояли, как солдаты в строю, и, глядя на них и на шкафчик, в котором помещались книги и оттиски статей самого Розанова, я глубоко ощутил труд его жизни: Розанов поистине сплел лавровый венок во славу русской поэзии.

Н. И. ЗАМОШКИН

Тихий, чистый свет души Николая Ивановича Замошкина ошущался во всех его делах и поступках. Это не были примиренность и безоговорочное расположение к людям — свойства, какие говорят иногда лишь о мягкости натуры. Доброта Замошкина и его расположение к людям были в своей основе прежде всего принципиальны. Он ценил строгий порядок в человеческих отношениях и, конечно, в литературе, которой был предан трогательно и самозабвенно.

Внутренней чистоте Николая Ивановича сопутствовало и душевное изящество. Он не мог никого огорчить, хотя сам нередко огорчался. Его волновали любая грубость, упрощенность в отношениях между людьми, а если дело касалось литературы — то любое недопонимание ее назначения, роли, какую она призвана играть, и умаление своеобычности, необходимой писателю.

Четверть века, если не больше, Замошкин был, по существу, тяжело болен. Его болезнь требовала тихой, осторожной жизни, а он во всех проявлениях — литературных и общественных — был расточителен. Иногда казалось: он знает, что ему отведен недолгий срок, и поэтому старается побольше увидеть, познать, встречаться с людьми, побольше постранствовать, в полном несоответствии со своими физическими возможностями. В ряде случаев поездки, которые он совершал, были трудные, связанные с писательскими делами, выступлениями, длительными совещаниями: Замошкина можно было встретить и в Архангельске, и в Иркутске, и в Воронеже, и в Новосибирске... По ходу этих поездок ему приходилось прочитывать огромные рукописи, множество книг, выступать, беседовать с авторами, и он делал это всегда умно, тонко, с глубоким пониманием особенностей и свойств литератора.

— Ведь литература такое сложное дело, — сказал он мне раз, — недооценишь, и смотришь — завял росток, а сколько раз приходилось наблюдать, что начал молодой писатель робко, вяло, а потом как развернулся! К первым шагам всегда нужно относиться очень осторожно.

Он говорил это, как мог бы говорить садовод о растениях; но Замошкин и был садоводом в высшем смысле этого слова. Он подготовлял почву и растил — бережно, терпеливо, любовно, в лучших традициях испытанных пестунов. Эта любовь к литературе, желание обогатить ее новыми всходами потребовали у Николая Ивановича поистине самоотречения. Он написал множество отзывов, а по его добросовестности — и целых статей, которые остались в архивах издательств или Литературного института. Он никогда не мог ограничиться обычной рецензией, он писал большие статьи — бескорыстно, не для печати, это была дань уважения к чужому труду. Если применить несколько старомодное слово «гореть», то Николай Иванович, действительно, горел, не жалея своих ограниченных сил, и с годами только разжигал это пламя.

Всюду, где звучало писательское слово, появлялся он — в такой степени слабый и хрупкий, что на него было больно смотреть со стороны; иногда от утомления он подолгу сидел с закрытыми глазами. Но по страстной неутомимости своего духа он должен был побывать повсюду, и где только не бродили мы с ним: то в Орле, то в тургеневском Спасском, то в Вологде, то в Ясной Поляне...

Не я один испытывал особое чувство, встречая этого умного, нежного и застенчивого человека. Он был из числа тех, кто широко несет свое душевное тепло, согревая людей, и следует вспомнить, что Замошкина считали своим конфидентом, и притом одним из самых доверенных, и С. Н. Сергеев-Ценский, и М. М. Пришвин...

Как-то в поздний вечерний час Николай Иванович позвонил мне по телефону.

— Вы никуда не собираетесь уезжать? — спросил он. — Пожалуйста, каждый раз, когда вы куда-нибудь поедете, захватывайте меня с собой. Ужасно хочется ездить.

В нем жила потребность странствий, и я не удивился, узнав вскоре, что Николай Иванович оказался в Норвегии.

Проведя как-то у меня вечер с нашими превосходными языковедами С. И. Ожеговым и А. А. Реформатским, Замошкин позвонил мне на другое же утро.

— Чудесный вечер провел я у вас, — сказал он довольно, — и сколько новых познаний... я просто чувствую себя богаче, когда узнал что-либо новое. А тут язык... для меня это просто музыка, которую никогда не устанешь слушать.

Он и не уставал слушать эту музыку. Для него не было большей радости, если в литературе появлялось что-либо соответствующее его духовной и эстетической потребности. Николай Иванович прожил всю свою жизнь в самых недрах нашей литературы, знал ее ходы, радовался ее успехам, огорчался ее неудачам, тонко понимая свойства и особенности писателя, ненавидя нивелировку и расхожие образцы.

— Вы не думайте, что я тихий, — сказал он мне как-то со своей застенчивой, милой улыбкой. — Я совсем не тихий, только я не умею шуметь.

Он хотел этим сказать, что никогда не примиряется с тем, что ему чуждо или враждебно. Его статьи по вопросам литературы были всегда отличительны по своей глубине, но книг у Замошкина не осталось. Он так и не успел собрать свои статьи в книги, он всегда говорил, что главное им лишь задумано, нужно только сесть за рабочий стол; но сесть за стол ему не пришлось: ведь если бы он засел за работу, то остались бы без его помощи десятки молодых литераторов, и Замошкин по своей строгой совести не мог обмануть этих надежд. Свой собственный писательский труд он откладывал на завтра, отлично сознавая при этом, что завтра для него может и не наступить.

В последний раз мы побывали с ним в Ярославле. Стояли летние жаркие дни, поездка оказалась утомительной. Николай Иванович был уже смертельно болен, но мы еще не понимали этого и даже подшучивали над его недомоганиями. Он поборол для этой поездки болезнь, он хотел ходить по улицам старинного города, заходить в его музеи, просиживать в мастерских у художников, блуждать по набережной, вдыхая глубокий воздух Волги, — он хотел жить. Он хотел жить и тогда, когда два месяца спустя я побывал у него в одной из московских больниц, откуда он уже не вышел.

— Ужасно не вовремя я заболел, — посетовал он, — столько дел, а главное — срывается поездка по Белой и Чусовой, в которой я должен был принять участие.

Он не сознавал, что говорит голосом, которого уже почти не слышно.

— Уже астры, — сказал он, поглядев на цветы в вазе на окне, — как жалко времени... осенью я всегда как-то лучше работаю.

На столике рядом лежали книги: он читал, хоть две-три минуты в день, но читал; он не мог жить без литературы, без новых книжек, журналов, это был для него кислород.

Николай Иванович оставил то, что не поддается библиографическому учету: он оставил множество взлелеянных им всходов, и не один молодой литератор во всех концах нашей страны сохранит благодарную память о своем учителе — учителе бескорыстном, страстно влюбленном в литературу, страстно заинтересованном в ее расцвете. И если всходы эти уподобить написанным книгам, то Николай Иванович написал много томов, оставив нам глубокий урок своей прекрасно прожитой жизни.

С. М. МИХОЭЛС

Иногда человек соединяет в себе столько талантов, что одно его появление уже располагает к чему-то неожиданному и увлекательному. Он внутренне богат в такой степени, что щедрота его таланта проявляется решительно во всем, даже в обычных повседневных делах.

Соломон Михайлович Михоэлс принадлежал к числу таких внутренне богатых людей. Его необыкновенная артистичность проявлялась во всем, к чему бы он ни обратился. Люди театра могут написать о том, каким выдающимся актером был Михоэлс, но Михоэлса отличали и выдающиеся человеческие качества. Он был из числа тех достойных самого глубокого уважения натур, которых всегда трогает судьба другого человека и которые никогда не пожалеют сил, чтобы так или иначе помочь тому, кто нуждается в помощи.

Михоэлс неизменно приносил с собой обаяние своего таланта. Его глубоко философская игра обращала к памяти о великих актерах, покоривших наше поколение, будь то Качалов — Бранд, Москвин — «мочалка» Снегирев, Леонидов — Дмитрий Карамазов, Моисси — царь Эдип... Михоэлс стоял в ряду этих покорителей человеческого сознания.

Актерский успех Михоэлса всегда был большой, но в быту, в обращении с людьми, Михоэлс был в такой степени скромен и задушевен, что непосвященный никогда не мог бы предположить артиста в этом невысоком, обычно державшемся в сторонке человеке с огромным философическим лбом, и притом артиста огромного трагедийного темперамента.

В какой бы роли ни выступал Михоэлс, в нем всегда чувствовался актер-гражданин, как это всегда чувствовалось в игре Качалова или Москвина, и когда началась Великая Отечественная война и голос Михоэлса прозвучал с трагической силой и в притихнувшем Колонном зале, и не на одном антифашистском митинге, то для тех, кто знал Михоэлса, это было закономерным выражением его страстного гражданского существа. Михоэлсу не пришлось переключаться для нового вида деятельности: общественная деятельность всегда была тесно связана с его деятельностью человека искусства. Сила его ораторского слова была так же велика, как и сила его актерского слова, и эмоциональное воздействие его речи всегда было огромным.

Человек щедрой актерской выдумки, Михоэлс был склонен к милым шуткам в домашнем быту. Как-то, сидя со своим другом, превосходным актером В. Л. Зускиным, за вечерним столом, Михоэлс вдруг пригорюнился, подпер щеку рукой, поглядел на Зускина, мгновенно угадавшего смысл его жеста, оба глубоко вздохнули и запели какую-то древнюю, чуть ли не со времен царя Давида, застольную песню; они спели ее, потом стали петь еще песни сватов, весельчаков на свадьбах, пурим-шпиллеров, балагуров и местечковых романтиков, словно все персонажи Шолом-Алейхема расселись за столом, и самым впечатляющим было то, что все это само собой артистически вылилось, без малейшей подготовки: чтобы спеть так на сцене, несомненно понадобилась бы не одна репетиция... Затем Михоэлс так же внезапно оборвал песню, оглядел стол и спросил тоном шолом-алейхемского коммивояжера из Касриловки:

— Что мы имеем на столе? Мы имеем... — и, загибая палец за пальцем, он стал перечислять, что стояло на столе, артистически изобразив вместе с немедленно подхватившим Зускиным двух торговцев воздухом, попавших за свадебный стол.

В тяжелую военную зиму 1941 года, за месяц или за два до своей поездки в Америку Михоэлс прилетел на несколько дней из Куйбышева в Москву. Он позвонил в редакцию газеты «Известия», в которой тогда я работал, и мы условились встретиться вечером у него в гостинице «Москва».

Михоэлс был весь словно воспаленный или даже обугленный. Путь предстоял ему нелегкий, и все вокруг было в ту пору полно тревог и опасностей.

Но сейчас мы были втроем — Михоэлс приехал вместе с редактором газеты «Единство» Шахно Эпштейном, ныне покойным, — и нам захотелось сесть за вечерний стол, как когда-то. Михоэлс позвонил, пришел официант, тускло принял заказ и тускло ответил, что вместо всего заказанного он может принести только две котлетки с гарниром по числу обитателей номера, я же был посторонний: рацион в ресторане «Москва» был в ту пору ограниченный.

— Что ж, — сказал Михоэлс, несколько выпятив свою выразительную нижнюю губу. — Принесите две котлетки, и вы увидите, как три человека будут ими сыты.

Официант посмотрел на него недоверчиво и ушел. Михоэлс взгрустнул, наш совместный ужин явно не удался. Вскоре официант принес именно две котлетки, каждая чуть побольше пятачка, и Михоэлса вдруг словно сорвало с места. Он с необыкновенной живостью выхватил из рук официанта поднос, сунул под мышку салфетку и стал танцевать вокруг нас за столом:

— Одну минутку... вы, кажется, изволили заказать филе на вертеле? — обратился он к Эпштейну, — а вы осетринку по-монастырски? — и Михоэлс, отставив поднос, с такой экспрессией изобразил, будто снимает мясо с вертела и накладывает на тарелку Эпштейну и так старательно поливал соусом мою воображаемую осетрину, что официант поначалу опешил. Потом он понял, что перед ним замечательный артист.

Не знаю, каким путем, может быть, заразив повара своим энтузиазмом театрала-неофита, официант добыл не только третью котлетку, но и многое другое и явно испытывал удовольствие, что является отчасти участником разыгранной перед ним интермедии.

— Разве не в этом задача актера, чтобы убедить зрителя, будто актер по-настоящему ест на сцене, пьет вино, сходит с ума от ревности или ведет на баррикады статистов? — сказал Михоэлс, когда мы сели наконец за стол.

Он, казалось, был доволен, что удачно сыграл роль и не только увлек своей игрой неискушенного зрителя, на этот раз официанта из ресторана «Москва», но и вовлек его самого в игру.

Это была одна из самых чудесных по своей задушевности встреч с Михоэлсом, она протянулась глубоко в ночь под звуки выстрелов из зенитных орудий, но мы их просто не слышали.

— Хочется сыграть большую трагедийную роль, — сказал Михоэлс, когда я уже уходил и доставал из кармана ночной пропуск, — ведь если актер по-настоящему почувствует время, он может стать трибуном. Теперь это, однако, удастся не скоро, если вообще удастся... слишком много других, более неотложных дел впереди.

Неотложных дел впереди было действительно много, и Михоэлс делал их во всю силу своей поистине кипучей натуры, привыкшей даже свое сценическое искусство строить на основе глубокого понимания общественного назначения актера: настоящий актер всегда ощущает свое искусство призывным.

Михоэлс пошел проводить меня до выхода. Мы спускались по широким пустым лестницам спящей гостиницы «Москва». Внизу, в вестибюле, угрюмо горела синяя маскировочная лампочка. Сонный дежурный недовольно посмотрел на нас и открыл входную дверь.

Москва была темна, просторна и тревожна. Только недавно диктор возвестил: «Граждане, угроза воздушного нападения миновала». Мы стояли в темноте Охотного ряда, вглядываясь в невидимую улицу Горького.

— Когда снова откроются театры, надо будет начать с чего-нибудь шумного, веселого, чтобы люди встряхнулись. Довольно этого мрака! У меня от синих лампочек начинается радикулит, — кивнул Михоэлс в сторону вестибюля гостиницы и, взявшись рукой за поясницу и изображая, что у него именно от синего света начался радикулит, он простился и заковылял в сторону входа в гостиницу.

Я вспомнил это ночное прощание с Михоэлсом и его слова о шумном, веселом спектакле, попав в 1945 году на удивительный по краскам, движению, ритму и режиссерским находкам спектакль «Фрейлехс», поставленный Михоэлсом.

Как это свойственно многим большим драматическим актерам, Михоэлс был чрезвычайно отзывчив на юмор. Юмор он ощущал органически. Во время войны, в Ташкенте, он с Алексеем Толстым, тоже человеком артистическим и необыкновенно чувствовавшим юмор, разыграли на вечере в пользу эвакуированных детей какую-то придуманную Толстым сцену, в которой оба исполняли роль плотников. Вся задача заключалась в том, что оба плотника без слов принимались заколачивать гвозди в самые неподходящие по ходу действия моменты, заглушая других исполнителей. Сохранилась фотография, на которой Михоэлс и Толстой сняты в картузах и косоворотках, и те, кому привелось увидеть эту сцену, говорили, что Михоэлс изображал русского плотника так, словно всю жизнь только и плотничал.

С Михоэлсом сердечно дружили и Алексей Толстой и автор мемуаров «50 лет в строю» А. А. Игнатьев. Я вспоминаю, как искренне горевал Игнатьев, когда у него исчезла как-то самопишущая ручка, подаренная ему Михоэлсом.

— Я так любил этого человека, и мне так дорого все связанное с ним... это человек неповторимый, — сказал Игнатьев. — И чистый он был человек, такой чистый.

И много раз впоследствии, вспоминая о Михоэлсе, он грустно задумывался, как бы перечитывая одну из самых глубоких страниц в своей жизни.

Михоэлс дружил далеко не со всеми и меньше всего был склонен к тому необязательному приятельству, какое часто бывает в актерском быту. Но если он любил человека, то любил его глубоко, можно сказать, по-отечески.

С. М. Михоэлс

Однажды, ранней весной, проходя по Тверскому бульвару, я увидел на скамейке против большого серого дома, в котором оба они жили, Михоэлса и Зускина. Зускин необыкновенно выразительно сидел с повинным видом, сложив обе руки на коленях, свесив голову и сдвинув несколько внутрь носы ботинок. Он изображал, будто виновато вздыхает, а Михоэлс изображал, будто отчитывает его. Сцена явно предназначалась для проходящих мимо, а отчасти и для меня. Я подошел к ним, но оба сделали вид, что не обратили на меня ни малейшего внимания.

— Ты после гриппа, или ты не после гриппа? — строго допрашивал Михоэлс. — Я тебя спрашиваю: ты после гриппа, или ты не после гриппа?

Зускин судорожно вздохнул.

— Я после гриппа, — прохрипел он.

— Если ты после гриппа, то кто тебе позволил выйти для променада на бульвар? Кто тебе позволил? Московский градоначальник? Сейчас нет градоначальников. Может быть, начальник пожарной команды?

— Ребе, — хрипло выдавил Зускин, — у меня от ваших криков опять начинается грипп.

— А, у тебя от моих криков опять начинается грипп? А у тебя до моих криков тоже начинался грипп? — и так далее в духе интермедии, где один был школьником, а другой школьным учителем.

— Смотрите на него, — сказал Михоэлс. — Тоже герой. Генерал Скобелев. Марш домой! — заключил он и повел Зускина, действительно рано вышедшего после гриппа, домой.

У ворот дома Зускин всхлипнул.

— Вы видите? — сказал Михоэлс. — Он еще хлюпает.

Они ушли в глубь двора, и возможно, что интермедия продолжалась и на лестнице, уже без свидетелей: они оба вошли в придуманные ими роли.

Игра Михоэлса была всегда полна такого философского обобщения, что зрители, даже не зная еврейского языка, на котором он играл, понимали все психологические оттенки исполняемой Михоэлсом роли.

Я вспоминаю короля Лира в исполнении Михоэлса. Ослепший, потерявший веру в мир, обманутый старик двигался по сцене, ощупывая дрожащей вытянутой рукой воздух. Михоэлс подчинил себе пространство сцены, он один заполнял ее, его дрожащие руки, казалось, дотягивались до самых колосников — такова была пластическая сила его искусства.

После спектакля один из зрителей, делясь со своей спутницей впечатлениями, сказал:

— Я почему-то думал, что Михоэлс невысокого роста.

Он был в такой степени захвачен трагедийной силой таланта Михоэлса, что даже зрительно воспринял его образ в соответствии с масштабами трагедии. В своей автобиографии Михоэлс писал, что именно невысокий свой рост он долгое время считал препятствием для поступления на сцену.

У Шолом-Алейхема есть немало грустных и лирических повествований о том, как маленький, обездоленный человек ищет свое немудрое счастье. Михоэлс, которому был близок гуманизм Шолом-Алейхема, всегда чудесно играл его героев. Для этого, однако, недостаточно было бы одного актерского мастерства: для этого нужна была еще и глубоко чувствующая натура художника с его состраданием к судьбе человека. И что бы Михоэлс ни играл — Шекспира или Менделе-Мойхер-Сфорима, — позади изображаемых им образов всегда ощущался сам Михоэлс, отдававший людям много своей большой души, но и требовавший от них в свою очередь высоких нравственных качеств.

Этого актер не уносит с собой, даже если его голос перестает звучать на сцене, ибо этому дано победить и время и эфемерность огней рампы, как принято было писать, когда вспоминалась та или иная актерская судьба.

РОССОВ

Россов был трагиком, и самая трагическая роль, которую играл он всю свою долгую, полную горечи жизнь, была роль самого Россова.

Я встретил этого русского трагика тогда, когда все для него было уже в прошлом. В нашей современности он казался безумцем. Они был безумцем в том возвышенном смысле, в каком безумцами называют чем-либо одержимых людей. Не уязвленное честолюбие терзало его, не познанный когда-то успех отравил его коварством своей измены. Не одиночество непонятого актера сделало его столь чувствительным к неудачам. Россов считал, что он родился под знаком Шекспира. И все, что не соответствовало этому представлению о его назначении, глубоко ранило Россова.

Кто не оглядывался на человека в шляпе куполом, со старомодным фуляровым галстуком, с седым дымком волос из-под полей шляпы, в узеньких, обтягивающих голени брюках, всегда куда-то стремящегося на слабых, согнутых в коленях ногах... Куда он всегда бежал, всегда стремился — Россов? Его никто нигде не ждал. Он всюду был не ко времени. Его печаль казалась следствием неудач актерской жизни. Современный Несчастливцев, или чеховский Светловидов, или просто чудак, давным-давно переставший быть актером и помешавшийся на ролях классического репертуара?

Нет, в том-то и дело, что Россов ни при каких обстоятельствах не мог перестать быть актером. В том-то и была его трагедия, что он засыпал и просыпался с монологом Гамлета на устах или, как безумный Лир, обращался с проклятиями к изменившим ему дочерям — Искусству и Сцене.

Россов жил вне времени. Его время было временем Ричарда Второго или Генриха Пятого, его домом могли быть только подмостки, его речь могла быть пересыпана только репликами Гамлета или Лира. Он был образованным человеком, в этом отношении многие актеры могли бы поучиться у Россова: он переводил с английского и французского пьесы в стихах, сам писал пьесы, его пьесы издавались. Великим напряжением, силой воли преодолел он на сцене природный недостаток: он был заикой, и по описанию тех, кому привелось увидеть Россова на сцене, это был выдающийся трагик той школы русских трагиков, которая вела свое начало от Мочалова и Каратыгина и завершилась Ивановым-Козельским. Недаром посмертной работой Россова были недописанные им воспоминания об Иванове-Козельском.

Сколько лет было Россову? Он не имел возраста. Он больше всего боялся, что его признают стариком и тогда ему уже не дадут сыграть Гамлета. Тот старик, который на согнутых в коленях ногах куда-то торопился по улицам Москвы, признавал только одного — действующего, пожинающего театральный успех Россова. Другого Россова, сегодняшнего, со всеми его изъянами, он не видел и не хотел знать. Однажды, когда я удивился, что какая-то из его просьб была быстро выполнена, он ответил снисходительно, как самодержец:

— Но ведь об этом просил не кто-нибудь, а Россов.

Мечтой его жизни, целью всего его существования, столь бренного, столь далекого от окружающей его жизни, было сыграть Лира. Он просыпался с этой мыслью и засыпал с этой мыслью. Он рассылал письма и заявления в учреждения, в высшие инстанции: дайте Россову сыграть Лира. Один только раз загримироваться под несчастного короля Британии Лира, один только раз произнести: «Когда ты плакать хочешь обо мне, бери мои глаза», один только раз вдохнуть запах кулис...

Старик не хотел видеть тех разрушений, которые произвело в нем время. Он был ко времени глух и слеп. Он не замечал, что нижняя его челюсть дрожит, как это свойственно заикам, он не слышал, как жалко дребезжит его потухший голос.

Однажды, придя ко мне случайно во время обеда, выпив немного вина, он оживился.

— Я хочу прочесть монолог Гамлета, — сказал он, как бы снизойдя к окружающим.

Он стал читать монолог. Он все помнил, он ни разу не запнулся, но как жаль было этого несвоевременного Гамлета! Голос его дрожал, старческий, слабый; влага наполнила вылинявшие глаза.

— Ну как? — спросил он обеспокоенно, дочитав монолог. — Не очень плохо? Как звучит голос? — Мы успокоили его, сказав, что голос звучит отлично. — Ведь, правда, у меня еще свежее лицо? — сказал он, плотно проводя обеими руками по липу. — Под гримом я еще выгляжу неплохо.

Он был очень счастлив в этот день, он снова поверил в себя.

— О, Россов еще сможет сыграть Гамлета! — сказал он, уже обращенный к видению сцены, зрительного зала с его звонками и аплодисментами. — Как обидно, что вы никогда не видели Россова, — добавил он с искренним сожалением не потому, что он уже не играет, а потому, что я столько потерял.

Но это было не от самонадеянности или актерской чванливости: он верил, что тот Россов был действительно великим актером, единственно понявшим Шекспира и имевшим право играть его, и только во имя этого Россова он и жил.

Он был до крайности деликатен и боялся показаться назойливым. Он приходил очень редко и, уходя, — бедный старик — успокаивал:

— Вы не думайте, что я могу быть назойливым... я теперь приду не раньше чем через два месяца.

Он действительно приходил не раньше чем через два или три месяца, и каждый раз, прощаясь с ним, я чувствовал себя как-то виноватым перед этим трогательным, детски-беспомощным, благородным и преданным одной только цели — искусству — стариком. Его прощальной фразой всегда была фраза из «Гамлета»: «Я не услуг прошу у вас, а дружбы, какую сам питаю к вам», или: «Я безумен только при норд-весте; если же ветер с юга, я еще могу отличить сокола от цапли», произносимые с тонким обаянием, которое не портила даже его дрожавшая нижняя челюсть.

Он пришел ко мне в последний раз за четыре дня до смерти. Он пришел не вовремя, утром, и по недостойному эгоизму — он помешал моей работе — я постаралс я сократить это несвоевременное посещение. Был сильный мороз, и старик долго не мог согреться: он пришел пешком откуда-то из Семинарского тупика на Божедомке; из-за слабости в ногах он боялся трамваев и даже лестниц метро.

— Подумать только... ведь всё было у Россова: слава, известность, успех, — сказал он вдруг, как бы впервые признав, что того Россова уже нет и больше никогда не будет.

Потом он закрыл на минуту рукой глаза и заплакал. Он пришел за своими рукописями, которые оставил как-то у меня, за этой пожелтевшей от времени летописью давно сыгранной им жизни. Как он стенал на лестнице, спускаясь по ступеням! Я не подумал тогда, что это душевная боль исторгает стоны, я отнес их за счет физического недомогания. Четыре дня спустя я прочитал в газетах, что Россов умер.

«Решительно не могу жить без сцены. Сходя в гроб, должен сыграть шекспировского Лира», — написал он мне в одном из писем.

Старенькая лиловая, обветшавшая на сгибах афиша с крупно напечатанным «Гамлет» в исполнении Россова была прикреплена к стене возле его изголовья, когда с Россовым прощались старые деятели сцены: молодые его не знали. Сюртук и старомодные лаковые туфли с широким шелковым бантом дополняли облик того трагика Россова, с которым Николай Петрович Россов простился у меня, закрыв обеими руками лицо, за несколько дней до своей смерти.

«Нет, тише, тише, моя душа! О, не старейте, нервы!» — сказал он тогда, пожав мне на прощание руку.

Это были последние слова, какие я услышал от Россова, а может быть, с ними или подобными им словами единственного спутника всей его одинокой и скитальческой жизни — Гамлета — он и смежил навсегда веки.

ЗАПИСКИ МАРКЕРА

— От двух бортов в угол, — сказал бабьим высоким голосом интеллигент, с бородкой, в косоворотке, с кожаным поясом и в мягких юфтевых сапогах.

Лоснящийся шар, пущенный уверенной рукой, с силой отскочил от двух бортов и упал в лузу.

— С вами, Михаил Петрович, играть невозможно‑с, — произнес низенький, с седеющим бобриком, в темно-зеленой куртке с золотыми пуговицами маркер, хорошо знакомый литературной Москве.

Две большие, низко спущенные плоские лампы освещали зеленое поле бильярда в полуподвальном помещении Московского литературно-художественного кружка. Интеллигент с бородкой протер пенсне и стал намеливать кий. Он не слыхал, что ему сказал маркер: человек был глуховат. Намелив кий, он опять своим высоким голосом, свойственным людям, которые не слышат себя, объявил какую-то сложнейшую комбинацию. Шар завертелся по сукну и геометрически точно с сухим треском загнал другой шар в лузу.

— Всё-с, — сказал маркер, ставя кий на стойку. — Партия ваша.

Была та эпоха, когда многие писатели, подражая молодому Максиму Горькому, носили сапоги, подпоясанные рубахи, поддевки и какие-то ушкуйничьи казакины.

— Кто этот игрок? — спросил я тучного, седого писателя в бархатной жилетке, с золотой цепочкой через грудь, сидевшего в стороне на диване и попивавшего знаменитый кружковский квас с хреном.

Седой писатель одним из первых приветил меня, тогда совсем юного начинающего автора. Писателя звали Алексей Михайлович Пазухин. Долгие годы работал он в мало почтенной газете «Московский листок» и — как это часто бывает в силу противоположности — был человеком чистейшей души, страстно любил литературу и сознавал, что, владея пером, разменялся и ничего уже не добьется в жизни.

— Вы «Записки маркера» Льва Толстого читали когда-нибудь? — спросил он меня, пожевав толстыми добрыми губами. — Вот напишите и вы в свое время, когда будете постарше, как видели в бильярдной известного писателя Арцыбашева, первейшего игрока на бильярде, и как созерцал его игру старый неудачник писатель Пазухин. Достойная тема для литературного произведения.

Интеллигент, с профессиональной ловкостью загонявший шары в лузу, оказался писателем с демонической славой: его герой Санин, который по замыслу автора должен был изображать собой ницшевского «сверхчеловека» или, по крайней мере, штирнеровского «единственного с его достоянием», с непотребным шумом прошествовал в российской литературе эпохи реакции, половых проблем и сборников с мрачными названиями вроде «Самоубийство».

— И вот еще о чем напишите, — наставлял меня Пазухин, поправляя пенсне на мясистом седловатом носу. — Полоса выигрышей для игрока — всегда временная, наступит пора, начнется полоса проигрышей, и все его забудут... а честного неудачника, может быть, кто-нибудь и помянет добрым словом.

Слава Арцыбашева действительно не только померкла, но и следа не оставила в литературе, а писателя Пазухина следует помянуть добрым словом хотя бы потому, что имя Пазухина может служить собирательным для множества российских литераторов прошлого, которых тяготы жизни увели в сторону от большой дороги литературы. По своим способностям многие из них, наверно, могли бы добиться большего, но торгаши, вроде издателя «Московского листка» Пастухова, покупали на корню дарование писателя и превращали дарование это в подсолнечную шелуху, если писатель был слаб и не умел выбиться.

Алексей Михайлович Пазухин дружил с одним из писателей почти одинаковой с ним судьбы, Евгением Николаевичем Опочининым. В букинистических магазинах, и то случайно, отыщешь ныне книги этих писателей: писатели эти исчезли вместе с сошедшим поколением читателей.

Между Пазухиным и Опочининым всегда шла приятельская глухая тяжба по самым незначительным поводам: они дружили и ворчали друг на друга. Старики покровительствовали мне, тогда начинающему литератору, напечатавшему лишь несколько своих первых рассказов. Однажды они прихватили меня с собой в маленький, популярный в ту пору актерский ресторанчик на Петровке, особенно оживленный в дни великого поста, когда антрепренеры составляли труппы и тут же в ресторане подписывались ангажементы.

Оба старых писателя сели не спеша за столик, поизучали меню, посовешались друг с другом как испытанные знатоки и заказали для начала раковый суп. Разговорчивый Пазухин, в ожидании пока подадут обед, решил посвятить меня в некоторые грустные и полные горькой иронии обстоятельства жизни писателя.

— Вот вам случай из жизни писателя, — сказал Пазухин поучающе. — Запомните да намотайте на ус. Печатал я как-то в «Московском листке» очередной роман фельетонами: каждый день продолжение, а гонорар — три копейки строка. И горько и совестно, да ничего не поделаешь: дочки растут, кормить их нужно. Приношу я раз в редакцию очередное продолжение, а мне вдруг Пастухов говорит: «Опоздали, батенька. Кончен ваш роман. Вы разве сегодняшний номер не видели?» Разворачивает газету, а в ней под продолжением, которое я сдал накануне, черта и внизу строка: «А потом они все умерли. Конец». Пастухов увидел, что я побледнел, наверно, и стал успокаивать: «Не огорчайтесь, батенька, уж очень вы растянули ваш роман. А так аккуратно получилось: умерли все герои — и конец, и роман естественно кончился».

— Поняли? — спросил Пазухин. — Умерли — и говорить больше не о чем.

Не знаю, придумал ли он эту историю, но Пазухин почти расстроился, как бы заново переживая давнюю обиду. Он еще минуту задумчиво помолчал, потом придвинул к себе поданную тем временем миску с супом. Несколько раз проведя половником, он не обнаружил в супе ни единого рака.

— Так, — сказал он, негодующе глядя на невинно похлебывающего суп Опочинина, — как обычно, всех раков выудил.

— А вы поменьше разглагольствуйте, — посоветовал Опочинин. — В ресторане, как и в литературе, нужно не болтать, а действовать. А раки превосходные были, с фаршированными шейками, — добавил он, показывая на груду красной скорлупы.

Опочинин в жизни был практичнее Пазухина. Он собрал множество музейных раритетов и писательских автографов, которые поддерживали его в трудные годы. Пазухин был человеком непрактичным, верил в людей, и закат его был гораздо более горьким и трагическим.

У меня сохранилось несколько писем Пазухина, написанных в первые годы революции, когда его романы с продолжениями стали никому не нужны, а невежественные стяжатели, привыкшие десятилетиями эксплуатировать писателей, были выбиты из своих издательских кресел.

«Получил вчера Вашу милую книжку и обрадован был до бесконечности тем, что Вы вспомнили меня, больного, всеми забытого, тоскующего, тоскующего целые дни, а главное — бесконечные страшные ночи, в которые я не сплю, ожидая рассвета, скрипя зубами порою от боли, которая при моей невралгии иногда невыносима. Собственно, что я Вам? Больной «сочинитель», поставщик фельетонных романов, на которые любое литературное ничтожество смотрит много-много что с презрительным снисхождением... Пишу Вам лежа, страшно неудобно, да и устаю, а написать хочется. Хотелось бы и побеседовать, да не знаю — как. Ох, как порою скучно, милый мой... И тяжело еще: надо два раза в неделю диктовать роман, лежа, страдая, порою корчась от боли, а уж от тоски и горя — всегда! Вот уж кровью пишу свои романы по 7 к. со строки!..»

Пазухин был последним из того бесчисленного племени российских литераторов, талант которых был загублен обстоятельствами и которые ничего не узнали в жизни, кроме нужды и горчайшего сознания, что они мало сделали нужного для литературы, которую страстно любили и в великое назначение которой верили.

— Эх, дядя, дядя! — сказал раз при мне укоризненно Пазухин тому маркеру, которого обыгрывал Арцыбашев. — Цены ты себе не знаешь. Писал бы лучше мемуары, чем играть в «пирамидку». Тебе бы за одного Арцыбашева издатели куш отвалили... да и я бы тебе матерьяльцу подкинул.

Но маркер оказался человеком скромным.

— Нет, Алексей Михайлович, каждому свое, — сказал он почтительно: Пазухина он уважал. — А только, действительно, насчет игры Михаила Петровича можно целый ро́ман написать, и читать будет не скучно.

В библиотеке покойного Василия Ивановича Симакова, страстного собирателя книг, и при этом книг редких и ненаходимых, оказалось немало произведений Пазухина. Просматривая его рассказы, я убедился, что Пазухин писал не хуже многих других, широко печатавшихся в «Ниве» и иных иллюстрированных журналах и пользовавшихся в свое время успехом. Не смея мечтать о большой литературе, перед которой преклонялся, Пазухин видел в то же время, как бойко и уверенно делают литературную карьеру ловцы ходовых тем и ходовых проблем; а маленькие незадачливые литераторы с бо́льшим дарованием оставались в тени, не рассчитывая даже, что когда-нибудь их имя будет упомянуто.

В. М. Дорошевич в одном из своих блестящих очерков о театральных деятелях вспоминает, как в годы бедности снимал крошечную комнату у двух сестер-портних. Портнихи жили плохо и скудно, и «единственной их радостью было почитать «Листочек». Они покупали его два раза в неделю, по средам и субботам, когда печатался роман А. М. Пазухина. Они читали про богатого купца-самодура, про его красавицу дочку, про приказчика, который был беден: — как они. Которому приходилось терпеть: — Еще побольше. Но который в конце концов добивался счастья. Они верили золотой сказке... И Пазухин, добрая Шехерезада, рассказывал им сказку за сказкой. И они видели золотые сны. Милый, добрый писатель, — заключает Дорошевич, — да благословит вас счастием небо за те хорошие минуты, которые вы внесли в жизнь маленьких, бедных и обездоленных».

Право, надо заслужить, чтобы писатель так писал о писателе, и притом в расцвете славы Дорошевича, когда он был к явлениям литературы особенно требователен.

В первые годы революции был основан «Московский профессиональный союз писателей». К профсоюзам он никакого отношения не имел, а название лишь определяло назначение союза в деле защиты интересов писателей. Перебирая имена живших в Москве писателей, вспомнили Пазухина: кандидатура была встречена кисло, но я, знавший Пазухина, рассказал, как трудно и печально он живет, и старого литератора решили все-таки принять в члены союза. Я известил об этом Пазухина. Несколько дней спустя я получил от него взволнованное письмо: оно было написано карандашом, лежа; подниматься Пазухин уже не мог.

«И за что Вы сделали для меня так много? Что я Вам и Вашим друзьям, я — «старомодный сочинитель»?.. Как я счастлив, что попадаю в это милое общество людей не только талантливых, но и милых, сердечных, отзывчивых. Как меня поднимает это!»

— Вы помните «Холстомера»? — спросил меня как-то Пазухин, страстно любивший Толстого. — Так вот, я самый что ни на есть «Холстомер»... и судьба у меня та же, рысаком я, правда, никогда не был, но все-таки бегал и других возил; а теперь стал опоенной клячей, с больными ногами.

Пазухин действительно жестоко страдал от мучительной подагры.

Придя однажды к Пазухину — он жил во флигеле того же дома в Ваганьковском переулке, где помешалась съевшая его целиком и ненавистная ему газета «Московский листок», — я застал Пазухина склоненным над рукописью. Стеная от подагрической боли в ногах, наполовину скрюченный, писал он какой-то рассказ, вероятно, за те же 7 к. строка.

— Вот, — сказал он, показывая на исписанную карандашом бумагу, — кровью своей пишу, честное слово — кровью...

Он поглядел на меня сквозь пенсне своими голубыми, совершенно детской чистоты глазами и вдруг, видимо вспомнив давнюю нашу беседу в бильярдной Литературно-художественного кружка, добавил:

— Дайте-ка мне вот ту книжку со стола.

Я протянул ему книжку, и он, полистав и найдя нужную страницу, сказал мне:

— Прочтите вслух.

Я прочитал подчеркнутые синим карандашом строки:

«...А как бы я мог быть хорош и счастлив, если бы шел по той дороге, которую, вступая в жизнь, открыл мой свежий ум и детское, истинное чувство!»

Это были строки из «Записок маркера» Толстого.

14 марта 1919 года я получил лаконичную записку от дочери Пазухина: «Папа скончался сегодня утром». Записка была на бланке редакции газеты «Звезда», которую, судя по адресу на бланке, издавал когда-то или редактировал Пазухин.

Я пошел в маленькую квартиру Пазухина, где не было никого, кроме близких, да и не могло быть: шел трудный, голодный 1919 год. Но мне казалось тогда, что я пришел поклониться не только Пазухину, но в его лице всем тем литераторам, которые трудно жили, мучительно работали, верили в литературу, любили ее и всегда горько сознавали, что никто, наверно, и не вспомнит их имени...

Именно это заставило меня с особой силой прочувствовать в день проводов Пазухина его судьбу, и я еще тогда решил, что расскажу о ней когда-нибудь.

БАРБЮС

За длинным, с парижским блеском накрытым столом, смакуя отличные вина, оживляясь при каждом новом блюде, сидели французские писатели. Еще не вкусивший академической славы, в золотых очках, похожий на провинциального врача Дюамель; налитый кровью, с мясистым лбом в поперечных морщинах Кессель; сухой, вольтеровского типа Сальмон — и среди них одинокая угловатая фигура Барбюса. Он мало пил и мало участвовал в общей беседе. У него были впалые щеки и желтый, нездоровый вид. Он щурился на огни, на блеск хрусталя, словно ночная птица, не привыкшая к свету; казалось, ему были чужды оживление, тосты, возбуждение от выпитого вина. Я представил его себе в ту минуту в голубоватой солдатской шинелишке, в кепи, мокнущего где-то в окопах в Вогезах или на Марне. Он не забыл еще первую мировую войну. Здоровье его было непоправимо подточено. Слабая грудь не могла набрать нужного ей воздуха. Он увидел войну и уничтожение лицом к лицу, и вся его последующая жизнь не могла быть легкой — он ничего и никогда не мог забыть.

На протяжении ряда лет Барбюс был недремлющей совестью, своего рода колоколом, звучавшим голосом предупреждения против готовившейся новой мировой войны. Его книга «Огонь» была заветом поколения, похоронившего свою молодость в Вогезах, в Шампани или под Верденом, — поколению, которому привелось испить горькую чашу второй мировой войны. Всю четверть века после первой мировой войны Барбюс жил в предощущении готовящейся новой войны. Он стал глашатаем правды, страстным трибуном, успевая появиться в десятках мест, то в Москве, то в Париже, то на митинге где-нибудь в Марселе или Лионе, аскетически худой, со своей падающей на лоб прядью волос... Он будил, как набатный колокол, современное ему французское общество, старавшееся позабыть страдания минувшей войны и доверившееся продажным вождям, которые четверть века спустя продали и предали Францию.

Он и уходил с этого вечера одинокий, в узком черном пальто, и сложенный зонт, повешенный через руку, чем-то напомнил опущенное крыло птицы. Мне захотелось среди шума всеобщего необязательного прощания проститься лично с Барбюсом. Он вдруг потеплел и обрадовался: вероятно, это было бы по отношению к каждому, кто почувствовал, как он здесь одинок.

— Где вы живете? — спросил он вдруг.

Я назвал ему адрес. Он кивнул головой, и я был уверен, что он тотчас забыл его. Наутро, проснувшись, я нашел возле двери своего номера аккуратно перевязанный пакет: в нем оказались две книги Барбюса с надписью мелким, почти женским почерком. Это было как бы выражением признательности за то, что сложное состояние его души кто-то почувствовал в шуме минувшего вечера...

В Москве Барбюс всегда таскал с собой тяжело набитый портфель. В нем, вероятно, меньше всего было писательских рукописей и больше всего материалов для его выступлений, для его общественной жизни. Он жил жизнью воспаленной, тревожной и только поздно ночью, в постели, вспоминал, что болен и что следовало бы поберечь себя. Но беречь сил он не умел и не мог, это было не в его природе. Груды прочитанных и непрочитанных газет, стенограммы, только что вышедшие книжки журналов, начатая и недописанная статья, какие-то бюллетени, и среди всего этого Барбюс — обессиленный, свесивший с бокового валика дивана узкую, бледную руку с папиросой, с приставшей к влажному лбу прядкой волос.

— Вам надо бы отдохнуть в санатории... хотя бы несколько дней.

Из зева раскрытого портфеля полувывалилось его содержимое: брошюры, воззвания, какие-то тетради с исписанными мельчайшим барбюсовским почерком страницами. Барбюс делает затяжку, щеки его почти втягиваются под острые скулы.

— Сейчас отдыхать? Вы читали публикацию речи такого-то в палате? Они призывают рабочих к терпению, в то время как кагуляры ждут только часа для расправы с рабочими!

В одном из номеров «Temps», полученных с авиапочтой, красное окно: цветной карандаш Барбюса с утра прошелся по газете. Он уже не здесь, в номере московской гостиницы, он — на собрании парижских рабочих, он разоблачает, негодует и призывает. Когда ему отдыхать? Для него послевоенная Европа — это предвоенная Европа: он слышит дальние раскаты новой грозы. Он был не только свидетелем страданий своего народа, он сам страдал, сидел в окопах, пережил войну.

— Французские рабочие — наследники великих традиций... но среди наших правителей мало кто эти традиции помнит, увы!

Барбюса как бы взрывает, словно ракету. Он ходит по номеру большими шагами, сыпля пепел папиросы, потом садится, проводит рукой по лбу: он слаб, болен. Но он ведет с этим непримиримую борьбу. Времени мало, болеть ему некогда. На его лице недовольство этой слабостью, напоминанием, что сил не так-то уж много, что их надо беречь. Ему было тесно в номере московской гостиницы, и я не уверен, что, может быть, в тот же вечер он уже листал железнодорожный справочник, высчитывая, когда сможет выступить на рабочем собрании в Париже.

За длинным столом президиума на одном из собраний у московских рабочих, утомленный, вялый, как бы отсутствующий, сидит Барбюс. Под его глазами мешки, усы с сединой чернеют на желтом лице. Ему передают записку: его просят выступить. Внезапно Барбюс преображается, два длинных шага, он возле кафедры. «Товарищи!» — его возглас как бы протягивается над притихнувшим залом. Худое, длинное тело Барбюса становится напряженным, будто он готовится к прыжку. Болезненный облик этого неистового, словно вибрирующего человека исчезнет, и возникнет внутреннее, устремленное его существо, для которого борьба стала основой его писательской жизни.

Барбюс умер в Москве и похоронен в Париже. Если вдуматься в это, ощутишь величайшую закономерность жизни Барбюса. Из рук в руки передали русские рабочие французским рабочим прах достойного сына французского народа, — и уже позднее, побывав на могиле Барбюса на кладбище Пер-Лашез, я снова с живой силой воскресил в себе его действенный образ... Таким Барбюс остался и в сознании многих тысяч людей, которые высоко пронесли по парижским улицам его прах, как проносят знамена свободы.

РОМЕН РОЛЛАН

В Роллане отложились десятилетия французской культуры. Он хрупок, зябок и болезнен. Плед, накинутый на плечи, плохо согревает их. Цвет его кожи прозрачный, напоминающий просвечивающую белизну фарфора. Он словно только что вышел из комнаты, где подвергал себя длительному творческому заточению. В доме Горького он сейчас не гость, а хозяин: для него собрались здесь писатели, — и Горький, с тонкой деликатностью, покуривает где-то в дверях, как бы подчеркивая, что сегодня он сам здесь на положении гостя.

С углубленным вниманием Роллан встречается с незнакомым ему племенем советских литераторов. Выражение лица, манера держать себя — все служит в известной степени отражением творческого существа, и Роллан внимательно изучает лица тех, из которых не одному, может быть, дано сыграть свою роль в мировом литературном движении. Зарождение нового человека произошло именно здесь, в Советской России, и Роллан, который в «Жане Кристофе» с убедительной достоверностью изобразил постепенное развитие человеческой личности, ищет эти новые черты, столь не похожие на знакомые черты изученных им характеров.

Встреча с советскими литераторами для Ромена Роллана не только одна из подробностей его знакомства с жизнью современной России. Нет, это люди одного с ним цеха, наделенные таким же даром видения мира, только они по-новому познают этот мир: здесь, в Советском Союзе, народилась новая личность, и Роллан озабочен прежде всего тем, чтобы не пропустить для себя эпоху зарождения социалистического общества... Он ведь писал о предтечах, предчувствуя наступление нового строя жизни, свидетелем разительных перемен в которой пришлось ему быть за свои семьдесят лет. Он вслушивался и в тембр голоса трибуна Жореса и называл мучениками новой веры Карла Либкнехта и Розу Люксембург.

— Кто это? — спрашивает Роллан, наклоняясь: ему понравилось характерное, сильное лицо грузинского поэта, и Роллан долго не сводит с него глаз, как бы пытаясь распознать его творческую личность. — А этот? — Его заинтересовывает простое русское лицо: Роллан навсегда покорен мужицкими чертами лица Льва Толстого.

Он как бы прощупывает пристальным взглядом это новое поколение литераторов, на долю которых выпало не только изобличать неправедность старого строя, как в совершенстве делала это вся передовая русская литература в прошлом, но и отразить эпоху, величественную по масштабам, невиданную по размаху, эпоху созидания нового мира.

— Попросите его, пусть он расскажет, как стал литератором, какое получил образование, какими занимался профессиями, — просит он собеседника, указывая на писателя, привлекшего его внимание.

Он выслушивает вдумчиво, слегка склонив голову набок, похожий на врача, который на основании всех данных должен поставить диагноз. У Роллана тонкие, с длинными пальцами руки музыканта. Музыка — составная часть его познавания мира. Его «Очарованная душа» может служить дополнением к его исследованию о Бетховене, так же как музыкальные работы Роллана как бы вытекают из его деятельности писателя. Он чутко слушает мир. Он один из первых услышал правду русской революции и мужественно приветствовал Советскую Россию, сделавшуюся, по его определению, меченосцем и крестоносцем великой революции.

— Я завидую русским писателям, — сказал он, когда все вокруг уже начали расходиться. — Они счастливо сочетают в себе и наследников великой русской литературы прошлого и открывателей новых земель... а великие земли предстоит им открыть! — Его прекрасные, прозрачные глаза становятся задумчивыми. — То, что сделал для человечества, например, Лев Толстой, может быть уподоблено открытию нового материка, с народами, населяющими его, с их делами и чувствами... и музыкой, — добавляет Роллан.

Музыка русской революции... он один из первых внял ее потрясающей патетике, и его музыкальная очарованная душа не раз возврашалась к ней, как к великому голосу новой эпохи.

В саду уже стоял вечер, и Роллан зябко передернул плечами под накинутым пледом.

— Скажите им всем, — произнес он вдруг, и его лицо в эту минуту стало просветленным и сосредоточенно-нежным, — что вам, советским писателям, надлежит совершить великое дело: запечатлеть в своих книгах преображение России — надежды всего человечества.

Он так и остался стоять на балконе, высокий, просветленный и как бы слушающий мир, величественная музыка которого для него особенно звучала в России.

НЕКСЕ

Во внешнем облике Нексе было нечто от тех великих скандинавов, облик которых с детства запечатлелся в нашем сознании: он был похож и на Ибсена и на Бьернстьерне-Бьернсона. Его огромный лоб обрамляли — иначе и не скажешь — седые вздыбленные волосы, и не было, вероятно, ни одного человека, который, взглянув на Нексе, не предположил бы в нем мыслителя или писателя.

В удивительной гармонии с этой внешностью было и внутреннее существо Нексе. В датской литературе на протяжении десятилетий он был глашатаем общественной правды. Норвежский писатель Нурдаль Григ сказал мне как-то:

— У нас, норвежцев, есть хорошие писатели, но у нас нет писателя-трибуна. В этом отношении датской литературе больше повезло.

Он имел в виду Мартина Андерсена-Нексе.

Нексе приезжал не раз в Советский Союз — приезжал с женой, приезжал с детьми. Мне приходилось видеть его в момент приезда. Лицо его светилось, он готов был каждого ребенка взять на руки, приветствуя все новое, молодое, поднимающееся, всегда пленявшее его в нашей стране. И в то же время слово едкого осуждения всего отжившего, мелкособственнического, филистерского — что он так ощущал в буржуазной части датского общества — было на его устах. Вместе с тем все связанное с родным народом, с его судьбами было ему не только дорого, но и являлось основой его жизни. Он был народным писателем в самом высоком смысле этого слова, и демократическая часть датского общества считала его выразителем своих заветных чаяний.

Однажды вечером, за ужином, устроенным в честь Нексе одним из писателей, Нексе, чуть размягченный домашней обстановкой, дружеством окружавших его людей, сказал:

— Я чувствую себя у вас так же дома, как и в родной Дании. Правда, я никогда не могу забыть, как на протяжении десятилетий меня травила буржуазная пресса... как она пыталась сломить меня. Но на моей стороне неизменно был народ, и это облегчало для меня любое испытание. В вашей стране писатель всегда чувствует поддержку народа, если он только близок ему в своих книгах.

К семидесятипятилетию Нексе многие приветствовали его. В одной из датских газет было напечатано и мое приветствие. Некоторое время спустя я получил воздушной почтой из Копенгагена письмо от Нексе. Это письмо в такой степени выражает существо Нексе, что хочется привести его почти целиком (обращение на «ты» было отеческим):

«Уже довольно давно ты послал мне хороший товарищеский привет, и только теперь я собрался, наконец, послать благодарность и ответный привет. Так бывает всегда, когда становишься стар и к тому же много дел вокруг... У вас ведь дел до чрезвычайности много, и вы делаете эти дела. Хватает работы и у нас, но ее не делают. Мы живем в пограничной полосе как по времени, так и по территории, и это мало уютно. Как жители, сжатые границами, мы посажены между двух стульев... Месяц назад я послал в Москву второй том «Мортена Красного» под названием «Потерянное поколение» и заинтересован: как-то книга понравится русским читателям? Теперь я продолжаю понемногу работу над третьим томом. У нас пасмурно, серо и неприглядно. Зимняя погода тяжело гнетет, а еще больше гнетет политическая атмосфера. Но близится Новый год, и он принесет, надо надеяться, новое и в духовном смысле».

МАРТИН АНДЕРСЕН-НЕКСЕ

Это письмо написано семидесятипятилетним стариком, неутомимо творчески работавшим, и в каждой строке можно почувствовать, как угнетал его отравленный воздух политической жизни родной страны и как великие озарения жизни в Советском Союзе стояли перед его взором. В Дании было пасмурно и неуютно, но он трудился, он писал свои книги, его любил датский простой народ, он был великим его сыном.

Я ощущаю встречи с Нексе как хороший дар своей судьбе: мне привелось увидеть вблизи человека, который с конца девяностых годов через всю первую половину ХХ века неутомимо вел свой корабль среди шхер угнетавшей его и ненавидимой им буржуазной жизни, среди тысяч отмелей и подводных камней и который не только правил на огни маяков, но зажигал и свои огни. По этим огням пойдет молодая датская литература, ибо это огни призыва и мужества. И можно сказать, что Нексе выстоял трудовую вахту, создав целую эпопею из своей жизни и показав образцовый пример неутомимой и верной — на протяжении многих десятилетий — службы народу.

В последний раз я встретился с Нексе на пушкинских торжествах в Москве. Он стоял возле памятника Пушкину со шляпой в руке, обращая на себя внимание всех своей внешностью. Я подошел к нему в ту минуту, когда его пригласили подняться на трибуну перед началом митинга.

— Когда стоишь внизу, то чувствуешь себя ближе к народу, — сказал он мне, уверенный, что никто не может принять его отказ за рисовку. Нет, рисоваться он не умел, а быть близким к народу не только хотел, но это было основой его жизни. — Кстати, — добавил он тут же, — трибуна не всегда означает для писателя высоту... чем писатель прочнее стоит на земле, тем он выше.

Нексе прочно стоял на земле, хорошо отличая, что́ за расцвет жизни и что́ против него; это и было основной темой его книг, посвященных простым людям родной ему Дании.

СТЕФАН ЦВЕЙГ

Цвейг вызвал меня телеграммой. Было портовое дождливое утро, когда приехал я в Гамбург. На пузырящейся от дождя воде Внутреннего Альстера вдоль Альстердама плавали мокрые белые лебеди. Цвейг жил на маленькой улочке где-то возле Гольстенваль-Ринга. Он жил один в большом Гамбурге. Он любил писать свои книги в чужих, незнакомых городах: слишком много людей знали его в Вене и Зальцбурге. Здесь, в квартирке какой-то вдовы, сдавшей ему на месяц жилище со всей обстановкой, его не знал никто.

Цвейг писал в Гамбурге «Марию Антуанетту» — очередной психологический портрет одной из сложных исторических фигур. Пытливый мастер, приглядывался он к психологическим противоречиям различных характеров, воссоздавая облик людей, отделенных столетиями: Мария Антуанетта или Эразм Роттердамский, утонченная Марселина Деборд-Вальмор или неутомимый искательский дух Магеллана. Великие спутники были для него как комнатные сожители; он знал их жизнь в подробностях. Он, как врач, определял их недуги и психические повреждения. Одна из его книг — о Ницше, Клейсте и Гельдерлине — так и называется «Борьба с безумием».

В этом мире психологических наблюдений Цвейг был дома: это была его жизнь. Он собирал автографы — рукописи выдающихся или знаменитых людей; в его собрании была партитура Бетховена. Ему нужен был почерк людей, их словесные поправки и искания слова — в этом тоже был ключ для разгадки их личности.

Цвейг работал днем при глухих, отодвигающих день шторах, лежа в постели, при свете настольной лампочки. Он писал свои книги карандашом. Он встретил гостя в ночной пижаме и утренних туфлях. Рукопись с недописанной карандашной строкой осталась лежать на подушке. Ни один из докучливых журналистов не знал, что Цвейг сейчас в Гамбурге. Ему нравилась эта незаметная жизнь, в затерянной квартирке какой-то вдовы, среди чужих вещей нехитрого мещанского обихода. Я сразу после простора дождливого утреннего Гамбурга попал в тишину глухой, темной квартиры. Цвейг стал одеваться. Полчаса спустя он был уже выбрит, волосы его были лаково притерты, черные усы аккуратно подстрижены. Он походил на доктора, может быть, на делового человека и меньше всего на писателя. Только в его умных темных глазах была глубина и та лирическая теплота, которая сразу определяла натуру художника.

Цвейг был рад, что ему помешали работать. Мы познакомились с ним в Москве, куда приезжал он на толстовские торжества. В Ясной Поляне этот человек, привыкший к европейскому порядку жизни и удобствам, долго стоял в низкой сводчатой комнате, где Толстой писал «Войну и мир».

— В такой комнате мог работать именно гений, — сказал он, обращенный к новому образу Толстого, возникшему для него в этом наглядном мире толстовского уклада жизни.

Казалось, какие-то поправки к «Трем певцам своей жизни» возникли для него тогда в яснополянской усадьбе, где жил один из самых близких ему спутников.

Мы вышли из дома и пошли под зонтом по улицам Гамбурга. Прекрасны большие, особенно портовые, города в дождливые дни; в непогоде было дыхание Северного моря. Я спросил у Цвейга, почему он, автор умных и тонких новелл, ушел в последние годы в мир жизнеописаний. Цвейг задумался.

— История жизни выдающихся людей — это история сложных душевных конструкций... в конце концов, история Франции девятнадцатого века без разгадки таких личностей, как Фуше или Тьер, была бы неполной. Меня интересуют пути, по которым шли те или иные люди, создавая гениальные ценности, вроде Стендаля или Толстого, или поражая мир преступлениями, вроде Фуше. Но роман я напишу... нет, конечно, роман я напишу.

И Цвейг рассказал содержание романа, который он задумал. Это должен был быть роман о судьбе молодой девушки после первой мировой войны. Война глубоко потрясла, оставила неизгладимый след в легко ранимой душе Цвейга. У него есть рассказ о человеке, который бежал от войны в нейтральную Швейцарию, но война настигла его и здесь; Цвейг писал этот рассказ почти с ощутимым для читателя ужасом. Он был великодушным человеком в самом широком смысле этого слова. Он делал множество добрых дел, стараясь остаться при этом в тени. Он безыменно помогал десяткам людей, посылая им деньги и никогда не обнаруживая, кто эти деньги послал. Он неизменно возмущался человеческой алчностью или жестокостью.

Мы шли под дождем по широким улицам Гамбурга. Цвейг бережно, забывая о себе, держал зонт надо мной. Он вел меня обедать в какой-то самый старинный и дорогой ресторан.

— Мне нравится, — сказал он, когда мы сели в старом зале с портретами Мольтке и Бисмарка и чуть ли не с газовыми рожками конца прошлого столетия, — сидеть рядом с богатыми людьми, которые, судя по тому, что я здесь, предполагают, что я тоже богат... а я плюю на все богатства. Приятно поражать их, заказывая самые дорогие блюда, которые они из скупости ни разу в своей жизни не пробовали.

И Цвейг, внутренне довольный, заказал какой-то необычайный суп из черепахи и после обеда потребовал особенный кофе, для приготовления которого была привезена на тележке целая химическая фабрика из колб и перегонных трубок. Его необыкновенно занимало, как капля за каплей натекал кофе из перегонной трубки в чашку и как богатые ганзейские люди с неодобрением косились на его прихоть.

СТЕФАН ЦВЕЙГ

Он был застенчив, строг к себе и скромен. Его книги переводились на все языки, у него был достаток, но достаток этот служил для него только источником добрых дел, которые мог он делать, и возможностью жить независимой жизнью, ни для кого не поступаясь своими нравственными принципами.

— Самым большим впечатлением, которое останется для меня на всю жизнь, была поездка в Советский Союз, — сказал он, отпивая свой чернейший, накапавший наконец в чашку кофе. — Я знал русских по их прекраснейшей литературе, но теперь я воочию увидел, какой народ русские... какой народ! — повторил он задумчиво. — Конечно, именно они призваны обновить и освежить мир... и они это сделают, я в этом уверен. Вот поэтому, когда совершаются такие великие события в истории, не хочется выдумывать в искусстве. — Он возвратился к прерванному разговору о романе: — А эта девушка была бы все-таки выдумкой.

Цвейг часто и тонко писал о женщинах, хорошо зная женскую душу. Он жил обычно в Зальцбурге, недалеко от Вены. В Вене, одном из самых романтических городов мира, еще не так давно, в пору детства моего поколения, звучали имена Шницлера, Германа Бара, Петера Альтенберга, Гофмансталя. Не одна лирическая запевка была связана со старым Пратером. Вена не изменила в своей привязанности к Штраусу. Цвейг приезжал из Зальцбурга в Вену. Он именно здесь находил своих героинь, и темы книг «Смятение чувств», «Незримая коллекция» или «Жгучая тайна» были даны Цвейгу Веной. Этот несколько чувственный, связанный с любовью мир был близок Цвейгу. Он старался глубоко проникнуть в сложный порядок человеческих отношений.

Цвейг очень боялся старости — в ту пору ему должно было исполниться пятьдесят лет.

— Я боюсь старости, увядания сил, своей неполноценности, — сказал он почти со страхом. — Я не могу себе представить, что начну дряхлеть.

Ему хотелось продлить этот необычный обед с химической фабрикой, изготовлявшей кофе. Он должен был закончить день в каком-нибудь портовом кафе, где собираются самые разнообразные люди со странностями, которые он неизменно хотел разгадать. Был уже вечер, на Эльбе гудели пароходы, и ветер гнал дождь с Северного моря.

— Здесь немало несчастных существ, в этих портовых кафе и пивнушках... биографии многих из них заслуживают целой повести. Писатель должен все знать и видеть.

Цвейг уверенно шел к какому-то облюбованному им кафе в порту возле Эльбы. В кафе было малолюдно и сидело несколько девушек, искавших ночного знакомства.

— Поглядите на эту девушку, — сказал Цвейг, заказав чашку кофе. — Я уверен, что только большое пережитое ею несчастье привело ее сюда.

Он был несколько старомоден в поисках пострадавшей души, но ведь это именно он сопоставил с великими тенями Бальзака и Диккенса — Достоевского. Полчаса спустя он был уже знаком с этой девушкой, час спустя знал всю ее биографию, находя в обычности этой женской судьбы необычные черты, приукрашенные его фантазией художника. И вместе с тем можно было поразиться, с каким доверием к Цвейгу, которого она совершенно не знала, девушка рассказывала о своей жизни. Он подкупал какой-то глубокой, светившейся в нем задушевностью.

«Мне кажется, что до него никто еще не писал о любви так проникновенно, с таким изумительным милосердием к человеку. И повторю, с таким глубоким уважением к женщине, в чем она давно нуждается и чего всемерно заслужила...» — написал о нем М. Горький.

Цвейг был думающим художником. Широко обобщая историческую личность, он старался в ней выразить эпоху, в которой личность эта действовала. Оттого его книги-биографии перерастают задачу характеристики той или иной личности. Они становятся документами эпохи, и мастерство Цвейга дает жизненную правдивость всем его догадкам психолога и художника. «Стефан Цвейг — редкое и счастливое соединение таланта глубокого мыслителя с талантом первоклассного художника», — сказал о нем еще М. Горький. «Мы должны сознавать, что мы только пролагаем путь новым поэтическим силам, созидающим и преобразующим мир», — сказал скромно о себе Цвейг.

Он любил жизнь, украшенную чувством. Он хотел видеть мир, направленный к лучшим и благородным целям совершенствования человеческой личности. Множество людей во всех частях света, знавшие Цвейга, навсегда полюбили чистоту и благородство его натуры.

— Я до этого не доживу, — сказал он горько в поздний час, когда уже закрывалось это портовое кафе. — Но я завидую тому, кто напишет когда-нибудь жизнь Ленина.

Цвейг был путешественником. Он ездил в Испанию, Шотландию, Индию, был в Северной Америке, Канаде, Кубе... Но, живописуя волевые характеры, вроде Магеллана или Америго, он был человеком очень хрупкой и болезненной впечатлительности. Любое горе было ему внятно, ни от одного страдания других он не отворачивался, как зачастую это делают многие, оберегая свое спокойствие. Но это не был расплывчато-неопределенный гуманизм. Цвейг умел отличать все фальшивое в людях. Он умел негодовать и ненавидеть, когда дело касалось угнетения или ущемления прав человеческой личности. В этих случаях он был неумолим.

С Цвейгом у меня была переписка на протяжении ряда лет. Он любил присылать, помимо писем, открытки с видом родного ему Зальцбурга, с замком на лесистом холме, с отрогами Альп, в долине которых протекает река Зальцбах, — города, где, может быть, в память великого его уроженца Моцарта, производят в изобилии музыкальные инструменты. Каждое письмо Цвейга является отражением его большой души: он всегда думает о главном, забывая о личном. Цвейг тяжело, как беспримерную катастрофу, пережил первую мировую воину. Все последующие годы он жил в предощущении новой, надвигающейся трагедии. Это было не безотчетное чувство, а анализ событий, какой так умел производить Цвейг, сопоставляя исторические факты при изучении отдельных характеров.

«Кризис во всей Европе принял ужасающие формы. Презренная, глупая дипломатия создает все новое и новое напряжение, препятствуя экономическому единению, а невероятный успех России пугает ее, хотя она и начинает понимать, что ее власть и привилегии скоро придут к концу. Но именно потому, что они это знают, они еще используют время и власть; это поистине один из видов умственного ослепления или в этом есть глубокий метафизический смысл. Всегда, когда в истории что-нибудь находится накануне заката, у осужденных на гибель теряется в такой мере рассудок, что они не только не видят своего конца, но даже ускоряют его приход: десятилетие после войны в Европе будет в этом смысле служить образцом для будущих историков», — пишет в одном из писем ко мне Цвейг.

Посетив в 1929 году Советский Союз, Цвейг не оставляет мысли побывать в нем еще.

«Как жаль, что мы не отправились вместе к Тихому океану. Если бы вы подождали месяц или два! Я планирую совместно с Мазереелем совершить большую поездку по России».

Но приехать к нам еще раз ему не удалось. События вернули Цвейга из далеких путешествий в историю — в жестокую, готовящуюся сокрушить Европу современность.

«У нас довольно-таки неприютно, густая туча политического оглупления все еще висит над нашим временем. Мне представляется прямо-таки комичным, какими детскими проблемами заняты наши дипломаты, в то время как общее единение Европы было бы единственным средством... Я работаю теперь над новыми вещами и между делом, для собственного развлечения, написал маленькую легкую оперу для Рихарда Штрауса, чтобы поразмять пальцы перед серьезным и трудным, что предназначил себе сделать».

Цвейг никогда не представлял себе единения Европы без Советской страны; именно она являлась для него основным фактором мира в годы, когда танковые армии Гитлера уже готовились к вторжению в родную Цвейгу Австрию.

В 1935 году книги Цвейга были сожжены в фашистской Германии. Фашисты заняли затем Вену и Зальцбург, уничтожили независимость Австрии. Письма Цвейга, успевшего уехать в Лондон, полны горечи. Но, даже покинув родину, он не перестает думать о великой стране надежд и свершений — Советском Союзе.

«Вы не поверите, как я был счастлив узнать от всех моих друзей, что жизнь в России улучшается и что трудности и тяжелые времена, будем надеяться, навсегда миновали. Как раз я только что обсуждал с моим другом Мазереелем возможность осуществить в будущем году совместную поездку в Россию. Мне эта поездка действительно необходима. Правда, в этом году я должен еще отправиться в Южную и Северную Америку, вообще какой скитальческой стала моя жизнь! Я покинул мой большой дом в Зальцбурге, потому что то, что происходит в Германии, становится слишком угрожающим... Вы можете представить себе, как живем мы, писатели, у которых внезапно отняли в Германии их читателей, их положение и их честь. Отражение этого вы найдете в «Эразме», которого я вам сегодня посылаю, и в другой книге, над которой я работаю. «Мария Стюарт» была, собственно, только попыткой изобразить психологические противоречия; однако, несмотря на фантастический успех, который имели на всем земном шаре «Мария Стюарт» и «Мария Антуанетта», книги эти мне внутренне не близки, и ближайшие книги будут снова книгами новелл. Мне нужно было некоторое время, чтобы самого себя привести в душевное равновесие. Занятие историей было только бегством от современности».

В другом письме, два месяца спустя, последнем, которое я получил от него, Цвейг повторяет:

«Многие мои друзья были тем временем в России, и я был счастлив услышать, что условия жизни разительно улучшились. Будем надеяться, что все то, что по ту и эту сторону построено в трудах, не будет разрушено новой войной».

Но война все же началась. Маленький, снятый Цвейгом домик на Халлам-стрит в Лондоне недолго служил ему приютом. Его скитальческий корабль держит теперь путь в Латинскую Америку. Душевно разбитый, разочаровавшийся, переживший трагедию изгнания из родной страны, Цвейг поселяется в Бразилии. Автор творчески-проникновенных биографий, он дописывает последние строки биографии человека, которого не спасло бегство в историю: на этот раз это биография самого Стефана Цвейга. Лучшие книги, которые он задумал, остались ненаписанными. Роман, над которым он работал, остался незаконченным. Возвращение от истории к современности не осуществилось. Три месяца спустя после дня своего шестидесятилетия, в Петрополисе, в Бразилии, он вместе с женой одновременно покончили жизнь самоубийством.

«Привет всем моим друзьям. Пусть они встретят зарю! Я слишком нетерпелив и поэтому ухожу», — этим призывом закончил он свое посмертное письмо.

Это письмо полно горечи. Но оно полно и веры в ту великолепную зарю, которая должна взойти над миром, когда темные силы будут повержены и поднимутся всходы, прославлению которых Цвейг посвятил лучшие страницы своих книг.

Я часто думаю о том, что Цвейг должен был побороть в себе слабость и дождаться зари, все шире и шире расходяшейся над миром. Он, конечно, был бы ныне всем своим существом вместе с теми, кто борется за мир и ненавидит войну. Как жаль, что неутомимый путешественник Цвейг не совершил этого последнего перехода!

На большом доме Цвейга в Зальцбурге есть стеклянная вышка; оттуда видны голубые отроги Альп и серебряная лента Зальцбаха. Вьющийся виноград поднимается между окнами, и на куртинах цветут штамбовые розы. Будет время, когда на этом доме или на том месте, где он стоял, прибьют мемориальную доску. Имя писателя, проникновенно и тонко писавшего о человеке, будет выбито на этой доске, на которой под датой рождения, поясняя истинную причину смерти писателя, может следовать надпись: «Убит фашистами в 1942 году».

НУРДАЛЬ ГРИГ

Григу нужен простор. Ему тесно в обычной комнате с окнами, с мебелью, даже с книгами, хотя книги до некоторой степени восполняют его потребность в пространствах. Он пронес в своей крови исконную страсть скандинавов к странствиям.

— У нас в Норвегии существует хороший обычай: молодой человек сначала плавает по всем морям в качестве простого матроса, а уж потом принимается сколачивать жизнь.

Григ плавал по морям и скитался. Его мужественное лицо как бы обращено к встречному ветру. В Советской стране он нашел то, чего так недоставало ему в Норвегии: огромные преобразования требовали развития и приложения всех способностей человека.

Григ прекрасным движением головы откидывает волосы назад, рука со стаканом вина осталась в воздухе.

— Мы, молодое поколение норвежцев, обязаны освободить наш народ от филистеров и обывателей... их еще слишком много в Норвегии. Вся наша норвежская литература, будь то Ибсен, или Бьернсон, или даже Ионас Ли, всегда была полна призывов борьбы с этими «столпами общества», однако и лучшие наши писатели не сумели указать народу путей, призыв оставался призывом. Но норвежцы — старые мореплаватели, они хорошо знают, что сейчас флагман — Россия, что в мировой армаде она идет впереди всех.

В тридцатых годах в Москве появился располагающий к себе, красивый по внешности и внутреннему облику человек. Дружелюбно заглядывая в лица прохожих, словно стараясь распознать существо строителей нового мира, проходил он по улицам Москвы. Это был молодой норвежский писатель, надежда норвежской литературы, Нурдаль Григ. В огромной степени ему были присущи все те свойства и качества, которые мы с юности привыкли любить в книгах лучших норвежских писателей прошлого: ненависть к мещанскому филистерскому миру и глубокое чувство природы родной страны с ее молчаливыми серебристыми фьордами и отважными мореходами и исследователями.

Как-то очень стройно, но освещенное по-новому великими идеями преобразуемого мира, сочеталось все это культурное наследие в душевном складе и политическом сознании молодого норвежского писателя. Нурдаль Григ проходил по улицам наших городов не в качестве дружественного наблюдателя, а как соучастник строителей этого нового мира. Его корреспонденции из Москвы были полны не только восхищения великими делами советского народа, но с вершин познания новой жизни он тревожно вглядывался в будущее родной ему Норвегии. Он чутко слышал приближение мировой грозы. Всего через шесть лет после того, как Григ покинул Москву, началась вторая мировая война, и Норвегии пришлось узнать тяжелые сапоги гитлеровских солдат, попиравших норвежскую землю.

— У норвежцев есть много общего с русскими: упорство, мужество, гордость. Но корабль Норвегии отстал, испытанные мореплаватели давно отсиживаются на берегу. Как жаль, что вы не понимаете по-норвежски! Это их исповедь.

Глядя мимо, в окно, держа в руке стакан с недопитым вином, Григ произносит стихи. В русском переводе они звучат так:

Какой же нищею душе вернуться

Приходится в туманное ничто!

Не гневайся, прекрасная земля,

За то, что я топтал тебя без пользы!

Это — «Пер Гюнт».

— Но уже поднимается молодая Норвегия, — говорит Григ. — Будущее за ней... это люди с гордой поступью. Они идут по земле, а не топчут ее без пользы.

Встречаются люди, нравственный облик которых как-то необыкновенно законченно являет собой совесть целого поколения, разумеется, в лучших, передовых его образцах. Узнав Грига лично, я так и воспринял его духовное существо: он представлял собой именно лучшего, передового человека современного Запада, и это первое впечатление с удивительной силой подтвердилось всей дальнейшей судьбой Грига.

Мы хорошо помним тот чудовищный сумрак средневековья, который разлился почти над всей Западной Европой во времена гитлеровского нашествия. Единственно, чего фашизм не смог смять и уничтожить, — это волю народов к свободе. Григ был в числе тех мужественных сынов непокоренной Норвегии, которые во времена унижения норвежского народа возглавляли его борьбу против тирании фашизма, и одна из заглавных страниц новой истории Норвегии написана именно им, человеком таланта, воли и мужества. Несколько лет спустя после разговора, который вели мы в Москве, Григ принял участие в налете бомбардировщиков на фашистский Берлин. Родная ему Норвегия была захвачена немцами, Советский Союз, ставший частью его существа, подвергся их нападению, — Григ мог быть только на линии огня. Капитан норвежской армии, он летел над темным Берлином, чтобы живое ощущение возмездия наполнило новой силой перо в его руке.

НУРДАЛЬ ГРИГ

Он не вернулся из этого налета на Берлин: он погиб. В Норвегии, той, какую он любил и за которую боролся, имя Нурдаля Грига не будет забыто. В подполье читали его стихи, возвещавшие близкое освобождение Норвегии. Лофотенские рыбаки вступали в партизанские отряды на далеком норвежском севере, как призывал к этому Григ. В предсмертной книге своей прозы Григ пишет, как он, писатель, спас двести сорок миллионов норвежских крон — золотой запас страны — для дела борьбы за свободу Норвегии.

«Я не верю, чтобы еще у моей колыбели было предсказано, что я буду спасать сокровища, накопленные в течение столетий, многие тонны золотых крон, золотых франков и тяжелых далеров Марии-Терезы. Но у нашего груза была своя таинственная жизнь. Это был залог свободной Норвегии, и он потаенно лежал в нашем сознании; это была возможность купить оружие, создавать войска и очистить страну от всей той грязи, которой покрыл ее захват чужеземцами».

На одном из кладбищ неподалеку от Берлина была обнаружена могила погибшего во время воздушного налета на Берлин 3 декабря 1943 года одного из замечательных писателей Норвегии — Нурдаля Грига. Его прах должны были перенести из Германии в норвежский пантеон и похоронить рядом с Бьернстьерне-Бьернсоном и Ибсеном. Григ погиб на сорок втором году своей жизни, когда обычно только начинается зрелость писателя. «Как поэт и человек, он является центральной фигурой в норвежской жизни, более того — символом», — писал о нем один из прогрессивных норвежских критиков.

Общение с Григом никогда не было обычным в том смысле, что с ним приятно было встретиться и побеседовать. Люди при встречах беседуют о многом, но Григ меньше всего говорил о будничных делах, его волновали большие вопросы.

Как-то, сидя на балконе моей комнаты и глядя на распускающиеся деревья в соседнем саду, он сказал:

— Во всем мире в эту пору распускаются деревья, но странное дело — в Москве это особенно чувствуешь... вероятно, потому, что вся жизнь современной России — это расцвет. Расцветающие деревья у вас необыкновенно символичны.

Григ прожил горестно мало, но существуют писательские судьбы, которые, подобно ракете, молниеносно прочерчивают небо, и какой след оставляют они, какие мысли пробуждают они, какие силы поднимают они к действию!

Вспоминая московские встречи, прекрасное лицо Грига, его страстное обращение к нашей стране, возглашенную ей здравицу, я утешаю себя тем, что гибель Грига находится в гармонии с его благородной, мужественной жизнью. А все, что связано с жизнью, никогда не может погибнуть.

ЖАН-РИШАР БЛОК

Жан-Ришар Блок пережил одну из величайших трагедий, какие могут выпасть на долю человека: двое его детей погибли за освобождение Франции, его восьмидесятичетырехлетняя мать была замучена в фашистском лагере. Но я никогда не слышал ни одного подавленного вздоха этого хрупкого на вид человека, ни одного горького сетования на судьбу.

Блок был известным французским писателем, но ни тени тщеславия или самоуверенности не было ни во внешнем его облике, ни в его существе. В номере московской гостиницы, где в годы войны Блок жил, все дышало трудом, хотя Блок находился не в родной стране и привычные условия его писательской жизни были нарушены. Но Франция была оккупирована, по парижским улицам маршировали немецкие солдаты, и голос Блока — то по радио, то в статьях, то в листовках — звучал в подпольной и партизанской Франции для тысяч людей, презирающих опасность и даже смерть.

С Блоком всегда было легко; встречаясь с людьми, он словно глубоко прятал свои заботы и горести. В этом смысле его самообладание было удивительным. Он был ровен и оживлен, говорил о литературе, и хотя все внешние условия, чтобы Блоку легче жилось, были у нас созданы, жить ему было трудно. Но он ни разу ни о чем не просил и ничего не добивался: он знал, что трудно не ему одному, и не искал для себя исключительности положения.

В Москве в годы войны Блок написал пьесу «Тулон», посвященную героизму французских моряков, затопивших свои корабли, чтобы они не достались немцам. Чтение пьесы состоялось в помещении одной из редакций в Орликовом переулке. Блок читал превосходно; даже те, кто не в совершенстве знал французский язык, понимали каждое слово. Он почти не вносил в реплики персонажей особых интонаций, но драматическая сила его четкого голоса выражала эмоции автора, и можно было почувствовать, с какой страстью и верой в родной народ писал Блок свою драму.

Мы вышли после чтения вместе и пошли по вечерним улицам Москвы. Блоку казалось, что его пьеса не произвела того впечатления, на какое он рассчитывал, но он не решался спросить об этом.

— Мне кажется, я очень плохо читал? — спросил он только.

Я успокоил его, сказав, что и читал он отлично и пьеса произвела большое впечатление на слушавших.

— Это правда? — оживился Блок. — Вы знаете, я не столько заинтересован в ней как автор, сколько в том, чтобы сама тема встретила широкий отклик. Ведь это тема о Франции!

Почему-то постановка пьесы не осуществилась, хотя несколько театров и заинтересовались ею, и Блок болезненно переживал это.

Я привел его как-то в редакцию одного из ежемесячных наших журналов. Блока встретили там тепло, заказали статью, предложили дать для перевода несколько новелл. Немцы от Москвы были уже отброшены, и жизнь налаживалась понемногу. Блок вышел из редакции необычайно задумчивый.

— Послушайте, — сказал он, когда мы шли по улице Горького, — я не дам своих старых новелл... Во Франции выпустят книгу в лучшем случае в нескольких тысячах экземпляров, в сущности — для избранных, а у вас миллионы читателей. Я всегда думаю об особой ответственности писателя в Советской стране.

Но то, что жизнь налаживается и уже снова выходят книги, и то, что большой ежемесячный журнал пригласил его сотрудничать, — невольно все это обращало его мыслью к Франции, где еще хозяйничали немцы.

— Мне кажется, — сказал он, впервые приоткрывая столь тщательно запрятанное от постороннего, — что когда я попаду снова в Париж, я целую неделю не буду писать, а буду только бродить по парижским улицам.

ЖАН-РИШАР БЛОК

Он даже в мечтах позволил себе только неделю отдыха, но мы знаем, что, вернувшись в Париж, Блок ни на день, ни на час не отдался отдыху. Он, как чернорабочий, засучил рукава и принялся за работу. Во Франции оставалось еще немало охвостья петэновцев, людей продажных, с лисьими хвостами, бывших вчера коллаборационистами, а сегодня вынюхивавших новый ветер, стараясь замести следы. Блок пронес в своей крови великие традиции свободолюбивого французского народа. Он знал, что враг хитер и изворотлив, что он способен пойти на любое соглашение с недобитым фашизмом, чтобы только не восторжествовали силы свободы. Нет, Блок не отдохнул недели, не погулял без дела по любимым парижским улицам. На этих улицах еще сохранились следы немецких сапог, топтавших их, как и над Триумфальной аркой с могилой Неизвестного солдата еще лежала тень Мюнхена.

Те, кто работал вместе с Блоком, расскажут о его благородном подвиге. Они расскажут о том, как боевые знамена Французской коммунистической партии были склонены перед прахом замечательного сына французского народа, писателя-патриота. Нам, знавшим Блока, остается добавить, что даже в самые тяжелые времена был несгибаем этот слабый по своему физическому облику человек, и образ его — мужественный и в то же время глубоко задушевный и пленительный по мягкости — не сотрут никакие годы. Блоку дано победить время — это прекрасная посмертная судьба.

ФРИДРИХ ВОЛЬФ

По профессии Фридрих Вольф был врачом. Он обладал даром величайшей позитивности в суждениях, даже тогда, когда многие в трудные годы войны теряли душевное равновесие, особенно, если их родина временно была потеряна.

В этом строгом к себе и молчаливом человеке всегда было много собранности. Я ни разу не видел Вольфа бездействующим или унывающим в эти годы. Он писал листовки, сценарии, гневные, обличительные статьи, в которых доказывал низменную природу нацизма. В затемненной в ту пору военной Москве он приходил со своими статьями в редакцию газеты «Известия» и ждал, пока тут же — тогда все делалось оперативно — будет продиктован машинистке перевод его очередной статьи.

Его перо было острым, слово лаконичным, и Вольфа всегда было приятно переводить. Взяв из моих рук напечатанный на машинке перевод его статьи, он погружался в чтение; он старательно изучал русский язык и радовался, что может уже немного говорить по-русски: некоторые фразы, которые казались ему тяжелыми, он тут же старался облегчить — он очень заботился о доступности своих статей широкому читателю.

Внутренняя собранность Вольфа всегда располагала к нему; он был из людей немногословных, но верных. В годы войны, когда мало выходило книг и мало кто из писателей находил время писать их, Фридрих Вольф, наряду с неутомимой деятельностью публициста, написал не только свою книгу «Полушубок из России», но и писал пьесы. Он урывал время для своих книг, не пропустив вместе с тем ни одного дня, чтобы голос его не прозвучал в листовке, в газетной статье или в передаче по радио, которую слушали в подполье. Эту непрерывность своего труда он выразил даже в надписи на одной из подаренных мне книг: «Во время работы. Москва. 23.II .1942».

Имя Вольфа было ненавистно фашизму. Его пьесы «Матросы из Катарро» и «Цианистый калий», обошедшие не одну сцену в Германии, были уничтожены: автор показывал мне единственные уцелевшие печатные экземпляры. Но ни разу не согнулся этот энергический, с тонким лицом и живыми, умными глазами человек. Только однажды в редакции, согревшись стаканом чая, он выразил мысль, что не всякая обмотка может вынести напряжение столь сильного тока: на его языке врача это означало, что не всякий организм способен вынести такую нервную нагрузку. Но сам он стоически выдерживал поистине непомерную нагрузку, задумываясь о трагической судьбе захваченной фашизмом Германии.

— Я больше всего думаю о судьбе послевоенной Германии, — сказал он мне как-то. — Фашизм будет разгромлен, в этом я убежден, но сколько работы нужно будет еще провести против внутреннего фашизма! Я врач и хорошо понимаю, что значит, когда болезнь уходит вглубь. Конечно, главная борьба для нас еще впереди: ведь надо по-новому воспитать подрастающее поколение. Фашизм — не эпидемия, это болезнь, которая накапливалась десятилетиями, она разрослась благодаря пруссачеству и юнкерству, этим основным бедам общественной жизни Германии почти на протяжении целого столетия. Нам предстоит гигантская оздоровительная работа, — перевел он тут же на медицинский язык те поистине титанические задачи, которые должен был выполнить в числе других.

Вспомним, что во всех пьесах Вольфа звучит страстный политический пафос: так, «Профессор Мамлок» — это гневный протест против расизма, драма «Флорисдорф» посвящена классовой борьбе австрийских рабочих в феврале 1943 года, «Матросы из Катарро» — революционному восстанию австрийских матросов в феврале 1918 года, историческая пьеса «Бедный Конрад» посвящена крестьянской революции 1514  года... Вольфа волновали большие исторические события, и всю его драматургию можно по справедливости назвать героической трагедией — ветер истории всегда дышал в его пьесах и книгах.

Он радовался, что научился не только говорить по-русски, но и немного писать, и использовал каждую возможность оставить записку именно на русском языке, пусть даже с ошибками; у меня хранится несколько таких записок Вольфа, трогательно похожих на школьные упражнения. Он изучал русский язык не только потому, что любил русский народ и его литературу, но и потому, что думал о великой взаимосвязи между освобожденным немецким народом и той страной, которая способствовала этому освобождению; в ту пору это было только предвидение, но не за горами была и реальность.

Фридрих Вольф выполнил то, что назначил себе в трудную военную зиму 1942 года: он продолжал воевать и тогда, когда война во внешнем своем проявлении уже кончилась. Создавалась новая, демократическая Германия. Подрастало новое поколение молодых немцев, которые должны знать правду о трагедии своих отцов и которым с юных лет нужно внушить ненависть к фашизму. Фридрих Вольф должен был быть на передовой линии, и мы услышали вскоре его голос, призывающий к борьбе за великое национальное дело своего народа. Эта борьба, как мы знаем, не кончена и доныне, и можно по справедливости сказать, что Фридрих Вольф пал в бою.

Пятого октября 1953 года телеграфное агентство Демократической Германии сообщило о том, что скончался известный немецкий поэт и писатель Фридрих Вольф; похороны его были всенародными.

«Смерть, ребята, неужели вы не понимаете этого... смерть — наш лучший барабанщик!» — эти заключительные строки одной из драм Фридриха Вольфа, перекликаясь со словами Гейне о том, что назначение барабанщика — пробуждать спящих от сна, — эти строки могут служить эпитафией автору: и жизнь и смерть Фридриха Вольфа были полны призыва к действию.

Придет время, когда сама судьба Фридриха Вольфа станет темой исторической драмы о национальном герое в одну из наиболее критических эпох Германии, и драма эта будет пробуждать совесть народа, как будил совесть народа всей своей жизнью и деятельностью Вольф.

В ДОМЕ ФЛОБЕРА

Он жил здесь, великий труженик. Он любил этот берег Сены, домик на ее берегу, захолустье Круассе, провинциальный Руан. Старая Нормандия в изобилии поставляла ему всех этих аптекарей, ветеринарных врачей и оскудевших дворян, которые стали впоследствии его героями.

«Если ты вернешься сюда только через десять лет, ты найдешь меня, без сомнения, за моим столом, в той же позе, склоненным над той же книгой, поджаривающим ляжки в моем кресле и курящим трубочку, как всегда».

Это выцветшее письмо к Эрнесту Шевалье пополняет обильное собрание писем Флобера. Прошло не десять, а несколько десятков лет, кожаное кресло с высокой стеганой спинкой хранится в павильоне, единственно уцелевшем на месте старой усадьбы в Круассе.

«Внизу, у реки, более тихой, чем прославленной, где-то у меня есть белый домик, наглухо закрытый теперь, когда я там уже не живу... Я оставил большую стену, покрытую розами, и павильон на берегу реки. Куст жимолости цветет снаружи, на железном балконе. В час утра, в июле, под ясной луной, хорошо прийти сюда удить рыбу».

Павильон на этом берегу уцелел. Уцелел десяток деревьев той старинной липовой аллеи, по которой приходил сюда от дома Флобер. Только река стала не той, и не тот стал Руан. Бедной мадам Бовари незачем дожидаться дилижанса и мечтать в провинциальной глуши о далеком и великолепном Париже. Автобусы прозаически идут из Руана в Париж и из Парижа в Руан. Сена давно углублена до Руана, и большие пароходы приходят в его порт. Сотни портовых сооружений, подъемных кранов, бензиновых и нефтяных хранилищ возведены на берегу, где некогда с удочкой в час утра, при луне, любил удить рыбу Флобер.

Его кабинет с рукописями, книгами, креслом, в котором писатель «поджаривал ляжки», уцелел только на рисунке Рошфора. Той Франции, которую живописал Флобер, давно уже нет, в другой век вошла она со своей тревожной историей, но на многие десятилетия запечатлевает великий писатель человеческие характеры в их преемственной связи...

В Вувре, на берегу Луары, в одной из самых солнечных, богатых виноградом и вином долин Франции, стоит памятник с надписью «Знаменитый Годиссар», сооруженный в честь одного из персонажей Бальзака. Во фраке, с цепочкой, украшенной медальоном, через грудь, с поднятой рукой рассказчика, стоит этот бронзовый предок современных Годиссаров, которые не перевелись и до сих пор во Франции... Печальная история мадам Бовари и поныне волнует читателя, как волнует его и судьба Евгении Гранде: подлинное искусство всегда побеждает время.

Вещи обступают посетителя маленького павильона на берегу Сены. По ним познаешь провинциальный быт прошлого века и уединенную жизнь писателя. Чернильница в виде лягушки, в рот которой обмакивал гусиные перья Флобер; маленькие трубочки, которые он постоянно курил; афиша с объявлением о первом представлении «Саламбо»; волосы Флобера, которые сберег Анри де Ренье; чучело попугая, служившее Флоберу моделью для «Простого сердца», и синие листки писем, на которых уже выцвели чернила.

Но не отдалено, а лишь приближено временем искусство Флобера, сумевшего силой своего таланта сделать героев девятнадцатого века живыми нашими современниками. Обращаясь к великим прозаикам Франции, всегда в первую очередь думаешь о Флобере. Он дополнил «Человеческую комедию» Бальзака, показав в своих романах не только историю нравов современной ему Франции, но и с замечательной силой насытив эту историю плотью и кровью человеческих характеров. К источнику чистой речи Флобера припадет еще не одно поколение, принося свою благодарность великому труженику и искателю Слова.

С высокого холма, обвитого автомобильной дорогой, виден Руан. В дымке, в голубом тумане, лежит он со своей готикой, ажурными шпилями собора и со своей индустрией. Трубы заводов давно оттеснили память о провинциальных дельцах, начинавших эпоху промышленного капитализма. Робкий юноша уже не добирается до Парижа, чтобы с высокого холма оглядеть прекрасный и жестокий город, который он хочет покорить. Сентиментальное воспитание давно сменилось уроками двух мировых войн, и чувствительным сердцам пришлось познать не одно разочарование. Но на многие десятилетия вперед предусмотрел Флобер нравы тех людей, которыми движут лишь алчность, корысть и эгоизм, и поэтому страницы его писем и книг тревожат и поныне своим страстным призывом к труду и к борьбе за искусство.

Если не куст жимолости, то анемоны и розы, которыми богата долина Сены, зацветут еще не в одну весну на том месте, где жил Флобер, прославив этот мир процветания и не упустив в нем ни одной краски, ни одного запаха, ни одного щебетания птицы в своих неустанных поисках великолепия Истины.

НА МОГИЛЕ ШЕКСПИРА

Мы приехали в Стратфорд, на могилу Шекспира. Желтые с черным ленты — цвета шекспировских празднеств — украшали автомобили, дожидавшиеся представителей двадцати шести стран. Каждая страна поднимала свой флаг в честь великого драматурга.

Стратфорд сам походил на театральную постановку одной из шекспировских пьес, этот город со своими домами XVI века, из окон которых выглядывали женские лица. Девушки в голубых платьях образца моды елизаветинской эпохи, с золотыми сетками на головах, раздавали пучки вереска. Глашатай в красном камзоле, с золотой булавой возглавлял шествие. Золотая тяжелая цепь с гербами и эмалевыми эмблемами, синяя мантия и длинная трость с набалдашником из слоновой кости отличали мэра города. Музыканты в красных с золотом куртках шли впереди. Музыка напоминала вступление к одному из пышных и торжественных представлений Шекспира. На площади длинным рядом уходили мачты со спущенными флагами и государственными гербами двадцати шести стран.

Прозвучали фанфары, и двадцать шесть огромных стандартов всползли на вершины мачт. Потом заиграл оркестр, и полурота британских солдат и ученики школы, в которой учился Шекспир, в соломенных шляпах и отложных широких воротничках, накрахмаленных почти до сияния, возглавили шествие по улицам города.

Мы пришли в дом Шекспира, где он родился и жил. Это было бедное и грубое жилище. Провисшие потолки, источенная червями мебель, криво сколоченная школьная парта Шекспира. Все было скудно и убого в этом ветхом доме, связанном с именем одного из величайших людей. Часто застекленные окна, сквозь которые слабо проникает свет, кожаные кувшины, оловянная посуда и мебель с вырезанными изображениями святых...

Но во дворе дома была весна, такая же, как и несколько столетий назад, когда родился Шекспир, расцветала яблоня, на дереве трещали воробьи. Здесь, в солнечном дворе, было больше Шекспира в его живой и яростной плоти, чем в полумраке давно покинутого жилища. Страсти, изображенные Шекспиром, волнуют до сих пор. Его великолепная речь не потускнела от времени. Воробьи трещат и ссорятся на цветущих деревьях, которые как бы посадил почти четыре века назад Шекспир.

Англия лежала нежнейшими пейзажами вокруг старинного города Стратфорда. Цвели яблони и вишни, на зеленых холмах паслись овпы. На кладбище, куда направлялось теперь шествие, звонили колокола. Имена неизвестных Ричардсонов и Стивенсов были высечены на надгробиях прошлых столетий. Фисгармония оглашала стенаниями готические своды церкви, где в склепе находится могила Шекспира; пучки вереска и розы оживили ее. В смиренной тишине отошедших веков кладбище спускалось вниз, к Эвону, неторопливым течением которого, наверное, любовался Шекспир.

В пяти милях от города находится усадьба Мери Арден, матери Шекспира. Превращенная ныне в музей, она сберегает обличие сурового крестьянского прошлого. Очаг с железными котелками, в которых готовилась пища, оловянные тарелки, наследственные деревянные кровати крестьян, соломенные тюфяки, прялки, крысоловки, похожие размером на собачьи будки, и закрома, источенные червями. Во дворе в сарае земледельческие орудия — деревянный гигантский плуг, косы, которые более походят на штыки, и предметы народного быта. Суровая земля взрастила Шекспира. Она не походила на зеленые подстриженные газоны английского парка, в котором белые лебеди плавают в пруду и в гуще деревьев стонет горлинка.

Неподалеку от усадьбы матери Шекспира стоит дом, в котором жила Анна Хетхевэй, жена Шекспира. Ничто не уцелело от личной жизни писателя, не сохранился даже портрет Анны Хетхевэй. В ее комнате под треугольником крыши стоит узкая, девичья кровать с соломенным тюфяком, да сохранилось еще широкое деревянное ложе, переходившее от поколения к поколению и похожее на символ продолжения рода. Деревянная скамья, решетка у камина и одинокое высокое кресло возле него, да соломенная крыша жилища с высокими кирпичными трубами очагов...

В Вестминстере, в вестибюле английского парламента, висят картины, изображающие прошлое Англии. Короли и герцоги приветствуют друг друга на фоне ярких и счастливых пейзажей; все это призвано внушить, что история Англии — это история добрых дел и добродетельных исторических личностей.

Шекспир оставил иные пейзажи. Он воспроизвел трагическую эпоху усобиц, коварств, войн и кровавых расправ. Его язык не знал придворной велеречивости. Он никому не льстил и ни перед кем не заискивал. В эпоху деревянных плугов, «низкой черни» и высоких сословий он говорил могучим голосом правды, которую на жалких подмостках возглашали странствующие актеры. Может быть, именно здесь, среди простых людей, от которых остались ветхие и покосившиеся дома Стратфорда с их утварью и деревянной резьбой, был популярен Шекспир как глашатай века. Они узнавали правду в речах его шутов и познавали преходящее величие королевских завоеваний.

В Стратфорде эту правду Шекспира бережет предметный мир его эпохи. Благородная шекспировская речь звучит в этот вечер в театре его имени, где английские актеры разыгрывают его комедию. Цветные огоньки иллюминации осветили весь город. Слова любви и соленые шутки произносятся в театре, и флаги, поднятые днем, развеваются на мачтах.

Ночью слышно, как течет Эвон. Так же, вероятно, плескался он и столетия назад, и одинокий драматург слушал этот плеск и сочинял монологи. Театр пустеет, и служители закрывают входные двери. Последние цветные огоньки иллюминации погасают в Стратфорде. Ночной холодок налетает с холмов. Весна встает над землей Шекспира, над легендой о его имени, над бедностью отчего очага, над свидетелями эпохи грубой, бесправной и кровавой, которую на столетья обессмертил Шекспир.

ДОМИК НАЩОКИНА

Наступили белые ночи, и все в Луге было полно тонкой прелести весны и запаха зацветающей сирени в садах. В такие вечера можно подолгу блуждать по улочкам города, забредать на окраины, откуда начинаются пути на Псков или Новгород, и глубоко вдыхать воздух северной весны.

Художник, приехавший в Лугу из Петербурга, так и поступил в этот вечер. Он долго блуждал по тихим улочкам города, и был уже поздний час, когда он позвонил у крыльца двухэтажного домика на Московской улице. Ему открыли не сразу. Он стоял, высокий, в черной, художнически промятой шляпе, и ждал. В карман его крылатки был засунут узкий, в холщовом переплете альбом для зарисовок.

Мужской подозрительный голос спросил за закрытой дверью: «Кого?» — прежде чем впустить посетителя.

— Это Галяшкин, — сказал художник.

Его впустили. Человек, державший медный шандал со свечой, был низок ростом, густо, по самые глаза, зарос угольно-черной бородой и походил больше на предка, чем на современника.

— Приятно видеть вас, Сергей Александрович, — сказал он с той, однако, выжидательностью, какая свойственна антикварам и букинистам, не очень-то расположенным впускать посторонних в свое жилище. — Давно ли в наших палестинах?

— Да вот заехал посмотреть, нет ли чего новенького, — ответил художник.

Он любил бродяжить, собирать старинку, и антиквар хорошо знал его пристрастия и вкусы.

— В Петербурге‑с надо искать, в Петербурге‑с! — сказал он наставительно, с той усмешечкой, какая означала, что истинные сокровища обретаются, конечно, не в столице, а именно в провинции, в глуши.

Это была обычная повадка антиквара, и художник терпеливо выжидал, прежде чем перейти к главному. Они сели в кресла, хозяин достал из буфета с раздвижной шторкой бутылку красного вина, — в винах тот и другой толк понимали, — и они чокнулись бокалами.

— Ну, как в Петербурге, Сергей Александрович? — спросил антиквар. — Какие новости в области искусства? Говорят, на выставке Академии художеств имеет успех Крыжицкий.

Глаза художника освоились с полумраком, и он усмотрел в жилище луговского Гобсека и новую, еще блистающую после реставрации горку красного дерева и бронзовую модельку фальконевского Петра I.

— А у нас в Луге что же, провинция, — заключил антиквар.

Но судя по тому, что выставил он посетителю не какой-нибудь дешевый лафит, а настоящий шато-лароз, можно было заключить, что находится он в хорошем расположении духа.

— Я прослышал, однако, что вы приобрели нащокинский домик, — сказал вдруг художник в упор. — Вот по этому-то поводу я и приехал в Лугу.

Антиквар держал бокал в руке и смотрел сквозь вино на огонь.

— Легко сказать — приобрел! — вздохнул он. — Скажите лучше — охотился за ним, ночей не спал, Сергей Александрович.

И только когда уже нельзя было ни таинственно отмалчиваться, ни хитрить, он отставил бокал и пошел показывать свою находку.

«Дорогой Яков, — писал ночью Галяшкин брату в Петербург, — помнишь наши с тобой мечты: основать в России Пушкинский дом, в котором было бы собрано все, что связано с жизнью и творчеством великого поэта? Сегодня у антиквара в Луге я нашел замечательную вещь: домик Нащокина. Антиквар запросил за него препорядочно — пять тысяч. Что делать? У меня сейчас таких денег нет, а упустить эту вещь не могу. Может быть, она положит начало будущему Пушкинскому дому. Я вещью этой брежу, хотя она в страшном беспорядке и требует кропотливой многолетней реставрации».

На другой день из Петербурга пришла лаконическая телеграмма: «Покупай». Брат был таким же почитателем Пушкина.

Две недели спустя упакованный в огромный ящик домик был доставлен в Петербург. При затянутых тяжелых шторах, чтобы дневной свет не рассеивал впечатления, братья вскрыли ящик, и домик с гербом рода Нащокиных на фронтоне предстал перед ними.

Павел Воинович Нащокин был другом Пушкина и приятелем Гоголя. Это был человек своеобразный и в своем роде замечательный. Гоголь посвятил ему несколько лучших глав во втором томе «Мертвых душ» — в них он вывел Нащокина под фамилией Хлобуев. Пушкин крестил дочь Нащокина, а Нащокин в свою очередь крестил старшего сына Пушкина. В квартире Нащокина, среди множества необычайных предметов, был двухэтажный домик, в котором все украшения, мебель и посуда были сделаны замечательными мастерами-миниатюристами: весь домик был аршина в два длины. Он стоил Нащокину около сорока тысяч рублей, и все московское общество съезжалось любоваться им.

«Дом его (помнишь?) отделывается; что за подсвечники, что за сервиз! — писал Пушкин жене. — Он заказал фортепьяно, на котором играть можно будет пауку, и судно, на котором испразнится разве шпанская муха». «С Нащокиным вижусь всякой день. У него в домике был пир; подали на стол мышонка в сметане под хреном в виде поросенка. Жаль, не было гостей. По своей духовной домик этот отказывает он тебе», — пишет Пушкин в другом письме. «Дом Нащокина доведен до совершенства — недостает только живых человечиков! Как бы Маша им радовалась!» — поминает еще в одном из писем Пушкин.

В очаровании пушкинской эпохи открылся перед братьями Галяшкиными испытавший всевозможные судьбы и превратности, переходивший из рук в руки домик Нащокина. Братья домиком пленились. Обоими ими, страстными почитателями Пушкина, овладела мечта — сделать нащокинский домик одним из сокровищ будущего музея поэта. Долгие месяцы, бродя по Александровскому или Апраксину рынкам Петербурга, искали они старинные ткани, игрушечную посуду и миниатюрные подсвечники. Работали русские искусники — резчики и столяры, подклеивая и вырезая недостающие части для покалеченной мебели; обивали тканями эту мебель обойщики. На императорском фарфоровом заводе старый мастер Лебедев сделал из фарфора недостающую посуду и копию с мастичной фигурки Пушкина, читающего в одной из зал домика стихи.

В 1910 году в торжественной тишине конференц-зала Академии наук живописец Галяшкин поджидал президента Академии художеств, великую княгиню Марию Павловну. Посреди зала, освещенный крошечными электрическими свечами, выставлен был реставрированный Галяшкиным домик Нащокина.

Во фраке, высокий и торжественный, художник дожидался, когда великая княгиня подойдет к домику Нащокина.

— Ваше высочество, — сказал Галяшкин, — домик этот — одно из чудес искусства. Он связан с именем величайшего русского порта. Не угодно ли вам осмотреть его комнаты, в одной из которых можно увидеть фигурку Пушкина, читающего стихи?

— Какая милая вещь! — сказала великая княгиня. — Надо будет обязательно показать ее детям.

— Ваше высочество, домик этот мог бы послужить основанием для организации музея Пушкина... ведь это давно является мечтой его почитателей.

— Попробуйте написать об этом министру просвещения, — ответила великая княгиня, и художник понял, что на ее помощь рассчитывать нечего.

Огни в домике погасли, и несколько дней спустя в фуре для перевозки мебели он был перевезен обратно на квартиру Галяшкина.

— Послушай, Яков, — сказал художник брату, — не попытаться ли нам выставить домик в Москве... например, в Литературно-художественном кружке? Я довольно хорошо знаком с поэтом Валерием Брюсовым. Это большой почитатель Пушкина, он один из директоров кружка и, наверное, окажет нам содействие.

Некоторое время спустя в одной из зал Литературно-художественного кружка на Большой Дмитровке снова волшебно загорелся огнями крошечных электрических ламп и свечей домик Нащокина.

«Еще только одно усилие, — писал торжествующе художник брату в Петербург, — и мы заставим меценатов тряхнуть мошной, чтобы создать музей Пушкина. Домик имеет в Москве несомненный успех».

Но московское купечество было в ту пору занято совсем другими делами — строились доходные дома, — и только одинокие любители, такие же мечтатели, как и Галяшкин, стояли подолгу у освещенного домика и мысленно переносились в пушкинскую эпоху.

Домик Нащокина совершил очередное путешествие, на этот раз из Москвы в Петербург.

— У нас осталось последнее средство, — сказал художник брату. — Будет праздноваться трехсотлетие дома Романовых... я получил разрешение выставить наш домик на выставке в Царском Селе. Если домиком заинтересуется царь, может быть, отпустят хотя бы тысяч двадцать для начала, чтобы можно было приступить к созданию музея Пушкина.

С утра в тот день, когда Николай II с детьми должен был осмотреть выставку в Царском Селе, Галяшкин был в величайшем волнении. Он дожидался возле своего домика. Свечи в домике были зажжены, по бокам стояли лавры в кадках. Медленно, в окружении семьи и свиты, приближался Николай II.

— Оригинальная вещь, — сказал он так же, как сказала в свое время великая княгиня Мария Павловна, — и фигурки совсем как живые. Вы являетесь создателем этого домика? — спросил он Галяшкина.

— Ваше императорское величество, — ответил Галяшкин, — я являюсь только реставратором этого домика. Я по профессии художник и сделал это потому, что преклоняюсь перед именем русского гения.

Николай недовольно посмотрел на него и проследовал дальше: по этикету можно было только отвечать на вопросы императора, а не вступать с ним в беседу...

В 1921 году некий молодой человек разыскал в Москве брата художника Галяшкина; молодой человек оказался посланцем народного комиссара просвещения Луначарского.

— Анатолий Васильевич просил передать вам, товарищ Галяшкин, что в Москве на одном из складов мебели удалось разыскать домик Нащокина. Вы являетесь его реставратором, и Анатолий Васильевич очень просит вас заняться восстановлением домика, который весьма пострадал. В будущем домик сможет стать одним из экспонатов музея Пушкина. На первое время предполагается передать его в Исторический музей.

Так осуществилась мечта братьев Галяшкиных. Домик Нащокина находится ныне в пушкинских залах Эрмитажа.

Я записал эту повесть у постели семидесятишестилетнего больного старика, разделившего некогда со своим братом радость находки и реставрации нащокинского домика. Памяти Якова Александровича Галяшкина, историка по образованию и страстного почитателя Пушкина, и должна быть посвящена эта запись.

САГА О СКАНДИНАВАХ

В белый вечер, скорее в белую ночь, я подошел к бронзовым монументам Генрику Ибсену и Бьернстьерне-Бьернсону возле Национального театра в Осло. Фосфорический свет, казалось, только разгорался, и каждая цветушая ветка дерева была отдельной со своими цветами, как в стереоскопе. Северная белая ночь стояла над городом, над ближними к театру улицами Драмменсвейен и Иоганс-гата, уже затихшими в этот час.

Я присел на скамейке напротив памятников великим писателям, которые в пору детства моего поколения были для нас как бы глашатаями нового века, создателями необыкновенно свежей, необыкновенно призывной норвежской литературы. На подмостках Художественного театра великий актер Станиславский только что сыграл в ту пору роль доктора Штокмана, Комиссаржевская потрясла зрителей исполнением роли Норы в «Кукольном доме», «Столпы общества» и «Привидения» Ибсена волновали и русские сердца, и музыка Эдварда Грига все шире и шире входила в наши концертные залы... Мы видели в мечтах нашей юности суровые каменистые берега Норвегии, ее мореходов, ее писателей, и лавина, погребшая Бранда на сцене Московского Художественного театра, пронеслась как бы и над нашими головами.

Даже внешне похожие друг на друга, титаны норвежской литературы — Ибсен и Бьернстьерне-Бьернсон — и поныне соседствуют не только в виде бронзовых монументов перед Национальным театром, где расцветала норвежская драматургия. Они соседствуют и на городском кладбище в Осло: черный обелиск с единственной эмблемой на нем — рабочим молотом — стоит на могиле Ибсена, и склоненное знамя высечено из розового камня на могиле Бьернсона поблизости.

Было пусто и безлюдно в этот час и на сквере рядом, где стоит памятник «датскому Мольеру» Людвигу Хольбергу, изображенному в бронзе среди своих персонажей, да и весь прилегающий квартал как бы посвящен театру и драматическому действу, подобно тому как в Ленинграде дышит театром улица Росси. Черные большие скворцы, которых множество в садах и парках Норвегии, уже готовились начать вскоре свою утреннюю жизнь.

Я вспомнил в доме Эдварда Грига в Трольхаугене о часах, проведенных мной перед памятниками великим писателям. На одной из стен дома Грига висит фотография, на которой низенький, похожий на седого школьника, Григ снят на прогулке рядом с высоким, могучим Бьернсоном. Все в этом доме полно не только историей жизни Грига, но и историей дружб великих современников: Григу посвятил Бьернсон проникновенное стихотворение: «Здесь, помню, днем осенним бродили — он и я...», навеянное, может быть, именно прогулкой, запечатленной на фотографии, а Григ нашел в «Пер Гюнте» Ибсена свою глубоко философскую и национальную музыку... В доме Грига в Трольхаугене, как и в доме Бьернсона в Фоллебу, как и в доме Ибсена в Гримстаде, слышишь не только перекличку передовых деятелей Норвегии, но и общий их голос, ту высокую ноту, какая всегда перерастает национальные границы, становясь общечеловеческой.

Старенькая серая шляпа Грига, бархатная курточка, дорожная сумка на ремне, похожая на кондукторскую, дорожный кожаный кофр, спутник многих путешествий, дружеское письмо Ибсена в рамке на стене, серебряная сахарница с выгравированной на ней музыкальной фразой из произведения Грига — все немного старомодно, в духе прошлого века, но есть какая-то внутренняя одухотворенная простота в этом предметном мире великого композитора.

В павильоне, где Григ работал, стоит раскрытое пианино с нотами на подставке, стул с трогательно подложенной толстой партитурой, чтобы низенькому человеку было удобно сидеть, полукруглое креслице у дубового стола, тоже с несколькими подложенными плоскими подушками, а из окна вид на озеро, бледно-голубое посредине и глубоко-синее у подножия скал. В скале же над озером замурован прах Эдварда Грига и его жены Нины, белые мелкие цветы кустами растут из расселин, а ниже, где посыроватей от сочащейся воды, незабудки, их много, они походят на сиреневый дымок у основанья скалы, обращенной к вечному спокойствию горного озера.

Как в доме Грига все полно музыкой, так в скромном деревянном доме Амундсена под Осло все полно искательского труда: чучела полярных чаек и пуночек, белого медвежонка, пингвина, портрет Нансена с дружественной надписью в рамке на стене, модель маяка, а окна рабочей комнаты на втором этаже выходят на тихие воды фьорда с теплыми от солнца валунами на берегу и серебряным отсветом ряби.

Я присел на горячую ступеньку лестницы одной из служб во дворе. Тихий жаркий день мая стоял над домом Амундсена, над фьордом небесной голубизны, над изломами скал, наверно суровых и угрюмых в зимнюю пору. Все в доме оставлено так, как было при жизни хозяина, подобно тому как оставлено в доме Грига или Бьернсона, или у нас в Ясной Поляне, или в чеховском доме в Ялте. Хозяин только что уехал куда-то, — вот чайная посуда, книги в книжном шкафу, опустевшая собачья будка, в которой некогда жил его друг, собрат чеховского «Каштана»: приметы жизни человека в самом ее скромном и будничном, но именно поэтому и самом проникновенном звучании...

Весна цвела в Норвегии. Она цвела мягко и обильно, суровая природа была нежно-кудрява от белых яблоневых садов, и казалось, деревья наверстывают сроки, стараясь затмить собой минувшие зимние непогодицы. Лучшее, что дали миру норвежцы, светит и поныне над трудом их народа, голоса великих писателей, преодолевая пространство и время, и посегодня призывают его не сбиваться с пути.

Порвите же, норвежцы, вражьи сети,

Поймите века цель, вы — века дети, —

писал Ибсен, веря в твердый будущий путь своего народа. А в «Марше рабочих», перекликаясь с Ибсеном, Бьернсон чеканил ритм исторического движения родных ему людей труда:

Если встанем, строй ровняя,

Все от края и до края,

От границы до границы,

Недруг силе покорится,

И тогда, простой народ,

Все у нас на лад пойдет!

Белой ночью шли мы фьордами, широкая пенная дорога оставалась позади парохода, чайки со стоном и всхлипами летели днем и ночью за его кормой, наверно так же сопровождавшие некогда высокие черные суда с круто изогнутыми носами, бороздившие северное нелюдимое море. Нелегко была возделана эта земля, на голых скалах подолгу лежит снег, сто семьдесят восемь тоннелей пробито в горах по дороге из Осло в Берген, и именно борьбе за то, чтобы эта каменистая земля стала служить человеку, его труду и его добру, посвятили свои книги лучшие норвежские писатели.

В Бергене на одной из площадей стоит памятник Нурдалю Григу. В бронзе он такой же, каким был и в жизни: высокий и устремленный, прославляющий мужество и борьбу. Прекрасная женщина, жена и спутница Грига, драматическая актриса в недавнем прошлом, Герда Григ рассказала мне в Осло, что мысль о создании пантеона, куда вместе с прахом Ибсена и Бьернсона должны были перенести и прах Нурдаля Грига, не осуществилась. Могила Грига в Германии была разрушена во время воздушных бомбардировок, следов ее не существует. Но существуют книги Грига, существует сказание о жизни одного из самых честных людей Норвегии, перенявшего из рук своих великих предшественников эстафету борьбы за свободу и завещавшего ее в свою очередь преемникам.

На прощание Герда Григ подарила мне свою книгу «Нурдаль Григ, каким я его знала» — повесть о любви, надеждах и союзе двух сердец; повесть о том, как звучали в Норвегии пьесы Грига; повесть о мятежном духе искателя свободы и правды. Я поставил эту книгу у себя на книжной полке рядом с книгами Нурдаля Грига, рядом с Ибсеном и Бьернсоном, рядом с суровыми описаниями своих арктических путешествий Нансена, назвавшего в свою пору Сибирь страной будущего, рядом с норвежскими сагами, в которых прославляют смелые и честные дела.

Примечания

1

«Ни одного дня без черточки» (лат.).

2

«Лишь раз цветет чудесный в жизни май».

3

Шримс — дальневосточная креветка.

Content

В. Лидин
ЛЮДИ И ВСТРЕЧИ

ОТ АВТОРА

ДЕНЬ В СОРРЕНТО

ПАВЛОВ

АЛЕКСЕЙ ТОЛСТОЙ

СИЛЫЧ

МАЛЫШКИН

ВЕРЕСАЕВ

Н. Д. ТЕЛЕШОВ

ЛИДИЯ СЕЙФУЛЛИНА

М. ПРИШВИН

ОБ АЛЕКСАНДРЕ ФАДЕЕВЕ

ЮРИЙ ОЛЕША

АЛЕКСАНДР ЯКОВЛЕВ

СЕРАФИМОВИЧ

ИВАН НОВИКОВ

ВЕРА ФИГНЕР

В. ГИЛЯРОВСКИЙ

В. К. АРСЕНЬЕВ

ТРОФИМ БОРИСОВ

А. А. ИГНАТЬЕВ

МАРИЯ ПАВЛОВНА ЧЕХОВА

СТЕПАН ПИСАХОВ

В. И. СИМАКОВ

С. ПОЛЯКОВ

ХУДОЖНИК НЕСТЕРОВ

КАЧАЛОВ

Л. М. ЛЕОНИДОВ

СТАРЫЙ КНИЖНИК

А. Н. ТИХОНОВ (СЕРЕБРОВ)

СОБИРАТЕЛЬ ПОЭТОВ

Н. И. ЗАМОШКИН

С. М. МИХОЭЛС

РОССОВ

ЗАПИСКИ МАРКЕРА

БАРБЮС

РОМЕН РОЛЛАН

НЕКСЕ

СТЕФАН ЦВЕЙГ

НУРДАЛЬ ГРИГ

ЖАН-РИШАР БЛОК

ФРИДРИХ ВОЛЬФ

В ДОМЕ ФЛОБЕРА

НА МОГИЛЕ ШЕКСПИРА

ДОМИК НАЩОКИНА

САГА О СКАНДИНАВАХ

Примечания