Евгения Михайлова

Костры иллюзий

© Михайлова Е., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Персонажи и события романа вымышленные. Любые совпадения с реальными людьми и фактами случайны.

Душа не предается отчаянию, не исчерпав всех иллюзий.

Виктор Гюго

Пролог

В мыслях, предчувствиях и снах Виктория преодолела бесчисленные переплетения дорог, проплыла по опасным, темным морям отчаяния, касалась светлых озер надежды. Ее прибивало к берегу горя, но она всегда находила силы, чтобы оттолкнуться от неумолимых камней и отправиться к берегу другому, туда, где спасение, пусть даже иллюзорное.

И она никогда не представляла себе, как это может быть на самом деле. За пределами туманных предчувствий и снов. Как это бывает в жизни. В обычной, реальной жизни, которая способна в будничном и суровом порядке достать топор палача для того, чья очередь дошла.

Наверное, это всегда бытовой случай – просто звонок по телефону, чужой казенный голос и жестко изложенный факт.

Одним совершенно обычным утром Виктория услышала: «Говорит сержант МВД Петров. Ночью случился пожар. Квартира вашего бывшего супруга Алексея Серова по адресу… полностью выгорела в результате несчастного случая или поджога. Обнаружены останки одного человека. Пока можно сказать лишь то, что это мужчина. Опознание практически невозможно. Требуется идентификация личности по ДНК. Возможно, у вас сохранились вещи мужа. Следствие запросит стоматологическую карту. Экспертам может понадобиться сравнение с ДНК детей. Примите наши сожаления. Звоню по поручению начальника отдела расследования убийств и похищений полковника Земцова. Сейчас пришлю вам наши контакты. Сообщите, пожалуйста, когда будете готовы к сотрудничеству».

– Почему отдел убийств и похищений? – только и сумела спросить Виктория.

– Слишком сложное дело для районного отдела полиции. Мы мониторим происшествия на местах и в особых случаях забираем материалы себе. К тому же был тревожный звонок.

– Чей звонок?

– Точно не скажу, но случившемуся предшествовали странные обстоятельства. Кто-то из знакомых или коллег Серова привлек частного детектива, который сотрудничает с нами на постоянной основе. Я не в курсе подробностей, но речь вроде о преследовании вашего супруга. Детектив с вами свяжется сам. Это все вне моей компетенции.

Так иногда кончаются кошмары: куда более страшным пробуждением. Как говорится, здравствуй, жизнь…

До того как будут получены первые результаты экспертизы, не только Виктория заново переживет свое прошлое, рассмотрит настоящее, попытается в ужасе спрятаться хоть на миг от грозно наступающего будущего. В поле последствий того пожара окажется немало людей. И вдруг разорвутся все или почти все связи – духовной и кровной близости, доверия, обычной и привычной поддержки – под тяжестью жестоких, скрытых до поры и теперь уже преступных тайн.

А тем утром Виктория сообщила сержанту Петрову лишь один факт, в котором была уверена.

– Леша в этой квартире очень одиноко жил все годы после нашего развода. Мы перезванивались, я иногда бывала у него… Помогала с бытом, Леша очень неприспособленный человек. Не могу, конечно, исключить, что у него бывали другие люди. Особенно после его фантастической победы, которая потрясла многих. Он недавно получил главный приз международного кинофестиваля.

Часть первая. По течению сна

Любовь

Сны – это сегодняшние ответы на завтрашние вопросы.

Эдгар Кейс

Виктория с раннего детства считала свои яркие, волнующие, пугающие, загадочные сны полноценной частью существования. С возрастом она стала находить тому логические и даже информационные подтверждения. Живой мозг не знает сна. И если он регулярно выдает своему обладателю значительные, незабываемые видеосюжеты, столь выразительные и полноценные в эмоциональном плане, – значит такова цель его программы. План судьбы, связывающий прошлое и будущее. И это, возможно, единственное объяснение того, что ты во сне испытываешь шок от узнавания совершенно незнакомых мест. Стынешь на ветру отчаяния и тоски, когда из освещенного круга сна ступает в глушь ночи силуэт, который никого не напоминает или, наоборот, похож на многих. И лишь ты и только в этот миг понимаешь, что роднее души нет на свете. Проснешься – и несешь боль потери, как драгоценный дар.

Так в реальной жизни Виктории возник эффект обратного узнавания. Она забыла сюжет давнего сна, потерялась в лабиринте ночей даже сама картинка. Лишь собственная острая реакция хранится где-то в уголке сознания. Это может быть страх, отчетливое понимание опасности. Это иногда просветленное освобождение от тяжести, которая секунду назад казалась необъяснимой, неподъемной и вечной. Или самый редкий и желанный миг: плотная и теплая волна озарения, покоя, надежды и приближения какой-то особой цели, еще не разгаданное узнавание… Виктория даже не помнит, с чем это бывает связано во сне, но она давно не удивляется, когда концентрат ночных эмоций берет ее в плен наяву. Это может случиться из-за звука чьего-то голоса, сочетания слов, чужого взгляда, который она вдруг узнает и понимает.

Виктории недавно исполнилось сорок. Она пять лет замужем за кинорежиссером, снимается во всех его сериалах. У нее дочь, которая ступила в возраст своей самостоятельности и живет в отдельной съемной квартире. Лена учится в консерватории по классу фортепиано и параллельно участвует в «чесах» разных групп как пианистка или аккомпаниатор поп-звезд. Виктория редко видится с дочерью, еще реже слышит, как та играет. Она не может судить о том, насколько хороша Лена как музыкант. Но она ясно видит, что дочь выстроила свои приоритеты: она, конечно, любит музыку, но не бескорыстно. Для Лены важен тот факт, что музыка стала ее инструментом для получения постоянного и хорошего дохода. Виктория не видит в том ничего плохого. Лена сама создала свой завершенный образ делового и расчетливого человека. Она прочно стоит на ногах. Можно быть уверенной: ее дочь всегда сумеет все просчитать, чтобы не допустить погрешностей в планах и, не дай бог, эмоциональных ошибок.

В рациональности Лена пошла дальше и решительнее матери. Хотя Викторию тоже многие считают рассудительным и даже расчетливым человеком, никто не сможет привести примеры ее необдуманных слов или опрометчивых поступков. Она надежно закрыла от всех глаз свой сундук тайных путешествий из яви в сон и обратно. И она никогда и никому не признается, что сокровища того сундука часто кажутся ей самой главной реальностью, вершиной осмысленного существования, напрочь лишенного банальных толкований и примитивного порядка.

Ваня, младший сын Виктории, живет с ее родителями. Он учится в седьмом классе, нуждается в постоянном присмотре, режиме и правильном питании. А Виктория вечно пропадает на съемках. Так что и тут все в порядке: Ване лучше с бабушкой и дедушкой, Виктория за него спокойна.

С отцом своих детей, Алексеем, Виктория развелась почти шесть лет назад. Леша – кинооператор, которому раньше постоянно приходилось искать новое место работы. Он очень талантливый, невероятно импульсивный, непредсказуемый… И – как следствие такого сложного набора – пьющий, завязывающий и после трудного периода воздержания вновь впадающий в запой. Впрочем, в последний год все изменилось. Леша вырвался из порочного круга, стал сам себе режиссером, смог создать собственную студию, которая быстро приобрела известность. Он сумел прийти к большому успеху.

А после развода Виктория сама занималась разменом их четырехкомнатной квартиры: для себя и детей нашла неплохую трешку, для Леши однокомнатную в Подмосковье, в Москве не получилось. Да так и лучше – у него не будет соблазна к ним являться, когда выпьет. Она сама заботливо сложила его вещи и перевезла вместе с частью мебели в новое жилище. Аккуратно поместила одежду Леши на вешалки в новом шкафу, купила в местном хозяйственном необходимую посуду, на рынке хорошие продукты и сделала полный обед как минимум на неделю. Алексей не умеет готовить, он даже не всегда помнит, что нужно поесть.

Обустроив жилье своего бывшего мужа, Виктория долго отмывала там все до блеска, что помогало ей ни о чем не думать и ничего не чувствовать. Вечером устало присела на кухонный диванчик, размышляя: позвонить ему, чтобы рассказать, где, что и как разогревать, или просто уйти, оставив записку? Ясно понимала только одно: надо убежать, чтобы не встретиться и не прощаться. Второе как-то совсем невероятно.

Был уже поздний вечер, а она все сидела там, не включая свет. И вдруг дверь открылась. Алексей вошел в кухню, щелкнул выключателем и не удивился, увидев Викторию. Он был совершенно трезв.

– Спасибо, Вика, – сказал он. – Я утром вышел из хлева, даже отдаленно не напоминающего жилье, а вернулся в чистую, уютную, пахнущую вкусной едой квартиру. Прямо как будто домой пришел… Тебя проводить? Детям, наверное, ужинать пора. Нет, извини, не подумал. Конечно, нет. Не стану беспокоить детей. Я постараюсь не слишком их травмировать своими визитами. Буду терпеть, сколько смогу. У меня к тебе только одна просьба: не потеряй ключ от моей берлоги. Не для того чтобы тут убирать и готовить: я эти вопросы решу. Просто меня греет такая мысль: у Вики есть ключ, и она в любой момент может открыть дверь и войти. И даже не потому, что мне это нужно. У меня как раз все хорошо. Работа пошла отлично. И я уже неделю не пью ни капли. Смешно, да? Такие подвиги. Наверное, единственно возможные для такого жалкого человека, как я.

– Ты не жалкий, – произнесла Виктория. – Ты просто слишком добрый, беззащитный и ранимый. И я понимаю твою беду, ты же знаешь. Тебе нужно защищаться только от самого себя. Все остальные тобой восхищаются, любят или, на худой конец, жалеют твой талант и постоянно ноющую душу. Конечно, я не потеряю этот ключ. И к детям приезжай, когда захочешь.

– Да, конечно, спасибо тебе, – он смотрел на бывшую жену как маленький, полностью зависимый ребенок.

Она поднялась, мучительно думая, как обойти его, чтобы не коснуться, не заглянуть в его вечно виноватые глаза. Не взглянуть не получилось. Он тоже не шевельнулся, только произнес:

– Все в порядке. Я очень люблю тебя.

– Хорошо, – кивнула она. – Береги себя. И не обрывай связь ни в каком случае.

Они оба поняли, о чем она сказала. О его запоях, когда он сам укрощал себя, как дикого зверя, запирался, метался, понимал, насколько он может быть опасен самому себе. Детей Леша никогда не обижал, наоборот, постоянно чувствовал себя виноватым и сдерживал проявления своей горячей любви. Виктория не слышала от него ни одного грубого слова. И вот решилась на такой жестокий разрыв – только потому, что однажды четко поняла: их дети не должны оказаться у пропасти, на дне которой горе и боль. Ни на секунду не должны.

– Пока, Леша, – она быстро ушла.

В темном чужом дворе ей пришлось опереться на грязную стену этого ужасного дома, чтобы не упасть. Она прокусила себе губу до крови, стараясь сдержать вой на полную луну, которая пялилась на нее, издевалась и злорадствовала.

– И я тебя люблю, Леша, – прошептала Виктория.

Для нее это была аксиома – любовь к Алексею. Но ее нужно было отодвинуть, победить и в идеале истребить во имя более веской и актуальной задачи. Виктория была обязана спасать жизни тех, которым эти жизни и подарила. И самой пора жить, работать, не ожидая каждую минуту грозового приближения собственного животного страха, не думая: что-то уже случилось, я просто еще не знаю. Такие пары разлучает не естественная смерть в конце общего пути после мирного, ровного существования – их отрывает друг от друга лихая беда, несовместимая с тем, что в принципе способен вынести человек.

Очень скоро Виктория вышла замуж за своего действующего режиссера Игоря Варламова. У них получился спокойный и дружеский союз. Не так чтобы страстная любовь, но то, что гораздо лучше, надежнее и разумнее. Так все и говорили Виктории: наконец ты вышла замуж по уму.

Пять лет Виктория и ее близкие спокойно проживают каждый день, радуются осуществлениям желаний, печалятся по поводу неудач, вместе решают проблемы каждого и в любой ситуации с надеждой готовятся встретить следующий день. И каждый вечер Виктория, поцеловав на ночь мужа, отправляется в свой лабиринт сновидений. Все тот же панический страх узнавания незнакомых мест, все та же точка, когда из круга сна уходит во тьму тот, кого она не успела рассмотреть. По утрам она бежит от этих сновидений, как от болезни или напасти, как от преследователя, жестокого и коварного охотника за ее покоем. Она глушит, истребляет даже те фрагменты сна, которые способны застревать в памяти и биться острыми осколками в сердце, нервы, отравлять кровь и поджигать все, что видят глаза. В какой-то степени у нее все получается: никто не говорит Виктории, что она меняется в худшую сторону. Наоборот, со всех сторон одни похвалы и комплименты: «А ты все хорошеешь», «Как тебе удается так выглядеть в любое время суток после любого количества работы?», «Как приятно общаться с разумным и спокойным человеком!».

Сериалы Игоря сложностью не отличались. Для того чтобы играть своих героинь, Виктории рвать душу не требовалось. И однажды, совсем недавно, ее озарило жутковатое открытие. Ее жизненные приоритеты выстроились угрожающим образом. Главным оказывалась не работа и даже не беспокойство за близких, не потребность им помогать, поддерживать, радовать и постоянно к ним стремиться. На первый и самый важный план выходили навязчивые ночные ощущения, рожденные из них предчувствия. Главными эмоциями становились уцелевшие при дневном свете и ясном сознании тоска и страх потери. Кажется, это страх окончательно потерять то, что уже утрачено.

И наступил день, когда Виктория честно, храбро и решительно призналась самой себе в том, что все изменилось. В туманных лабиринтах сна она утратила эффект неузнавания. Виктория все поняла. Переплетения черной и чужой чащи, тени, которые невозможно задержать и разглядеть… Это все даже не сам Алексей, а его тяжкая, неотвратимая беда. Только это. И Виктория напряженно пыталась понять, что более иллюзорно: ее вроде бы полноценная реальная жизнь или блуждания неспящих эмоций? Что есть ее любовь: теплота близости и взаимного понимания с Игорем или испепеляющий душу страх за Алексея?.. И как понять и унять свой безутешный тайный плач по нему? Почему это не проходит, а лишь усугубляется? Это предчувствие чего-то страшного и реального или только иллюзия, рожденная из сознания потери? Потери самой возможности задержать на краю то ли его, то ли себя.

Ненависть

Режиссер Игорь Варламов считается стабильно успешным и в меру креативным, без экстравагантных забросов. У него устойчивая репутация уравновешенного и доброжелательного человека. Он старается быть внимательным ко всем в равной степени, независимо от того, нравится ему человек или не очень. Игорь ненавязчиво демонстрирует личную заинтересованность в успехе каждого, при этом не допускает ни фальшивой похвалы, ни преувеличенных надежд. Игорь никогда не теряет критичности, объективности и чувства меры ни по отношению к другим, ни в общении с самим собой.

Чувство меры – это и есть, скорее всего, показатель сбалансированного психологического равновесия и психического здоровья. Игорь в меру предан своему делу – без фанатизма и субъективных иллюзий об особом месте в искусстве. Он в меру любит жену Викторию – без эмоциональных перепадов от экстаза до отчаяния, которые и превращают отношения людей в добровольное и перманентное кипение в котле страстей. Игорь в меру, без натужного преувеличения интересуется здоровьем и успехами детей Виктории. Это значит, что он считает их родственниками, заботится, желает добра, но не выступает с лозунгами: «Вы мне больше чем родные! Я вам отец, а не отчим, сбоку припеку». Дети – давно уже не малыши, все вроде понимают и отвечают Игорю примерно тем же. То положительное обстоятельство, что дети живут отдельно от матери и отчима, конечно, на пользу ровным и мирным отношениям в семье. Игорь и Виктория за них спокойны, дети не видят родителей в периоды творческих неудач, неуверенности и даже страха перед будущим, которое всем нередко угрожает невзгодами, потерями и даже ураганами.

Игорь имел бы полное право сказать себе, что сумел построить гармоничную основу своего внутреннего и внешнего мира, если бы не одно исключение из правил.

В душе Игоря давно поселилась всего одна напасть. Один тяжкий груз, одна постоянно кровоточащая рана. Один страшный порок. Игорь ненавидит бывшего мужа Виктории Алексея Серова. У этой ненависти давняя и странная история. Она началась давно, когда Алексей только женился на Вике, студентке второго курса актерского факультета ВГИКа. История вообще началась как дружба двух начинающих творцов. Один был тогда старательным подмастерьем заслуженных авторитетов. Второго щедрое студенческое братство сразу признало гением. Этот второй был Алексей. И пусть никто не подумает, что Игорь ему завидовал. Ни в коем случае. Он преклонялся перед талантом товарища, восхищался красотой его жены. Когда и по какой причине дружба вдруг превратилась в непреходящую, ядовитую ненависть, больную, опасную страсть? У этого события нет конкретной даты. И не может быть причин, потому что Игорю так и не удается их для себя сформулировать. Самые тяжкие и глубокие раздумья приводят его к неизменному выводу: причин нет. Может ли ненависть быть симптомом какой-то болезни, которая поражает весь мозг? Какой-то иллюзией, фантастической химерой, предчувствием грозной опасности? Все бывает на свете. Только проходят годы, они ступили во второе десятилетие дружбы-ненависти, а мозг Игоря по-прежнему здоров, активен и настроен на позитивное отношение ко всем людям. И никто не нарушал внутреннюю безопасность Игоря, никто не внушал чувства страха, не казался опасностью. Никто! Даже Алексей, точнее, именно Алексей. Он наверняка понятия не имеет, что Игорь все годы напряженно ищет, получает и переживает информацию о нем. Они все реже встречаются. Виктория уже пять лет жена Игоря, а не Алексея. Она, конечно, всегда нравилась Игорю как красивая женщина и способная актриса, но он не собирался отбивать ее у Алексея. Он не ревновал Викторию к мужу. Они поженились, когда Вика с Лешей развелись. И мало кто поверит, но до этого у них даже романа не было. Они вместе, потому что так получилось, так им удобнее и легче.

И однажды к Игорю прилетела одна мысль. Она такая необычная, неконкретная, ее ни проверить, ни доказать, но она зацепилась, поселилась, застряла стрелой с отравленным наконечником. Ненависть Игоря рождена не поступком, словом, отношением Алексея. Не какими-то его качествами, которые Игорь не может принять. Она связана лишь с тем фактом, что Алексей есть. Его существование невероятным, почти безумным образом лишает смысла жизни самого Игоря. А она должна была быть такой безупречно полной, его жизнь. Если очень упростить сложный набор чувств и ощущений, то получается что-то вроде простенькой сказки с зеркальцем: «Кто на свете всех милее…» В жесткой реальности, в поле сурового выживания людей взрослому, опытному и уверенному в себе мужчине невыносимо каждую минуту отвечать самому себе, как дурацкое зеркальце: «Алексей это делает лучше, Алексей бы на такое не польстился, Алексей увидел бы самый удачный ракурс, выбрал самые подходящие слова…» Алексею не надо думать, как он выглядит, не надо следить за своим поведением, пытаться понятно выразить мысль. Он тот, который может себе позволить все, что хочет, потому что люди от него примут все. Даже его чудовищные, убийственные запои. Это факт: он многим людям почему-то милее всех на свете. Как недостижимый эталон безусловного и честного таланта. Ему простят ошибки и неудачи. Простят и скажут: это не ошибка, не провал, это другое. Мы просто пока не в состоянии понять.

При этом Игорь ни на минуту не допускает для себя такого примитивного объяснения: его ненависть рождена завистью. Это исключено именно для него. Ведь его удел, его профессия – ценить особый дар, человеческую уникальность. И в нем всегда есть отклик, когда он смотрит работы Алексея, слушает его слова. Но! Как-то так получилось, что из всех помех на свете Игорю причиняет настоящую, неутолимую и непоправимую боль только существование Алексея. Игорь, возможно, еще не ступил на последнюю ступень этой лестницы падения. Он не спросил у Виктории, каким Алексей был любовником. Не мужем – тут все ясно: был бы нормальным супругом, она бы его не бросила. Трудно не понять, что для Виктории развод был настоящим горем. Но Игорь не знает, как она оценивала его в постели, во время и после любви, как смотрела на него за завтраком. Игорь уверен, что он не ревнив: это просто нелепо – думать о том, что чувствовала Виктория столько лет назад, когда к ней прикасался Алексей. Но откуда же такой страх перед самой возможностью это себе представить? Это похоже на фобию того, о чем даже не имеешь представления. Он в заколдованном поле непонятных ощущений и предчувствий. Иллюзия ненависти, фантом ревности. Но эти мифические враждебные идеи разрушают обманчиво спокойный, гармоничный образ того, что он считает своей привязанностью к жене, ее искренним и доверчивым ответом.

Все слишком гладко и до примитивности просто, как на застывшей лубочной картинке. Виктория только кажется простой, но она никак не примитивный человек. Ее простота может быть тоже обманом его, Игоря, зрения. Она ведь хорошая актриса, а он знает, что это значит. Возможно, стоит решиться, привлечь собственное творческое воображение – и проникнуть, ворваться в ее интимное прошлое, которое, быть может, не такое уж прошлое. Сделать это и узнать, каково в аду. И заодно проверить свою отвагу. Может, эта крайность все для него окончательно и прояснит. Для всех них прояснит.

Игорь допускает, что все его сознательные, множество раз проанализированные реакции – на самом деле лишь ширма настоящих чувств, спасительная иллюзия. А за ней буйное пламя того, что он сам себе запретил видеть и понимать. И это не его хваленое чувство меры выстраивало в безупречный ряд события жизни и отношения. Это просто врожденная трусость перед тем, на что не хватает ни сил, ни ума, ни таланта.

Игорь как режиссер умеет с насмешкой или презрением отмечать раздражение и злобу тех зрителей или критиков, которые не в состоянии принять и пережить сам факт сильных чувств и вдохновенную, яркую игру актеров, способных их передать. Так бунтует всесторонняя бездарь, – сделал давно вывод Игорь. Люди бьются о собственную эмоциональную тупость и не способны из нее вырваться. Потому что признать ее наличие – их приговор себе. Они могут признать себя бедными, несчастливыми или больными, но только не ущербными, не гнилыми пнями, которые не способны осознать чужую страсть, драму, чье-то ослепительное счастье. Хотя бы допустить и смириться. Легче все это отвергать до гробовой доски.

Да, Игорь слегка презирает человеческую неполноценность, но как творец принимает и ее. Зрителя, как прохожего, не выбирают. Но однажды тяжелой бессонной ночью он уходит из супружеской спальни в кабинет, чтобы там застыть на часы, как ему казалось, без мыслей. А к утру выносит и себе приговор. Настал, как говорится, черед. Он обращается к своему отражению в темноте:

«Казалось, что неполноценность – удел других. Так долго казалось. И вдруг стало ясно: да это же мой удел! Вот в чем так трудно было признаться себе самому. Я понимаю самые тонкие и самые сильные эмоции на площадке, на экране, на страницах сценария. И я всегда панически боялся их в жизни. Я убедил себя, что мне с Викой удобно и легко, как с комфортной машиной, качественным креслом. Я бы хотел презирать Алексея за то, что он так горел на всех кострах с ней и без нее. И, наверное, горит до сих пор, если еще не обуглился. Пытаться пренебрежительно отталкиваться, как поступают все ущербные и толстокожие? Но перестало получаться. Наверное, переполнена чаша лицемерия и самообмана. Временами я ненавижу их обоих за то, что они настолько не такие, как я. И я не хочу, чтобы Алексей жил на свете. Потому что Вика не перестанет его любить, пока он жив. А я никогда не смогу свободно вздохнуть, постоянно понимая, что этот человек дышит глубже, талантливее и с гениальным результатом, при всем его нелепом безумии и преступном отношении к себе, своей жизни и любви. Алексей топчет себя, как никто и никого, – и при этом даже не становится жалким. Он всегда умудряется оставаться на недосягаемой высоте. А мой удел – лишь хорошо прятать свою ущербную ненависть. И покорно тащить свой тайный крест. Существует же миссия или синдром Сальери. Возможно ли нести эту тяжесть не покорно, а как-то иначе? Ущербность, мать ненависти, никогда не позволит мне ответить себе на этот вопрос».

И отражение Игоря в темноте бледнеет, съеживается, как на скамье подсудимых, но не исчезает совсем. Остается блеклым и бесформенным пятном. Лучшего образа не придумаешь для собственной безысходности. Для отсутствия гордого выхода у слабой и трусливой души.

Ложь

Лене нужны были даже не деньги. Ей нужно было много денег. И желательно сразу. Все ее опасения и комплексы с детства были связаны с неотвратимым и тяжелым открытием. Человек способен без видимого напряжения, на одном вдохновении, по велению только таланта сразу заработать много денег, практически осчастливить близких, а сам даже не заметить этого факта. Деньги для него не были целью, он их вообще не брал в расчет. Он переживает только болезненное расставание с собственным вдохновением, боится тишины и ночи, теряет из виду тех, кто с ним рядом и от него зависит. Деньги для него лишь способ превратить собственный раздрай души в окончательный и бессмысленный бедлам. Такой у Лены папа. Таков Алексей Серов, которого многие называют гениальным. Он уже тысячу раз тонул в омуте своего безволия, неспособности переносить все спокойно и достойно, как другие люди. Он не умеет выживать, а его чертовы талант и вдохновение всякий раз возрождаются, а с ними и все более робкие надежды семьи. Папа опять получит награду, деньги и вагон восторгов… И все это отправит в топку своего безумного «отходняка». Какие-то типы, называющие его «другом», растащат самым наглым образом все, что жена и дети Алексея мысленно уже распределили на свою прекрасную жизнь. Отец потом не вспомнит ни имен этих лжедрузей, ни сумм, которые он им отдавал по самым тупым, придуманным поводам. Чаще всего это «болезнь мамы», «трагедия с ребенком», «поджог и ограбление дома». Очень скоро мама, Виктория, узнает в их общей среде, что у самого крупного должника сроду не было ни ребенка, ни дома, не факт, что есть мама, а сам он никогда не возвращал никому даже ста рублей. Как такой тип оказался рядом с Алексеем перед его премией, гонораром, меньше всего известно самому Алексею.

Лена еще в подростковом возрасте сознательно перестала смотреть работы отца, которые многие называли шедеврами. Она, дочь творческих людей, давно и безошибочно отличала хорошее от плохого. Точно знала, что очередная работа отца ей несомненно понравится. Но появился один трезвый довод против. А толк-то в чем? Для нас, для него самого? Праздника не будет. Опять разочарования, горечь и стыд. Они опять не успеют купить Лене новый ноут, то пальто, которое так долго искали, по-настоящему хорошее фортепиано. Мама опять начнет часами составлять, править и сокращать список необходимых продуктов на неделю. И такие, почти невыносимые для растущей девочки детали: мама за туалетным столиком делит на две части один ватный диск, которым стирает вечером косметику. По утрам она сосредоточенно выдавливает последние капли пасты из почти пустого тюбика. Мама, которая так дорожит своей красотой, грустно заглядывает на дно баночки с хорошим кремом, а потом наливает в нее немного подсолнечного масла и еще какую-то фигню, создавая средство для кожи из «того, что есть у каждой хозяйки», как написано в интернете.

Тогда Лена и составила для себя список примет существования униженной и оскорбленной женщины. При этом она всегда понимала, за что мама так любит своего мужа, состоящего из блистательных достоинств и чудовищных недостатков. Она и сама любила отца, была уверена, что такого нет больше ни у кого. И речь даже не об успехах в труде, как говорится. Папа понимает детей во всех их проявлениях, слышит то, о чем они не говорят, переживает детские беды как свои, точнее, острее, чем свои. Он так умеет сказать, так показать свою любовь… Ни один мужчина на такое не способен – так думает и уже взрослая Лена. Но ее любовь давно и безнадежно отравлена разочарованием. Папа – себе не хозяин. Он вообще никому не хозяин. Он – раб своего проклятого вдохновения, которое способно разжевать его и выплюнуть уже не совсем человеком, а почти ничтожеством. И даже не в том печаль. Не в том, что отец способен превращаться в беспомощную личность, чей удел – пытаться выживать. Печаль в том, что все непременно возвращается – и он опять возродится как человек, которого призвание уносит вдаль от всего обычного, простого и нормального. От того доступного, за что могли бы удержать его близкие люди. Постоянно брошенные близкие люди.

В их семье это было очевидно даже Ване, младшему брату Лены. Даже когда Ванюша был смешным малышом. Лена помнит, как отец, вернувшийся из экспедиции, таскал его на руках по квартире, обнимал, щекотал. Они так радовались друг другу, так оживленно болтали примерно на одном языке. Папа обожал Ваню, может, и сейчас обожает, просто это уже не важно. А тогда он спросил у четырехлетнего сына:

– Скажи быстро. Ты любишь папу?

– Очень сильно люблю, – серьезно ответил Ваня. И, подумав, добавил: – И сильно ненавижу.

Папа и мама смеялись, а Лена никогда не забудет эту фразу. В ней выражена вся суть отношения детей к своему на самом деле особенному отцу.

Сейчас Лена и сама умеет временами заработать немаленькие суммы. В отличие от отца и даже мамы, она думает о деньгах в первую очередь. Но деньги – такая тающая иллюзия комфорта, которая подводит в самый неподходящий момент. Жить спокойно, достойно, рассчитывая только на то, что заработаешь, – по уму не получается. Необходим запас, капитал, сумма, которая спасет в любой ситуации и станет основой настоящего благополучия, если ее использовать правильно.

Лене через пару месяцев исполнится всего двадцать лет, а она уже во всех своих расчетах и расходах полагается только на себя. Она не просила помощи, покупая машину, арендуя квартиру, ни у матери с отчимом, ни, тем более, у отца. И, в отличие от очень многих сверстниц, она не ищет для себя богатого мужа. Это вообще бред и рабовладельческий рынок: фактически выставить себя на продажу в центре четко очерченного круга денежных мешков, наглых, властных, самоуверенных, чаще всего грубых и неумных. Главное «но» подобной сделки: это никогда не твои деньги. Тебе придется их отрабатывать ежеминутно тысячами способов, но у любой уборщицы его офиса будет больше прав. Истина о таких союзах – только в циничной мерзости типа: «Кто девушку ужинает, тот ее и танцует», – уверена Лена. Что бы ни рассказывали хвастливые и «страшно счастливые» жены богачей, Лена прекрасно понимает, что ради такой участи потребуется, прежде всего, поставить крест на своих интересах, занятиях, планах и надеждах мыслящего и самостоятельного человека. О чувствах вообще речи нет. По крайней мере, для нее это точно не главное. И ради чего? Ради нолей на его счетах? Так это просто издевательские символы на могильной плите уничтоженной личности, купленной на рынке рабынь.

И во всем этом никаких дремучих предубеждений. Лена – просвещенный, начитанный и многое понимающий человек. Ее семья – творцы, чья профессия – изучение психологии, эмоций, поведения и самых тонких мыслей других людей. Она – музыкант и ни за что не оскорбит понятие «любовь», не станет отвергать человеческую потребность в доверии, родстве душ и всего такого. Может, и в ней самой где-то прячется до поры эта нежная надежда на неземное счастье для двоих. Просто это потом. Когда она сможет себе позволить отвлечься от главной задачи и пуститься в плаванье по теплым водам и в полеты по светлым облакам. Но Лена – тот человек, которому нужно начинать с самого надежного трамплина, чтобы главный прыжок не оказался провалом в пустоту и нищету.

…Это произошло в конце августа, когда Лена вернулась с больших заграничных гастролей одной рок-группы. Из аэропорта она и Константин, руководитель группы «Ночной свет», поехали в его квартиру на Ленинском проспекте. Костя вскользь сказал, что его жена в отпуске. Так Лена узнала, что у него есть жена. Больше, кажется, они к этой теме не возвращались. Их связывали деловые и почти дружеские отношения. Ключевое слово «почти». Каждый понимал и принимал практицизм и эгоизм партнера. Лена имела возможность заглянуть дальше, чем Костя хотел ей показать, и временами содрогалась от проявлений того, что казалось ей то абсолютной беспринципностью, то вершиной человеческой свободы. На данном этапе они были нужны друг другу в деле, у них имелись общие интересы, иногда сходились вкусы. И они, конечно, позволили себе украсить напряженный ритм своих жизней ненавязчивым сексуальным приключением. Не то чтобы сильное влечение, но настойчивый намек на него. У такой недосказанности был острый и пикантный привкус тайных удовольствий – и никаких иллюзий близости. Они оба считали это честными отношениями.

А в ту ночь августа, с терпким запахом осени, Лена и Константин совсем не могли спать: слишком устали за последние недели с переездами, бурными вечеринками после выступлений, волнениями и ссорами, какие неизбежно возникают в гастрольных коллективах. Они блаженно валялись на подушках, пили вино, ели фрукты, сладости и болтали обо всем, что приходило в голову. И вдруг Костя воскликнул:

– Слушай, а ведь Алексей Серов – твой родной отец?

– Да, а что?

– А то, что новости нужно читать. Я сам только что сообразил. Он получил главный приз Каннского фестиваля за «Лучший документальный фильм о людях». И еще за режиссерский дебют и операторскую работу. Он там вроде выступил как человек-оркестр. Даже сценарий его.

Лена побледнела от потрясения. Взяла с тумбочки смартфон, быстро нашла, долго читала обильную информацию.

– Даже не знаю, что сказать, – произнесла она в ответ на вопросительный взгляд Константина. – Я с папой в последние годы почти не виделась. Некогда обоим. Живем далеко. Мама с ним развелась из-за его пьянства и безалаберности. А мы с братом с детства только и слышали, какой папа гениальный и какой бывает плохой. Достало это все. Ему вообще никакие награды не нужны по ходу. Он всегда работал ради работы, а все, что получал, раздавал бесконечным прилипалам. Потому я и стала зарабатывать с семнадцати лет. Начинала музыкальным воспитателем в детском саду на второй день после выпускного… А такая премия – это же, наверное, сумасшедшие бабки?

– Да, в общем, не то слово, – авторитетно заверил Константин. – Я бы, наверное, повидался с таким папой. До всех прилипал, число которых, полагаю, сильно увеличится буквально в ближайшие часы.

Через неделю Лена позвонила Алексею – просто спросить, как дела. Он ответил, что нормально, ничего не уточняя. У Алексея не было иллюзий по поводу большого интереса выросших детей к его персоне. Лена ответила так же скупо на встречный вопрос о своих делах. Потом как-то замялась: не продолжала и не прощалась. Алексея это обеспокоило, и он осторожно уточнил:

– Дочка, у тебя голос немного странный. Может, случилось что-то?

– Даже не знаю… И вообще, такое не говорят по телефону. Может, как-то потом…

Ее голос казался слабым и даже прерывался. Она начала прощаться, но Алексей твердо произнес:

– Нет, Лена, давай уж договорим. Я же чувствую: что-то не так. Оборвем разговор – и опять пропадем надолго друг для друга. Твои гастроли, мои экспедиции… Я как раз у себя дома, решил отдохнуть. Ты можешь приехать ко мне прямо сейчас?

Лена задумчиво помолчала. Алексей настойчиво повторил:

– Ответь, Лена. Ты можешь приехать ко мне или подождать меня в своей квартире? Я сам к тебе подскочу.

– Да, папа, тогда я еду, – произнесла Лена. – Я в машине вообще-то, выехала из одного места. Ты мне адрес свой сбрось. Мама мне его диктовала когда-то, но я не уверена, что правильно помню. И спасибо тебе. Просто захотелось поговорить именно с тобой.

На самом деле Лена звонила отцу из своей квартиры. Она положила трубку и подошла к большому зеркалу в спальне. Даже немного испугалась, взглянув на свое отражение. Она неделю держала жесткое «очистительное» голодание. У Лены это не слишком частая, но регулярная процедура для поддержания формы. В отличие от своей мамы, которая всегда ест что и сколько хочет, оставаясь неизменно стройной, Лена в самостоятельной жизни обнаружила у себя склонность к полноте, стоит чуть зазеваться. Тогда и ввела для себя эти «очистительные голодания» в щадящем варианте. Лена слишком хорошо к себе относилась, чтобы пойти на такие истязания, которыми занимаются многие женщины. Ей для поддержания нужного веса и свежести кожи хватало «голодных» суток раз в две недели. Но тут был случай особый, требующий нестандартного результата. И Лена честно проголодала ровно неделю. Временами ей казалось, что она теряет сознание от слабости, если вообще не умирает.

И вот он, результат. Серовато-бледное лицо, вытянувшееся, со впалыми щеками, темные круги под глазами, резкие складки от носа к губам… И больные, страдальческие глаза, которые как будто проваливаются в кости черепа. Вид, конечно, чудовищный, и это как раз то, что требуется для ее задачи. О косметике нелепо думать, тут главное – доехать, не привлекая особого внимания нормальных людей. Встретить знакомых было бы вообще катастрофой.

Алексей открыл дверь, растерянно посмотрел на дочь, но сдержал вопросы. Постарался спокойно улыбнуться, легко прижал ее к себе. Проводил в комнату, усадил на диван.

– Ты выглядишь усталой, детка. Трудные были гастроли, наверное? Еще и жара такая везде сейчас. Я после твоего звонка выскочил в магазин, он у нас на первом этаже. Купил сок, воду, яблоки, вишни. Из еды сыр, яйца, хлеб, еще теплый, огурцы и помидоры. Да, главное – шоколадное мороженое, которое ты обожаешь. Давай принесу тебе воду и сок, я поставил их в морозилку к твоему приезду. Отдохни, а я сделаю омлет с сыром и помидорами. Потом мороженое. Как тебе? Или кофе сварить? Есть и молоко.

Лена судорожно сглотнула слюну, пока отец перечислял продукты. Такую пытку даже не могла себе представить: у нее от голода кружится голова, сводит все внутренности, а папа предлагает омлет с сыром, теплый хлеб и мороженое. А воля Лены уже на последнем издыхании. Увидит еду, понюхает – и всему конец. Начнет есть, остановиться не сможет, пока все не прикончит…

– Надо же, – слабо произнесла она. – Я даже забыла, что ты умеешь готовить. Сейчас вспомнила твой омлет, когда мама рано убегала на съемки. Он мне тогда казался самым вкусным на свете. А сейчас… Папа, просто принеси мне стакан воды… И пока все. Для меня еда стала проблемой… Небольшой.

– Так. – Алексей придвинул стул к дивану, сел, взял дочь за руку. – Теперь у меня больше нет сомнений. Лена, ты или заболела, или что-то ужасное с тобой случилось. Я очень прошу: расскажи мне все. Быстро и сразу. Так будет легче, вот увидишь.

И Лена заговорила… Медленно, подолгу подбирая слова. Тут самое важное – не сделать откровенных ошибок. Никаких терминов, которые можно проверить, никаких адресов и имен. Реальная слабость помогла ей выстроить туманное описание беды. Она пользовалась самыми общими обозначениями того, что в наше время поймет любой. Прогрессирующее недомогание, слабость, отсутствие аппетита… Заставила себя посоветоваться с опытной знакомой. Маму и бабушку не захотела пугать. Знакомая посоветовала маленькую частную клинику. Там нет очередей и скромные суммы. Нет сил говорить о подозрениях специалистов, о результатах первых анализов… В общем, там лимфатические узлы… С ними все не так. Сказали, что нужны тщательные исследования… На все это требуются силы, время и, главное, деньги. Наверное, очень большие деньги. Прогноз врача не совсем плохой, но, во всяком случае, очень тревожный. Лена слушала себя со стороны и не сомневалась в том, что в такое невозможно не поверить. А папа… Он не способен усомниться в том, что его ребенок говорит правду. Было очевидно, что Алексей с первых слов понял, о чем речь. Услышал то, что Лена старательно не называла. И он сам ни за что сейчас не озвучит то, что понял. Лена смотрела в его страдальческие глаза и вспоминала этот взгляд. Так папа в отсутствие мамы смотрел на нее, когда она разбивала локти или колени. Он старательно дул на ранку и долго не мог решиться промыть эти царапины антисептиком и замазать зеленкой. Папа страшно боялся причинить ей еще большую боль. Именно так он смотрел на нее сейчас, и ни за что не произнес бы слово «рак», которое может вонзиться в ее сознание, как скальпель, который ей может грозить… Лена любила эту его деликатность, хотя давно уже оценивала с позиций своей взрослости и силы – это, конечно, слабость. Но спасибо тебе, Господи, за таких слабых людей! Без них было бы слишком мрачно.

Лена видела потрясение и страдания Алексея. Ей как зрителю даже понравилась эта сцена. А мама как-то сказала дочери, что профессия актрисы не для нее. «У тебя очень много способностей, но актерского дара нет. И это, может, даже к лучшему. Тяжелый и часто неблагодарный труд», – успокоила она Лену. Интересно, как Виктория оценила бы дочь в этом образе. Но тут ясно одно: пытаться обмануть маму было бы слишком рискованно: раскусила б только так. Да и смысла никакого.

Короче, Алексей, конечно, тут же сообщил дочери, что с деньгами все будет в порядке в любом случае. Так все совпало, что он получил большую премию. Деньги пока не дошли, но этим занимаются другие люди. И все будет хорошо, отец знает множество примеров. Можно поехать для исследований и вероятного лечения в самую лучшую клинику мира. И так далее и тому подобное. Лене удалось благодарно улыбнуться, уткнуться лицом папе в плечо и даже стереть несуществующую слезу.

Простились нежно, искренне, договорились о постоянном созвоне. Лена села в машину, уже не чувствуя себя иссушенной мумией, неспособной даже дышать. Она прекрасно дышала после стакана холодной воды, выпитой у отца. А воображение уже подсовывало соблазнительные видения нежных ароматных стейков, пирожных и мороженого.

Мучила ли ее совесть? С такой химерой она не была знакома. И в чем, собственно, преступление? Разве не отец должен решать проблемы ребенка и поддерживать его во всем? А та проблема или иная – это уже не суть. Лена обозначила ту, которая безошибочно работает. И им обоим было совершенно понятно, что для премии отца лучшее применение – отдать ее на счастливое и комфортное будущее дочери. Это достойнее и логичнее, чем нашпиговать деньгами прилипал и аферистов, а дальше пропивать до зеленых чертей свой замечательный талант, который может привести и к другим премиям. Лена даже растрогалась, так у нее все мило и разумно получалось. Набрала номер папы и ласково произнесла:

– Боже, пап, я такая эгоистка. Я же не поздравила тебя с наградой. А о твоем успехе все только и говорят. Я так горжусь…

– Ты знаешь, как меня поздравить, Лена, – ответил Алексей. – Ты должна быть здоровой и счастливой. Это и будет моя награда.

Лена набрала номер Кости:

– В общем, все получилось. Только деньги пока не пришли, этим занимаются другие люди.

– А ты сказала отцу, что нужно наличными? Я говорил тебе, что такой большой перевод неизвестного назначения может вызвать интерес банка, проверки, уточнения, ну, ты понимаешь.

– Да, помню. Но пока было не до деталей. Потом скажу. Пока. Помираю с голоду.

А потом случился тот пожар…

Часть вторая. В лабиринте обманов

Роль Юлии

Виктория волновалась. Такое привычное для нее состояние. Но еще никогда ее волнение не было настолько… растерянно-приподнятым, что ли. Она была ошеломлена успехом Алексея, столь долгожданным и заслуженным успехом. Его всегда называли гением, но, как правило, со снисходительным оттенком. Типы таких гениев-неудачников, которые с очевидным успехом лишь гробят собственное дарование, назовет любой. И в лучшем случае выразит сожаление, а не злорадство по поводу тягостной участи творца, которого временами отторгает собственное творчество. И вроде бы это так и выглядело, когда Алексея затягивал страшный процесс, который мог показаться самоуничтожением. И только Вика, втайне от всех и даже вопреки собственным убеждениям, понимала, даже видела, как в кровопролитной битве личности с реальностью и собственной жизнью трагически гибнут уже открытые смыслы… И это не зря, потому что вдруг рождается что-то настолько новое и сильное, что не сразу в состоянии оценить сам Алексей. Но только он увидит, ощутит высоту и тяжесть приобретения и сроднится с ним. Подавляющему большинству людей даже неведомы такие потери и находки.

Виктория давно знала, что все ее тревожные сны и болезненные предчувствия рождены лишь страхом несчастья, болезни или даже гибели Алексея. И больше ничего она, кажется, не ждала. И вдруг такое невероятное осуществление самых неправдоподобных надежд! После стольких лет их разлуки и его кромешного одиночества. И никто не знает, что это не победа Алексея, потому что для того не существует побед или поражений. Он верит лишь в явление очевидного, конкретного смысла из рожденной в муках мечты, смутной идеи.

Виктория никогда так не гордилась собственной удачей, она для этого слишком трезвый и критичный человек. А сейчас она позволила себе гордиться не столько Алексеем, сколько своим выбором, своей правотой в оценке человека, настолько не вписывающегося в общий ряд, по-прежнему любимого человека, из-за сложностей которого пришлось резать их души по живому, спасая покой детей. Вот в чем ее успех. Леша такой, каким только она его видела, причем с первых мгновений знакомства.

Она решила поздравить бывшего мужа не по телефону, а приехать к нему. Желательно с подарком. Может, шампанское, что-то вкусное. Может, вообще купить ему, наконец, по-настоящему хороший костюм или туфли. Страшно не хотелось нарушить какие-то принятые по умолчанию границы, внести смятение в их отношения, которые так долго выстраивались как спокойно-дружеские или условно родственные. И она остановилась на шампанском и красивой, но не слишком дорогой рубашке.

Был тихий вечер мягкой осени. Скучный, серый и всегда пустынный двор даже похорошел в туманном свете лиловых облаков. Виктория почти подъехала к парковке у подъезда. Там, как всегда, две-три машины, не больше. И вдруг из одной вышла женщина и уверенно направилась к подъезду Алексея. Виктория затормозила и сдала немного назад. Она узнала женщину. Это была Юлия Высоцкая. Она раньше работала фокус-пуллером оператора Серова, теперь стала при нем помощником режиссера.

Виктория задумчиво смотрела, как Юлия спокойно, даже расслабленно шагает по узкой дорожке к двери: так люди идут домой или в то место, где их точно ждут. Как уверенно и привычно набирает код домофона. В ее руке удобная и вместительная сумка: там может поместиться немало продуктов, не одна бутылка вина и всего такого, что требуется для теплого торжества двоих – по случаю общей, как ни крути, победы. Виктория даже не ревновала, она просто вдруг почувствовала собственную увечность. Эта женщина, которую сейчас явно ждет Алексей, по-настоящему полно участвует в его жизни, в том, что для него важнее всего, – в его деле. А Виктория, родившая и вырастившая детей Алексея и всю свою женскую жизнь уверенная в том, что способна любить только этого мужчину, – она сыграла в его судьбе лишь одну роль. Она изгнала мужа из родного дома в холодную и тревожную темень одинокого страдания. Она сознательно отказалась от малейшего участия в его деле, даже на стадии краткой информации. Что и для кого меняет тот факт, что таким был акт ее самопожертвования ради детей? Виктория и сама не знает сейчас, осчастливила ли она их или обездолила этим иллюзорным спасением. Она переместила Лену и Ваню из полных, бурных, ярких и драматичных дней общения с самым сложным и необычным человеком в их судьбе – в стерильный и узкий коридор безусловного порядка и благообразно-ограниченных эмоций.

Виктория пристально всматривалась в высокую, худощавую фигуру Юлии, видела ее небрежно падающие на плечи каштановые волосы: даже они говорили о внутренней силе и уверенности в себе. На женщине был стильный плащ песочного цвета, на ногах коричневые лодочки на высоких каблуках: все еще сухо, земля не совсем потеряла летнее тепло. Можно ходить и так – в красивых и женственных туфлях. Если идешь к тому, кому хочешь нравиться.

Юлия – не красавица, она, как говорится, интересная. У нее выразительное энергичное лицо, ясный и приветливый взгляд. И она лет на десять моложе Виктории. Последнее – просто факт, который может или повлиять на зов плоти, или нет. Дело лишь в том, проснулся ли в принципе зов плоти в постоянном контакте двоих.

Ясно только, что Виктория сегодня точно была бы лишней на этом празднике настолько не чужой жизни.

Она уехала.

…Через три недели, когда странный и страшный пожар спалил ее самые робкие надежды на спокойное благополучие Алексея и, скорее всего, унес с поверхности земли его самого, Виктория, перебирая в уме имена и лица, всерьез задумалась о роли Юлии в судьбе бывшего мужа. Что она знает, что между ними было? Не роковой ли была ее роль в несчастье? Не она ли наняла частного детектива, чтобы раскрыть чье-то преступление, о котором знает или догадывается? Возможно, Юля была к Алексею ближе всех в последнее время. Она может быть обладателем конкретной информации о многом и многих.

Следствие пришло к выводу, что то был поджог.

Просто мой парень

Закрытое безмолвие первых дней и недель расследования погрузило Викторию в оцепенение безнадежности. Она боялась думать о самом страшном и самом очевидном результате и не смела сомневаться в нем. Как можно допустить, что в огне квартиры сгорел не Алексей, а какой-то другой человек? Такое, в принципе, возможно, но где же тогда Алексей?.. Что с ним? Как только в его квартире мог оказаться незнакомец? И главное: кто то чудовище, которое возникло в квартире одинокого гения, чтобы зажечь спичку или чиркнуть зажигалкой?.. Сбежать и смотреть из ночи, как пламя сжирает человека вместе с его домом, делом… С его любовью, планами и будущим…

Виктория не выходила из квартиры, практически ни с кем не говорила по телефону. Она боялась чужих слов, взглядов, лиц. Она допускала только усугубление боли. Игорь освободил жену от съемок на неопределенное время, перестроив ради этого весь процесс. Проблемой оказалось и то, что им в поле драматичной неопределенности стало слишком трудно общаться друг с другом. Игорь как будто боялся совершить бестактность, сказать или сделать что-то лишнее. Вика внутренне сопротивлялась и горькой правде, и спасительной лжи. Они оба вдруг поняли, что никогда не делились друг с другом подробностями отношения каждого к Алексею, мыслями о нем. Все годы вполне удачного и доверительного союза муж и жена обходили тему Алексея. Для Виктории она была слишком сложной, неподъемной: глубже любых слов. Для Игоря, возможно, тема была травматичной и даже раздражающей. Какой второй муж любит разговоры о первом?..

Виктория заметила только, что Игорь после сообщения о пожаре очень изменился. Стал молчаливым, казался удрученным и каким-то недоуменно-растерянным. Она, конечно, ничего не уточняла, но это, в общем, и не требовалось. Ни один нормальный человек не способен спокойно и невозмутимо принять подобную беду в семье.

…Тот, очередной день напряженного и тягостного ожидания, завершения которого не ждут, а боятся, оказался четвергом. К полудню Виктории удалось на время унять свое смятение мыслью о том, что если бы новости были, их бы уже сообщили. Официальная информация вроде распространяется в начале рабочего дня… Раз ничего нет, значит, нужно продолжать терпеть. А это в ее положении легче, чем подставить сердце новому удару. Но в том и коварство всех несчастий, что даже мысль о возможности отсрочки в течение часов или минут оказывается иллюзией.

В начале первого Виктории позвонили с незнакомого номера, и приятный мужской баритон произнес:

– Добрый день, Виктория Александровна. С вами говорит Сергей Кольцов, частный детектив. Вы, видимо, в курсе моего участия в расследовании. Полковник Земцов поручил мне сообщить наши новости. Не хотелось бы по телефону. Мы могли бы встретиться?

– Конечно, – торопливо произнесла Виктория. – Очень приятно познакомиться. Мне нужно куда-то приехать?

– Только в том случае, если вам неудобно принять меня у себя дома. У нас нет нужды заставлять вас тратить силы на дорогу. А я подстроюсь в любом варианте и в любое время.

– Спасибо. Даже не рассчитывала на такую любезность. Мне на самом деле сейчас очень трудно выходить из дома. Даже съемки отменили. Если в любое время, то как вам… если через два часа? Мне бы только немного убрать квартиру.

– Отлично. Договорились. Буду ровно через два часа. Адрес знаю. Позвоню от подъезда. И давайте сразу примем главное условие сотрудничества. Никто из нас не оказывает друг другу любезности. Мы просто работаем в общих интересах.

– Я могу спросить, кто именно вас нанял?

– Можете, разумеется. Я обязательно отвечу, когда эта информация окажется уместной и согласованной с заказчиком, который пока просил о конфиденциальности. Начнем с актуальных новостей. По веским причинам по телефону не будет даже намеков. Слишком темная история, как и возможные причины, мотивы действующих лиц.

Виктории даже не пришлось запрещать себе размышлять о том, какого рода новости везет ей частный детектив, возникший в самой мрачной ситуации ее жизни. Нет смысла в версиях, предугадать невозможно. Этот сыщик появился таким ирреальным образом, как и положено являться иллюзорному персонажу в черной фантастике. Как трудно стало отгонять ощущение ночного кошмара, убеждать себя, что она не спит и не сошла с ума! Что так просто складывается ее непредсказуемая и наверняка пропавшая жизнь! И теперь эта встреча с обладателем приятного, но слишком уверенного голоса…

Вика даже позволила себе помечтать: пусть он в реальности окажется робким и тихим ботаником в очках. Пусть даже заикается или страдает одышкой. Это помогло бы Виктории не воспринимать себя как жалкую, бессильную и бессмысленную жертву, которая преступно прячется от сознания своей вины во всем. Ведь это она лишила Алексея семьи и дома. Того пресловутого дома, в котором и стены спасают. И вот что случилось с ним и чужими, враждебными ему стенами.

Этот чертов детектив, конечно, оказался противоположностью тому образу, какой ей хотелось увидеть. Такой себе красавец, небрежный, презрительный и наверняка брезгливый по отношению к несчастным людям, которые зависят от него не в меньшей степени, чем трупы в морге от патологоанатома.

Но улыбнулся Кольцов естественно и хорошо, легко прикоснулся к ее руке вместо официального рукопожатия.

– Я бы, конечно, узнал вас по фильмам и портретам. Но не ожидал, что вы окажетесь такой трогательной за кругом света софитов.

– Это очень милое определение моего состояния и вида, – ответила Вика. – Я перестала себя видеть даже в зеркале. Сергей, я, конечно, сварила кофе, подогрела тосты… Но я и шагу не смогу сделать, пока не услышу хотя бы одно слово.

– Вы услышите его, Виктория. Прямо сейчас. Останки человека, сгоревшего в квартире вашего бывшего мужа, не принадлежат Алексею Серову. Что из этого вытекает и о чем может говорить – другие вопросы. Предлагаю обсудить их за столом. Потребуется и ваша помощь… Вы в порядке? Вика, что с тобой? Может, найти какие-то лекарства?

– Нет, ничего не надо. Я просто не могу вздохнуть, дыхание перекрыло. Так бывает, нужно просто умыться холодной водой… побыть одной пару секунд. Ты иди в кухню, я сейчас. И даже не знаю, как поблагодарить за… Даже не знаю, как назвать это сообщение. Наверное, не отмена, а отсрочка приговора, которого я с таким ужасом ждала. Но этого, другого человека, конечно, невероятно жаль.

– Я понял. Рад поддержать во всем.

Когда Виктория вернулась из ванной, на кухонном столе уже стояли чашки с горячим кофе и блюдо с тостами. Сергей усадил хозяйку в большое мягкое кресло, внимательно посмотрел в ее лицо. «Проверяет, в себе ли я», – расшифровала взгляд Виктория и сказала:

– Я готова. Слушаю и постараюсь понять. Точнее, начать что-то понимать. До этой минуты такой возможности вообще не видела.

– Отличное начало. Тогда отвечу на вопрос о заказчике. Я успел с ним обсудить. Он согласен раскрыть свое инкогнито, но только для следствия и тебя. Массовая огласка, распространение, всякие там соцсети – это ему категорически ни к чему. Со мной подписал договор о поиске Алексея, причин и виновных в трагедии лиц продюсер его последней картины Никитин Вадим Анатольевич. Это очень серьезный, опытный и достаточно влиятельный человек. Он сделал рискованную и большую ставку на талант Серова – и не прогадал. Но во время совместной работы Никитин научился принимать во внимание психологические и поведенческие особенности Алексея и делать все, чтобы, как говорится, подстелить соломку в скользких местах. И соломка иногда срабатывала. К примеру, незадолго до происшествия Никитин получил информацию из банка, куда поступила сумма премии Серову, о том, что он подал запрос о выдаче едва ли не всего вклада. Просил наличными. По просьбе Никитина банк сообщил Серову, что такую сумму заказывают заранее, – и это, в общем, правда. То есть сразу не дали и какое-то время тянули, пока Никитин пытался сам что-то узнать. Разумеется, не стал обсуждать вопрос с Алексеем, чтобы не оскорбить его фактом контроля. Что-то узнал, о чем-то догадался… Но сразу скажу, что желание Алексея получить, потратить или кому-то отдать практически все деньги, к несчастью отношения не имеет. Это похоже на какую-то очень личную идею. Тут-то и случился злополучный пожар. Никитин сразу обратился ко мне, так как мы с ним работали уже не в одном деле. Он связывает исчезновение Серова с его последней работой по заказу. Что-то вроде криминального разоблачения.

– Боже, какой кошмар, – проговорила Виктория. – Я о криминальном разоблачении. Леша никогда не стремился к такому жанру. Но если уж тема показалась ему интересной, он способен погрузиться в нее со всем своим пылом и вдохновением – и считать, что ему повезло с материалом, из которого можно сделать шедевр. Исключено, чтобы Леша мог отказаться от работы из-за ее риска, к примеру. Или согласился ради денег. Они его вообще не интересуют. Это точно. Деньги – одна из главных проблем нашего брака. Я бы терпела и дальше без вопросов, потому что было ради чего терпеть… Ради всего остального. Я люблю его. Но росли дети, и вместе с ними рос дискомфорт их существования. Этот постоянный страх нищеты и невозможность что-то предвидеть и запланировать… Я к тому, что любой не слишком чистоплотный знакомый мог попросить у Леши любую сумму, придумав трагический повод, и Леша был не в силах отказать. Скажу больше: таких попрошаек просто не может не быть. Так что история с деньгами меня не удивляет. А странная и опасная работа… Это очень серьезно.

– Понятно, – коротко произнес Сергей. – Спасибо за такой глубокий анализ. Это очень поможет. Давай перейдем к новости номер два. Мы знаем, кто погиб в квартире Серова. Это руководитель рок-группы «Ночной свет» Константин Вольский. Ты его знаешь?

– Имя слышала, конечно. О группе тоже. Дочь Лена, кажется, с ними выступала. Но лично я его не знаю. В смысле, не знала.

– Дочь Лена ездила с группой на гастроли, – сказал Сергей. – И не только. Дело в том, Виктория, что Лена с ним встречалась. Это однозначно не только профессиональные отношения. Что, разумеется, только их личное дело. Было. Но теперь следствие, заказчика и меня интересует вопрос: что связывало Вольского с Серовым? Дело в том, что я не нашел информации о том, что Серов и Вольский были друзьями или просто хорошими знакомыми. Были рабочие контакты: в архиве Серова есть довольно давний сюжет о «Ночном свете», но никто не помнит ничего похожего на приятельство с походами в гости друг к другу. Таких объектов профессионального интереса у Серова тысячи.

– Чем я могу помочь? – напряженно спросила Виктория. – Я никогда не вмешиваюсь в личную жизнь Лены. Не потому что мне это неинтересно, конечно. Просто Лена – очень самодостаточный человек, она нуждается в уважении и тактичном отношении, она заслуживает этого. А я понимаю, что в любом случае узнаю лишь то, что Лена захочет мне рассказать. И как-то исключила материнские вопросы или допросы из нашего контакта. Наверное, поэтому наши отношения стали ровными, доброжелательными и в меру доверительными. Ключевое слово – в меру. Мы обе помним болезненные выяснения, бурные ссоры тех тяжелых времен, когда она была нервным, уязвимым подростком, а я разрывалась между старанием уделять внимание детям и попытками поддерживать Лешу, спасать из костра его постоянных терзаний. Всегда понимала, что это его судьба – пламя. В каком-то мистическом смысле пожар символичен для судьбы Алексея. Я хотела бы разделить его горение, но я слишком обычная, всегда под грузом принятых обязательств, я способна лишь тлеть. А характер Лены очень закалился в результате пережитого и понятого. Мне трудно задавать дочери сложные вопросы, потому что я давно не жду прямых ответов. Не считаю Лену неискренней или скрытной. Все проще. Как бы сказать… Она настолько дорого ценит свою откровенность, что не потратит ее на меня. Я того не стою, по всему.

– Кажется, понимаю ситуацию, – сказал Сергей. – В таком случае задай Лене простые вопросы: кто для нее Константин Вольский и знает ли она, что с ним случилось. Скорее всего, еще нет. Эта инфа пока не получила огласки, я с ней сразу сюда… Так что ты просто предупредишь дочь о том, что она вскоре непременно узнает. Немного подготовишь. Это по-родственному, по-матерински. А дальше – как пойдет.

– Спросить прямо сейчас? По телефону? – тревожно уточнила Виктория.

– Попробуй. Чем дольше собираться, тем труднее покажется.

Виктория поднялась, походила по квартире, собираясь с мыслями, даже распахнула настежь окно и вдохнула холодный воздух с невидимыми каплями дождя. Эта освежающая водяная пыль и разбудила ее решимость. Она взяла телефон и позвонила:

– Здравствуй, Лена. Ты дома?

– Привет, ма. Валяюсь. Устала, как загнанная кляча. Есть новости?

– Да. Человек, который погиб в квартире при пожаре, – не папа. Что с Лешей – пока информации нет.

– Но это хорошая новость?

– На данном этапе она лучше, чем мы могли ожидать. Но с Лешей явно что-то случилось, раз его нет, и связи с ним тоже.

– А ты не нагнетай. Вдруг папа рванул куда-то, может, вообще за границу по своим делам. И понятия не имеет, что его ищут. А с телефоном всякое бывает. Может, там вообще нет связи.

– Да, конечно. Ты молодец, всегда способна все логично разложить. Лена, у меня еще кое-что… Я тебя не задерживаю?

– Да нет, говорю же: валяюсь. У тебя какой-то странный голос. Что-то еще?

– Ты, кажется, работала с Константином Вольским из группы «Ночной свет»?

– Ну да. Не так давно вернулись. А что?

– Ты давно с ним общалась?

– Не очень. Но до того, что у нас случилось. Потом было ни до чего. Я даже телефон отключала, чтобы не было лишних расспросов. Мама, почему ты молчишь? В чем дело?

– Не думала, что будет так трудно… Лена, тот человек, которого обнаружили в квартире отца, – это Константин и есть.

– Что за бред?! Кто тебе сказал такую чушь? Он знать не знал папу, только с моих слов. Ты что, сплетен в интернете начиталась? Мама! Не молчи!

– Это не сплетни, доченька. У меня сейчас частный детектив, которого наняли расследовать пожар и исчезновение Алексея. У него копии документов следствия, экспертиза. Это точно. К сожалению. Леночка, кто тебе на самом деле Константин? В смысле, был…

– Костя просто мой парень, – Лена произнесла эти слова неживым, глухим голосом. – И все. У него, кстати, есть законная жена, он собирался развестись. Ей и надо сообщать. Так и скажи этому сыскарю, чтобы отвязался. Я больше не могу. Потом, мама…

– Она бросила трубку, – Виктория измученно посмотрела на Сергея. – Она потрясена. Мне показалось, что я почти убила ее этим сообщением. Я знаю Лену… У меня такое ужасное ощущение, будто Лене было бы легче узнать, что там нашли отца. К такому она была готова. В общем, это все, что я могла. Лена сказала: «Костя просто мой парень». И что «он знать не знал папу». И да, у Константина есть законная жена, с которой он собирался развестись, возможно, ради Лены. Или просто так сказал ей. И это я сейчас узнала.

– Очень важный разговор, Вика, – подытожил Сергей. – Ты смогла. Сочувствую вам обеим. К сожалению, не в наших силах остановить поток открытий или повлиять на их качество. Ты поняла, наверное.

– Да. Нужно быть готовыми ко всему. Нужно. Но где же взять силы для такой готовности. Что дальше? И что теперь главное?

– Главное – найти двух людей. Алексея Серова и того, кто зажег спичку, покидая ту квартиру. Второе имя может вывести на серьезного заказчика. Раз машина Алексея по-прежнему стоит во дворе, он мог уехать на такси или автостопом. У этого забытого богом дома нет видеокамер. Куда поехал, пока неведомо. Сам или кто-то заставил – тоже открытый вопрос. Известно ли ему о пожаре – мы не в курсе. Ты же лучше всех знаешь его модель поведения, о которой говорят многие. Пережить проблему, тяжесть, боль в одиночестве, забиться в нору, уйти в туман запоя. Постоянные многолетние преодоления сложного человека, неудобного всем. Внезапное международное признание. И наверняка чей-то криминальный интерес. Не без этого точно.

– Видимо, все так, как ты говоришь, – устало произнесла Виктория. – Я себя потеряла в этом хаосе, но держусь только за одну надежду. Пусть у Леши получится уцелеть. Даже в этот раз.

Приличный мужчина

Виктория приехала в квартиру родителей, когда они и Ваня обедали. Открывая дверь, собиралась выпалить с порога новость, которую везла им, как хрустальную вазу. Страшно, что сразу разобьется. Она сообщит близким, что Алексей, возможно, жив, а потом окажется, что все не так. Что все ужаснее и мрачнее. И как им в таком пламени открытий выживать? У отца больное сердце, у мамы нервы ни к черту. А Ваня любит папу, кажется, больше, чем всю остальную родню. Любит и восхищается им, несмотря на все свои горькие обиды и обманутые ожидания. Маленьким он, конечно, обожал Викторию, но после ее развода и нового замужества Ваня внешне спокойно, без демонстраций отстранился от нового союза матери, а внутренне явно охладел к «самой красивой и доброй», как написал о ней в своем первом школьном сочинении на тему «Моя мама». Из отношений ушли общие яркие эмоции очень близких людей, которые уверены в том, что все видят и понимают одинаково. А вместе с чувствами, наверное, остыло и горячее доверие сына, который был так убежден в неизменности любви мамы и в том, что он для нее главный. Виктория все понимала, она ощущала каждое движение души сына. Его отторжение, горечь разочарования разъедают ее сердце. Но она была так же бессильна что-то изменить в этом, как неспособна остановить лавину несчастья сейчас. Одна надежда: все пройдет само собой.

Виктория так давно застыла в своей неуверенности и потерянности. И от этой глухой пустоты на месте простых и ясных смыслов она совершенно не в состоянии предугадать реакцию Вани на неожиданную новость. Поняла только, что нужно подождать, пока родные закончат свой обед. Нет более мирного и успокаивающего занятия, чем общая еда за семейным столом.

Виктория есть, конечно, не смогла. Просто посидела с близкими, пыталась поддерживать какие-то бытовые темы. Но ее мама Дина, разумеется, очень быстро поняла, что дочь приехала не просто так, что есть какие-то важные новости. Других у них теперь вообще не бывает.

– Вика, что? – спросила она почти беззвучно, даже не посмотрев, а реально прикоснувшись к лицу дочери мучительно-тревожным взглядом.

– Все нормально, мама, не волнуйся, – так же тихо сказала Виктория. – Может, даже неплохо. Потом скажу. Пусть Ваня доест.

Виктория с матерью дождались, пока их мужчины – большой и маленький – выйдут из-за стола. Один включил телевизор, второй завис в своем айфоне.

– Прошу минутку внимания, – мягко объявила Виктория. – Мне сообщили такую невероятную новость… Слушайте.

Она закончила и только после этого рассмотрела их лица. Пока говорила, они были как в тумане.

– Вот такая история, – произнесла она в застывшей тишине. – Что думаете?

– Господи… – выдохнула мать.

– Не знаю даже, что сказать, – выговорил отец. – Не в состоянии все это понять и представить.

Ваня молча встал, выпрямился и вдруг даже не сказал, а взмолился:

– Мама, у меня взрывается голова. Я боюсь шевельнуться.

Лицо мальчика стало белым до голубизны. Виктория с мамой бросились к нему, отец схватил телефон, чтобы звонить в «Скорую», но Ваня заметил это и закричал:

– Нет!.. Только не вздумай звать врачей! Я не пущу никого! Мы даже ничего еще не узнали.

В общем, откачивали они ребенка своими мамкиными-бабкиными средствами. Потом, когда он лежал на диване с мокрым полотенцем на лбу, Вика прошептала ему в ухо:

– Но ты понял хотя бы то, что это может быть и хорошая новость? Погибшего человека очень жаль, но папа, возможно, жив и куда-то уехал. Он может даже не знать о пожаре. Так и частный детектив думает. И тогда папу найдут, раз ищут.

– Да понял я все, – ответил Ваня. – Мне стало плохо оттого, что его могут найти неживым и все будет еще страшнее. Вроде не один раз умер.

– Мое ты солнце, – всхлипнула Вика. – Ты сейчас говоришь как в детстве. Те слова, которые уже звучат в моей голове. И те же страхи.

Когда Ваня наконец порозовел и даже улыбнулся каким-то словам деда, Виктория произнесла:

– А теперь и вторая новость, дорогие. Погибшего человека идентифицировали. Это Константин Вольский, руководитель рок-группы «Ночной свет». Я не знала, что Алексей был с ним знаком, хотя детектив сказал, что он когда-то снимал сюжет об этой группе. Но что самое печальное – Константина хорошо знает наша Лена. Они вместе работали и даже встречались.

– Не поняла, – произнесла Дина. – В каком смысле встречались?

– Думаю, в прямом, мама. Лена сказала мне: «Это просто мой парень».

– Первый раз такое слышу, – голос Дины звучал растерянно и даже потрясенно. – Леночка ничего от меня не скрывает. И она уже второй месяц встречается с одним человеком. Он несколько раз ужинал с нами, постоянно ей звонит. Это очень приличный взрослый мужчина. Довольно известный психотерапевт. Владимир Николаевич Гришин. Он, конечно, лет на десять – пятнадцать старше Лены, но лично я приветствую союзы, в которых муж старше жены. Как я поняла из его рассказов, у Владимира хорошо поставленный и успешный бизнес. Он не рядовой врач, а руководитель большого проекта.

– Да… – медленно произнесла Виктория. – Сегодня точно для нас день шокирующих новостей. Боюсь, нам не просто будет в них разобраться. Если это вообще наше дело: в чем-то разбираться. Особенно когда речь идет о личной жизни Лены. Узнаем то, чем она захочет с нами поделиться. Мама, папа, давайте пока не задавать ей вопросов. Она очень тяжело приняла сообщение о гибели Константина. Мне показалось, что известие подействовало на нее убийственно.

По дороге домой Виктория даже не думала. Она лишь ощущала свое тяжелое сердце, пытаясь выпутаться из сети самых невозможных догадок, соображений и подозрений. Сердце, как колокол, отсчитывало те минуты, часы, дни и даже годы, в течение которых она не могла и не пыталась что-то понять. Она просто жила, цепляясь за серый свет дня, за острые осколки ночных видений и прятала от всех свои неутихающие терзания. Но жила… И все они просто жили. А теперь ее жизнь пересекла черная тень смерти. И это все еще, возможно, смерть Алексея. Только это она может позволить себе понять. Остальное… Сердце должно продолжать колотиться колоколом ради Вани. Вике предстоит защищать дитя от боли и горя. Оно должно принять тяжесть того, что переживает Лена. Тут можно поработать только так – в качестве опоры без права на тайны дочери. И меньше всего Викторию должен занимать тот факт, что Лена одновременно поддерживала отношения с двумя мужчинами. Такое бывает в силу разных мотивов и обстоятельств. Только бабушку это может шокировать. А Виктория, не претендуя на роль матери-подруги, способна объективно оценить позицию дочери даже в любовном треугольнике. Может, не потому, что они похожи, а потому, что все наоборот.

Лена – творческий человек, по идее, способный на яркие, непреодолимые эмоции, на импульсивные поступки. Но она, несомненно, принадлежит к особому виду творческой личности. Этот вид подчиняется диктату прагматичного разума. Лена из тех людей, которые ни в каком пылу чувств не выпустят из виду четкую цель и причины двигаться только к ее осуществлению. К сожалению – или к счастью Лены, ее цели не имеют отношения ни к покорениям вершин профессии, как у Алексея, ни к победному и парализующему зову любви, какому бессильна противостоять Виктория. Цель Лены… – такое не пристало говорить матери даже мысленно, но и скрывать от себя невозможно, – эта цель – деньги, богатство. И мать обязана принимать и такую позицию как свободный выбор дочери. Люди не копируют друг друга, продолжая род, что и обеспечивает разнообразие мира. Хотя… реакция Лены на гибель Константина сильно поколебала уверенность Виктории.

Часть третья. По дороге к пропасти

Тайна Игоря

Вечером Виктория готовила ужин для Игоря и думала о том, почему она не смогла позвонить ему и рассказать новости по телефону. Наверное, просто невыносимо такое говорить, не видя глаз мужа, выражения его лица. Не чувствовать, что он рядом, что поддержит во всем. Или что-то еще? Разумеется, что-то еще. То самое, что заставляло их обоих на протяжении всего брака сводить тему Алексея к коротким, безличным констатациям. И дело не в том, что им – каждому в отдельности – не хотелось говорить о нем или было нечего сказать. Дело в том, что они обходили эту тему, как поле, окутанное проволокой с током, только по одной причине: ни один из них не хотел выдавать своих истинных чувств по отношению к Алексею, и, главное, они не хотели делиться мыслями и эмоциями друг с другом. Возможно, таким оказалось главное и неозвученное условие самого спокойного и дружелюбного союза на свете. Возможно, так выражалась их взаимная деликатность, спасающая и оберегающая личные и тонкие миры всех троих. Деликатность или иллюзия деликатности? Тем и опасен путь через полосу испытаний, что каждый новый шокирующий факт может стать ответом на самые острые, неудобные вопросы, которые никому и никогда не хотелось задавать.

Внешнее спокойствие длилось до тех пор, пока гром не грянул. Пока не вломилась к ним та самая, втайне ожидаемая и такая грозная, откровенная беда. В ее свете Виктории все кажется предательством по отношению к Алексею. Их с Игорем молчание о нем, когда он точно был неподалеку, их взаимная скованность, когда Алексей исчез из виду или из жизни. Виктория не была уверена в том, что предположение о смерти Алексея стало для Игоря таким же ударом, как для нее. И тогда новость, которая ставит под сомнение гибель Алексея… Она может и не порадовать Игоря? Он так любит ясность во всем. Ведь Алексей – нарушитель порядка и спокойствия по определению. Он – невинный мучитель, способный причинять страдание только своим существованием. И если Виктории понятен лишь один выбор: любые живые страдания дороже и даже слаще, чем холодная скорбь по тому, кто навсегда – ее любовь, то у других, у многих, есть право на свой выбор. И с ним не поспоришь, никому не предъявишь претензии. Каждый спасает собственную жизнь, как может.

Такими оказались сомнения Виктории в пору настоящих, реальных, как скальпель хирурга, испытаний, которые настолько страшнее всех сновидений, вместе взятых.

Игорь приехал позже, чем обычно. Виктория сразу заметила, что он выглядит подавленным и озабоченным, даже кажется похудевшим. И эти изменения явно не связаны с пожаром и исчезновением Алексея. Что-то случилось именно у Игоря. Нужно, наверное, подождать, пока он сам расскажет. Разумнее изложить вести об Алексее потом, иначе Игорь может совсем замкнуться, решив, что ей не до его проблем.

Игорь ушел в душ. Виктория накрыла на стол, вспомнила свою идею о согревающем и сближающем смысле еды за семейным столом, атмосфере уюта и доверия. Да, конечно, надо подождать, пока он поест. Как говорит сам Игорь на съемочной площадке: «Начинай. Поймай тон и звук. А дальше все само пойдет».

С атмосферой все получилось. Игорь даже улыбнулся и стал описывать забавную сцену во время съемок. И вдруг раздался звонок по его телефону. Он реагировал странными, отрывочными фразами:

– Не понял, при чем тут я. Но я не в курсе, ничем не могу помочь… Да. Такое могло быть, просто сейчас не вспомню точно ни время, ни дату. Понимаю, что вы можете напомнить… Хорошо, я приеду утром. Скиньте адрес…

Виктория с удивлением и ужасом смотрела на его мгновенно побледневшее и осунувшееся лицо. Что еще могло случиться? Куда Игорь должен приехать?

– Это звонил полковник из отдела похищений и убийств. Не помню фамилии. Им нужно задать какие-то вопросы.

– О чем?! – выдохнула Виктория.

– Формальность, говорит. Опрашивают всех, кто был у дома Алексея в тот день… когда случился пожар.

– Но тебя же там не могло быть?

– Я сказал ему и тебе повторю. Я не могу помнить точно. Возможно, мимо проезжал. Или понадобилось заскочить на минуту… В общем, они уточнят. По дислокации моего телефона, маршрута машины, с уличных видеокамер… Или уже уточнили.

– Но зачем тебе могло понадобиться заскакивать к Алексею? И почему ты мне ничего не сказал?

– Потому что это чисто рабочая необходимость. Леша делал для меня одну работу. Пришлось попросить. Очень тонкая, сложная и сильно конфиденциальная работа. Извини, Вика, больше не могу об этом. Мне нужно подумать, подготовиться.

Игорь резко встал из-за стола, ушел в кабинет и плотно закрыл за собой дверь. Он не выходил оттуда до утра. Виктория всю ночь напряженно рассматривала темноту, пытаясь ужиться с мыслью о том, что у Игоря есть от нее какая-то совсем уж странная тайна, связанная с Алексеем и, что самое страшное, возможно, с пожаром и его исчезновением.

Виктория была не в состоянии шевельнуться. Не получилось даже на минуту закрыть глаза. Она зависла в плотном воздухе грозного ожидания и ощущала себя так, как будто холодный и могучий ветер перемен несет ее прочь от тепла и надежд, бьет в спину ледяными копьями страшных истин, гонит к самому краю пропасти.

Досье Никитина

Утром Игорь вышел к завтраку, уже одетый в серый деловой костюм и рубашку с галстуком. Он был бледным, сосредоточенным, неприступно молчаливым. Виктория подумала, что так у мужа может выглядеть только страх. Чего, кого – в этом ей одной не разобраться. Они посидели за столом: Виктория перед пустой чашкой, Игорь сделал пару глотков черного кофе и не притронулся к теплой горке своих любимых оладий с сыром рикотта.

Они вынесли не больше десяти минут демонстрации важного пункта семейного порядка – совместной трапезы. Затем Игорь поднялся и, глядя мимо лица жены куда-то в пространство за ее спиной, произнес:

– Вика, пойми меня. Я никогда не участвовал ни в чем подобном. Реально волнуюсь, не знаю, как себя вести. Сам почти ничего не понимаю. Пытался вспомнить, продумать, но… В общем, пусть это жуткое мероприятие закончится. И мы обязательно все с тобой обсудим.

– Конечно, – постаралась спокойно и даже с ноткой оптимизма произнести Виктория. – Я понимаю твое состояние. Но тебе же сказали, что это формальность. Ты просто ответишь на вопросы. Возможно, заполнишь какие-то пробелы в расследовании. Мне кажется, что пока это все – сплошной пробел. Я, конечно, трусиха, которая боится и знать, и не знать. А ты справишься. Поговорим потом. Ты оттуда домой или поедешь на студию?

– Пока не могу сказать. Посмотрю по ситуации, времени и состоянию. Не спал почти.

– Хорошо. Но позвони, когда беседа закончится.

– Само собой.

Игорь не позвонил ни через два часа, как почему-то рассчитала Виктория, ни через четыре, ни позже… В одиннадцать вечера она уже почти перестала ждать его звонка. Ее придавили отчаяние и паника по поводу всего, что она может услышать, что уже летит по ее душу. Сама она никогда не звонила Игорю – если была договоренность, что это должен сделать он. Такой порядок был связан с его работой, которую нельзя прерывать. Вика даже не разрешила себе позвонить на студию, чтобы узнать: может, он туда давно приехал и очень занят. Нельзя компрометировать мужа звонком-проверкой. Да еще в такой ситуации: ясно ведь, что у Игоря была масса возможностей ей позвонить до студии – по дороге, из машины. Сказать пару слов, которые успокоили бы ее: «Все норм. До встречи». Но он их не смог произнести. По какой-то причине.

Виктория почувствовала, что больше не может бояться в одиночестве. И у нее, в принципе, сейчас был человек, профессия которого – искать и знать причины всего. И его номер она набрала без сомнений, даже с надеждой на помощь.

– Добрый вечер, Сергей. Прошу прощения, если помешала. Сразу скажи, если так.

– Привет. Нет, не помешала. Что-то случилось?

– По-моему, да. И мне просто нужны ответы, не вынесу еще одной ночи под грузом вопросов. Можно рассказать по телефону?

– Не стоит. Тем более, полагаю, я в курсе причины. Речь о вызове Игоря Варламова в отдел Земцова?

– Да.

– Он сам что-то сообщил о беседе?

– Нет. И его до сих пор нет. Уехал утром.

– Понятно. Можно приехать к тебе?

– Буду благодарна. Жду.

Виктория открыла Кольцову входную дверь, поймала приветливый, понимающий и вполне дружеский взгляд синих глаз, которые явно потеплели с их первой встречи. Она вдруг глубоко и облегченно вздохнула. Такой вздох у нее не получался, кажется, лет сто.

– Я поставила в духовку оладьи с сыром рикотта, которые Игорь не стал есть на завтрак. Больше ничего не нашла в холодильнике. Весь день боялась выскочить: ждала звонка. О таких вещах не говорят в магазине.

– Оладьи в духовке – это лучшая идея, с которой мы и начнем сейчас в чем-то разбираться.

Сергей снял куртку, помыл в ванной руки и с хорошо поставленным восторгом принюхался к запаху в кухне.

– Чай, кофе? – улыбнулась Виктория.

– Спасибо. Чуть не забыл: бутылка пива у меня в кармане куртки. Купил как раз в момент, когда ты позвонила. Твоя рикотта обрадуется такой компании. Но одно условие: пьем и питаемся вместе. Хотелось бы избавиться от ощущения, будто ты сейчас то ли упадешь, то ли вылетишь в свое открытое в зимнюю ночь окно.

– Примерно так и было, – согласилась Виктория. – Ты прав: не пила, не ела со вчерашнего вечера. Но сейчас мне кажется, что приехала та единственная «Скорая помощь», которая мне нужна. Сережа, я страшно хочу о чем-то узнать. Но у нас дома всегда было правило: не отравлять еду слишком серьезными разговорами. Так что давай отложим на потом то, ради чего ты приехал. Я заодно соберу себя, чтобы понять. Пока полная каша в голове.

– Есть, мэм. Прошу к столу. Пиво пенится в кружках, оладьи я уже достал.

После ужина Кольцов курил у приоткрытого кухонного окна. Виктория была почти уверена, что готова что-то выслушать и понять.

– Повод вызова Игоря Варламова для опроса тебе, видимо, известен, – начал Сергей. – Он оказался в списке тех людей, которые в день и даже в примерные часы возникновения пожара был рядом с домом Серова. Он сказал по телефону Земцову, что не помнит своего распорядка того дня. Но, как ты, конечно, понимаешь, следствие уже все проверило. Он был там, по крайней мере у дома. Вероятно, и в квартире, но в допотопном доме совсем нет камер. Я пока не видел протокола его разговора с Земцовым. Знаю только: твой муж заявил, что заказывал Серову крайне конфиденциальную работу. И возникло какое-то недопонимание у заказчика с Серовым. Тот или сорвал сроки, или сделал что-то не так. Да, Варламов на допросе показал, что был не заказчиком, а посредником. Мы так поняли, что заказчик требовал отдать ему работу вместе с материалами. Почему поехал Игорь? Потому что именно он отвечал за эту работу, нашел исполнителя. И, к слову, он получил за это очень приличные комиссионные.

– Насколько приличные? – удивленно спросила Виктория. – Игорь всегда говорит мне, сколько и за что получил.

– Но не об этом, полагаю, – пожал плечами Сергей. – Сумма большая, но дело в другом. Сама работа… Как бы точнее определить?.. Один миллиардер заказывает разоблачение другого. И обе команды конкурентов по уши в грязных деньгах, преступлениях и в самом отстойном дерьме. Тема совсем не подходит для уютной кухни, полной вкусных запахов. Это не то, что должны услышать уши нежной и красивой жены, которой при удачном раскладе никогда бы в голову не пришло, что ее муж-творец водится не только с соратниками по цеху. Злодеи из его окружения – это не всегда актеры в гриме, это вполне реальные, отбитые на все головы преступники. Впрочем, до скандалов и разоблачений они чаще всего вполне себе элита. Вика, ты понимаешь, о чем я?

– Да, конечно. Я читаю все, что можно прочитать. Знаю, о чем ты. Но… Игорь… Не буду продолжать. Мне сейчас кажется, что актриса в нашей семье вовсе не я. Впрочем, опыт подсказывает мне, что любовь и преданность у разных людей выражается по-разному. Возможно, Игорь просто хотел улучшить нашу жизнь. У нас дети, родители, бывают большие проблемы… А вот почему Алексей взялся за такое – честно не понимаю. Он очень принципиален и совершенно бескорыстен.

– Так в том, возможно, и дело, – произнес Сергей. – Ты сказала то, к чему я и подводил. Серов, похоже, не захотел расставаться ни с готовой работой, ни с исходниками. Почему? Возможно, его потрясло то, что он узнал и сделал. Вижу это примерно так. Режиссер-отшельник с редким даром долго был над схваткой, в закрытой мастерской своего творчества. И тут узнал такое, что сломало ход его привычных мыслей и представлений. И он не захотел, чтобы такой материал стал просто орудием расправы в столкновении двух банд, которые так или иначе всегда сумеют решить свои терки и сохранить родное поле криминала защищенным и доходным.

– Это что-то совсем ужасное? – подавленно спросила Виктория.

– Да уж не оладьи с рикоттой, – бодро ответил Сергей. – И почему-то у меня нет сомнений, что Варламов не назвал следствию никаких имен, не поведал факты. Тут и ежу понятно: никому не хочется стать тем, кто слишком много знал. А для следствия без конкретных данных круг причастных и подозреваемых лиц безразмерен, его лучи стремятся к бесконечности. И следствие могло бы искать вслепую еще много лет, чтобы в результате бросить такой поиск к чертям на фоне массы очевидного и адресного криминала. Так было бы, если бы не мой инсайдер, он же заказчик. Вадим Никитин располагает самой тайной и глубокой информацией о персонах, которые сидят на видных и высоких местах, обладая правом глушить любой голос путем истребления его носителя. Никитин и сам из этих заоблачных высот. Просто его сильно задело за живое все, что произошло с Серовым. У меня странное впечатление: Никитин так высоко ценит, уважает Алексея, он предан ему как… Как человеку, каким не смог, не решился стать сам. Не позволил себе эту талантливую и бесшабашную принципиальность, тягу к одной лишь правде. Да и кто способен поставить на карту всю жизнь, чтобы сохранить человеческое достоинство. Разоблачение любого порока – обуза и обреченность на расплату. Это все такая морока и точно нелюбовь к себе. Никитин признался себе, что покорен обаянием чужого гения. Тяжелая штука – бескомпромиссный талант. Короче, Вика, давай прервемся, я сбегаю еще за пивом, сделаю пару звонков. А потом, если ты не устала, пунктирно изложу инсайдерскую информацию Никитина.

Сергей хлопнул входной дверью, а Виктория бессильно опустилась на кухонный диван, сжав на коленях похолодевшие руки. На часы и телефон она больше не смотрела. Красноречивый человек этот Кольцов. Одна фраза – и перед глазами Вики жертвы криминала: расстрелянные, окровавленные, раздавленные страшными колесами. Кто не видел их изуродованные трупы в «развлекательных» триллерах? Они чаще всего ни разу не преступники. Они просто слишком много знали. Кто-то напоминает Игоря. Из-за чьей-то тени душа заходится от боли, так она похожа на Лешу. На самого нелепого, неосторожного, ранимого и неотразимо пронзительного в любом проявлении Алексея, который неспособен стать незаметным и тем дразнит, злит и бесит такое количество преступников, твердо и уверенно стоящих на своих ногах. Покой и нормальная жизнь совместимы только с уверенностью в том, что Алексей жив и в порядке. Но много ли у Вики шансов на такую уверенность? На сколько дней, часов, минут?.. Да хоть бы одна минута. Виктория благодарила бы за нее судьбу до конца дней.

В дверь позвонили. Виктория открыла Сергею, стараясь не слишком впиваться взглядом в его лицо. Для того чтобы сделать «пару звонков» у него было предостаточно времени. А значит, он не мог вернуться без конкретной и актуальной прямо сейчас информации.

– Да, ты правильно подумала, – мягко произнес Сергей. – Я уже знаю, где сейчас Игорь и в какой он кондиции. Его, конечно, не совсем выпустили из виду после опроса. Успокойся, Вика, хотя бы по этому поводу. Он и сам, вероятно, знал, что не выпустят, а могут и звонки прослушать. И был не в том состоянии, чтобы появляться на работе. Он на студию тоже не позвонил. Часов пять сидел в забегаловке с одним из своих бывших актеров, которого сам давно уволил за хроническое пьянство.

– С Васей Болотиным? – уточнила Вика. – Сидели в грязной чебуречной на Преображенке?

– Так и есть. Теперь мне известно, что Варламов в часы великих потрясений отправляется в этот шалман и неизменно находит там упомянутого окончательно спившегося актера. Возможно, Игорь только ему и может полностью излить душу и поведать то, что в принципе никому больше сказать нельзя. Болотин и есть никто. Мозг его так плотно заспиртован, что на прием не работает. От слова совсем.

– Они до сих пор там?

– Нет. В шалмане кончились то ли выпивка, то ли терпение обслуги. Короче, их выперли. Они скрылись в кирпичном доме неподалеку, где и находится берлога Васи. Надо думать, что слияние двух заблудших душ продолжится в другом, более закрытом, но не менее неопрятном интерьере. На радость Васе. Для него это ночь большого везения. Игорь воспользовался своей картой уже после шалмана в ближайшем магазине, перед обителью Васи. Нехилая сумма. Ты до утра можешь совершенно расслабиться. Никто не выйдет из такого тепла на холод жестокого мира. Вика, ты не устала? Может, я сейчас просто уйду и дам тебе возможность немного поспать? Кто знает, что день грядущий готовит? А кроваво-суконная информация Никитина – по сути, такой банальный и на время законсервированный товар, который прекрасно сохранится до завтра и более того.

– А пиво ты купил? – улыбнулась Виктория. – Да, вижу: с этим у нас все в порядке. И какой же ты сыщик, если смог допустить, что я с такими новостями захочу остаться совершенно одна и спокойно лягу спать? Риторический вопрос. Я хочу узнать информацию твоего заказчика. Морально ты меня уже подготовил. Пусть этой ночью у нас будет такое средство от сна и бессонницы.

Сергей удовлетворенно вздохнул, вытащил из карманов куртки несколько бутылок пива и поставил их на столик в прихожей.

– Для такой красивой женщины ты слишком милый человек, – заключил он. – А вместе это уже идеальный собеседник и собутыльник. Пошли в кухню, изложу, что получится.

Они устроились за кухонным столом. Виктория сначала хотела закрыть окно, в которое из темноты летели на свет белые лепестки нежного, мгновенно умирающего снега, но передумала. Просто закуталась в плед. И не от холода, она никогда не мерзла. То был озноб человека, который решился переступить границу своего незнания, то есть остатков иллюзий и спасительного душевного комфорта. Но какой уж тут комфорт, в принципе. И да: знать – это сложнее, но достойнее и в результате полезнее. Самое тупое в непростой ситуации – путаться в собственном непонимании и биться лбом в закрытые двери, за которыми есть ответы.

– Не волнуйся ты так, – умиротворенно произнес Сергей. – Это не больно. Изложу очень коротко и сухо, без деталей и конкретных имен. Слишком полная информация тебе только навредит. Она и для следствия еще во многом недоступна.

– Без деталей – понятно, – согласилась Вика. – А почему без имен?

– Чтобы крепче спать. В этой истории за каждым именем – шлейф событий, скандалов и самых убийственных фактов в ранге слухов. Просто тут такие люди – они над любым законом, контролем и следствием. Ну, ты поняла. Не то чтобы я тебе не доверял, наоборот. Но ты же спать и есть не сможешь: начнешь искать в сети продолжение информации. И будешь находить ее в количестве, несовместимом с адекватным восприятием чего-либо. Рыть, копать, просеивать чужие жизни, вскрывать тайны – занятие не для дилетантов. Не для тех, у кого тонкая кожа и слишком близко нервы. Тем более когда рядом уже есть такая копалка, как я. Обожаю грязную работу. Берегу, как могу, своих клиентов. Итак.

Существуют две личности. Назовем одну из них Икс, другую Игрек. Они очень похожи. В равной степени богатые, влиятельные, ненасытные и преступно ориентированные. Они обречены на сотрудничество во славу коррупции. Даже дружат домами. Они знают друг о друге все. Они до поры опора друг для друга, как дети одного отца – криминала. Но наступает момент, когда алчность и агрессия хищников становятся критичными настолько, что они начинают жрать друг друга. Становятся конкурентами и врагами. Самые простые, примитивные и быстрые ходы в подобной схватке – это заказные убийства, которых никто не собирается раскрывать по понятным причинам. Приговоры мафии осуществляют в глухой темноте. Но бывают и другие решения. Более коварные и даже «интеллектуальные», что ли. Скажем, Игрека не устраивает собственная репутация тупого мочилы, ему не нужна быстрая и всем понятная смерть врага. Его ноющая душа требует длительного и мучительного публичного разоблачения клятого бывшего соратника. Уничтожение репутации, которая построена, как у них у всех, впрочем, на чистейшей лжи, на блестках купленных славы, наград и прочей мишуры. И никто не знает так много, как Игрек, о дутом авторитете Икса, о самых поганых его делах и тайнах. И есть у Игрека «элитные» советчики, знатоки пиара с отрицательным, даже истребляющим знаком. Рождается идея о кинокомпромате запредельного уровня. О шедевре разоблачения, когда объект выворачивают наизнанку и рассматривают, изучают каждый фрагмент его преступного организма. И любому его криминальному «подвигу» находят сотни совершенно достоверных, неопровержимых доказательств. Покупают самых осведомленных свидетелей. Очень часто это бывают обиженные, недокормленные жены и дети. То есть кинематографический результат становится чудовищным хитом, который летит по свету, уничтожая на своем пути все, что было жизнью, судьбой и возможностями объекта Икс.

Вот с таким заказом представитель Игрека обратился к режиссеру Варламову, который, вероятно, числится в списке лояльных и надежных людей для определенного круга, и ему доверили найти уникального исполнителя, который бы поработал на интересе и вдохновении, а не тупо лепил бы кондовый компромат за бабки. Результат ты знаешь. Раньше он был известен только Никитину, а теперь и следствию. Игорь Варламов предложил такую работу режиссеру и оператору Серову, тот согласился. И сделал, судя по последующим событиям. Просто выбрал для своего творения другое решение, масштаб и свой особый путь.

Сергей встал, долго курил у окна, пока Виктория не произнесла:

– Скажи одно. Ты допускаешь, что они убили Лешу, который отказался отдавать им свою работу?

– Данный исход в такой связи представляется нелогичным, пока мы не узнаем, что они нашли материалы. Получается, что Алексей нужен заказчикам живым. Но бывают любые, даже невозможные совпадения. Вряд ли я тебя успокоил, Вика, может, наоборот. Вывод один: надо искать. И мы делаем это. Даже сейчас мои айтишники и ребята Земцова идут уже по конкретным следам, спасибо Никитину. А он так хочет вернуть живым и невредимым своего гениального режиссера и внезапного друга, так переживает за него, что я боюсь, как бы он не поспешил, не сорвался и не нашел киллеров и для Икса, и для Игрека. Мы, конечно, болеем за обе команды. О чем ты думаешь, Вика?

– О другом. Со стороны кому-то может показаться, что такие рискованные поступки, как создание острого разоблачительного фильма о преступнике и борьба за то, чтобы готовая работа не попала в руки другого преступника, – это поведение очень смелого, решительного, уверенного в себе человека. И только я знаю Лешу, как никто. Я столько лет знаю, чувствую, переживаю его человеческую беспомощность, его почти детскую наивность с верой в справедливость, которая приходит лишь сама собой, когда он хорошо себя ведет. Его зависимость от доброты других людей, его робкую любовь, в праве на которую он себе умудрился отказать… Я к тому, что в этой чудовищной, рискованной, реально смертельной затее Леша – единственный человек, который не ведает, что творит. Он просто хочет делать все как надо, как велит совесть. И он никогда не перечит своему таланту, на костре которого и горит всю жизнь. Как он может бояться смерти, если не знает, что такое нормальная жизнь? Мне страшно, что наш сын Ваня – такой же. Не знаю, что с этим делать. Но мне и в случае Вани кажутся пленительными качества Алексея. Такие милые и опасные в этом озверелом мире черты.

Прощаясь, Кольцов погладил Вику по голове, как уставшего ребенка.

– Я надеюсь, что все будет хорошо или, по крайней мере, не так плохо, как можно допустить. И еще. Я не знаю более отважных и упрямых людей, чем те, которые являются беспомощными и наивными, по мнению всего остального света. Без таких людей человечество уже клацало бы голодными и злыми зубами в полной темноте.

– Это так, – выдохнула Вика. – Сейчас это понятно. Я просто не смогла бы это сформулировать. Только от такого понимания не легче, а гораздо тяжелее.

Тот, кто был первым

Утром Виктория проснулась от звука открывшейся входной двери. Игорь явился. Этот звук для Виктории раньше был знаком порядка и покоя. Какое-то время для них двоих все будет просто, понятно, и в идеале ничего и нигде не случится. Так было до сих пор, до времени, когда в сердце Вики поселилось нетерпение: она напряженно ждала, она еще боялась, но уже с гибельной решимостью хотела, чтобы поскорее случилось все, что должно. И какое же на самом деле везение – то, что у нее появились уникальные возможности. К примеру, она точно знает, где и как Игорь провел практически сутки. Знает наверняка лучше, чем он сам.

Она накинула халат и вышла в прихожую. Игорь сидел на банкетке, вздыхая и сопя от усердия, неловко стаскивал с ног ботинки и носки. Рядом на полу валялась его куртка.

– Доброе утро, Игорь, – по-родственному тепло произнесла Виктория. – Тебе помочь?

– Только не издевайся, Вика, – пробормотал муж. – Я сейчас все объясню…

– А давай обойдемся без объяснений, – легко сказала Виктория. – Ты ужасно выглядишь да и пахнешь не очень. Это все объясняет. Давай я налью тебе ванну, сварю кофе. Ты есть хочешь?

– Ни слова про еду. И дело даже не в том, что я перепил. Мне кажется, меня накормили каким-то протухшим дерьмом.

– Понятно, – ровно произнесла Виктория. – Тогда ты успеешь помыться и отдохнуть, пока я схожу за продуктами. Вчера боялась выскочить весь день. Ждала звонка от тебя.

– Прости меня, дорогая, просто не смог… Потому…

– Я понимаю почему, не трать попусту силы, – Виктория произнесла это тоном самой терпеливой и умудренной опытом жены.

Она повернулась к нему спиной, направляясь в ванную, а Игорь озадаченно и обеспокоенно смотрел ей вслед. Кому, как не режиссеру, знать палитру, накал и яркость эмоций своей главной актрисы. А сейчас она спокойна и холодна, как мраморная Венера. И ему даже за объяснением далеко ходить не надо. Виктория настолько страстно и горько переживает вероятную гибель Алексея, что такой пустяк, как опасности и страдания второго мужа – это для нее ничтожная неприятность, придорожная пыль или мусор у порога. Вот оно, главное основание давней ненависти Игоря к Серову. То, в чем он так долго стыдился признаться самому себе. Ненависть никуда не делась с исчезновением Алексея. Он, хоть живой, хоть мертвый, уничтожает в таком нежном и добром человеке, как Вика, любое сочувствие по отношению к другим. К тем, кто не Серов. Он продолжает забирать все внимание и любовь Виктории полностью, без остатка на каплю милосердия к еще живому и законному мужу, а может, и к детям.

Виктория медленно оделась, дожидаясь, пока Игорь закроет за собой дверь ванной. Затем вошла в кухню, в очередной раз открыла холодильник, безучастно взглянув на ставшую привычной пустоту, которая может беспокоить только человека со счастливым набором мыслей в голове: чем кормить, куда бежать, что можно такое придумать, чтобы порадовать мужа или детей, если вдруг те придут в гости. Она как сейчас помнит: в ее жизни точно были такие милые и приятные заботы. Сколько дней назад они еще были? Вот этого уже не сосчитать. Нет у Вики больше дней, часов и минут. Нет воздуха, холода и тепла. Она, не выходя из дома, переместилась в нереальное или слишком реальное существование, в котором больше нет порядка, забот и даже волнений профессии. Что у нее осталось? О! Осталось так много, что каждый нерв натянут, как струна. Она ждет всего, что еще не случилось, и, разбив скорлупу оцепенения, готова шагнуть навстречу чему и кому угодно, лишь бы вперед.

К ближайшему магазину Виктория шла с трудом. Сердце колотилось, ноги и руки немели – все тело сопротивлялось ее стремлению приблизить события, заглянуть в самые темные колодцы, дождаться неожиданных вестей и в результате поверить в то, что надежда – это не иллюзия.

Зато как легко и просто покупать продукты, зная, что в доме ни крошки, ни глотка. А тебе все равно, что брать с полок, что готовить, что Игорь захочет съесть. Она сама и кактус может пожевать, если почувствует голод. Вика складывала в тележку лишь то, что мало весит и не потребует времени и усилий для готовки.

Но хорошее все-таки занятие – покупать еду. Она вышла из магазина не то чтобы успокоенная. Просто запредельное нетерпение заключило короткое перемирие с будничной заботой, которая сейчас, быть может, значительнее, чем всегда. Еда просто поможет сохранить силы – какие есть, но это уже особый смысл. Виктория хочет осознанно существовать, преодолевать, знать, встречать…

Забавно, но не успела Виктория мысленно произнести слово «встречать», как ее негромко окликнули:

– Вика, оглянись! Я иду за тобой уже пять минут, ты так бежишь, такая озабоченная, что я не мог выбрать момент, чтобы не испугать.

Виктория остановилась и с удивлением посмотрела на невысокого стройного мужчину с темной бородкой и короткими ярко-седыми волосами над зелеными глазами.

– Да господи боже мой! – тут же воскликнула она. – Коля Костин! Тысячу лет не виделись! И даже ничего не слышала о тебе. А сейчас смотрю и думаю: у кого же еще могут быть такие серебряные волосы. Но борода все спутала. Она еще и черная у тебя.

– Ты просто забыла. Мы с тобой обсуждали вопрос пестрой пигментации моей растительности. Такая генетика. Я – седой с детства. А усы и борода пробивались черные. Меня все подозревали в связи то с перекисью, то с иранской басмой. Когда мы с тобой встречались, я усы сбривал, бороду не отпускал, но давно бросил мучиться такой херней. Мне так понравилось бриться маленькими фрагментами, как будто я в круглосуточном гриме, а как другим – без разницы.

– Да, конечно. Все я помню, просто так растерялась, что чушь несу. Кстати, тебе идет. Ты стал каким-то экзотично мужественным. Коля, а почему ты здесь? Только не говори, что живешь рядом и ходишь в наш магазин.

– Нет, к сожалению. Или к счастью. Если бы встретил тебя раньше у этого магазина, установил бы тут пост дежурства. Шутка. Живу в другом районе, не очень далеко. А приехал в мастерскую по ремонту телефонов, которая на той стороне. Купил новый смарт, а он оказался с браком. Но так понравился, что не захотел менять. Решил найти хороших мастеров, чтобы не только исправили, но все проверили и настроили. В общем, нашел этот адрес в инете, почитал отзывы. Все сделали, выхожу… И вижу яркий луч, который осветил этот серый магазин. Ты вышла с сумкой и побрела вдоль дороги. Такая же, как раньше. Как будто ничего не менялось на свете все те годы, когда мы не видели друг друга. Как будто тебя никто не знает и никто не видит твоей ослепительной красоты. Будто нет во всем этом ничего особенного. Ты сейчас в роли «отчаянной домохозяйки»?

– Видимо, так и есть, – рассмеялась Виктория. – А знаешь, Коля, я сейчас подумала, что меня в жизни никто так не хвалил, как ты.

– Может, и не любил никто, как я, – серьезно ответил Костин. – И это не вопрос. Вика, вон там моя машина, давай сядем в нее, просто осознаем сам факт такой исторической встречи. А потом решим: мне отвезти тебя домой или сможем посидеть за кофе в каком-то тихом месте. Я вообще-то хотел узнать номер твоего мобильного, но, как подросток, стеснялся спрашивать у общих знакомых. По работе мы теперь вообще не пересекаемся.

– Давай посидим, – почти обрадованно произнесла Виктория. – Даже без машины. Там, за углом, маленькая «Шоколадница». С утра в ней почти никого не бывает. Мне домой как-то и неохота было идти.

Последнюю фразу она произнесла спонтанно и подумала о том, насколько сильно ей неохота домой. В квартиру, которая вдруг оказалась заброшенной, остывшей и неуютной. К Игорю, с его тайнами и запахом прокисшего перегара. К ее, Виктории, страхам и бесплодным ожиданиям. А Коля Костин, столь необычно и ярко раскрашенный природой, он ведь на самом деле любил ее, как никто. Он ведь у нее был первым. Тогда, на первом курсе ВГИКа. Кто знает, как бы сложились их жизни, если бы не пронзительно-трагический солнечный удар, который расплавил прошлое и будущее Вики при встрече с непостижимым Алексеем Серовым, человеком, притягивающим к себе только беды.

А жизнь с Колей обещала быть беззаботной и живописной, похожей на него самого. Сейчас воспоминание о нем кажется эпизодом из детского фильма.

В «Шоколаднице» к Вике даже вернулся аппетит. Они ели пирожные, мороженое, пили кофе, легко болтали обо всем, как люди, которых судьба внезапно вывела на их любимую земляничную поляну. Вроде бы случайно. Но в какой-то момент Виктория поймала на себе очень серьезный взгляд Коли и отчетливо поняла, что все было не случайно. Просто не может быть в этом жутком переплетении событий легких случайностей. Нет такого шанса.

– Коля, – строго и требовательно произнесла Виктория. – А теперь, когда мы оба немного отдохнули, порадовались и расслабились, может, ты скажешь, наконец, мне правду? Ты ведь меня не случайно встретил? Ты меня искал, вероятно, выследил? А это значит только одно: ты узнал что-то очень важное, такое, что не смог от меня скрывать. Так или нет?

– Примерно так, – после паузы ответил Коля. – Я на самом деле не первый день с утра торчу в машине у твоего дома. Ждал, когда ты выйдешь. Повезло только сегодня. Байку с мастерской придумал заранее. Дело в том, что я в курсе всего, что произошло с Алексеем и, стало быть, с тобой. И я кое-что знаю. Думал, что надо бы с кем-то поделиться. Но не в полицию же идти. И понимаю только одно: я должен и, возможно, в чем-то могу помочь тебе, но не кому-то еще. Ни в коем случае. Не ментам точно, они все равно не разберутся, а я окажусь стукачом.

– Говори, Коля, – похолодевшими губами произнесла Виктория.

– Дело в том, что я там был… Тогда. Нет, сначала объясню. Ты, наверное, слышала, что я давно работаю в рекламе. У нас с женой Олей небольшое, но вполне востребованное рекламное агентство. Среди клиентов – много однокашников, режиссеров, актеров. Не раз работали с Серовым и Варламовым. Конечно, продвигали работу Алексея, которая получила награду в Каннах. Он сам никогда в такие вещи не вникал. Все обсуждали и согласовывали с его помощницей – Юлей Высоцкой. С ней я и должен был встретиться тем вечером у Серова, чтобы подписать бумаги. Черт… не знаю, как начать. Прямо сейчас понимаю, что моя информация, скорее всего, ничего не изменит, никак тебе не поможет, только испугает до смерти, станет жутким грузом.

– Коля, о чем ты? Что за проблемы? Ты узнал что-то важное для меня, для Леши. Ты искал меня, чтобы рассказать, ты так решил. А теперь сможешь оставить меня без информации и на самом деле напуганной до смерти?

– Только не сердись, Вика. Просто я вдруг понял, насколько детским и наивным было это мое намерение. Мы с тобой ничего не решим. Только лишние волнения для тебя. Надо было все же заявить кому-то нормально и официально. Есть же какое-то следствие. И уже по результату рассказать тебе. Все дело в моей трусости, если совсем честно. Никогда ни на кого не стучал.

Коля достал из кармана сигарету, сунул ее в рот, оглянулся в поисках таблички «Курить запрещено», не увидел, но курить не стал. Поднялся и произнес:

– Извини, я выйду на минуту на улицу, покурю. Ко мне сейчас вернулось то ужасное чувство, которое переломало меня к чертям тогда, много лет назад. Когда ты сказала, что уходишь к Алексею, а я застыл, как ледяная статуя, от сознания, что это навсегда. Мне кажется, что так произойдет еще раз, когда ты узнаешь, как жалко я себя повел. Да, я думал не о трагедии с Серовым, а о себе. О том, как жутко влип в любом случае. А главное, наверное, в том, что такие вещи важны сразу, по факту, когда можно проверить и найти улики, что ли. То есть время ушло, в чем меня и обвинят.

– Хорошо, – поднялась и Виктория. – Я что-то понимаю. Давай выйдем вместе, Коля, покурим. Ты успокоишься, а я попробую тебе что-то объяснить, чего ты точно не знаешь. И ты поймешь, что можешь помочь, что это очень важно. И не будет никаких обвинений по твоему адресу. Мы обычные люди, которые не совершают подвигов и преступлений, мы просто спасаемся и поддерживаем друг друга.

Они вышли на улицу, синхронно вдохнули прохладный воздух, закурили, как два старых товарища.

– Раз так все пошло, давай начну я, – сказала Вика. – По делу исчезновения Леши работают не только следователи отдела похищений и убийств, но и частный детектив, нанятый его продюсером Никитиным. Ты наверняка его знаешь.

– Конечно, – кивнул Коля. – Крутой мэн. До общения со мной ни разу не опускался. Но я понял: ты считаешь, мне надо все рассказать не только тебе, но и этому детективу? И даже Никитину?

– Вот именно. Самое главное – детективу. Это очень профессиональный, разумный и сочувствующий человек, чего я, к примеру, даже не ожидала. Он сам решит, кому будет полезна твоя информация. А для того, чтобы тебе не переживать все два раза, давай рассказ мне пока отложим. Ты боишься моей реакции больше, чем своей. Я боюсь и того, и другого. А требуется спокойный, продуманный и взвешенный контакт с понимающим собеседником, который сумеет схватить суть и правильно выстроить вопросы. Сергей Кольцов, детектив, именно такой. Давай я сразу ему позвоню, и мы втроем встретимся. Возможно, даже в ближайшие часы. Ты только подбросишь меня к дому, я занесу продукты. Если Игорь уже уехал на работу, можем встретиться с Сергеем в нашей квартире. Как тебе такое?

– Даже отлегло немного. Говоришь, клевый мужик? Я только тебе и верю. Особенно после того, как ты мне сказала: «Коля, ты лучше всех, и я бы с тобой была всю жизнь счастлива. Если бы не встретила Лешу. Понимаешь, такому не сопротивляются. Я пошла бы за ним, даже если бы между нами провалилась земля. Перелетела бы». Ты помнишь?

– Да, – грустно произнесла Виктория. – И она таки провалилась. И продолжает проваливаться.

…Они подъехали к дому Виктории, она вошла с пакетами, Николай остался ждать у подъезда. Через пять минут Вика позвонила:

– Он уехал на работу. Оставил мне сообщение и уже позвонил со студии. Поднимайся. Этаж семь, квартира…

Сергей сразу ответил на звонок.

– Привет, Вика. Что-то срочное?

– Возможно. Меня сегодня нашел один… в общем, близкий мне человек. Хотел чем-то поделиться… Но я решила, что сама, без тебя, все равно ничего не пойму. Этот человек – Коля Костин – и сам в большой растерянности. Короче, он там был. Ты понял, где?

– Разумеется, дальше не распространяйся. Мы можем поговорить вместе?

– Думаю, только так и имеет смысл.

– Хорошо. Где и когда?

– Можно у меня в квартире. Игорь уже на работе. А как быстро ты сможешь?

– Постараюсь в течение часа. Позвоню с дороги.

Виктория провела Колю в гостиную. Сама отправилась в кухню, чтобы сварить кофе. Позвонила, как всегда по утрам, матери.

– Привет, мама. Как вы? Все нормально?

– Да, все здоровы, Ваня хорошо спал, с аппетитом позавтракал. Отца удалось уговорить сделать гимнастику…

– Но что-то не так? Голос у тебя какой-то озабоченный.

– Да нет, ерунда. Как обычно. Позвонила Лене, а у нее телефон вне доступа. Я прекрасно знаю, что у нее есть такая привычка – отключать телефон, когда нужно поспать. Девочка очень дорожит сном, с трудом выкраивает для него время. И режима, конечно, никакого нет. Может лечь днем, если ночью было выступление или просто не могла уснуть из-за усталости. Это моя проблема. Позвонила несколько раз, не получилось. Все понимаю, а настроение портится. Все-таки она у нас живет совсем одна. А тут еще эта тяжелая история с ее другом. Извини, что расстраиваю и тебя. Тебе и так тяжело.

– О чем ты, мама?.. С кем же нам делиться своими настроениями, если не друг с другом. Но я не сомневаюсь, что Лена просто отсыпается. У нее же такие нагрузки. Я тоже часто не могу дозвониться. Да и право на плохое настроение никто не отменял. А Лена терпеть не может жаловаться. Все переживает сама. Успокойся.

– Ты права, конечно. Как у тебя? Ничего нового?

– Кое-что есть. Ко мне приехал старый друг. Собирается что-то важное рассказать. Но мы решили подождать детектива Кольцова. Вдруг это ему покажется полезным? Ты помнишь Колю Костина? Так это он.

– Как можно забыть такого яркого мальчика… Он так тебя любил.

– Именно, – согласилась Вика. – Я как раз сказала себе, что никто меня так не любил, как Коля.

– Не говори ерунды, – возмутилась мама. – Все тебя любят. Ты вообще страшно везучая на любовь. Но каждый взрослый человек любит по-своему. Настолько по-своему, что иногда это меньше всего похоже на любовь.

– Очень мудрые слова, мама, – рассмеялась Виктория. – Буду звонить. Целую.

Часть четвертая. Правда – палач иллюзий

Лена и психотерапевт

Лена с трудом подняла тяжелые веки, посмотрела на электронные часы на стене. Шевельнуть рукой, чтобы взять с тумбочки телефон, не было сил. Половина первого дня. Репетиция со скрипачом консерватории сегодня в двенадцать. Должна была быть…

Господи, что же с ней творится? Лена не считала себя «железной леди», но и откровенной слабачкой никогда не была. Ею всегда руководили здравый смысл, разумный расчет и точно выбранное направление к целям. Она могла заболеть, расклеиться из-за мелкой неудачи, затосковать и поворчать на судьбу, которая не сильно старается осыпать ее подарками и сюрпризами. Но она всегда была уверена в своей способности собраться, сделать решительный шаг, совершить поступок, приблизить победу, пусть самую крошечную и заметную только ей одной. Лена – себе хозяйка, и это главное, что знают о ней, наверное, все, кто рядом и не очень.

И вот случилось то, к чему даже не приходило в голову готовиться. Сначала непонятное, дикое несчастье с отцом. Она, конечно, устояла. Не убиваться же, как мама, которая обрекла себя не на жизнь, а на искалеченное существование и самоистязания из-за своей роковой, неистребимой и необъяснимой любви – жалости к сложному до полной нелепости мужу. А он, этот муж и отец, ни с чем не справляется, даже с собственным великим талантом. Горит при жизни в аду и радушно приглашает к себе в компанию ту, кого тоже безумно и безрезультатно любит. Лена не считала себя жестоким человеком, но, узнав о том, что отец, возможно, погиб, она не стала рыдать и рвать на себе волосы. Она никого из близких не шокировала своим мнением, продемонстрировала уместные сожаления и скорбь. Но себе призналась: есть люди, которым легче умереть, чем жить. Папа как раз такой. Его можно пожалеть за бесконечные муки творчества и постоянно воспаленные чувства, за незаживающие раны души, которые он причиняет себе сам, – но не по факту его смерти, если это, не дай бог, так. Умирать не больно. Больно отпускать того, к кому ты приросла.

И тут оказалось, что Лена приросла не к родному папе, а к вольному, красивому парню, в руках которого так блаженно таяло ее тело. И только оно любило Костю, как ей казалось, пока он был жив. А сейчас душа Лены совершенно не справляется с этой страшной чертовой несправедливостью. Костя хотел, умел и любил жить. Он просто не имел права вот так, вдруг, на ровном месте уйти, сгореть, исчезнуть. Как понять его последний обман? Почему она не знала, что он бывает у ее отца? Зачем, что он делал там в ночь пожара? Что за дьявольское совпадение? Ее сердце стонет в мире без Кости, как подстреленное. Но это не все. Ей страшно до озноба из-за того, что многие начнут сейчас во всем рыться. И узнают, конечно, их с Костей последний, постыдный, но, в общем, невинный секрет с ее ложью отцу по поводу «лейкемии». Она это так легко придумала, чтобы получить его деньги за победивший на фестивале фильм. Никаких сомнений и угрызений совести: папа и без обмана все бы ей отдал, если бы она попросила. Просто кто-то мог успеть первым, кто-то придумал бы еще более трагическую причину. Надо было всех опередить: здоровье детей для отца – всегда самая острая тема. Это может понять любой, кто знает папу. Но теперь… После жуткого пожара в результате поджога, гибели человека, участвовавшего в том обмане, исчезновения отца… То, что она сделала, может вписаться в ряд преступлений против жизни отца, который стал знаменитым режиссером. Ее катастрофа способна оказаться публичной и настолько окончательной, беспросветной, что никакая вера в себя и свой прагматичный разум не спасет.

Лена наконец взяла с тумбочки телефон, включила. Много пропущенных звонков от бабушки, два от мамы. И три от скрипача. После них сообщение от него: «Так меня еще не подводили. Прощайте». И от Владимира сообщение: «Детка, не стал будить. Отсыпайся. Завтрак на кухне. Лучше тебе сегодня остаться у меня. Позвони, когда сможешь. Целую. Твой В.».

Лена сунула ноги в шлепанцы, накинула халат и побрела в ванную, ее мозг болезненно реагировал на шаркающий звук собственных шагов по теплому сверкающему паркету: она тащилась, как больная, как старуха, как инвалид. В голове туман, горло сжала тошнота. Даже душ и запах любимого геля «шоколад-ваниль» не вернули ей способность легко вздохнуть, ощутить одно из самых необходимых удовольствий каждого дня: вода обнимает, гладит и будит еще сонное тело, которое крепнет и заряжается чистой энергией тугих струй. После душа неизменно просыпается аппетит. Но не сегодня.

Лена сидела за белым круглым кухонным столом, безучастно смотрела на чашку своего остывающего кофе и несколько вазочек с выпечкой, которую Владимир каждое утро заказывал на дом в хорошей и дорогой кофейне. Лена думала о другом. Она напряженно вспоминала, чем занималась сама в ночь пожара и гибели Кости. Что делала вечером, с кем говорила по телефону, когда и где легла спать, как проснулась… Все как-то сбилось – видимо, из-за шока. Но она сумела вспомнить, что вечером приехала сюда, к Владимиру. По дороге позвонила Косте, тот спросил, когда она вернется к себе домой. И она сейчас четко вспомнила свой ответ:

– Я побуду у Володи, раз у тебя дела. Хоть поем нормально за весь день. А ты позвони, как освободишься, – я сразу выдвинусь к себе. Встретимся там.

Он не позвонил ни вечером, ни ночью. Лена осталась у Владимира. И больше ничего она не могла вспомнить о той ночи. Кроме одного – Володя, как обычно, дал ей перед сном что-то успокоительное. Лена и сама часто покупала себе легкие БАДы для снятия стресса и усталости. Без них давно стало трудно уснуть, а сон для нее так важен, причем строго в отведенные часы. Разница в том, что таблетки Владимира не просто погружают в сонливость, но и будят приятные ощущения, иногда близкие к блаженству. Но он всегда отказывается ей их выписывать, даже не говорит названия.

– Мое дело – не приучить тебя к механическому, медикаментозному уходу от тягостных мыслей и подавленного настроения, которое само по себе отгоняет сон. Моя задача – помочь твоему организму самому найти точку сопротивления всему неприятному, навязанному, тому, от чего усталому человеку так трудно освободиться. Это минимальный толчок хорошего нетоксичного препарата, в котором все решает доза. Она должна быть индивидуальной и оптимальной. Потому не выпишу тебе рецепт. Ты – сильный человек, но любому иногда трудно устоять перед соблазном усилить ощущение покоя и безмятежности. А любое самодеятельное усиление – это опасность.

Все просто и логично. И какая удача, что хороший друг и специалист в одном лице – постоянно с ней рядом. Даже если они не в одной квартире и даже не в одном городе. За время общения с Владимиром Гришиным Лена забыла, что такое бессонница или тревожный полусон, когда дневные тревоги и нерешенные проблемы путаются с ночными тягостными видениями. С Володей она по утрам активная, с ясной головой и в уравновешенном состоянии. Была такой всегда до последних дней. Наверное, Володя заметил ее необычную подавленность, удрученность и увеличил дозу или поменял лекарство. Он, разумеется, хочет, чтобы она не страдала. А дозу для такого, конечно, трудно рассчитать. Но ведь ей тупо стало еще хуже. Надо бы сказать, но неохота его обижать, да и вообще ничего говорить неохота.

Лена подошла к окну: там снег с дождем, сплошной и нудный. Под стать всему. Она вдруг стала вспоминать, как познакомилась с Владимиром, как все у них началось. Почти забавно. Лена в силу своей большой занятости все заказывала онлайн с доставкой на дом. В том числе и в аптеках – начиная с зубной пасты, шампуней, кремов и кончая простыми безрецептурными лекарствами типа аспирина и успокоительных БАДов. И вот через какое-то время она начала получать на мейл обильную рекламу от всяких «центров психического здоровья», «курсов помощи собственному организму» и клиник конкретных психотерапевтов. Удаляла, не читая, отдавая, впрочем, должное предприимчивости людей, которые сообразили, как охватить огромную аудиторию для навязывания услуг. Они просто покупают списки пользователей онлайн-аптек и магазинов. Нормальный такой бизнес, но рассчитан на совсем легковерных… Как-то так получилось, что Лена однажды открыла одно письмо, начала читать, заинтересовалась, посмотрела подпись автора, нашла в сети его фото, биографию, список научных работ. То ли настроение было такое, то ли фото понравилось, мысли показались полезными. Короче, она ответила доктору Гришину, задала какой-то вопрос. Его ответ пришел через две минуты. Они встретились тем же вечером. А через неделю Лена уже повезла в гости к бабушке и дедушке своего нового друга и известного психотерапевта Владимира Гришина. Дедушке он показался не очень приятным, слишком навязчивым и раскрепощенным, а бабушка была им сразу очарована. У них всегда так: бабушка Дина – романтик, дедушка – скептик.

А дальше отношения складывались как по маслу. Что характерно: Костя спокойно отреагировал на появление нового друга Лены, сказал только: «Это по нашим временам очень полезный человек». А Володя доброжелательно отзывался о Косте, чья группа ему нравилась. О ревности их друг к другу не могло быть и речи. «Цивилизованные люди», – с теплом и благодарностью думала Лена.

Она достала из холодильника бутылку минеральной воды и выпила из горлышка залпом почти половину. Холодные пузырьки опустились вниз и взлетели вверх, осветив какой-то темный кусочек мозга. И Лена вдруг четко сказала себе:

– История настолько простая, гладкая, прямая и поверхностная, как линия, проведенная по линейке. У меня даже не оказалось повода задуматься, почему новые отношения настолько не похожи на все, что я знаю о связи мужчины и женщины в принципе. Как-то так получилось, что у нас с Владимиром нет ни одной шероховатости, нестыковки характеров. Никаких сильных страстей, как и никаких неприятных ощущений, которые обычно сигналят: это не то. Я ни разу не чувствовала отторжения во время близости с Владимиром, но никогда по нему не скучала на расстоянии. У меня не было ни одного повода для обиды или раздражения. Он постоянно демонстрирует уважение, заботу и внимание – как специалист к пациенту или делец к клиенту. Это все сейчас, с высоты какого-то внезапного озарения, похоже на… сделку или манипуляцию с определенной целью. С не моей целью.

Лена сжала виски ладонями. Где там ее трезвый разум? Как ему удалось ни разу не посчитать, скольким адресатам может делать рассылки робот клиники доктора Гришина? Сотням, тысячам, десяткам тысяч? И только с Леной он решил так сблизиться и даже сообщил, что хотел бы на ней жениться? При этом даже не намекнул, что ей придется прекратить отношения с Костей.

Вдруг раздался звук в холле. Входную дверь открывали ключом. Лена похолодела. Она подумала о том, что Владимир реально умеет читать мысли других на расстоянии. Вдруг он почувствовал ее состояние и решил вернуться?.. Даже без звонка. Ведь больше некому. Только какое-то время спустя Лена смогла проанализировать собственную реакцию. Она его боится??? Своего милого друга, который так печется о ней, как родной маме не снилось!

Она вышла в холл и с изумлением увидела незнакомую женщину, которая снимала короткий полушубок из голубой норки и стряхивала с него снег и влагу.

– Добрый день, – непринужденно приветствовала она Лену. – Извините, что открыла своим ключом и без звонка в дверь. Я была уверена, что в такое время никого нет дома. – Я Зинаида, бывшая жена Володи. Я в Москве две недели, только сейчас выбралась заскочить. Прилетела из Испании, где живу, и решила взять кое-какие вещи и документы.

– Здравствуйте, – растерянно проговорила Лена. – Меня и не должно было быть тут. Я опоздала на важную встречу, ее отменили. Я – Лена, и я вообще здесь постоянно не живу. Просто бываю в гостях, уже собираюсь уходить.

– Я знаю, – еще шире улыбнулась Зинаида. – И что вы Лена, и что постоянно тут не живете. Мы с Вовой общаемся. Был бы у меня номер вашего мобильного, предупредила бы с дороги, конечно, на всякий случай. Но… Раз ваша встреча все равно отменилась, значит, и спешить вам некуда. Может, вместе кофе попьем? Я продрогла, как кошка, выпавшая из окна в снег. И давай сразу на «ты» – не против? Посидим, поболтаем.

Такой коммуникабельной, непринужденной, душевной и почти родственной оказалась бывшая жена Владимира. До сих пор Лена знала о ней лишь то, что она в принципе есть и не живет в России. И что это был вполне удачный брак, но еще более удачным стало взаимовыгодное расставание. Подробности Лену не особенно интересовали, Владимир в них и не вдавался.

На кухне Зинаида сразу принялась привычно хозяйничать, она знала, что где лежит, явно лучше, чем Лена, которую в квартире Владимира очень даже устраивало положение гостьи. Она еще не решила, выйдет ли замуж за него, если он официально сделает предложение, но была уверена в одном: жить она будет только в своей, отдельной квартире. Никакой брак не повод ограничивать личное пространство, которым Лена так дорожит.

Зинаида пренебрежительно отнеслась к покупным пирожным:

– Нет, я такое не ем. Мне нужно точно знать, кто, как и из чего печет. Доверяю только своим продуктам и рукам. Давай сделаю нам омлет с сыром по особому испанскому рецепту, который далеко не каждый испанец знает.

Омлет оказался на самом деле вкусным, Лена даже не заметила, как ее тарелка опустела. Да и голова после кофе, тоже сваренного Зинаидой, стала яснее. Она уже спокойно рассматривала бывшую жену Владимира. Откровенно приятный человек и довольно привлекательная женщина. Она, наверное, ровесница Виктории. Полное улыбчивое лицо, светло-голубые внимательные, даже ласковые глаза. В меру ухоженные кожа и волосы. Выглядит хорошо, но явно не заморачивается с ботоксом, подтяжками и всем таким. Мама, конечно, намного красивее Зинаиды, но ее прелестное лицо – это изысканно-нарядная ширма, за которой прячется нелегкий, напряженный и достаточно одинокий человек с драматичным или даже трагическим восприятием реальности. С тех пор как Лена сама ощутила себя взрослой и опытной женщиной, ей бывает тяжело с мамой. Они слишком разные, и каждая в своем роде непримирима. А с Зинаидой Лене сразу стало легко и комфортно.

– Зина, – спросила она. – С тобой так просто общаться, как будто мы сто лет друг друга знаем. Ты, случайно, не психотерапевт, как Володя?

– Какая ты наблюдательная, – рассмеялась Зинаида. – Да, мы работали вместе в его центре здоровья. Но я по образованию биолог. По опыту еще и фармацевт, правда, без диплома.

– Ты работаешь в Испании?

– Да, в каком-то смысле. Дело в том, что я там увлеклась садоводством, особенно цветами. Вова купил мне небольшой домик с очень приличным участком. Земля там как пух, можно посадить и вырастить любое чудо. Из этого получился небольшой бизнес. И да, мы с Володей по-прежнему немного сотрудничаем. Растения – важная часть любого лечения и основа здоровья. В России с этим все куда более скудно и проблематично. Показать тебе фотки моего сада? Обожаю хвастаться.

Снимков было море. Яркие, залитые солнцем цветы, изумрудная зелень, синяя вода, голубые горы… Домик – как из сказочного мультфильма. Лене было трудно расшифровать собственные чувства. Как будто ей показали кусочек идеального мира, каким-то чудом уцелевшего на суровой и непредсказуемой земле, а она смотрит на него сквозь стальные решетки запретов, опасностей и бед. И дрожит от удивления, холода и даже завистливой тоски.

– А что это за чудо-цветы? – спросила она. – Первый раз такие вижу. Высокие, почти как деревья, большие колокольчики, причем разных цветов. Вот сиреневые, белые. А эти багрово-пурпурные – вообще роскошь. Но это ведь одни и те же цветы?

– Да, – гордо произнесла Зина. – Это Digitalis purpurta на латыни, редкий, но неприхотливый цветок. У меня не сразу получилось собрать практически все ее оттенки. Пурпурный вид называют «роковая красавица».

– Почему?

– У нее масса полезных свойств, которые, конечно, нужно уметь извлекать. Очень полезна для сердца. Но необходимо большое мастерство и осторожность, чтобы не разбудить опасность. Опасность есть у всего, что рождает природа. Так она защищает своих детей.

Позвонил телефон Лены, она сказала:

– Извини, Зина, это бабушка. Я должна ответить, и это может быть надолго.

– Да все нормально, поговори с бабушкой, а я пока займусь тем, ради чего пришла. Мне нужно в кабинет Володи. И не сомневайся: я никогда не слышу чужие разговоры.

Телефонная беседа на самом деле затянулась. Задача Лены состояла в том, чтобы создавать видимость полных и откровенных ответов на обильные вопросы бабушки и при этом не сказать главного, осветив множество мелких и вполне правдивых деталей. Главным же была одна, слишком темная, острая и пока неопределимая суть, окруженная цепью обманов, загадок и страхами еще больших потерь и унижений.

Во время разговора Лена беспокойно ходила сначала по кухне, потом вышла в холл. Дверь в кабинет Владимира была открыта. И она видела, как Зинаида уверенно открывает ящики стола, просматривает какие-то бумаги, что-то откладывает в свою сумку. Затем она подошла к стене, на которой висела картина Моне «Красный платок». Володя сказал, что это копия, которую он заказал знакомому художнику, потому что очень любит Моне. Зинаида вдруг легко сдвинула картину в сторону по стене: оказывается, она держится на таком механизме. А за ней обнаружился небольшой сейф. Лене стало неловко, она хотела быстро уйти, но вдруг передумала и продолжила смотреть. В конце концов, Зинаида явно не скрывает от нее своих действий. Видимо, в этом сейфе – документы их общего с Владимиром дела, и в том нет ничего такого. Зина спокойно и привычно набрала код, дверца открылась… Бывшая жена погрузилась в изучение содержимого. Что-то взяла и положила в сумку. Из другой сумки вынула несколько довольно объемных пакетов и положила в сейф.

Если она сейчас увидит Лену, наверняка начнет рассказывать какие-то подробности их с Гришиным бизнеса. Она же такая искренняя и типа доверчивая. Нет, только не это. Не сейчас. Иллюзия внезапного, редкого и кристально честного контакта вдруг резко потускнела. Лена понимала только одно: ей хватает собственных тревог, тайн и опасностей. Ей не нужны дела и секреты этих двоих, которых явно продолжают связывать прочные узы. Пусть они с ними и остаются.

Лена быстро прошла в спальню, оделась, взяла свою сумку и вышла в холл. Сразу наткнулась на Зинаиду, которая выходила из кабинета.

– Зина, я должна бежать, – торопливо проговорила Лена. – Мне позвонили… Меня ждут в одном месте.

– Так, может, вместе выйдем? Ты на машине? Вдруг нам по пути?

– Ты куда едешь? – спросила Лена.

– Сначала в отель в Измайлове. Потом решим с Владимиром, может, в его центр.

– Тогда, к сожалению, не получится. Мне совсем в другую сторону, и нужно очень быстро, а то и эту встречу пропущу.

– Понятно. Береги себя, – задумчиво произнесла Зинаида. – Не буду задерживать, посуду помою, дверь закрою своим ключом. До связи. Думаю, увидимся, я тут еще побуду.

Лена почти выбежала из дома. В машине глубоко и прерывисто вздохнула. Эта встреча с Зинаидой… Ее уверенность и отсутствие любых сомнений, удовлетворенность полным и полезным существованием. Ее идиллическая игрушечная ферма, красивое цветочное хобби, которое бизнес. Это все так гладко, поверхностно и прямолинейно, как и отношения Лены с Гришиным. Слишком идеально, удобно и комфортно со всех сторон, чтобы быть, а не казаться правдой. Просто умение и привычка лакировать действительность? И это, конечно. Но есть что-то еще. То, что может полностью сдвинуть реальную картинку, как «Красный платок» Моне, под которым чем-то забитый сейф. Сдвинешь картину – и перевернешь все представления, а может, и жизнь.

Лена немного отъехала от дома Гришина, остановилась у обочины и набрала в поиске «Яндекса» название Digitalis purpurta. Господи, какая же она непросвещенная. Это же просто наперстянка. Та самая наперстянка, которую впаривают «народные целители», а в научных статьях ничего хорошего, мягко говоря.

Вот:

Ядовитые растения: наперстянка

«В растениях наперстянки содержится ряд ядовитых веществ (глюкозиды, гитоксин и др.). Листья, стебель, корни и семена ядовиты в зеленом и сухом виде. Отравления ею довольно редки, так как животные обычно избегают ее. Однако известны случаи отравления наперстянкой лошадей, овец, уток. Наиболее подвержены отравлению лошади, в частности, при скармливании им сена, содержащего большое количество наперстянки красной».

Дальше о людях:

«При тяжелом отравлении наблюдается сбой дыхания, тахикардия, галлюцинации… Возможен летальный исход».

Красивое хобби у Зинаиды с ее неизменным партнером Гришиным. Конечно, они профи. Легко объяснять, что самые полезные природные средства могут стать опасными в руках дилетанта или преступника. Они-то, конечно, не ошибутся. И приведут медицинские примеры, когда ядовитые вещества в тщательно выверенных, индивидуальных дозах спасали жизни. Лена и сама об этом читала. Но она, кажется, никогда не была доверчивым младенцем. Ее сила в логике. А по ней получается, что любое сильное средство можно использовать в противоположных направлениях. Как против болезни, так и против жизни. Тут уж куда дорога бизнеса выведет.

Лена сразу и безоговорочно поверила в порядочность Владимира и его благородную миссию целителя и просветителя, контакт с Зинаидой на это вроде никак не повлиял. Но… почему Лене стало так плохо, вернулись даже утренняя слабость, тошнота и туман в голове? И дело не в том, что она узнала о пурпурном яде, а в том, что два милых и таких полезных обществу человека вдруг показались ей одним токсичным существом. Да, в красивых цветах. За ширмой картины «Красный платок».

Костин на пожаре

Коля и Сергей при знакомстве обменялись дружеским рукопожатием и быстрыми оценивающими взглядами. В кухне за кофе три участника встречи по очереди старательно изложили все, что читали и думали о погоде в данный момент и климате в целом. О чем бы люди говорили в самый легкий и самый тяжелый час, если бы не погода? Если бы не потребность расслабиться, присмотреться друг к другу и преодолеть барьер собственного протеста перед очень серьезными, больными и шокирующими темами.

Прошли растянутые минуты, в течение которых ни Виктория, ни Кольцов никак не выдавали своего нетерпения. Было понятно, что Коля должен решиться сам на тот рассказ, ради которого так непросто искал и выбрал слушателей. Такую решимость легко сбить одним словом или даже взглядом.

Наконец Коля отодвинул чашку с почти нетронутым кофе, откашлялся и начал:

– В общем, ребята, начну с начала и продолжу в том порядке, в каком получится и запомнил. Если можно, пока не перебивайте вопросами. А то совсем собьюсь. Давайте с ними потом.

– Все нормально и понятно, – спокойно произнес Кольцов. – Не надо торопиться и, главное, помни, что мы с Викой – не следствие и не суд. Мы всего лишь самые заинтересованные в правде люди.

– Да, конечно. Для того чтобы тебе, Сергей, окончательно стало понятно, почему я здесь. Если коротко: мы с Викой встречались на первом курсе до того, как она познакомилась с Серовым и вышла за него. У меня потом как-то все пошло не так. Типа разочаровался в профессии, дотерпел до диплома, а потом ушел в рекламный бизнес. Сейчас у меня с женой Олей свое рекламное агентство. Работаем с бывшими коллегами, в том числе – с Серовым и Варламовым. Оба мужа Вики – наши клиенты. Но они оба, думаю, не догадываются о том, что у нас с Викой что-то было. Да и она сама, наверное, уже забыла, пока я не явился и не напомнил.

– Очень внятное вступление, – одобрил Кольцов. – Можно тему не развивать. Я оценил ваши позиции. Только не комплексуй. Переходим к дате и фактам?

– Так и сделаю, – тяжело вздохнул Коля. – Значит, так. В тот день, третьего декабря, Оля с утра не могла дозвониться ни до Серова, ни до его помощницы Высоцкой. Нам нужно было, чтобы они подписали договор на сотрудничество по продвижению его картины, составленный нашим юристом. Обычно с ними встречалась Оля. Но в тот раз ближе к вечеру нам на работу позвонила дочка Таня и сказала, что у нее сильно болит голова, ее тошнит и она горячая. Тане еще нет одиннадцати. У нее довольно слабое здоровье, мы постоянно за нее боимся. Короче, Оля сразу подхватилась и помчалась домой. А я остался закончить дела в конторе и продолжил звонить Серову и Высоцкой. Дозвонился до Алексея где-то часов в десять вечера. Он выслушал и предложил, чтобы я подъехал к нему домой прямо сейчас. Сказал, что у него собрались друзья, Юля тоже там и они все точно будут в его квартире еще несколько часов как минимум. Я, конечно, поехал. Был на месте примерно в одиннадцать.

Николай вдруг резко встал и начал нервно шарить по своим карманам:

– Вика, у тебя можно курить? Хотя никак сигареты не найду… А, вот они. Извините, но с ходу не получается. Как вспомню тот чертов двор, тот дом, как из кино о призраках, – так потряхивает.

– Конечно, кури, Коля, – мягко произнесла Виктория. – Не торопись и не нервничай так. Нам всем не по себе, но вместе легче, чем по одному. Ты только сначала скажи, что тогда было с Таней, а то потом будет не до того.

– Танюше тогда на самом деле нездоровилось. Озноб, небольшая температура, слабость. Оля срочно вызвала знакомого врача. Он осмотрел, дал лекарства и сказал, что на вирус не похоже. То ли переохлаждение, то ли последствие какого-то стресса. Короче, выяснилось, что Таня получила тройку за контрольную. А для нее это потрясение. Она у нас маниакальная пятерочница, все, что ниже, – трагедия. Я говорил, что она с рождения слабый, уязвимый ребенок… В общем, тогда все обошлось. Хотя мне сильно хотелось пойти и вмазать ее преподу. Не могло такого быть, чтобы Таня что-то сделала на тройку. Но Оля все время меня пасет в этом смысле. Однажды даже сказала: если хоть раз побегу разбираться с учителями и портить Тане жизнь, она со мной разведется.

Коля виновато улыбнулся Вике:

– Ты не думай, мы не ругаемся с женой. Мы только постоянно соревнуемся, кто лучше и правильнее защитит девочку от любого чурбана и всех злыдней и напастей, вместе взятых. Поженились, как говорится, от общих печалей, получили в награду Танюху. А она – такое хрупкое сокровище. Начинаем иногда защищать его друг от друга.

– Что за комиссия, создатель, быть взрослой дочери отцом, – задушевно произнес Сергей, который уже созерцал содержимое холодильника. – А взрослыми они в наше время становятся, когда переступают через памперсы, чтобы сесть за комп. Грибоедову такая «комиссия» и не снилась. Сочувствую, старик. И вот что я обнаружил в холодильнике: вполне приличное красное вино. Для момента, когда чувства всмятку, а для решимости продолжать тему явно не хватает горючего, – это то, что доктор прописал. Ты как, Вика, не против?

– Конечно, за. Коля так переживает, что и у меня начинается трясучка. И за Таню стало очень обидно. Я бы, наверное, побежала разбираться с этим преподом.

– Вот и первый плюс того горестного факта, что вы с Колей расстались, – спокойно констатировал Сергей. – От двойного родительского безумия у детей двойная головная боль. Ты покурил, Коля? Тогда давай хлопнем по бокалу и наконец приступим к делу. Которое, кстати, не ждет. Прямо сейчас что-то и с кем-то происходит, и нам необходимо отслеживать процесс.

Коля послушно кивнул, опустошил свой бокал и вздохнул, кажется, с облегчением. Горючее пошло. Серей плеснул в его бокал следующую спасительную дозу.

– В общем, поднялся я по той темной лестнице на этаж, где квартира Серова. Это пятиэтажка, лифта нет. На площадке слышны звуки сборища, густой запах сигаретного дыма. Понял, что сюда выходят покурить. Дверь в квартиру не захлопнута, а чуть прикрыта. Захожу. Люди и накрытый стол в кухне, направо по коридору. Точно не скажу, сколько там было человек, не очень много, в этой конуре особо и не развернуться. Но все уже в активной кондиции: кто-то спорит, кто-то ржет, кто-то еще сидит за столом, выдавливает из бутылок остатки. Мне все показались незнакомыми, даже не у кого спросить, где хозяин и Юля. Вышел из кухни, пошел по коридору налево. Там дверь в комнату. Стукнул, не открывают, вошел так. Успел заметить, что комната почти пустая: диван, шкаф и стол. Распахнута дверь на балкон, оттуда мне ветер в лицо ударил…

– Коля, не тормози, – попросил Сергей. – Застрянешь в эмоциях, потеряешь нить событий.

– Да, нить, – горько произнес Коля. – Тут с балкона прямо на меня выбежал Алексей. Он меня не просто не узнал, он меня не видел в упор. Кажется, он ничего не видел. Лицо белое, перевернутое, глаза застывшие… Как будто привидение на том балконе узрел.

– Он был пьян? – подавленно спросила Виктория.

– Ты понимаешь, Вика, не могу сказать. И даже сомневаюсь, что это было опьянение. Я не раз видел Серова поддатым – это выглядело совершенно иначе. Он становился возбужденным, активным, иногда очень настойчивым в беседе, в споре даже яростным. Но никакой чуши и бреда от него никто не слышал, когда он был пьян. Он мог пошатнуться или упасть, но голова работала постоянно, в его обычном стремительном режиме. Только отказывал эмоциональный контроль. Ну, ты знаешь, наверное. А тут мне сразу показалось, что с Лешей случилось что-то ужасное или он сильно заболел. Кстати, запаха алкоголя я от него не почувствовал, а он практически врезался меня, но даже не понял, на кого или на что налетел. Выбежал из комнаты. Я не пошел за ним, потому что подумал, что ему надо в ванную или туалет. Я решил, что Серов на балконе был не один, вроде я слышал оттуда какой-то разговор, вроде женский голос. Подумал, что там могла остаться Высоцкая. Может, они поругались или вместе узнали что-то страшное…

– Она там была? – уже нетерпеливо спросила Вика. – Коля, соберись. Там была Юля Высоцкая? А Костю Вольского ты там видел в кухне, на балконе или в комнате?

– Видел, – кивнул Коля. – Обоих. Они были на балконе. Потом вошли в комнату. Вольский держал в руках открытый ноут, высоко, над головой Юли. Я могу путать порядок движений и фраз. Но одна врезалась из контекста их явной ссоры. Он крикнул: «Вот эта переписка! Как у тебя все получилось! Такие видосы, как для шантажа… Мразь ты конченая!..» Я был на пороге комнаты, застыл там в ступоре. Вдруг она с воплем вцепилась в ноут, вырвала его у Кости и при этом сильно ударила его коленом в пах. Он даже не заорал, а захрипел. Сжал кулак и явно собрался броситься на нее. Я на автомате сделал шаг вперед, чтобы, как говорится, защитить женщину. Хотя и понимал, что Вольский вышибет меня оттуда с легкостью одной левой ногой… Но тут Высоцкая швырнула ноут в открытое окно рядом с балконом… Я услышал нечленораздельный вопль Константина, а Юля молнией налетела на меня, тоже не видя, как и Серов, и помчалась через комнату по коридору к выходу. Я там стоял, идиот идиотом… В башке тикало: надо бежать за Высоцкой и как-то посмотреть, за чей ноут она так сражалась. Ну, и типа: я же договор приехал подписать. А дальше… Дальше в таком порядке. Сначала услышал жуткий, утробный вой Вольского. Он упал на пол, его скрутило, он кричал явно от сильной боли. Я не успел шевельнуться, как раздался звук взрыва в районе кухни. Выскочил в коридор, кажется, пытался кого-то позвать, чтобы вытащить Костю: я один его с места не сдвинул бы, он вдвое тяжелее меня, да и выше примерно настолько. А в коридоре уже дым и гарь, я никого вообще не рассмотрел перед собой, побежал на просвет двери, открытой на площадку. Не помню, как оказался во дворе. Там какие-то люди садились в машины, это я вообще потом вспомнил. Я побежал за угол, во внутренний двор, куда выходит окно балкона Серова. Меня страшно мутило. Там обнимал дерево, пытаясь остановить головокружение. Меня выворачивало. И тут я увидел Высоцкую: она держала какую-то металлическую болванку в руках и бешено колотила по ноуту, который положила на деревянный дворовый стол. Я открыл рот, чтобы позвать ее… Или мне кажется сейчас, что я ее хотел позвать? Но тут она вытащила из сумки бутылку с какой-то жидкостью, полила ноут, а потом чиркнула зажигалкой. Тут не ошибешься: запах бензина.

Это все, ребята, что я помню. Дальше как-то спасался бегством, сам не помню как. Дома Оле сказал только про пожар, который якобы уже был, когда я подъехал. Такая история моей трусости, ничтожности и, возможно, предательства, из-за которого без следа пропал Алексей, а время упущено. А уж Костя… Страшно вспоминать.

Коля взглянул на телефон, на котором перед началом своего рассказа отключил звук, и добавил:

– Мне пора. Куча пропущенных вызовов, только от Оли пять. – Он шагнул из кухни, сгорбившись, стараясь не встретиться взглядом с собеседниками.

Сергей произнес уже ему в спину:

– На самом деле ты сделал сейчас очень многое для раскрытия дела. Ты единственный свидетель, который пролил на что-то свет и дал зацепки. Моя забота, чтобы ни ты, ни близкие тебе люди не пострадали от твоей честности. Честность, правда – они тем и опасны, что слишком дорого обходятся. Спасибо, Коля.

Когда за Костиным захлопнулась входная дверь, Виктория продолжала сидеть, совершенно безучастная и как будто оглушенная.

– Вика, ты в курсе, что похожа сейчас на утопленницу? – мягко коснулся ее плеча Кольцов.

– Думаю, так и есть. Спасибо за комплимент. Но Коля ушел, а я осталась в том пожаре, на том пепелище… откуда выбежал Леша, бледный и от чего-то страдающий. И никуда не прибежал. Ужас стал теперь еще мрачнее. Что ты думаешь?

– Что многое прояснилось. Мы сейчас узнали, что Вольский погиб не от пожара. Что-то помешало ему спастись вместе с другими. Он упал и взвыл еще до взрыва. Это первое. И второе, главное. Алексея во время пожара в квартире уже не было. Его не нашли во дворе, на улице. Значит, он оказался в состоянии куда-то уйти. Был, скорее всего, не пьян, а болен или чем-то сильно потрясен. Тут много вопросов, но возможен не один обнадеживающий ответ. Так что мы просто работаем. Соберись, Виктория, она же победа в переводе.

Ход Никитина

Кольцов в тот же день приехал к полковнику Земцову и дал ему прослушать запись рассказа Николая Костина, который у следствия даже не значился в списке свидетелей. Самому рассказчику и Виктории Сергей предпочел не сообщать о записи. Нервные люди, как сказал бы Зощенко.

– Вот это уже нормальная работа, – Земцов даже оживился.

– Слава, можно с тобой поторговаться? Я продолжу контакт с Костиным, буду копать по каждому сообщенному им факту. Готов гарантировать, что это честный и откровенный свидетель, допускаю, что он может еще на что-то пролить свет. Но прошу пока не вызывать его на официальный допрос для протокола. И не делай такой грозный вид. Я объясню. Костин обвинил самого себя уже по всем поводам и без них. Он долго не мог решиться на эти признания. И да, это тот случай, когда нужна защита свидетеля. Причины того, что он называет своей трусостью и предательством Серова, – в его паническом страхе за близких. У его маленькой дочери слабое здоровье, она очень ранима, а для них с женой покой ребенка – это все. И тревога не беспочвенна. Если кому-то станет известно, что Костин официально дает показания о случившемся, может выясниться, что ему лишь показалось, что его пребывание в центре пожара оказалось для всех остальных незамеченным. Чего стоит лишь эпизод с истреблением Высоцкой ноутбука с какими-то явно непростыми материалами, что и заметил Вольский. Сцена с приступом Вольского. И все то, что Коля еще может вспомнить. Тот, кто заметил его там и тогда, и тот, кто узнает сейчас о его помощи следствию, – оба-два могут захотеть заткнуть ему рот. По личным и веским причинам пожелают разными способами заставить его замолчать.

– Ладно, согласен, – буркнул Земцов. – Продолжай, а я начну посылать своих ребят по новым следам.

Кольцов вышел от Земцова и сразу позвонил Никитину:

– Вадим, у меня кое-что есть. Готов послушать запись?

– Не то слово, Сергей. Да и у меня кое-что возникло. Как раз собирался тебе позвонить.

Сергей уже хорошо знал своего заказчика. Если Вадим Анатольевич вскользь упоминает «кое-что» и даже сам собирался звонить по поводу этой одной якобы мелочи – значит, речь или о катастрофе, или об открытии первостепенной важности. Возможно, и то и другое вместе.

В живописный поселок Трувиль он приехал быстро. Мельком осмотрел вид вокруг и за особняком Никитина, с удовольствием вдохнул воздух, который просто благоухал чистотой, неведомой жителям Москвы. Прислушался к тишине, какую, кажется, ничто не сможет потревожить. Доброжелательно подумал: «Живут же люди». Сам не понял, это у него ирония или просто констатация затасканного штампа завистливого обывателя. Дело в том, что очень богатый и влиятельный Никитин не был ни банальным дельцом, ни предсказуемым и примитивным человеком, которым руководит исключительно жажда наживы, что характерно для большинства представителей условной элиты.

Никитин был достаточно закрытой личностью, что не делало менее явными сложность его натуры, основательную просвещенность и наличие яркого эмоционального интеллекта. Достаточно взглянуть на его сильное, неулыбчивое лицо с тяжелым подбородком и взглядом чуть исподлобья, все изучающим и всех подозревающим. Кольцов прекрасно его понимал. А не фиг! Кто видит на просвет больше грабежей, подлости и прочего дерьма, чем тот, кто привык вращаться там, где крутятся большие деньги и привязанные к ним «сильные мира сего»?

Вадим провел Кольцова в холл, освещенный яркими светильниками со всех сторон. «Дело очень серьезное», – подумал Сергей, взглянув на лоб Никитина: глубокие морщины, казалось, совсем разрезали его на несколько частей.

– В каком порядке сотрудничаем? – деловым тоном спросил Сергей. – Сначала ваше сообщение или мой доклад?

– Конечно, твой. В том, что скажу я, мы можем увязнуть. А нам сейчас порядок важнее всего.

– Отлично. Тем более у меня просто запись показаний одного человека, вкратце сообщу, кто он и какое имеет ко всему отношение. Запись уже есть у следствия.

Они вышли на большую светлую и теплую террасу. Никитин поставил на большой деревянный стол бутылку виски и два стакана.

– Давай. Присаживайся, говори, включай свою запись. И не бойся перебрать с виски. Вряд ли тебе придется вскоре сесть за руль. На крайний случай у меня всегда найдется водитель. Какое-то время поработаем отсюда, так обоим будет удобнее.

Прослушав запись рассказа Костина, Никитин долго и сосредоточенно думал, затем спросил:

– Высоцкую уже допросили или хотя бы нашли?

– Земцов прослушал это полтора часа назад. Сказал, что посылает людей по следам, но за кем именно – я пока не в курсе. Вы считаете, что она может скрыться?

– Я знаю, что может. Бронировала билет на Кипр. Пока без подробностей. Хорошо, я понял, какую инфу ты передал следствию. Имеем все это в виду и переходим ко второму пункту. Ты готов послушать или хочешь передохнуть?

– Всегда готов, Вадим.

– У меня тоже есть неожиданный свидетель событий на том пожаре. Правда, это не дружественный элемент, а, наоборот, лазутчик, что ли. Опущу подробности собственного поиска в стане личностей, плотно заинтересованных в работе Серова и даже в его жизни или смерти. Я пока ничего не констатирую, но все допускаю. Кроме двух человек, которых мы с тобой называем только Икс и Игрек, там еще туева хуча исполнителей. У меня пристрастие к деталям, поэтому стараюсь знать и видеть всех. Не стану хвастать, но есть надежные люди, которые работают моими глазами и ушами. Так вот, начинаю свое сообщение, которое в подробностях смогут подтвердить и развить эти люди.

Никитин сделал долгую многозначительную паузу, затем продолжил:

– Незадолго до пожара Юлия Высоцкая наняла в студию Серова на работу девушку-курьера. Зовут ее Света Краснова. Девушка как девушка, почти без примет, шустрая, вроде не сильно общительная, не бегала по тусовкам. Но незадолго до вечеринки у Алексея у этой Светы вдруг появился хахаль, тоже невидный и белобрысый. Зовут Петя Васильев. Это, к слову, племянник одного бизнесмена, который приехал к дяде из провинции якобы для учебы. Но с учебой, судя по всему, не сложилось, и Петя стал выполнять разные платные поручения своего дяди и, как говорят, преуспел в этом, что, возможно, и стало потолком его карьеры. Короче, курьер Света и ее дружок приехали на ту вечеринку вместе. Я узнал об этом, как и обо всех приглашенных в квартиру Алексея. Не придал особого значения. Но недавно, задним числом, один из моих доверенных лиц, тот, который глаза и уши, сообщил следующее. Он заметил у нового курьера нового кавалера и решил подстраховаться, подключившись к устройствам внезапно нарисовавшегося Пети. Это оказалось несложно: Петя легко идет на крючок по причине неопытности, глупости и маленьких слабостей – таких, как, к примеру, травка. К этому времени интерес и разного рода страсти вокруг работы Алексея уже бурлили. А дядя Пети вхож, как говорится, в оба дома – и к Иксу, и к Игреку.

– Интересные дела, – заметил Сергей. – А раньше мне об этом рассказать – не судьба было?

– Да просто в голову не пришло. Казалось, что таких мелких деталей море… Но потом мой человек прислал кадры, полученные в результате подключения к телефону Пети, а через него – к файлам в Облаке. Там, в частности, хранится видео с автомобильного регистратора. Этот наш наблюдатель не сразу сумел пересмотреть все, к чему подключился. До заморыша Пети дошла очередь буквально на днях. И вот, смотри, что записал регистратор его машины.

Никитин вывел на монитор своего ноутбука изображения. В темном дворе дома Серова из машины вышли девушка и тот самый белобрысый «заморыш». Она зашла в подъезд, ее спутник остался у машины. Через какое-то время девушка вернулась, подошла к парню и протянула ему пластиковую папку с бумагами и что-то похожее на флешку. Он взял, сел в машину, отъехал. Следующие кадры. Машина Пети остановилась в квартале от дома Серова. Уже совсем темно. Парень вышел из машины, явно ждет. Из темноты появляется фигура, подходит к нему, протягивает руку, берет пакет. В это время рядом паркуется еще один автомобиль, и свет фар освещает лицо темной фигуры. Никитин увеличивает… Это Игорь Варламов, режиссер и муж Виктории.

– Что скажешь? – спрашивает Никитин.

– Да, в общем, то, что понятно и без слов. Племяшка бугра подрабатывает кротом. Посвященные и заинтересованные лица охотятся за любой информацией о Серове и его работе, обмениваются ею. Игорь Варламов, как уже известно, посредничал, вербуя Серова для работы, и не исключено, что он делился информацией и с заказчиком, и с объектом разоблачения. И не только ради денег. С такими акулами трудно иначе, если хочется жить. Но проследить за Петей – было удачной идеей вашего доверенного лица. Мы теперь видим то, о чем могли только догадываться. Курьер Света копирует какие-то материалы своей начальницы Высоцкой, Петя их продает заинтересованным лицам. Те – перепродают дальше. Это направление.

– Да. Смотри еще.

Никитин выводит следующее видео. Машина Пети возвращается к дому Серова. Фары машины включены, во дворе темень, как на дне колодца. И в их свете отчетливо видна женская фигура, которая выходит из-за угла дома, с внутреннего двора. Она подходит близко, ясно видно лицо Юлии Высоцкой. Оно воспаленное, глаза покраснели. В руке она держит белый пластиковый пакет. Двое сближаются, очень тихо обмениваются короткими фразами, затем Петя пытается забрать пакет из рук Высоцкой. Она не отдает, он вырывает и бежит. Она бросается к нему, что-то произносит и хватает пакет, пытается вырвать его из рук парня. У нее получилось, она с пакетом бежит к проезжей части и поднимает руку, голосуя машинам. Но тут Петя совершает большой прыжок, вырывает из ее рук пакет, убегает. Уезжает.

– Обалдеть, – комментирует Кольцов. – Прямо триллер разыграли эти погорелые артисты. Судя по воспаленному лицу Высоцкой с явными следами гари, можно допустить, что в пакете были останки разбитого ею ноута.

– Так и есть, – ответил Никитин. – Видимо, кто-то додумался проверить, с концами ли она уничтожила информацию или что-то осталось на жестком диске.

– Вопрос, кто додумался?.. – задумчиво произнес Кольцов.

– Уже не вопрос, – хмуро и почти торжественно ответил Никитин. – Из двора Серова Петя поехал по месту жительства, это гостевой домик дяди. Через короткое время туда подъехала машина, и Петя передал водителю тот самый пакет. И мы точно знаем, куда его привезли. В особняк Геннадия Осипова…

– Который и есть наш Игрек, – продолжил Сергей.

– Да. И предположений у нас было два. Вряд ли Леша или Высоцкая хранили работу на ноуте, но там могло быть указание на место хранения, кроме прочей информации. К примеру, интересная переписка по поводу материалов. Не исключено, что Леша у Игрека и из него пытаются выбить все напрямую. На их месте я бы предположил и наличие копий, которые Серов мог спрятать у надежных людей. Я бы на его месте так и поступил. Мне очень жаль, что он не счел меня столь надежным.

– Есть о чем подумать, – произнес Сергей. – Но действовать надо крайне осторожно.

– Осторожно уже не получится, Сережа, – глухо сказал Никитин. – Мы сделали это. Налет на чертов особняк проклятого Игрека. Я не мог больше ждать. Под этим замком километры подвалов. Где-то там мог умирать Леша. Но мы его не нашли. Перерыли, перевернули все. Обнаружили ноут. С ним сейчас работают. Но, конечно, увидели, сфотали и записали на видео все проклятое поле чудес. Все в деталях зафиксировали, как говорится, с подписями и печатями. Адреса интересных офшоров, закутки, забитые наличкой во всех валютах. И не без пикантности: у этих уродов существует киностудия с новейшим оборудованием, большим архивом и с огромной аудиторией подписчиков-покупателей – «список Эпштейна» отдыхает. Это в основном детская порнография – самый доходный бизнес по нынешним временам, как считают мировые эксперты.

Короче, товара достаточно для обмена на место, где держат Алексея.

– Я не могу поверить, что ты пошел на такой безумный ход. Что с тобой не так, Вадим?! Не удивлюсь, если твой дом уже окружен боевиками, которые только ждут свистка… Даже не по себе стало. У меня еще были планы на будущее, на сегодняшний вечер и завтрашнее утро.

– Не парься, Сережа. Мои люди в десяти минутах езды. Постоянно. И охрана за каждым кустом. Хозяева всех боевиков в курсе. Им это точно не надо: такой шум, огласка, привлечение любого рода следствия и публики. Мы просто взяли то, что хотели, тихо, как бесплотные призраки. Так не мстят, не пугают, а лишь торгуются. Они знают правила. Одно движение к боевым действиям – и наша информация летит по сети со скоростью ракеты. Они могут замышлять какую-то тихую и совсем подлую месть. Но она не имеет практического смысла. Я жду предложений об обмене: все раскрытые секреты «джентльменского набора» оборзевших от безнаказанности козлов на место, где держат Алексея или, в худшем случае, прячут его тело.

– Надеюсь, у тебя есть опыт подобной мирной торговли, – произнес Сергей с явным сомнением.

– Не беспокойся, я в такой дипломатии профи, – заверил Никитин.

– Да я не в тебе сомневаюсь. Просто у меня свой опыт. Он таков: главнейший центр тупого и запущенного мозга – это агрессия. Она часто не поддается человеческой логике и контролю. По простой причине: обладатель такого мозга – условный человек. Есть голова, руки-ноги, но категорически нет адекватной возможности укротить свою больную ярость. И это причина огромного количества трагедий людей с нормальными мозгами и эмоциями, которые не в состоянии даже предположить столь адскую смесь, плотно забивающую чужую башку с медным лбом.

– Ты сейчас деликатно назвал меня дураком?

– Сформулировать можно по-разному, но я на самом деле сказал, что они другие, те, от которых ты ждешь логики. Но именно сейчас мне очень хочется верить, что ты прав. И что у тебя что-то получится. Я могу рассказать о твоей выходке Земцову на правах дружеского секрета и на всякий случай?

– Да. Я всего лишь искал своего друга. У меня и моих товарищей ни единой жертвы, ни одного побитого фейса. Мы чужой нитки не вынесли из тех подвалов. Лишь впечатления от увиденного. Взяли только свое – останки ноутбука, на котором может быть важнейшая информация. Я чист перед законом и совестью.

– Аминь, – заключил Кольцов и встал. – Будь на связи.

Часть пятая. В гибельном облаке адской смеси

Страшный ответ

Земцов выслушал Кольцова на удивление спокойно.

– Трудно сказать, что может получиться после такого хода. Но я бы даже не назвал его большой ошибкой. Может, вообще не ошибка. Пропал хороший, нужный человек. Мы знаем, что к этому приложили грязные руки люди, знающие толк в безнаказанном криминале. И есть на нашей стороне непростой человек, близко знающий причастных – в той или иной степени – особей как облупленных. И он действительно всего лишь выставил цену за нужную нам информацию. Ты, в общем, прав насчет тупых мозгов с постоянно тлеющей агрессией. Но тут же со стороны Никитина все почти невинно: просто посмотрел, нет ли там его товарища. Ничего, на самом деле, не взяли, никого не толкнули, даже случайно. Пока я не видел эти фото и видосы, не могу даже сделать вывод о том, что речь о преступлениях владельца особняка или шантаже Никитина. Разве что вышеупомянутый Осипов напишет заявление в полицию о незаконном проникновении в его святое жилище. Но, как нам всем понятно, он такое смешное заявление не напишет. А Никитин со своим документальным материалом тоже обратился не к нам. Он ждет понимания от людей, которые, вероятно, похитили или убили его друга. Так, может, пока подождем и посмотрим?

– Других вариантов не вижу, – пожал плечами Сергей. – Просто решил, что ты должен знать.

– А в чем состояла позиция Серова? У меня маловато материала, чтобы сделать вывод. Ты в курсе?

– В курсе выводов Никитина. Он, правда, не имел прямого отношения к этой работе Серова. Но он многое узнал, где-то уточнил… В общем, без особых деталей получается так. Серов получил заказ на убойный компромат в отношении одного человека, с документами, свидетельствами преступлений. Предложили большую сумму. Он взялся, скорее всего, потому, что посредничал его коллега Варламов. А сделал нечто другое. От него хотели конкретную публичную мокруху одной личности, а он сделал что-то в своем ключе – разоблачение явления. То, что не может не вывести на других преступников, в том числе и на заказчика. Поскольку они все – одна коррупционная малина. Деньги, насколько известно Никитину, Серов не взял, работу отдавать в руки заказчика не захотел, как и полученные материалы, исходники. Решил, возможно, выпустить свой собственный фильм – расследование, обобщение. Он в каком-то смысле совершенно наивный человек, не понимающий, с кем связался. Гений, что с него взять… Получилось, что получилось.

– Теперь понятнее. Никогда не встречал таких людей. Просто выбор обычно другой. Но он мне нравится, этот Серов.

– Серов многим нравится. В той степени, в которой люди способны его понять, – заявил Кольцов. – А уж как его обожают людоеды – трудно даже себе представить. Думаю, для тупых, бездарных, уродливых и всесильных нет большего удовольствия, чем поработить честного человека с большим талантом, срубить с его помощью еще больше бабла, утопить конкурента и на победном пиру, чавкая и сопя, обглодать косточки сладкого и наивного гения.

– Да, – вздохнул Земцов, – прогноз, скорее всего, плохой. Но я подумал, что пора использовать огласку. Запустить информацию об исчезновении такого-то человека, коротко суть и фото.

– Давай. Мы это распространим мгновенно и массированно.

– Ок, – кивнул Земцов. – Ты считаешь, Никитину не нужна охрана?

– Я даже не знаю, – честно признался Сергей. – Он сам уверен, что она у него есть. Что силы равны и что противник в курсе того, что после его первого неловкого движения компромат полетит по сети со скоростью звука. Надеется на мирный торг. Но я, конечно, не могу исключить другие варианты. Самые коварные мерзавцы – те, которых считают полными идиотами. Как говорится, одно другому не мешает, а лишь дополняет.

– Ты о чем? – уточнил Земцов.

– О том, что любое чучело с костяной головой сейчас держит при себе «креативных специалистов» – те же чучела, но в организмах есть очаг изобретательности ядовитой гадюки. За что им и платят. На прямой штурм с риском для своего зада никто не пойдет, но возможны дичайшие варианты.

– Это да, есть такой нюанс, – заключил Земцов, – что и тревожит. Оставь Никитину мои прямые контакты. И не выпускай ситуацию из виду. Объявление о поиске Серова тебе скинут через десять минут.

Было около трех часов дня, когда Вадим Никитин позвонил своему водителю Толе, который жил через дом. Попросил заехать за ним через полчаса: нужно в Москву на студию. Анатолий сказал, что везет сына в спортивную школу на тренировку. Это близко, он успеет. Только доведет до группы и поможет переодеться.

В три часа тридцать пять минут машина остановилась у ворот дома Никитина. Анатолий вышел покурить, прошел немного вперед, остановился под высокой елью у ограды, чтобы ветер не потушил зажигалку. Никитин в это время говорил на террасе по телефону. По двору бегал его восьмилетний внук Витя. Мальчик увидел, что подъехала их машина, и крикнул:

– Деда, можно я с тобой доеду до Сени? Ему купили новую компьютерную игру, он хотел мне показать.

– Конечно, – ответил Вадим. – Иди к Толе, подождите меня.

Никитин оделся, прошел через двор по дорожке. Он успел открыть калитку… До машины осталось несколько метров. Толя, увидев его, поспешил и уже открывал дверцу. Вити на дороге не было. Он обожал залезть в машину и посидеть на переднем сиденье, разглядывая панель управления и воображая себя водителем-асом.

Тут-то и раздался звук взрыва, белый свет вспыхнул, красное пламя ослепило Никитина.

Через час он не мог вспомнить, когда, как и кому сумел позвонить. Но телефон по-прежнему держал в руках. Со всех сторон к страшному месту бежали его люди, вскоре появились машины «Скорой», пожарные, ДПС, МЧС. Водителя Анатолия увезла реанимация с тяжелыми ожогами. Мальчик…

– Мне очень жаль, – услышал безнадежную констатацию Вадим, но не увидел лица того, кто произнес эти слова.

Он уже не видел никаких лиц и не мог сопротивляться самым страшным словам, защитить себя от чудовищной, невероятной правды.

Жена Константина

Лена уже несколько часов сидела за компьютером. Она увидела в сети появившиеся сразу везде объявления о пропаже отца и напряженно перечитывала один и тот же сухой и не слишком внятный текст. Всматривалась в плохой, нечеткий, местами смазанный снимок папиного лица и холодела от сознания, что публичная огласка их непонятного горя сделала его таким очевидным и неотвратимым. Чем бы оно ни завершилось. Это случилось. Живой, востребованный, даже известный человек исчез посреди города, в котором столько глаз и ушей, как улетучивается дым от пожара. Вся их семья – неплохие и неглупые люди – оказалась без помощи, информации и даже надежды на то, что кому-то еще такая потеря станет интересной. Лена думала о том, как сама реагирует на подобные объявления. Сочувствует незнакомым людям, у которых неведомая сила отняла кого-то близкого? Обыкновенному человеку трудно сопереживать тем, кого он даже не знает. Богатая эмпатия – это такой же редкий талант, как и любой другой. Но, разумеется, Лена реагировала, когда такая весть попадала на глаза. Она думала: «Не дай бог такое пережить! Как люди справляются?» Наверное, это эгоизм чистой воды – думать лишь о себе. А что, есть выбор? Но вот теперь, когда это объявление – призыв о помощи – читают тысячи или сотни тысяч людей, как хочется, чтобы они все были добрыми и сочувствующими. Чтобы кто-то напрягся и что-то вспомнил, понял, предположил. А кто-то просто разделил бы их печаль.

Накануне Лене позвонил полковник, который возглавляет следствие по делу об исчезновении отца и пожаре, уничтожившем все в его квартире и убившем Костю. Лена даже не знает, почему и как Костя там оказался. Полковник Земцов просил ее приехать и ответить на несколько вопросов, которые необходимо задать свидетелям. «Сейчас важна любая деталь», – сказал он. Но Лена впадает в ступор от одного этого слова. Одна деталь гвоздем сидит в ее ноющем мозгу, и она не в состоянии решиться и рассказать кому-то о своей, в общем-то, невинной лжи насчет болезни и денег на ее лечение. Как понять: это на что-то повлияло или нет? Если вдруг кто-то просто предположит, что повлияло, получится, что ложь была вовсе не невинной, а преступной и роковой…

И отношения с Костей. Что и как о них говорить? Что он женат? Что он был в курсе лжи Лены? Что она сама собралась замуж за другого человека, с которым ведет почти семейную жизнь? Какой мент такое поймет?.. Земцову Лена ответила:

– Конечно, я прекрасно понимаю насчет каждой детали. Мне просто трудно, почти невозможно сейчас собраться. Такие события… я ничего не понимаю. И так плохо себя чувствую, что не в состоянии подняться и выйти из дома.

– Понятно, – ответил Земцов. – Не тороплю вас. Давайте не терять друг друга из виду. Если у вас не получится приехать в ближайшие дни, мы сможем поговорить с вами дома.

Лена облегченно вздохнула, вспомнив обещание «не тороплю вас». Значит, можно еще потянуть. Она пролистала всю ленту событий и задержалась на одной новости: «В Подмосковье взорвалась машина известного бизнесмена и продюсера Никитина. В машине погиб его малолетний внук. Водитель в тяжелом состоянии в больнице. Сам Никитин не успел сеть в автомобиль. Он физически не пострадал».

«Господи, что за ужасы творятся! – подумала Лена. – Какая знакомая фамилия… Да, конечно, мама говорила, что продюсер отца – Никитин и что он нанял частного детектива, который ищет папу».

Она набрала номер Виктории:

– Мама, ты читала? Взорвалась машина Никитина, в ней погиб его внук.

– Да, дочка. Сижу, плачу.

– Но я к тому, мама, что таких совпадений не бывает. Что это сделали наверняка те же люди, которые причастны к пожару и исчезновению папы. Раз Никитин это пытается расследовать, значит, никакого несчастного случая не было и не могло быть.

– Да, именно так и получается, – выговорила Виктория. – Какая-то чудовищная война против нас, людей и детей… Извини, не могу сейчас. Перезвоню.

Лену так трясло, что она забралась на кровать, закуталась с головой в одеяло и попыталась замереть хоть на мгновение, спрятаться от жестоких вестей, событий, существ, которые живут лишь для того, чтобы планировать чьи-то смерти и горе. Только в полной тишине, под одеялом, можно на секунды вернуться туда, где тепло, в те времена, когда между ней и бедами были надежные стены ее заботливой судьбы. Но все оказывается обманом… Стены превратились в паутину, которая расползается на глазах.

Лена вздрогнула от неожиданного телефонного звонка. Посмотрела: незнакомый номер. Она никогда не отвечала на такие вызовы. Но сейчас, когда весь мир знает о несчастьях их семьи, звонок может быть важным.

– Слушаю, – ответила она. – Кто звонит?

– Здравствуйте, Елена, – ответил незнакомый женский голос. – Спасибо, что ответили. Мы с вами не знакомы лично. Но вы, наверное, знаете о моем существовании. Я – Ирина, жена Константина Вольского.

– Да… – растерянно произнесла Лена. – Я могу вам чем-то помочь, Ирина?

– Не знаю, кто из нас может кому-то помочь, но поговорить стоит. Мне в отделе убийств и похищений вернули телефон Кости. Он, видимо, как-то выпал из той квартиры во время пожара, или Костя его почему-то выбросил. Нашли во дворе под окном. Я в отделении не сумела ответить толком ни на один вопрос полиции. Вас, видимо, тоже вызывали. Я подумала, что если мы обменяемся друг с другом какой-то информацией, то и сами сможем что-то понять, и следствию поможем. Что вы думаете?

– Это нормальная мысль, только я сегодня не в форме… Может, в другой раз?

– Можно и в другой раз, но нам это надо, Лена. Еще тянуть состояние полной неопределенности и мучиться?.. Я, по крайней мере, мучаюсь. Костя – мой муж, и мы были близкими людьми. Несмотря ни на что.

– Хорошо. Сейчас пришлю адрес. Мне нужно минут тридцать, чтобы привести себя в порядок.

– Спасибо. Я, в общем, адрес знаю. Мне бы только квартиру и код домофона. Буду минут через сорок.

Лена на автомате приняла душ, надела чистый домашний велюровый костюм, причесалась. В голове вместо мыслей – какая-то каша. И почему-то только один вопрос: откуда у жены Кости ее адрес? Как она узнала номер Лены – понятно. Он есть в контактах смартфона Кости. Но адрес…

Когда-то Лена спросила у Кости, есть ли у него фото его жены. Он рассмеялся и ответил, что не было такой необходимости его сохранять.

– Мы еще с ней не разлучались так надолго, чтобы при встрече не узнать. А других мотивов таскать фотку жены не вижу.

Лена открыла дверь на звонок и посмотрела на незнакомую женщину. Худенькая, в очках, вроде симпатичная.

– А где Лена? – с изумлением услышала она вопрос Ирины.

– Не поняла. Это я, и больше никого в этой квартире нет.

– Но этого не может быть, – растерянно проговорила Ирина. – У меня фото… Я была уверена…

– Ладно, заходите, раздевайтесь, начнем разбираться. Мне уже понятно, что произошла какая-то путаница, но не могу даже представить, какая именно.

Лена провела гостью в кухню, включила там кофеварку, но Ирина попросила только стакан холодной воды.

– Кажется, я поставила нас обеих в неловкое положение, – начала она. – Давайте сразу с этим разберемся. Я догадываюсь, где и в чем может быть ошибка. Поступила глупо и легкомысленно. И все же пришла по нужному адресу. Вас зовут Лена Серова, и вы встречались с моим мужем Костей? Это так?

– Да. От этого факта уже можно плясать. Только не надо говорить мне «вы». Мы вроде родственниц теперь: потеряли одного мужчину.

– Хорошо сказано, Лена, – нервно произнесла Ирина. – Тогда я и начну. Я ворвалась в твой дом, сразу брякнула явную дичь. Наверняка выгляжу обманутой дурой, свихнувшейся от ревности, с больной идеей – делить того, кого уже нет, и сводить какие-то счеты. На самом деле все совершенно не так. Прошу прощения за неудачное начало нашей встречи. Ты не против, если я потрачу твое время на короткое объяснение? Или не очень короткое, как получится. Если тебе это ни к чему, я пойму. У тебя, кажется, много своих проблем. Мне самой эта встреча перестала казаться удачной мыслью. Хочешь, я просто уйду?

– Да нет, теперь это было бы слишком странно. Ира, скажи, чего ты хотела на самом деле и кого, на минуточку, была готова увидеть? Если ты уйдешь, то само твое появление станет еще одной моей проблемой. Так что давай устроимся удобнее и попробуем друг другу что-то объяснить.

– Хорошо. Попытаюсь. Начну с того, что я не курица-домохозяйка. Я юрист, начинающий адвокат. Мы с Костей дружили со школы, поженились сразу после выпускного вечера. Мне кажется, он с детства был музыкантом, публичной личностью и кумиром толпы. Дело даже не в таланте, который у него однозначно был, а в призвании быть на виду, в центре внимания и вызывать любовь и поклонение. Его всегда рвали на части сверстники, а девчонки падали к ногам, как переспелые груши. Косте это не просто нравилось, таким был тот фон, без которого он не представлял себе жизнь. Это довольно сложный набор, но для меня главное то, что он был хорошим человеком, ласковым и заботливым, все понимающим. Я и сейчас верю, что он до конца дней меня любил, по-своему, конечно. У него всегда были параллельные девушки, потом женщины, но это как бы в пределах нашей договоренности. По ней же Костя и мне давал полную свободу. Проблема лишь в том, что она мне была не нужна. Я бы хотела полной несвободы ради него. Но это не его формат. И, знаешь, я даже не слишком страдала из-за его постоянного отсутствия, из-за женщин, существования которых он никогда не скрывал, хотя и не рассказывал о них ничего. Но от самой темы не уклонялся. Если я просила или требовала, чтобы он рассказал мне, с кем встречается, Костя мило и понятно объяснял: «Я бы с удовольствием тебе все рассказал, просто это будет уже не моя жизнь. Это личная жизнь другого человека. А этим я не могу делиться даже с тобой. Ты же юрист, должна понимать. Так выглядит обыкновенная порядочность».

– Узнаю Костю, – проговорила Лена. – У него точно были особые представления о порядочности. Но не будем на этом зацикливаться. Смысла уже не имеет. Так откуда же у тебя мой адрес и почему ты была готова увидеть тут не меня? А кого?

– Сейчас объясню. Понимаешь, Лена, я не мечтаю стать великим адвокатом, но привыкла думать, что могу быть хорошим профессионалом. У меня родители юристы, другой профессии я для себя не представляла. И, говорят, у меня неплохо получается. Но когда речь идет о Косте, я становлюсь неуверенной и нелепой школьницей. Все началось с того, что примерно год назад наша ситуация изменилась. Постоянное отсутствие Кости, его развлечения перестали носить характер чего-то привычного и несерьезного, как легкое хобби, спасение от усталости, которое ничему не грозит. Костя больше не был со мной рядом, даже когда находился дома. Он мыслями существовал в другом месте. Мой женский опыт крайне скуден: сводится только к отношениям с мужем. Но тут до меня стало доходить, что наша общая свобода стала ненужной не только мне, но и Косте. Что он от кого-то зависит куда больше, чем от нашей условной семьи. Пропущу свои метания, поиски советчика… Сразу скажу, что сделала безумный, безответственный и в то же время самый легкий выбор. У меня есть младший брат Стас. Ему шестнадцать лет, и он помешан на боевиках и триллерах. Собирается стать частным детективом. Мы со Стасиком очень любим друг друга. Но я по поводу его фантазий никогда не питала иллюзий. А тут… Не помню даже, в какую плохую минуту я выложила ему все, о чем думала и от чего страдала. Даже то, что почти уверена в том, что Костя полюбил другую женщину, как никогда не любил меня. Это оказалось проще всего – поделиться с наивным, забавным и преданным ребенком. Он все воспринял с энтузиазмом. Сказал:

– Дай мне неделю, я к нему подключусь, все узнаю, накрою гадов и сфотаю для отчета. Тут женщина, и ежу понятно.

Ирина попросила еще стакан воды, выпила и продолжила. Видно было, что человек решительно наступил на собственную гордость и последние сомнения.

– В ту же ночь Стасик приехал к нам и, пока Костя спал, скопировал все контакты и сообщения из его телефона. Чаще всего в последние месяцы Костя звонил и писал контакту ЛС, что легко оказалось именем и фамилией Елена Серова. Адрес мы нашли без труда. Фото даже не искали. Стас сказал, что нам вообще «баба сама по себе не нужна, только с Костей. Я их подстерегу». Но тут у группы «Ночной свет» косяком пошли гастроли. Энтузиазм Стасика явно остывал. Своих дел и увлечений у него, наверное, больше, чем у Кости. Короче, я уже утратила надежду, когда он мне позвонил:

– Я накрыл наших гадов-предателей! Лови фотки. Это кафешка между студией «Ночного света» и домом разлучницы ЛС.

Помню, я еще уточнила:

– Это точно она? У студии он может сидеть в кафе с кем угодно из группы.

– Я же не лох, – гордо ответил Стасик. – Сначала померз утром пару часов у дома, где живет эта ЛС, дождался, когда оттуда выйдет Костя…

– Он один вышел?

– Вышел один и сразу поехал в кафе. Я его маршрут определил по локации телефона. Видно, они жрать захотели, а дома нечего было. Он поехал заказывать, а она осталась накраситься. У вас тоже постоянно так бывает. Короче, я пехом пошел. Когда пришел, они уже там сидели. Она тоже на тачке приехала, конечно.

– Понятно, – говорю, – но, разумеется, это пока твои предположения. Стас обиделся: «Какая же ты стала нудная. Все трое такие. Я побежал, у меня свои дела есть». Короче, я и сама уже чувствовала, что злоупотребляю преданностью брата. А его предположения вполне логичны: проснулись, есть нечего, он поехал в кафе заказывать. Она, в смысле ты, как мы думали, собралась и присоединилась. В общем, смотри фото. Видишь дату? Это за два дня до пожара, ты, наверное, сможешь вспомнить тот день. А почему я не искала для фото этой женщины совпадений в сети, не сравнивала с твоими изображениями в картинках инета, если они там есть… Потому что это было не так важно. Или вообще не важно. Я не знала лично ни тебя, ни ту, с которой он встретился после тебя… С какой целью что-то уточнять? Просто сохранила снимки, как и свою боль, которая меня просто скрутила, когда я увидела этих двоих. Он так внимательно смотрит ей в лицо, она так по-родственному прикасается к его щеке при прощании.

…Лена пристально вглядывалась в снимки на смартфоне Ирины. Мальчик Стас ошибся в том, с кем именно встретился в кафе тем утром Константин. Но он своими глазами видел, как Костя вышел из этого подъезда и поехал в то кафе на машине. Чтобы что? Встретиться прямо утром с другой женщиной? Ничего Лене об этой встрече не сказав? Это ненормально и для него, и само по себе. Хотя может быть причина, конечно…

Стас снимал издалека, и фотограф он точно не профи. Не тот фокус, изображение немного смазано. Но… Лена увеличила лицо женщины – снимки анфас и в профиль… Сомнений быть не могло: Юля Высоцкая.

– Вот что-то и прояснилось, – произнесла Лена. – На фото Высоцкая, помощник папы. Ни разу ни от Кости, ни от нее я не слышала о том, что они в принципе знакомы. А у них, оказывается, был общий завтрак за пару дней до вечеринки у папы. Это снимает по крайней мере вопрос о том, как Костя туда попал. Видимо, приехал с Высоцкой или по ее приглашению. Почему, зачем, что связывало их, что нужно было от папы… Похоже, Ира, это не роман, не интрижка, а какое-то дело, возможно, оно связано с моим папой. А важные дела Костя предпочитал не обсуждать со мной.

– Как и со мной, Лена, тут мы в одинаковом положении. Женщины, что с нас взять… – Ирина смотрела на бывшую соперницу грустно и сочувственно. – Ощущаю себя виноватой. Сама не знаю в чем.

– Ты как раз помогла. Следствию точно пригодится. А я думаю о том, что ад не кончается, лишь усугубляется. Сегодня погиб маленький мальчик, внук папиного продюсера. Этот человек нанял частного детектива, чтобы найти папу и тех, кто причастен к пожару и папиному исчезновению. И его внука на его глазах взорвали в машине. Его убили, понимаешь? Ребенка, который никому не мог мешать. Так выглядит только месть. Преступление продолжается. И Костя не просто так лег и сгорел в огне. Его тоже убили… И для этого заманили на вечеринку. Это главное, что я сейчас поняла.

Право хранить молчание

Юлию Высоцкую арестовали в аэропорту Внуково, когда она уже проходила паспортный контроль на рейс до Кипра. Ей сообщили, что она – подозреваемая по делу об исчезновении режиссера Серова и поджоге его квартиры. Есть свидетельства того, что она уничтожала устройство, в котором могла быть информация, проливающая свет на мотивы и факты преступления.

– Вы имеете право хранить молчание, – сообщил ей юный лейтенант Демин с круглым добродушным лицом. Он смотрел на задержанную с явной симпатией и даже сочувствием. – Но подумайте: оно вам надо? Вас могли заставить, подставить и в результате могут повесить только на вас инициативу, организацию, исполнение. Мы с вами понимаем, что такое возможно. Но без ваших полных показаний в клубке преступлений так просто не разобраться. Помогите нам и себе, мы постараемся вас понять.

Высоцкая, элегантная дама с непроницаемым, даже высокомерным выражением ухоженного лица выслушала все совершенно спокойно. И вдруг громко, с надрывом расхохоталась.

– Ах ты ж боже мой и муси-пуси. Да кто ж, сука, сомневается в том, что вы желаете мне только добра и счастья в личной жизни. Сейчас заплачу.

На первый допрос у Вячеслава Земцова она явилась уже в другом образе: подчеркнуто смиренной и скорбной. На несколько вопросов ответила: «Без комментариев». Но на каком-то этапе бесплодного, одностороннего разговора вдруг пристально посмотрела Земцову в глаза и почти искренне, доверительно произнесла:

– Мы же с вами оба сейчас понимаем, что происходит. Пропадает человек, никто не может найти его работу и материалы, которые интересуют очень серьезных людей. Дело становится слишком громким, от вас требуется раскрытие… Причем самое удобное для всех раскрытие. Как там про волков и овец: чтобы одни были сыты, а другие целы. И есть у вас такой идеальный вариант, как я. Незаменимый помощник Серова, вхожа в его квартиру, обладаю доступом ко всем делам, документам, архивам. И, наверное, являюсь другом, как считал и, возможно, продолжает считать он сам. Где-то и как-то… Леша доверил мне многое, в работе – почти все. Я – одинокая женщина со сложной личной жизнью и непростым опытом.

Юлия сделала паузу, опустила глаза и прижала ладонь к губам, как будто сдерживая горестный вздох или даже стон. Затем продолжила:

– Было много потерь, научилась по-настоящему ценить приобретения. Серов стал моей большой удачей. Настоящей работой. То, что он делает, всегда имеет глубокий смысл и, как результат, высокую цену для заинтересованных лиц. Они готовы платить не столько деньгами, сколько жизнями других. Вот что происходит сейчас, гражданин начальник, извините за выражение. Люди, знающие цену нашей работы, способны на все, чтобы ее найти и присвоить. Они могут использовать даже вас, чего уж тут скрывать. Эта работа для них гораздо важнее жизни Алексея. Не говоря о моем скромном существовании. Есть простой способ – найти материалы, прибрать к рукам, использовать в преступных целях… И закрыть чертово дело, обвинив во всем меня. Я ж такая удобная, я всегда рядом, я старалась все знать. То есть и сейчас знаю не намного меньше, чем сам Серов. Мне известно все, кроме главного: где он и что с его работой. Его похитили или убили, меня закроют. Осудят – и все. Вам – еще одна звездочка на погоны. Идеальное раскрытие, не правда ли?

– Да, – согласился Земцов. – Неплохо. А ваш анализ вполне профессиональный. Вот только есть нюансы, на которые мы никак не в состоянии закрыть глаза. Мое предложение, Юлия Владимировна: завершить торжественную часть социально-криминалистических обобщений. Или прервать ее на время и все же ответить на мои простые, очевидные вопросы, которые в любом случае открытыми не останутся. Не проясните вы – нам придется самим найти ответы. Зачем вы уничтожали ноутбук во время пожара? Что хотели скрыть? Какие отношения связывали вас с Вольским? Что за сцена была в квартире Серова? Вы о чем-то бурно спорили, как утверждает свидетель. Эта сцена совпала с моментом поджога, так получается. Что Вольский вообще там делал, как туда попал? Константин Вольский не относился к числу близких знакомых Серова, никто из свидетелей не помнит их вместе. Но есть одно свидетельство, с фото кстати, из которого вытекает, что вы с Вольским встречались за два дня до пожара. Может, принимали решение о совместном появлении на той самой вечеринке? С какой целью вместе?

– Хорошо, я отвечу. В порядке доброй воли. Без меня вы ведь никогда бы это не узнали: Кости нет, как и ноута, из-за которого у нас вышла ссора, а я в состоянии паники его уничтожила. Реально испугалась, что сгорю на том пожаре и все увидят то, что там было.

Высоцкая надолго замолчала, то ли справляясь со взрывом чувств, то ли имитируя его.

– Так что там было? – терпеливо помог ей вопросом Земцов.

– Неправильный вопрос, – нервно ответила она. – Прежде всего: чей это был ноут? Вы же решили, что он принадлежал Серову? А он был мой!!! Личный. Я постоянно держу его при себе, у меня там вся работа, переписка, самые необходимые документы. Да, мы приехали в квартиру Алексея вместе с Вольским. Он именно за два дня до вечеринки и пожара позвонил мне и предложил встретиться в кафе, вроде на пару минут. Там сказал, что у него важный разговор. Надо кое-что решить, но, разумеется, не в публичном месте. Я по своим причинам отказалась приглашать его к себе домой или приезжать к нему. Упомянула об этой вечеринке. Там, типа, будет немало людей, но они все свои, а его мало кто знает. А теперь короткая справка, и давайте других личных тем больше не поднимать, мне как-то нехорошо. Так вот, у нас с Вольским был не так давно короткий, но бурный роман. Сейчас у меня отношения с очень серьезным человеком. А Косте сильно понадобились деньги – особо не вникала, но якобы для спасения группы. Огромная сумма. Если бы меньше, я бы помогла без разборок. Но столько… Просто нереально. Тогда он предложил, чтобы я попросила у своего друга или у Серова, который получил премию за фильм. Я резко отказала. Это было уже на вечеринке. Потом я занималась своими делами. Заглянула в свой ноут, а там куча новых сообщений с вложениями. Это Костя нажрался и пересылал мне со своего смартфона фото и видео. Наши, интимные, ну, вы понимаете. Я пару раз давала согласие на фото, но понятия не имела, что он снимает все. Я была вне себя, нашла его в квартире, у балкона. Хотела просто по морде дать. Думала, это шутка такая тупая по пьяни. А это был шантаж. Он сказал, что если откажусь искать деньги для него, он отправит видосы и моему другу, и режиссеру… Причем с моего ноута, чтобы быть уверенным, что они точно откроют.

– А как вы избавились от останков гаджета, не секрет?

– Нет, конечно. Встретила на улице одного паренька, который дружит с моей курьершей Светой, и попросила его просто выбросить это все на дальнюю помойку… Я хочу уйти, позовите охрану.

– Сейчас. Спасибо за… почти честность. Что-то уже подтверждается. Например, сам факт ссоры. Но есть уточнения. Паренек, который друг курьерши, еще и племянник лица, сильно заинтересованного в материалах Серова. Это подельник Осипова, заказчик компромата на конкурента. В его особняке и нашли останки ноутбука, то ли вашего, то ли нет. Сейчас с ним работают эксперты. Тонкую технику трудно уничтожить совсем – огнем, молотком или топором. Жесткий диск бывает живучим. И да, на прощание сообщу. На смартфоне Вольского не было никаких ваших интимных снимков и видео. Этот телефон был обнаружен под окном сгоревшей квартиры. Оказался рабочим и был даже возвращен вдове Вольского. Но воображение у вас богатое, должен заметить. Хорошая школа, видимо. За вами пришли, Высоцкая. Будет нужна медицинская помощь, зовите охрану.

Юля вошла в свою одиночку и сразу бросилась к допотопной раковине с краном. Здесь не было даже бумажного стаканчика. Она пила воду со вкусом ржавчины прямо из ладоней, лила ее себе на лицо и грудь. Спазм сжимал виски, в горле и груди – непроходимый ком. У Юли бывали приступы мигрени. Гадать, что спровоцировало приступ, не приходилось. В мозгу отчаянно билась одна мысль, одно страшное сожаление: ее схватили за несколько часов до полной свободы и, можно сказать, до богатства. Вилла ждет ее приезда, там даже есть прислуга. Обещанная сумма упала на ее кипрский счет. Голова у нее разболелась, как только ее привезли сюда из аэропорта. Сейчас, после издевательского допроса, боль стала нестерпимой. Она нажала вызов, пришла уже знакомая дежурная Тамара, выслушала и буркнула:

– Щас принесу. Медпункт уже закрыт. Но у меня в столе лежат таблетки от головы. Сама принимаю. Вроде аспирин.

Через минуту она принесла Юле таблетки без упаковки – в ладони, шесть штук.

– Можешь глотнуть сразу. Они слабые, но помогают.

Юля судорожно сгребла таблетки с чужой ладони сомнительной чистоты, глотнула без воды… Какое-то время она фиксировала, как таблетки в ее горле разбухают, истекают горечью, а затем они потекли вниз, к сердцу, желудку… Они там вдруг вспыхнули ядовитым огнем. Она успела опять нажать вызов. Вошла женщина, по голосу Тамара, но лица ее Юля уже не видела. Только белое пятно, которое светилось, как тот самый свет в конце… Мысль Юли оборвалась.

…Ночью Земцов вызвал лейтенанта Демина, чтобы уточнить у него детали ареста Высоцкой. Как себя вела, был ли кто-то с ней рядом… Сообщил, что подозреваемая скоропостижно скончалась в камере сразу после допроса. Смерть не сильно похожа на естественную.

– Есть соображения, Демин? – спросил Земцов.

– Ну, какие у меня соображения… Я не врач, не эксперт. При аресте она была вполне здорова, на мой взгляд. Никого подозрительного рядом не заметил. Но одно соображение у меня есть. Так выглядит «право хранить молчание», которого задержанный человек на самом деле не имеет, а получает в оперативном порядке от кукловода. Тот случай, когда молчание должно стать вечным. Мне ее жалко, если честно. Симпатичная была женщина.

Часть шестая. Могущественная убогость

Щедрость Никитина

Утро принесло Кольцову две мрачные, даже устрашающие новости. В СИЗО после задержания и первого допроса скончалась Юлия Высоцкая, помощник режиссера Серова. Причина пока не установлена, но есть основание подозревать отравление.

Этой же ночью находившийся в своих апартаментах в Москва-Сити Геннадий Осипов выпал из окна пятьдесят седьмого этажа. Что, конечно, классический «несчастный случай».

Плохо все, подумал Сергей. И совпадение по времени, и личности тех, кого выбрал, возможно, один и тот же «несчастный случай». А если что-то выглядит явно плохо – значит, требуется следующее: идти навстречу запаху крови, ловить детали, звать по именам… И, если очень повезет, узнать, что твое первое и самое ужасное предположение – ошибка.

Он с тяжелым сердцем набрал номер Вадима Никитина. Телефон так долго не отвечал, что Сергею захотелось броситься к машине и ехать к нему без звонка. Он знал, насколько все печально и безнадежно в том крепком и уютном доме, в тихом райском уголке. Настолько печально и безнадежно, что можно или даже нужно ожидать любой крайности. Ведь это дом не покорного, не безропотного человека, а борца и, возможно, мстителя.

– Извини, не успел подойти, – произнес наконец спокойный голос Вадима. – В ванной был.

– Доброе утро. А я уже почти у машины, еду к тебе, ничего? Ты будешь дома?

– Ну, раз едешь, куда деваться. Буду тут. Правда, общаться сегодня ни с кем не планировал.

– Вадим, со мной стоит, поверь. Пока не пришлось с кем-то другим.

– Да понял я. Жду.

Вадим сказал, что был в ванной, когда Кольцов звонил, но побриться там он явно не счел нужным. Кожа на его лице, кажется, потемнела, а щетина на щеках и подбородке стала полностью серебряной. Карие глаза с покрасневшими белками смотрели измученно и безучастно. Он провел Сергея на террасу. Поставил на стол бутылку и разлил по стаканам виски.

– Вовремя ты подъехал, Сережа. Я как раз завтрак себе тут наливаю. Прошу присоединиться. Из еды это все.

– Это, конечно, завтрак чемпиона, – улыбнулся Сергей, – но я поучаствую чисто символически. За рулем, и разъездов на сегодня получается многовато. Решил до всего с тобой пообщаться. Только сразу скажи: как дочка?

– Не знаю. И врачи пока не знают. Не помню, говорил ли я тебе, что у Кати врожденный порок сердца. Как у ее матери. Но, как нам всегда говорили, он компенсированный – благодаря правильной профилактике, поддержке, режиму и тому, что моя девочка всегда была жизнерадостной. А сейчас… Сейчас Кате тридцать два года, и у нее диагностирован инфаркт. Это очень серьезно и страшно, потому что Катя не хочет, не собирается бороться за себя. Она считает, что ее жизнь взорвалась и сгорела вместе с Витей. Он был для нее всем.

– Мне очень жаль, – произнес Сергей. – Но я верю даже не в медицину, не в пресловутое время, которое якобы лечит. Я верю в тебя. Не такой ты человек, который отпустит дочь в тот мрак, который ей сейчас кажется единственным убежищем.

– Спасибо за доверие, – буркнул Никитин и допил свой стакан. – Можешь начинать свой допрос.

– Так, – медленно проговорил Сергей. – Я правильно понимаю: ты решил, что я приехал сюда с разоблачениями?

– А что, нет? Мне только вот что интересно. А если я дам тебе возможность меня расколоть или сделаю вид, что тебе это удалось, какими будут твои дальнейшие действия? Сразу доложишь начальству? Скорбно пожмешь мне руку в наручнике и скажешь «честь имею» и «мне жаль»?

– Мне нравится созданный тобой образ, Вадим, но как-то нет охоты поддерживать этот спектакль. Я приехал сюда с одной целью: сказать, что я рядом, при любом раскладе. И не потому, что ты мой щедрый клиент. А потому, что ты для меня человек, чей выбор я приму без рассуждений и морализаторства. Самый жестокий выбор. Кто-то должен вершить справедливость, которая не обязана выглядеть невинно, как букет ромашек. Можешь принять то, что я сказал, как выверты частного фраера, но я честен с тобой. И я не брошу камень.

– Сам не знаю почему, но я верю тебе, Сережа. И мне немножко обидно. Или даже больно. Неужели ты на самом деле подумал, что я мог бы послать своих честных, безотказных и бесценных людей, чтобы они отравили одну подлую бабу, о которой я так много знаю, а подозреваю в еще большем. А потом для полноты картины великого возмездия мои бесстрашные люди все вместе поднялись бы на тот высокий этаж, чтобы скинуть вниз кожаный мешок, полный отборного дерьма: цинизма, садизма, самых грязных пороков и кровавых преступлений? Чтобы этот гнойный пузырь просто взорвался? Чтобы он прекратил чувствовать боль и страх? Я думал, ты умнее и глубже, прости. Конечно, я могу стать главным подозреваемым для любого мента, но не для тебя же… Да, эта падаль послала своих убийц, чтобы разорвать на кусочки маленького, нежного ребенка, который был и остается смыслом моей жизни. И что? Ты подумал, что для меня достаточно полюбоваться на грязное пятно под тем окном, чтобы решить, что справедливость восторжествовала? Это возмездие за такое страшное зло? Нет, Сережа, за такое зло расплачиваются всей оставшейся жизнью. И, по моей логике, она должна была быть как можно длиннее. Я бы пальцем его не тронул, но делал бы все, чтобы гад каждую минуту бился башкой о свое каменное уродство, чтобы понимание собственной убогости без перерыва на сон или вздох разрывало на части его гнилой мозг и выкручивало протухшие внутренности. Если бы он физически занемог, я бы самолетами возил лучших врачей мира, чтобы продлевали его жизнь и муки. Все, что он заслужил. Он должен был мечтать только о смерти. Так долго, чтобы жизнь стала казаться ему бесконечной казнью. Жалкое существование агрессивной, бешеной крысы, которая поняла свое бессилие. Ты прав в одном: я на самом деле щедрый клиент. И я не мщу за свою потерю и боль. Ни ножом, ни гранатой, ни пинком под зад из окна. Я от души хотел бы поделиться главной наукой бытия с тем, кто был рожден мусором и падалью. Извини за то, что так много о себе. Слишком долго у меня нет другой компании, кроме собственной надоевшей до судорог персоны. И о тебе, если не возражаешь. На самом деле меня не удивило твое вполне осторожное предположение. Я и сам, узнав новости, подумал о том, что в нашей страшной истории кто-то грамотно и очень вовремя нарисовал удобного для всех подозреваемого. Все на местах: самый прямой и острый мотив, возможности и устойчивая репутация бельма в глазах многих. Идеальная подстава. Вообще почерк всего замысла мне уже кажется знакомым. Какое-то уверенное идейное руководство ощущается во всех событиях.

– Черт, умеешь же ты сформулировать мысль. Мне даже стыдно стало за себя. И настолько легче, что готов тебя обнять. Спасибо за откровенность. Но у тебя же, наверное, есть свои версии?

– От объятий избавь. А насчет версий… Не скажу, что я сильно напрягался в этом направлении. Но подумал вскользь о том, вино какой страны пьет сегодня господин Иванов, он же наш ИКС. Пока ты тут сидишь со мной.

– Да елки же… Я поехал.

Настя, глава «поиска»

Виктории за всю ночь не удалось даже опустить веки, так прожигали их горячие глаза. Мозг пульсировал в режиме часового механизма, сердце ныло и рвалось. В душе темень и страшная тоска. Она думала об этих ужасных смертях, которые, конечно же, убийства. О странном состоянии дочери Лены. Вика никогда не видела ее такой потерянной, вялой, отстраненной. Появилось даже подозрение на болезнь. Вика пока даже боялась его озвучить. Но какие бы мысли ни терзали ее разум, Виктория не переставала думать об Алексее.

Вечером она пыталась даже не отвлечься, конечно, а просто нащупать способ притупить, заговорить, смягчить остроту переживаний. Долго блуждала по архиву тщательно отбираемых фильмов. Начинала смотреть и бросала, чувствуя лишь отторжение и раздражение. Когда человек испытывает настоящую боль, любая фальшь кажется почти оскорбительной.

Остановилась на фильме «Еще по одной» режиссера Томаса Винтерберга, который любила и сознательно избегала пересмотров, так впивалась в душу его отчаянная, яростная тоска. Виктория этой ночью вновь и вновь пересматривала эпизод с танцем главного героя. Когда она смотрела фильм первый раз, сразу подумала о том, что так поставить эту сцену мог только режиссер с талантом, как у Алексея. С победным, неутомимым, ничего и никого не щадящим, самоубийственным талантом. Вика убедилась в своей первой оценке. А всю оставшуюся ночь тот образ был с ней, где-то рядом, вверху, внизу, со всех сторон. Человек так жаждет выпить всю сладкую горечь одного момента грозной реальности, выжать его досуха, до последней капли жизни. Он так влюблен в собственную минутную жажду жизни и восторга… Так влюблен и благодарен, что способен выразить это лишь полетом, уносящим его с поверхности земли.

Мелодия терзала и спасала Вику. И только при свете утра она поймала отчетливый смысл ночных блужданий. Алексей… Он ведь мог сам принять решение – просто улететь. Из тягостной, опостылевшей борьбы за безнадежное существование, из жизни, которую ему все не удавалось отмыть даже на экране, даже с помощью волшебства своего таланта.

Мысль оказалась такой жестокой и болезненной, что ее хотелось только скрыть, спрятать от всех. То был ее момент мрачного откровения. Миг повального недоверия ко всему миру. На одной стороне он, пестрый, бурлящий, живой мир. На другой стороне – отвернувшийся от него Алексей, ничего не простивший, отказавшийся покорно брести в общей толпе.

Виктория подумала о том, что ей стыдно признаться кому бы то ни было в том, что она, гуманная, доброжелательная и в целом понимающая других людей, какой ее считают, кажется, все, вдруг сделала такой жесткий выбор. Она приняла лишь одинокую правоту Алексея, его право уйти и всех покинуть. Никто, кроме Вики, не рассмотрит в пространстве звезду его свободы. Но Леше, звезде и свободе нет больше дела до покинутой Вики, которая примет и это. Разумеется, примет, но вряд ли переживет.

А сейчас главное – сдержаться, не сдаться и не броситься за поддержкой и утешением к Кольцову, только он и смог бы отыскать в ее состоянии какой-то спасительный смысл. Нет. Недоверие так недоверие. Сплошное и беспросветное. Кольцов, при всем своем обаянии, все же просто частный детектив со своим интересом и ограниченной миссией в рамках заказа. Его вывели в поле, показали след Алексея, и он должен принести в зубах добычу. Любую – живую или нет. А его способность красиво все это сформулировать – маркетинг, как ни крути. Впрочем, через минуту Виктория показалась самой себе противной и токсичной. Цинизм – точно не ее стихия. Но если совсем честно, то от попытки плюнуть во все стороны немного полегчало.

Но, господи, можно ли еще надеяться на просвет? Она прижала руки к груди, пытаясь успокоить сердце.

И тут раздался звонок с незнакомого номера. Вика, как и вся ее семья, после объявления о пропаже Алексея отвечала на такие звонки.

– Добрый день, Виктория Александровна, – произнес резковатый женский голос. – Могу ли я занять несколько минут вашего времени?

– Да, конечно. Я вас не знаю? Вы по объявлению звоните?

– Все так. Меня зовут Анастасия. Я руковожу поисково-спасательной группой волонтеров. Мы, наверное, самый маленький такой коллектив, но с приличным опытом и обширными связями с информаторами.

– Анастасия… – проговорила Виктория, – вы что-то узнали? Нашли… Даже боюсь продолжать.

– Не торопитесь, Виктория, и не волнуйтесь. Первый контакт у нас всегда самый сложный. Я пока просто устанавливаю связь. На основании пока не фактов, а отдаленного даже не сходства, а типа намека на него, мелких зацепок и собственной интуиции. У меня есть только случайный рассказ одного человека, которого нам удалось разыскать, и это точно не ваш муж. Просто, скажем так, свидетель. И пока не ясно, чего или кого. Есть один очень некачественный мутный снимок, который я даже не хочу пока вам присылать. Тут и родная жена может ошибиться. Не хочу причинять лишних страданий. Короче, такую тему трудно, да и не безопасно развивать по телефону. Мы могли бы встретиться и поговорить?

– Что за вопрос! Мне куда-то приехать?

– Нет, не стоит. У меня отдельного офиса и нет. Можно к вам домой?

– Когда?

– Скажем, через час. Адрес я узнала.

– Я жду.

– А я хочу предупредить. Не стоит слишком надеяться. Очень часто такие зацепки и предположения оказываются ложными. Мы, бывает, годами разыскиваем пропавших людей и за это время проверяем любой след, который много раз оказывается не тем. Но в конечном итоге иногда приходим к нужному результату. Далеко не всегда, к сожалению. Так что наша встреча не будет совсем бесполезной. Отрицательный результат – тоже результат.

Возвращаясь в Москву от Никитина, Сергей набрал номер Виктории. Он уже научился ловить ход ее мыслей, они же ее мучения на расстоянии. Вика – очень обучаемый человек, она легко освоила путь от причин к следствиям, стала ориентироваться в криминалистическом анализе, строить относительно логичные версии. Она, конечно, уже знает о гибели Высоцкой и Осипова, все связала с Алексеем и тоже могла подумать о таком мстителе, как Никитин. Когда был убит внук Вадима, Вика горевала, наверное, не меньше, чем сам Никитин. В каком же страхе и смятении Виктория находится сейчас!.. Она ведь так полагалась на силу, убежденность и здравый смыл продюсера и друга мужа, который уверенно начал поиск, чтобы завершить его полным результатом, пусть даже неутешительным. Сергею захотелось успокоить Викторию хотя бы тем, что Никитин не причастен к убийствам.

Виктория ответила странным, растерянным голосом. Фразу из нескольких слов по поводу Вадима сразу поняла и почти виновато произнесла:

– Я бы даже тебе не призналась, что подумала о Никитине. И дело только в том, что привыкла постоянно ждать чего-то ужасного. Я знаю Вадима не так хорошо, как ты. Могу судить только по поступкам и твоему мнению о нем. А когда прочитала о смерти Осипова, просто был шок. Умом понимаю, что такой сильный и умный человек не может, не должен так откровенно, таким бандитским способом мстить самому злейшему врагу… Но в такой чудовищной ситуации… Кто может знать, как поведет себя человек, который имеет достаточно сил и власти, чтобы отобрать жизнь убийцы родного, невинного ребенка. Спасибо тебе, что прояснил.

– Да я и сам, если честно, немного испугался. Именно потому, что невозможно себе представить, каким может стать поступок человека, доведенного до крайности. Но если рассуждать здраво и логично, без примеси личных антипатий и предпочтений, то налицо тысячи раз доказанная закономерность. Власть, которая дает возможность расправ и убийств, требуется только ущербным отморозкам – садистам. Это все, к чему они стремятся практически с рождения. С того момента, когда ощутили собственное убожество, отличие от человеческой нормы, всеобщее презрение и отторжение. Только они ненавидят все живое лишь из-за сознания собственного уродства. Их стремление к власти – всегда жажда унижать, калечить и убивать любого, кто больше похож на человека, чем они. Таких много. Вот и сбиваются они в стаи, окружают себя головорезами и людоедами. Полноценному, умному человеку вся его сила нужна не для власти над кем-то, а для защиты нормальных людей от уродов. Вот и вся разница. Такой урок нам сегодня дал Никитин. И да, он напомнил мне одну истину. Когда странным образом погибает один убийца – ищи поблизости такого же.

Виктория молча слушала, и даже по ее дыханию было понятно, какое она испытала облегчение. Но с ней было что-то не так.

– У тебя все в порядке? – спросил Сергей.

– У меня без изменений, – ответила она. – Было. Сейчас кое-что произошло. Пока не могу говорить, ко мне едут. Я перезвоню позже.

Икс, он же Иванов

Лена приехала в квартиру Владимира без конкретной, осознанной цели. Просто ее второй день мучило странное чувство, будто она что-то пропустила, не заметила, не сумела понять. То, что отталкивал ее нелюбопытный и эгоистичный разум, на что не хотелось тратить внимание и усилия. Все же было в порядке до поры, никаких провалов, ухабов и острых камней под ногами. И вдруг Лена застыла на пустой и холодной плоскости одной задачи, в которой есть только неизвестные. Ей казалось, что она перестала узнавать даже самых близких людей. Она и себя больше не узнавала. От всего ее насыщенного, полноценного существования уцелела лишь потребность прорываться к свету и в любой момент отвечать без запинки, сколько будет дважды два. Пока это точно не четыре, да и света нет и в помине. Лена бессознательно чувствовала, что первый, пусть даже самый маленький ответ она может найти именно тут, в уютной обители своей неформальной семьи, где с самого начала были так тщательно определены и разложены по полочкам одни достоинства их союза. Они настолько упрощены, даже примитивны, что нелепо было предполагать даже в бреду наличие какого-то другого смысла, двойного дна. В отношениях Лены и Владимира все решал взаимный комфорт, состоящий из простых и важных мелочей, которые они оба отобрали и одобрили по умолчанию. С какого момента это убежище покоя и отдыха стало казаться легким и красивым мостиком над черной пучиной? Это трудно определить. Возможно, с тех пор, когда все остальные места и маршруты Лены превратились в обители горя и дороги потерь. Или с той минуты, когда в эту квартиру вошла как настоящая хозяйка милая и сладкая Зинаида, знающая ответы на все вопросы, даже те, которые Лена ей не задавала.

В квартире Лена сначала взяла телефон, чтобы позвонить Владимиру и сказать, что она приехала, но сразу передумала. Вряд ли она задержится тут надолго. Просто подумает, что-то посмотрит, отдохнет и поедет к себе или по делам.

Она сразу прошла в кабинет Гришина. Легко нашла ту невидимую кнопку, которая сдвинула в сторону картину «Красный платок» и любезно открыла вид на сейф. Теперь надо угадать код. Лена подумала об этом по-деловому, без малейших угрызений совести. Какое-то время набирала комбинации из своего имени, имени Зинаиды, года рождения самого Владимира и даже номера его машины. Это была его привычная схема – упрощенные коды и пароли, чтобы не мучиться с записыванием и запоминанием. Но все было глухо. Лена почти отчаялась, но тут вспомнила один эпизод. Владимир был очень занят большой работой, а ему срочно понадобился очередной справочный сайт. И он попросил Лену зарегистрировать его там. Лена начала регистрацию на его компе, потом попросила:

– Володя, придумай пароль, а то потом без меня не сможешь войти.

– А я их и не придумываю. Всегда набираю один из двух, такой не забудешь. Или семь единиц и VG или семь семерок и GV. Кстати, такие коды реже всего взламывают: никто не думает, что бывают такие лохи.

Они тогда вместе весело смеялись по поводу его виртуальной наивной хитрости… Но ведь получилось сейчас! Сработал код с семерками.

Лена доставала папки с какими-то официальными бумагами, на которых были печати и подписи. Какие-то счета, большинство документов на разных языках. В это она даже не пыталась вникать. Искала что-то, что сразу бы ей о чем-то сказало. Вот, наконец, голубая прозрачная папка: там списки людей. Имена и фамилии на русском и английском. У Лены хваткое, внимательное зрение, и она в длинном списке сразу увидела знакомые имена-фамилии. Вот она – Елена Серова. А чуть ниже… О боже! Тут Игорь Варламов, отчим, Алексей Серов… Тут Константин Вольский! У Лены задрожали руки, списки стали расплываться в глазах. Что это может быть? Это пациенты Гришина или Зинаиды? Как такое может быть, чтобы Владимир ей ничего об этом не сказал?.. И никто из них не говорил о контактах с психотерапевтом, да еще ее, Лены, сожителем. Вопрос: кто в наше время хранит списки на бумаге, а не файлом в компьютере? Наверное, тот, кто боится виртуальных проникновений больше, чем раскрытия тайны существования одного стального сейфа.

Тут раздался требовательный звонок в дверь. Лена застыла, она сразу решила – не открывать. Но звонки продолжались, затем стали стучать в дверь. Так бывает при каком-то происшествии: пожар, затопление. Лена быстро засунула все бумаги в сейф, закрыла его, спрятала за «Красным платком» и бросилась в прихожую, распахнула дверь. Там стояли два человека в полицейской форме.

– Это квартира Владимира Гришина?

– Да.

– Тут остановилась Зинаида Иванова, которая прилетела из Испании? – спросил один из них.

– Нет, – потрясенно ответила Лена. – Тут я, в общем, живу. Это квартира моего жениха.

– Но вы в курсе, что Зинаида Иванова, бывшая жена вашего жениха, сейчас в Москве? По нашей информации она на днях приезжала по этому адресу. Ее тут видели соседи.

– В курсе. Зинаида сюда заезжала на короткое время. Ей надо было взять какие-то вещи. Больше я ее не видела. Что-то случилось?

– Ничего такого, – ответил полицейский. – Она просто нужна следствию как свидетель по одному делу.

– Не секрет, по какому?

– Именно секрет. Конфиденциальная информация. Дело в том, что в отеле, где Иванова забронировала номер, она за две недели появилась три раза. Она вам не говорила, куда еще собиралась заехать?

– Нет, с какой стати? Мы вообще в первый раз увиделись… Кстати, я не знала, что фамилия Зинаиды – Иванова. Я думала, она по-прежнему Гришина. Просто из любопытства. Это ее девичья фамилия после развода?

– Нет, – коротко ответил полицейский. – Это фамилия ее второго мужа. Но сейчас в его московской квартире ее тоже нет. Спасибо за помощь. Нам еще нужно записать ваш телефон, имя и фамилию. Это для отчета.

– Вот, – показала Лена свой номер на дисплее. – Я Елена Серова.

– Та самая? – полицейские уставились на Лену. – Дочка пропавшего режиссера?

– Ну да. Что вас так удивило?

– Извините. У нас не было такой информации, что вы – невеста доктора Гришина. Еще раз спасибо. До свидания.

Лена бросилась к компьютеру. Судорожно набирала запросы в поиске: «Зинаида Иванова из Испании. Первый муж доктор Гришин», «Второй муж Зинаиды Гришиной – Иванов. Кто он?», «Развод и второе замужество Зинаиды Гришиной. Фамилия второго мужа – Иванов». И множество других комбинаций этих слов.

Посыпалась обильная информация – в основном комментарии из соцсетей:

«Зинаида Гришина вышла замуж за олигарха Иванова… Этот Иванов – тот еще жук. Пишут, только по Рублевке тринадцать участков с особняками… А в портах разных стран стоят его яхты…», «Да что за фигня – дома, яхты, миллиарды. У кого из этих такого сейчас нет? Главное, человек – дерьмо. Читали паскудную новость о том, что его схватили за руки и еще за что-то, когда он приставал к маленькому ребенку, дочке родной сестры. Правда, новость провисела полтора дня. Потом – свободен и вне подозрения, типа всем, особенно ребенку, показалось. Взяли под козырек и отпустили с извинениями…», «Да и это фигня по сравнению с тем, что фильм-компромат режиссера Серова был о нем. А теперь нет ни фильма, ни режиссера. Даже квартира Серова сгорела…»

Глаза и щеки Лены горели. Это уже не просто дежурный интернет – треп, тупые сплетни… Это кромешный ужас. И получается, Владимир гораздо ближе к семье Лены, чем можно было предположить. Лена вообще думала, что он знает только ее бабушку и дедушку, и только потому, что она сама их познакомила… Никогда еще после раннего детства Лена так не хотела к маме. Она набрала номер.

– Мама, ты дома? Мне срочно нужно тебя увидеть. Показать один список, не хочу отправлять сообщением. Я уже собственной тени боюсь. Только одно спрошу, нет сил терпеть. Ты знаешь, что фамилия человека, о котором папа снял тот несчастный фильм, – Иванов?

– Теперь знаю. Сергей называл его ИКС, а я просто не хотела знать фамилию. Как раз сейчас Сергей назвал. А что?

– Да все. Все, мама, смешалось и сплелось в змеиный клубок. Значит, этого Иванова знает и заказчик Кольцова – Никитин, внука которого убили?

– Конечно. Это его информация – и о заказчике, и об объекте компромата.

– Мы можем ему позвонить, когда я к тебе приеду?

– Не слишком подходящее время для разговоров с ним. Но если у тебя есть что-то действительно важное – тогда попробуем.

Виктория встретила дочку в прихожей. Она с болью и почти страхом констатировала, что состояние Лены не просто не улучшилось. В ее лице, в каждом жесте появилось что-то совершенно незнакомое, новое и тревожное. Это похоже на исступление, на отчаянную решимость того, кто потерял смысл и свет существования. А у Лены всегда была такая полная, осмысленная и ясная жизнь. Она с раннего детства была ее хозяйкой и так разумно, уверенно ею управляла. Какое страшное, темное и губительное для всего живого время. Юные, здоровые, умные и сильные люди не должны так ломаться даже в горе. Горе – это тоже жизнь, оно утяжеляет дыхание, но не истребляет в личности природную смелость и уверенность в себе. Так разъедает душу и обессиливает, истощает тело только неверие. В человека, людей, в целый мир. Вика знает свою дочь. Если Лена пришла к такому крайнему неверию, к полной растерянности, вызванной им, значит, она искала и нашла самые веские доказательства подлости и преступности коварных преследователей, о существовании которых раньше не догадывалась. И не где-то там, в абстрактных анализах, в казенных криминальных сводках. Лену могло так потрясти лишь то, что она узнала или увидела своими глазами совсем рядом. В границах своего личного и упорядоченного пространства. Если Лена пошатнулась от ударов правды, значит, эти удары ей нанесла не чужая рука. И она, как в младенчестве, пришла за помощью к маме.

Виктория обняла дочку, помогла ей снять пальто, мокрое от сплошного снега с дождем, провела в кухню и почти заставила выпить чашку горячего какао с молоком. В кухне было очень тепло и запахло детством.

Лена заговорила, рассказала, показала. Виктория все усваивала, понимала, принимала. Но она не издала ни звука, ни вздоха удивления. Она больше была не способна на удивление, на разочарование или потрясение из-за чьей-то подлости или жестокости. Таковы нормы в их нынешней жизненной ситуации. Им противостоят, им сопротивляются не с позиций вчерашнего прекраснодушия. Им отвечают с такой же жестокостью. Не о действиях, конечно, речь. Вика и ее семья на такое не способны и никогда не станут способны. Но, возможно, самые верные и жестокие приговоры выносят в своих душах именно мирные, добрые и любящие люди. Их сила в одном – в поисках и произнесении правды.

– Ты правильно решила, – произнесла Виктория. – Тут требуется мнение, анализ и решения Никитина. Мы ведь теперь в одной лодке горя. Он уже пострадал не меньше, чем мы с тобой.

Виктория набрала номер Никитина, до этого она разговаривала с ним всего два раза. Звонил он, хотел для себя прояснить ряд вопросов, которые касались Алексея. Это было, конечно, до несчастья самого Никитина. Сейчас Вике было страшновато даже услышать его голос. Ну, в крайнем случае, если Вадиму совсем ни до чего, она сразу извинится и попрощается. Но его голос прозвучал спокойно и даже тепло. Никитин сразу понял, что информация серьезная.

– Мы с Леной только не знаем, что можно говорить по телефону, стоит ли присылать фото, – сказала Виктория. – Может, нам приехать к вам или…

– Или, – ответил Вадим. – Я не в форме, вид непрезентабельный и, главное, не очень готов напрямую общаться с людьми, даже самыми милыми. Но думать, искать и принимать решения могу. Так что присылайте все, что у вас есть. У меня надежно защищенная линия. Фамилии, которые вы назвали, мне знакомы, конечно. Но ни Гришина, ни его жену Зинаиду лично я не знаю. Пока замечу лишь одно. Она, эта Зинаида, может быть любой – умной, дурой, красавицей или жабой. Это все совершенно неважно. Важно лишь то, что женщина, которая вышла замуж за Иванова, должна быть патологически небрезглива. А это очень серьезный симптом. Он чаще всего бывает тем знаменем, под которым совершаются самые грязные дела. Я жду материалы. Сразу отвечать не буду. Только по факту реальных выводов. И, скорее всего, через Кольцова. У меня большие проблемы с дочерью. Состояние критическое.

– Я знаю, – голос Вики дрогнул. – Даже не могу сказать, как я сожалею. Но еще на минутку вас задержу. У меня кое-что есть. Ничего конкретного, просто сообщили мне, что возможен просвет в ситуации с Лешей. Позвонила девушка из группы поиска. Она так и сказала: ничего конкретного, просто смутные зацепки, возможный свидетель, плохой, нечеткий снимок. Больше ничего у нее нет. Она ко мне приехала только узнать у меня какие-то подробности и посмотреть снимки Леши в галерее. Я даже не надеюсь ни на что. Просто думаю, что такое бывает, кого-то именно так и находят…

– Отнеситесь сдержанно, Вика, – ответил Никитин, – я думал о том, что такими могут быть последствия огласки. Чаще всего это не приводит к нужным результатам. Я говорю о порывах дилетантов, которым хочется помочь или поучаствовать. Но в группах поиска есть очень опытные люди. И вы правы в том, что бывают исключения, в идеальном случае позитивные. Так что не обнадеживаю, но и не пытаюсь разочаровать. Просто ждем.

Часть седьмая. Невидимый миру альянс

Интуиция – это священный дар, а рациональный ум – его преданный слуга. Мы создали общество, в котором превозносится слуга и забыт дар.

Альберт Эйнштейн

Что знает Настя

Посреди самой черной ночи в твое окно может заглянуть крошечная робкая звезда, и ее нежный свет вдруг покачнет окаменевшую темную глыбу, которая вытеснила даже воздух вокруг. Звездочка заставит глыбу отступить, освободить место для явления утра и появления надежды. Всякий раз другой, новорожденной надежды.

За время своих испытаний Виктория уже привыкла к тому, что ни одна плохая или, наоборот, относительно хорошая новость не застают ее врасплох. Ее интуиция научилась работать как совершенная охранная система. Вся сеточка тонких, чувствительных нервов, которые оказываются более крепкими и надежными, чем напряженный ум, о чем-то предупреждает свою обладательницу. Система то стонет сиреной, предчувствуя беду, то как будто замирает в почти блаженном ожидании. Именно так вдруг потеплело сердце Вики в это утро. И когда раздался звонок Кольцова, она даже не вздрогнула, как обычно, от страха перед очередным тревожным сообщением. Она схватила телефон с нетерпением.

– Что, Сережа? Сама не знаю почему – мы не договаривались, – но я так ждала твоего звонка.

– Не объяснишь почему? – поинтересовался Кольцов. – Чисто из любопытства спрашиваю.

– С объяснениями у меня всегда было сложно. Просто чувствую то одно, то противоположное. Жду – и так и происходит. Почти всегда.

– Отличное объяснение. Ясная, выверенная, практически научная формулировка.

– Можно было без издевательств, – нисколько не обиделась Виктория. – Слабую женщину обидит любой.

– Вот тут ты промахнулась, мадам Интуиция. Я как раз сказал комплимент, просто в шутливой форме, чтобы никто не зазнался. Но на эту тему даже Эйнштейн что-то красиво и окончательно умное сказал. Потом найду и процитирую.

– Да, только не сейчас. Сережа, говори, наконец.

– Да, собственно, информация пока туманная, проверенных фактов ноль. Это в формальном, казенном смысле: улики, свидетельства, то да се. Просто захотелось тебе сказать, что я вдруг ощутил смысл и крепость нашего с тобой альянса. И мы уже не наедине друг с другом. С нами теперь не только непобедимый Никитин, неиссякаемый источник информации и самых точных догадок. С нами Настя из «Поиска». И твоя дочка Лена, которая оказалась серьезным и преданным человеком, чего мы с тобой вроде бы и не ждали. Она ведет свое, настоящее расследование. Благодаря Лене я вышел на жену Вольского Ирину. Это вообще находка в смысле желания нам помогать. У нее обнаружился уникальный брат-подросток. Я был потрясен его самодеятельностью. У него даже ошибки блистательные.

– Господи, они тебе помогли? Вы что-то узнали? Насчет ноля улик я поняла. Как и то, что у тебя появились какие-то версии или зацепки, раз ты позвонил. Только не бойся меня напрасно обнадежить.

– Понимаешь, Настя тоже оказалась человеком, который верит больше предчувствиям, чем фактам и логике. Ты же слышала ее рассказ… Кто-то о чем-то упомянул, вспомнил случайного человека, показал мутную фотку, на которой даже ты не нашла сходства с Алексеем.

– Но я не смогла точно сказать, что это не он, – произнесла Вика. – Это как узнать человека по тени.

– Именно так. Примерно это и Настя сказала. Она с группой ищет и просматривает ежедневно множество случайных, некачественных изображений. Привыкла досматривать недостающие детали в уме, сравнивать с описаниями людей, которых ищет по заказам родственников. Говорит, чей-то смутный образ остается в ее воображении, и вдруг, под влиянием каких-то новых деталей, уточняется, начинает приобретать индивидуальность. И тогда она идет по следу, уже сознательно, почти маниакально, пока не придет к точному результату. Или да, или нет. Заказа на поиск Алексея у нее не было. Но она привыкла мониторить всю информацию об исчезновениях людей. Наткнувшись на объявление о Серове, нарыла массу информации в инете. Дрессированная интуиция вернула ей то случайный рассказ, то мутное фото. Что-то дернуло, звякнуло, шепнуло – не знаю, как это у вас, вещуний, бывает. Но она стала искать тебя, то есть жену пропавшего режиссера. Когда мы с ней встречались, она рассказала, что нашла одного пропавшего в маленькой инфекционной больнице дальнего Подмосковья. Он попал в ДТП, спасатели не нашли при нем ни документов, ни телефона. Врачам «Скорой» показалось, что у него, ко всему прочему, симптомы вируса. В общем, отвезли и забыли. Настя с группой его там обнаружили, и пока вытаскивали, он успел ей сообщить, что он таким анонимом был не один. С ним в палате оказался человек в плохом состоянии, которому диагноз не смогли поставить. Он вроде говорить не может – или не хочет. И рассказчик показал этот плохой снимок с расстояния, сделанный полудохлым телефоном, который ему подарила сердобольная санитарка.

– Она и мне об этом рассказывала, Сережа. У меня только события перепутались в голове. Теперь поняла, что за чем произошло. Настя только спросила у меня, согласна ли я, чтобы они подключились к поиску. И что? Она что-то узнала?

– Пока узнала мало. Но кое-что есть, дорогая! Настя связалась с добрым доктором, который там спасает бедолаг без просвета. Его зовут Валерий Федоров. И он сообщил, что такой тяжелый пациент, который без диагноза и не говорит, еще у них. Состояние плохое и непонятное, оборудования для серьезного обследования нет. Но не на улицу же его выбрасывать?.. А кто-то выбросил бы однозначно. Я к тому, что еще есть приличные люди.

– И? Что дальше? Сережа, не томи.

– Пока лишь то, что Настя едет туда. Это далеко, там много всяких формальностей, чтобы пустили, показали историю болезни и прочее. То есть по факту пока ничего. Я сначала думал о том, что пока не стоит тебе говорить. А потом решил, что тоски и безнадеги так много, что даже капля иллюзорной пока надежды даст какие-то силы.

– Не знаю, что сказать. А почему она меня с собой не взяла? Я бы на месте не ошиблась.

– С тобой было бы еще больше сложностей с доступом. Их и так постоянно трясут по поводу самодеятельной благотворительности и самоуправства. Да и смысла большого на данном этапе не имеет – так мучить тебя, возможно, ради разочарования. Подставлять доброго доктора, на которого и так постоянно стучат. Давай просто ждать. Точнее, мы не просто ждем. Никитин уже собирает специалистов для обследования и любого рода помощи. Если это не Леша, тоже в беде не оставим. И, знаешь, я не сомневаюсь в том, что Настя не ошибется и что в ее тонкой работе лучше никому не путаться под ногами.

– Ох, как я бы хотела путаться под ее ногами… Но, конечно, буду ждать, сама не знаю как.

Виктория до вечера осторожно носила собственную голову как хрустальную. Только бы она не думала, только бы не строила вариантов того, что сейчас может происходить. Так хотелось бездумно ждать и оберегать свою жалкую, возможно, необоснованную надежду. Растягивать время взволнованного облегчения, на которое уже вроде совсем не рассчитывала.

Но звонков все не было… И в окно заглядывала очередная беспощадная ночь. Но это произошло! Вся совершенная охранная система из тонких нервов Вики взвыла, заныла, застонала. От этого момента до звонка Насти остались считаные полыхающие минуты.

– Привет, Вика, – произнесла Настя. – Извини, что целый день не могла тебя набрать. Все оказалось сложнее. Пробивалась в эту больничку как в осажденную крепость. Потребовались разные бумаги, звонки, но не суть. Дело в том, что тот человек тут есть, но возникла проблема.

– Что? – почти беззвучно произнесла Виктория.

– Мне до сих пор не удалось даже взглянуть на него. Я еще была в дороге, когда доктор Валерий Федоров сообщил мне, что у анонимного пациента сильное ухудшение. Пока я колотилась с разрешениями доступа, его перевели в реанимацию. Он там и сейчас. Валерий ничего толком не говорит. Он уже мрачный и злой, как черт, конечно, жалеет, что меня пустил. Это очень неприятная для больницы ситуация. Столько времени неизвестно кого и неизвестно от чего лечили, тратили деньги, занимали место. А теперь целый день реанимируют, что не понравится никакому начальству. Потом, если что, оформлять смерть. Извини, что так прямо говорю тебе, но такова наша реальность.

– Я понимаю, Настя. Я благодарна, что ты позвонила… Но разреши мне туда приехать. Проблема так велика, что мое присутствие не сможет ее сильно усугубить. Ты же можешь сказать, что я твоя помощница, к примеру.

– И в чем, по-твоему, смысл твоего здесь присутствия? У меня все меньше надежд, что это Серов.

– Сейчас, наверное, не только это самое главное. Мне легче на месте принять то, что будет. И мне уже небезразлично, что ждет того несчастного, которому сейчас так плохо. Если это совершенно чужой человек, мы узнали о нем, и он не должен оставаться совсем один. Если все кончится плохо, мы простимся с ним и позаботимся… чтоб все было по-человечески.

– Хорошо. Скину адрес, маршрут. Будь очень осторожна: тут плохие дороги. Главное, не отвлекайся на мысли. Я так поступаю в сложных случаях. Просто иду, еду и повторяю одно: «Настя, вперед!»

Лена и «система»

Виктория позвонила Кольцову уже с дороги. Таким было главное условие их сотрудничества: он всегда должен знать, где она. После трагедии в семье Никитина условие стало не формальным, а остро необходимым. В такое трудно поверить, но Виктория, привыкшая считать себя мирной клушей породы толерантных обывателей, стремящихся ко всеобщему пониманию, вольно или невольно вписалась в стан людей, которые противостоят преступникам. Существам, чья единственная миссия – охота на человеческие жизни. Их пути и методы только такие, какие доступны самым примитивным и потому самым жестоким и опасным мозгам: подкуп, продажа, угрозы, убийства.

– Не скажу, что это удачная идея, – произнес Сергей. – Но хорошо, что сообщила. Плохо не то, что ты решила быть там, это мне как раз понятно. Плохо, что ты едешь одна, а дорога длинная и довольно пустынная. Вика, я не пугаю тебя, когда говорю, что тебя могут отслеживать. Жалко, что Настя не взяла тебя сразу с собой. Если бы ты раньше меня предупредила, я бы тоже мог поехать. Но теперь ничего не поделаешь. Я позвоню Насте, чтобы ее люди тебя встречали. Мне сейчас не вырваться. Подъезжаю к дому твоей Лены. Она нарыла что-то настолько интересное, на ее взгляд, что сама мне позвонила. Нельзя упускать момент: ты же знаешь, как резко меняются ее планы и настроения.

– Если сама позвонила, значит, это важно. Пожалуйста, объясни ей, что нужно быть очень осторожной. Чтобы ни с кем, кроме тебя, ничем не делилась.

– Ок. Будем на связи.

Сергей вышел из машины во дворе дома, где Лена снимала квартиру, взглянул на окна третьего этажа и в одном из них увидел девушку, которая стояла так неподвижно, вытянувшись в струнку, как будто вся она стала ожиданием.

Он поднялся на этаж, не сомневаясь, что дверь квартиры будет открытой. В последние дни Сергей много думал о дочери Виктории, о том, что происходит в ней и вокруг нее. Его всерьез заинтересовали реакции Лены на события, ее стремление разобраться во всем самостоятельно, пересмотреть и перепроверить все отношения, мотивы и чувства – свои и других людей. Эта девушка сама задает себе вопросы и так напряженно, отстраненно, объективно ищет ответы, как будто от них зависит вся ее дальнейшая жизнь. Возможно, так и есть. Сергей встречался с Леной уже не раз и с некоторой тревогой отмечал в ней почти исступленную потребность прорваться сквозь крепость устойчивого на первый взгляд порядка, удобных и вроде бы надежных стереотипов и спасительных иллюзий, строго отобранных цепким и очень практичным умом. Лена явно знала, по каким правилам и критериям строит свое комфортное существование, на что делает ставку, через какие условности готова переступить ради осмысленного, активного, полного и ясного личного покоя. И вот сейчас эта девушка, которая многого добилась для своего возраста, разбирает все достигнутое, пережитое и понятое на мелкие фрагменты, как детский конструктор. Безжалостно рассматривает под микроскопом, чтобы найти тот главный смысл, которого до периода бедствий не хотелось и касаться. Найти и раскрыть все тайны, способные уничтожить не только ее порядок, но всю суть столь заботливо выстроенных приоритетов. Лена так настойчиво стремится узнать все, что было до сих пор скрыто, что ее поиски иногда кажутся самоуничтожением. Она с жестокой отстраненностью смотрит с позиции обвинителя не только и, возможно, не столько на других, сколько на себя. Сергей понимает Викторию, которую подобное исступление пугает и ранит. Вика не узнает свою дочь, а та и сама себя больше не знает. У страха Вики за нее есть основания.

Лена на самом деле встретила Кольцова в прихожей у открытой двери в квартиру.

Она еще больше осунулась, похудела, казалась даже изможденной. Сергей смотрел на нее внимательно и чувствовал не только и даже не столько сочувствие, сколько уважительный интерес. Лена далеко не такая красивая, как мать. Ее не назовешь очаровательной, нежной и одухотворенной, какой дано быть только Виктории. О такой внешности чаще говорят: выразительная, незаурядная, интересная. Что иногда больше, чем определение «красивая». И это точно сложная и сильная личность, с которой нельзя не считаться, которая способна вступить в схватку даже с правдой. В лучшем случае Лена эту схватку не проиграет и сумеет выстоять. К сожалению, сильные люди способны переступить грань, за которой потребность безусловных истин стремится к истреблению точки опоры.

«Но для того, чтобы ничего не случилось, рядом есть я», – подумал Кольцов.

– В каком порядке работаем? – спросил он вслух.

– А как тебе удобно? – ответила вопросом Лена.

– Предлагаю сразу приступить к теме, ради которой ты и назначила встречу. А потом уже обмен актуальными новостями, свежими версиями и личными соображениями. Согласна?

– Да, – кивнула Лена. – По-другому и не выйдет. Мне нужно рассказать тебе то, что у меня получилось. До этого не смогу ни на чем сосредоточиться. Какая-то жуткая тема, я в ней вязну, как в липкой паутине. И надеюсь только на одно: ты скажешь, что это просто паранойя, что все не так, как я вижу.

– Отлично, – бодро заявил Кольцов. – Всегда готов к новому знанию, анализу и окончательному диагнозу. Последнее – шутка, как ты, наверное, поняла. Пока все еще уверен только в твоем здравом рассудке, иначе бы даже не заморачивался. Мой девиз: не тратить попусту сил, не говоря о времени. Очень рад тебя видеть, к слову. Почему-то подумал о том, что ты могла забыть поесть, причем давно. Увидел – понял, что так и есть. Короче, захватил бутыль апельсинового сока и пару плюшек. На правах заместителя Виктории, которая сейчас поехала по серьезным делам, но об этом потом, как договорились. Но сок с плюшками – условие. Пока не прожуешь чего-то, не глотнешь – не начинаем работать. Не получим нужный эффект.

– Ладно, – вымученно улыбнулась Лена. – Хотя не сомневаюсь, что магазинные плюшки – дикая дрянь. Но сейчас это точно не самое худшее из того, что мне приходится глотать. И я не про еду.

Лена провела Сергея в гостиную, где на большом журнальном столе стоял ноутбук, а вокруг лежали стопками распечатанные материалы.

– Фундаментальные раскопки, – Сергей взглянул на листки и на страницу открытого файла. – Я понял, что ты подготовила документальные подтверждения своим догадкам, теориям, версиям. И я, конечно, все это внимательно просмотрю. Но начнем с другого. После сока с плюшками. Ты как можно короче и проще изложишь суть и результат своих трудов. Я не сомневался в том, что ты все тщательно проработала. Но меня больше всего волнует, что все это ты искала и нашла в особом состоянии. Ты сейчас в центре потрясений личного, психологического характера.

Понимаю, что ты считаешь, будто подошла к тайне каких-то преступлений против тебя или всей вашей семьи. Уверен, что все очень серьезно, но замечу, что люди, попавшие в беду, нередко принимают за преступления против них любое неприятное открытие, а приятные просто не замечают. Все кажется недобрым знаком. А добрые знаки не случаются. И это не паранойя, это нормально. Я очень верю в твой здравый смысл. И скажу как практик: то, что разумному и потому подозрительному человеку кажется преступлением, чаще всего им и является. Весь вопрос в проценте реальной тяжести и несомненной опасности. Вот в этом мы и начнем сейчас разбираться.

Лена посмотрела на Сергея хмуро, сурово, обреченно и глухо произнесла:

– Получается большой процент. Очень. И это не только по отношению ко мне. Иначе я тоже не стала бы мучиться с этими раскопками в инете, с изучением гор словесного хлама и, главное, с проникновением в чужой секретный сейф, спрятанный в том числе и от меня. Ну, ты в курсе.

– Да, тяжелая история, Лена. Но будем объективны. Каждый человек по любым мотивам имеет право на личные или профессиональные секреты. И сам факт подобного недоверия между близкими людьми в воспаленном состоянии может показаться предательством или даже преступлением.

– Не говори ерунды, Сережа, – мрачно заявила Лена. – Ты еще не посмотрел опусы Владимира – они в этой стопке, – а уже заразился его демагогией. Он бы именно такие речи и произносил. И еще: мы с ним ни на секунду не были близкими людьми. Тут совсем другое. Мне было удобно с ним. Он заговаривал мою усталость и бессонницу, пичкал пилюлями для тупой эйфории и принимал другого любовника как должное. Точнее, только Костя и был моим любовником. Гришин – нянька, санитарка, добрый папик и, как выяснилось, бдительный надзиратель и манипулятор. И не только для меня.

– Говори все, я не буду больше прерывать, – серьезно произнес Сергей. – Извини за демагогию. Похоже, недооценил серьезность момента.

– Значит, так, – начала Лена. – Ты в курсе, что я обнаружила в сейфе странные списки. Поскольку в них есть я – значит, это списки пациентов Гришина и, возможно, Зинаиды, так как и она имеет доступ к сейфу. Приехала из Испании, зашла в его квартиру и первым делом полезла в него. Я, кстати, в этом списке из сейфа, который висит в квартире недалеко от нашей с Владимиром общей кровати, не Лена, а Елена Серова. За мной идут папа, отчим, Костя… Все со своими адресами, телефонами, местами работы и прочим. Я понятия не имела, что они общались с Гришиным. В общем, я посмотрела других пациентов под порядковыми номерами, которых больше тысячи. Скажем, идет под номером «десять» условный Сидоров. Нахожу все, что могу, на него в интернете. Затем проверяю тех, кто идет в списке за ним, – человек пять или больше. И нахожу родственников этого Сидорова (часто у них другие фамилии) или сослуживцев. По профилям в соцсетях вычисляю партнеров, сожительниц или что-то подобное. И они все идут как пациенты Гришина под порядковыми номерами. И, вероятно, как я и мои близкие, не в курсе, что «наблюдаются», скажем так, у одного психотерапевта. Весь список не проверила, конечно, это было нереально. Но за систему готова поручиться головой. Запомни, кстати, это слово – «система». А теперь берем из стопки опусов Владимира одну чисто теоретическую статью, опубликованную немало лет назад. Вот. Название: «Под надзором и опекой мудрой СИСТЕМЫ». Прочитаю одну цитату: «Мудрая система – это противоположность практики узкой, ограниченной психологической поддержки отдельно взятого пациента, терапии по фактам индивидуальных симптомов. Мудрая система видит в одном человеке весь комплекс его жизненных, кровных, эмоциональных связей. Она именно в их пересечении находит причины, следствия и делает выводы. Один пациент не должен знать, что мы работаем с другими из его окружения, так мы избегаем конфликтов, взаимных обвинений людей одного круга общения и претензий к нам по поводу получения несанкционированной информации о клиенте. Так мы сохраняем полное доверие каждого пациента, его покой, уверенность в безопасности и надежности нашего контакта. Не забываем, что пациент – это дилетант и в методах лечения, и в оценке проблем собственного психического, психологического здоровья. И лишь содружество профессионалов способно построить личную гармонию каждого, исходя из данных, полученных при изучении связанных друг с другом людей».

– Круто, – задумчиво произнес Кольцов. – Какой-то прозрачный туман в коричневых тонах. Можно и нужно проверить по следам.

Сергей взял из рук Лены несколько страниц распечатанного текста, бегло просмотрел:

– Очень любопытно. Это то, о чем я подумал?

– Скорее всего, да. Если ты подумал о системе тотального контроля над группами людей, связанных друг с другом родственными, дружескими, рабочими или сексуальными отношениями. Речь о таком продуманном, всестороннем и незаметном наблюдении, который каждый отдельный человек может никогда и не заметить.

– С целью… как ты считаешь?

– С целью манипуляций и разного рода использования людей. И получения какой-то выгоды, но в этом мне не разобраться.

– Это уже задача для следствия. Если мы в результатах твоих раскопок обнаружим то, что приведет к уликам. Лена, один вопрос: в каком смысле тебя волнует подозрение в создании тайной системы? Тебе кажется опасной деятельность твоего, скажем так, друга? Тебя беспокоит факт того, что он может причинить обществу больше вреда, чем пользы? Или ты просто лично оскорблена тем, что тебя могли как-то использовать без твоего ведома?

– Да насрать мне на вред обществу, – с ненавистью выдохнула Лена. – Пусть оно само себя лечит тем, от чего заболело. Помочь можно только тому, кто вовремя сумел продрать глаза. Я вот не сумела вовремя, так что о помощи себе и не мечтаю. Не сдалась она мне больше. Но дело в том, что Гришин и Зинаида со своей системой имеют отношение и к пожару, и к исчезновению папы, и к гибели Кости. У меня для такого вывода есть миллион догадок, но мне никогда это не выстроить в таком убедительном порядке, в каком сможешь сделать ты. Только потому я тебе все это и показываю. И да, я хочу настоящего разоблачения. Что до моего, как ты выразился, оскорбления, то тут все сложно. Неохота развивать, но я ненавижу и презираю только себя. Оскорбляться же по поводу того, что меня использовали вслепую, как тряпичную куклу для втыкания иголок, – это много чести для такого куска дерьма, как доктор Гришин. Это чисто моя проблема, мне с ней и разбираться.

– Не оставляй себя в одиночестве с этими разборками – мой совет. Старайся делиться. Хотя бы с Викторией или со мной. Ты ведь так много узнала в интересах всех. Сумела использовать свою силу и ум. Отличная работа, Лена, – сказал Кольцов. – Обещаю тщательно все изучить. Привлеку специалистов, если понадобится. Думаю, от этой теории мы сможем без особого труда выйти к фактам. Буду держать в курсе. Встретимся через пару дней. Держись, партнер.

– Один вопрос, Сережа. Ты случайно не знаешь о деле, по которому искали Зинаиду в качестве свидетеля?

– Совершенно случайно знаю, – ответил Кольцов. – Это дело о гибели олигарха Осипова, который выпал из окна. Не получился у экспертов несчастный случай. И потому разыскиваются все, кто посетил тот дом в вечер и ночь его гибели. Дом непростой, с особой системой охраны. Никто не подъедет к нему, не войдет во двор, не попав на видеокамеры с разных сторон. И так до подъездов. А от порога – никаких камер. Начинает действовать порядок, который оберегает жильцов от любой фиксации их поступков, встреч, деталей тщательно скрываемой личной жизни. Любая утечка для этих жильцов – большая опасность, чем, скажем, проникновение вора или даже убийцы. Такие приоритеты. Зинаида Иванова была среди тех, кто вошел во двор в интересующий следствие период времени. Она подошла к подъезду, в котором жил Осипов. А дальше нет информации: на какой этаж поднялась, в какую квартиру вошла. Когда и как покинула дом, пока тоже не разобрались. Так не только с ней. Проверяют большое количество людей. Все они пока в ранге свидетелей.

– А почему ее не нашли? Мне полицейские сказали, что она только три раза появилась в гостинице, где забронировала номер.

– Это так. Но потом выяснилось, что она поехала в свой загородный дом, в котором у нее прописана родственница, точнее типа воспитанница, под опекой. Пока это все, что я слышал. Да, скинь мне, пожалуйста, номер жены Вольского. В свете поиска по «системе» точно понадобится. Ее Ириной зовут, так ты говорила? Фамилия как у мужа?

– Да, фамилия Кости. А меня она сначала перепутала с Юлей Высоцкой, с которой Костю выследил ее младший брат Стас. Он из себя сыщика строит, но ему лень проверять свою информацию. Ирина мне говорила, что из-за этой путаницы они поссорились. Он ее назвал нудной и неблагодарной грымзой, которая от злости не знает, к чему придраться: «Ты хотела, чтобы я нашел его бабу, я нашел. Какая разница, какую?» На что Ира сказала ему, что он мелкая сволочь, с которой она больше никогда не свяжется. Теперь не разговаривают, кажется.

– Прикольная парочка, – рассмеялся Сергей. – Они мне нравятся. Так ты не против, если я сошлюсь на тебя, когда позвоню и встречусь с ними?

– Конечно, не против. Ира – приятный, искренний человек. С ее братом, как я поняла, не соскучишься.

– Да уж. Как говорится, не догоню, так согреюсь. Честь имею, Лена. Постарайся не слишком грустить. Вернусь точно не с пустыми руками.

След наперстянки

Кольцов появился у Лены вечером следующего дня.

– Где мама? – бросилась к нему Лена, не дав даже поздороваться. – У нее отключен телефон, дома ее нет. Не ночевала. Игорь, отчим, похоже, поддатый с утра, несет какую-то чушь. Бабушка не в курсе, тоже с ума сходит. Ты что-то знаешь?

– И тебе добрый вечер, напарница. Я как раз и собирался начать с того, что знаю о Виктории. Ничего, если я все же переступлю порог и закрою за собой дверь? Дует в спину. А пока буду стряхивать снег с ресниц и ушей, возьми, пожалуйста, этот пакет. Там то, что, по мнению и жесткому распоряжению Вики, ты должна съесть и выпить до того, как я начну говорить. Такое условие заказчицы. От меня: подогрей все, что можно, кроме мандаринов, наверное. Вокруг нас метель, мороз крепчает. А ты уже даже не бледная, а голубоватая и прозрачная на просвет. Соберись до того, как я войду в кухню. Информация важная.

– Хорошо, соберусь. Только сразу скажи одним словом: информация плохая или хорошая?

– Скажу тремя. Неоднозначная. Тревожная. С проблесками.

Когда Сергей вошел в кухню, там уже гудел электрочайник, а Лена вынимала из микроволновки принесенную им пиццу. Ей даже хватило терпения молча ждать, пока он удобно устроится на диванчике за кухонным столом, с явным удовольствием выкурит сигарету, сделает первые глотки горячего чая и попробует пиццу. После чего Кольцов прервал свою показательно спокойную трапезу.

– Вот теперь можно говорить, – констатировал он. – Это был тест на вменяемость и выдержку. Ты не просто не разбила мою тарелку с едой, не вылила чай мне на голову – ты даже про себя не произнесла ни одного выразительного слова, обозначающего, скажем мягко, нетерпение. Я тут не ошибаюсь: этот язык всегда слышу не ушами, но сердцем. Мы готовы к разговору, Елена Серова. Это первое, что я хотел бы сказать. Второе и важное: твоя идея, разработки, направление поиска – очень серьезные и, вероятно, верные. Это не только я говорю. Таково мнение наших экспертов. А теперь – главное, Виктория.

Сергей сделал длинную паузу, в течение которой Лена не произнесла ни слова, только контролировала собственное дыхание. Нетерпение ей явно подчинялось. Все показалось не таким уж безысходным – по одной причине: с мамой ничего страшного не случилось. Это ясно по голосу, взгляду Кольцова. Тут работает даже не дочерний, а женский инстинкт Лены. Этот крутой сыскарь не то чтобы запал на мать Лены, он просто балдеет от нее, как ошалевший подросток, которому показали королеву и сказали: «Служи ей, она не возражает». Если бы с головы Виктории упал волос, Кольцов не пил бы тут чай, блаженно вздыхая, как усталый и промерзший медведь. Он бы метался где-то рядом с ней, убивая потенциальных врагов на всякий случай. И Лена продолжала спокойно и вполне терпимо смотреть на своего званого гостя.

– Я понял, – перевел ее молчание Сергей. – Начинаем с Виктории, потом все остальное в порядке важности. Твоя мать сейчас находится в предбаннике реанимации одной маленькой и забытой богом инфекционной больнички в дальнем Подмосковье. С ней Настя из группы «Поиск». Сразу объясню: отключить телефон и никому не звонить Вике посоветовал я, допуская, что передвижения жены Серова могут отслеживать, разговоры подслушивать.

– В этой больнице… Там папа?!

– Нет. На данном этапе ничего конкретного, кроме смутных ощущений Насти, в принципе, почти ничем не оправданных. В этой реанимации пока просто человек в тяжелом состоянии, которого кто-то нашел буквально на улице без документов и телефона. Настя случайно увидела размытый снимок на телефоне одного своего найденного там же клиента. На фото ни лица, ни всего остального. По мне, блеклое пятно. Но Настя прочитала объявление о пропаже Серова, увидела его фото – и вспомнила этот снимок. У девушки, в силу образа жизни и занятий, крайне расторможенная подкорка и воспаленное воображение. Что-то у нее дернулось и звякнуло. Я допускаю как то, что эта попытка совершенно мимо, так и нежданное «вдруг». Виктория видела этот недоснимок, и даже у нее не возник эффект узнавания ни по одному поводу. Но и отрицать она ничего не может. Надежд у нее минимум. А поехала туда, в общем, по гуманным соображениям. Поддержать любого человека, который оказался в столь трагическом положении. «Пусть он будет не один, – сказала она. – Если нельзя спасти, мы с ним попрощаемся, позаботимся об остальном. Может, кто-то другой сейчас так же поддерживает Лешу».

– Узнаю маму, – пробормотала Лена. – В самый жуткий час увидеть сон о прекрасных облаках и слиянии родственных душ. А что все-таки с этим человеком?

– В больнице есть один врач, тоже не от мира сего, как и Настя. Валерий Федоров. Он положил в свой стационар практически умирающего человека с условным диагнозом: вирус. Поскольку его преследуют за подобную благотворительность и траты бюджета, он диагнозы неопознанным людям предпочитает ставить на глаз. Там и с оборудованием большие проблемы. Но сейчас, как сказала мне Настя, Федоров снял диагноз «вирус». Он с анализом крови больного съездил в какую-то продвинутую лабораторию и там получил другой, практически точный диагноз: отравление. Обнаружили хлорид калия в большом количестве в сочетании с седативом. Вроде вместе это может вызвать летальный исход. Вот, прочитаю его слова, Настя мне прислала: «Калий входит в список основных лекарственных средств ВОЗ. Вводится через рот и внутривенно. Но его передозировка и смесь с седативными препаратами может нарушить клеточную систему до такой степени, что сердце останавливается. Это в некоторых случаях может быть обратимо лишь с помощью операции на открытом сердце». Так печально, в общем.

– А с каким седативным препаратом у него калий, врач не сказал? – напряженно спросила Лена.

– Я узнал, чтобы уточнить у нашего эксперта Масленникова. В лаборатории считают, что это какое-то производное обычной наперстянки, которая типа «народное средство».

– Сережа, – выговорила Лена окаменевшими губами, – я думаю, что там папа… У Зинаиды Гришиной-Ивановой, бывшей жены моего Владимира, в Испании плантации наперстянки. Она сама по профессии и опыту фармаколог. Это «система»! Таких совпадений не бывает, ты же сам понимаешь. Она постоянно ездит в Москву, общается с Гришиным, у нее могут быть разные препараты собственного изготовления из наперстянки. И, я же говорила, у этой парочки общий список секретных пациентов, которые могут быть не в курсе, что их такими считают. Папа оказался в этом списке, а за ним сейчас все гоняются, чтобы украсть или уничтожить работу, а его самого, возможно, убить… Сережа, что ты молчишь? Ты так уставился на меня, как будто рассматриваешь и мою расторможенную подкорку и воспаленное воображение. Думаешь, что я не в себе?

– Не без этого, конечно, – мягко ответил Кольцов. – Но я думаю о другом. О том, как ты чертовски права, говоря о совпадениях, которых не бывает. Мы уже имеем не одно отравление в связи с делом о пожаре. Но мне пока ничего не известно, чем, по мнению экспертов, была отравлена Высоцкая. От чего Вольскому, молодому и здоровому, стало так плохо на вечеринке у твоего отца, что он не смог выбежать из горящей квартиры, как остальные гости. И да, описанное Костиным состояние Серова очень похоже на отравление. И это не мог быть угарный газ, поскольку он вышел из квартиры до пожара.

– Боже мой, – проговорила Лена. – И этих разных людей, возможно, загнали в ловушку из-за меня. После того как я заглотнула крючок одного сильно внимательного и сострадающего психотерапевта, система которого отслеживает неврастеничек, покупающих в сети любую успокоительную ерунду. Я не говорила никому, но меня тошнило и клинило после пожара и всех событий. И это точно было не только от переживаний. Могу быть уверенной лишь в том, что травить меня насмерть никому не придет в голову. Я для них даже не человек, а мелкий прибор многоразового употребления. Очухаюсь – и меня опять постараются использовать в преступлениях против тех, кто слишком важен или опасен в случае страшных разоблачений.

– Перестань комплексовать, Лена, – произнес Кольцов. – Знаешь, я все еще надеюсь на то, что твои открытия и вытекающие выводы могут быть верными по сути, но на деле не настолько устрашающими, как тебе кажется. Не исключаю, что эта «система» – банальное мошенничество, разводилово с целью наживы, раз в том сейфе есть подозрительные финансовые документы. А серийные убийства… Такое предположение, разумеется, нужно срочно проверять, но пока не вижу мотивов. Зачем так рисковать всем, если можно бесконечно наживаться на слабостях живых людей. Я поделился с Никитиным твоими подозрениями по поводу злодейств кучки обычных медиков или псевдомедиков, каких полно сейчас повсюду. Знаешь, что он мне ответил? Вадим сказал: «Такая система может иметь большой смысл, но не ради одной наживы, а только ради власти, без которой настоящего криминального навара не бывает. Но какая власть может быть у шулеров от медицины?.. Впрочем, и такую версию не исключаю. Криминал совершенствуется и даже в каком-то смысле умнеет. Кто-то мог сообразить, что эффективнее убивать неудобных людей невидимыми способами, а не тупо топором и кувалдой».

– А вдруг это такая власть, какая нам даже в голову не приходит, – тихо произнесла Лена. – Я тут почитала об олигархах, которые хотели купить папу для своих разборок… Так у них власти полно, только мозги одноклеточных существ. А Владимир и Зинаида по-своему очень неглупые, дальновидные, расчетливые и, скорее всего, очень лицемерные и жестокие люди. Таких людей может привлечь власть над денежными мешками, которые самим себе кажутся большими воителями. Привлечь даже не ради наживы. Не только ради нее. А вдруг это такое извращенное удовольствие… Кто на самом деле станет искать каких-то коучей-консультантов рядом с настоящими авторитетами.

– Настолько неглупые люди, что могут забрать даже чужую власть? – продолжил Кольцов. – А это уже предположение в ранге великого прозрения. Сложный ты человек, дочь режиссера Серова. Чем тяжелее твое физическое и психологическое состояние, тем яростнее сопротивляется твой мозг. И что бы у нас ни получилось в итоге, скажу тебе сейчас одну вещь: я очень высоко ценю тебя, Елена Серова.

– Спасибо. Даже не рассчитывала, что ты можешь принять меня всерьез, – ответила Лена. – А если честно, то я надеюсь только на одно. На то, что весь этот кромешный, убийственный мрак существует только в моей голове. И на то, что возможны какие-то обычные, простые объяснения, типа магнитных бурь и вспышек на солнце. А люди, которых я знаю, ни в чем не виноваты. Они лжецы, но не убийцы же. Мне, конечно, очень не хочется, чтобы все объяснилось моей болезнью. Но знаешь, о чем я впервые в жизни задумалась. Я всегда считала себя обычной, совершенно бескрылой и без настоящего таланта, в отличие от папы и мамы. И это не самоуничижение, наоборот. Я считала, что мои достоинства – ум, рационализм, сила воли для решения своих задач – это просто другой талант. И для жизни он, возможно, более важен, чем папина гениальность. А сейчас я страшно хочу обнаружить в себе слабый отблеск того большого, несчастливого и победного огня, который папа ничем не может в себе потушить, залить в своей невероятной душе. Хочу верить, что в ряду моих заземленных, ограниченных качеств есть капля маминого вдохновения, творческого воображения и той боли, которую ей способны причинить страдания любого человека на земле. Ты понял, о чем я? Всегда хотела быть непохожей на своих слишком особенных родителей, стать сильнее, увереннее и в конечном итоге нужнее этому безразличному и зажравшемуся миру, который презирает и ненавидит чужие таланты.

А сейчас я хочу так же красиво заблуждаться, как мама и папа, и радоваться своим ошибкам, как они. Даже в детстве со мной такого не было: иногда хочу, чтобы не мир был плохой, а я. Потому что плохо о нем думаю. Хочу, но уже знаю, что это не так.

– Что я могу сказать, моя дорогая, – задумчиво произнес Кольцов. – Тут уж как повезет. Но ген прекрасного творчества в тебе точно есть. А такое открытие дорогого стоит.

Эта мелкая сволочь – гений

Кольцов вошел в кабинет Земцова. Тот говорил по телефону и поприветствовал друга кивком. Сергей сел и достал смартфон.

– Вид у тебя такой, Серега, как будто ты прямо сейчас что-то важное нашел или, наоборот, потерял, – заметил Земцов.

– Примерно так и есть, Слава, – Кольцов произнес это без своей обычной уверенности, что могло свидетельствовать только о необычности ситуации. – Нашел, потерял, после чего обнаружил что-то очень важное в потерянном. Понимаешь, дочь Серова… Нет, даже не так. Жена Серова, дочь Елена, а теперь вот и Настя Митина из группы «Поиск»… Я считал своим человеческим и мужским долгом щадить нежные чувства необычных и вполне прекрасных женщин. Их жизни представляются мне экстремальным, драматичным и даже трагическим путешествием из-за происков пока не установленной мрази. Я бережно промокал их горькие слезы, подставлял свое крепкое плечо и внимательно, с полным сочувствием выслушивал их трогательные и беспомощные соображения по поводу своих и чужих бед. Старался никого из них не обидеть с высоты профессионализма. И что же мы имеем, Слава? Я и о твоем доблестном отделе.

– Понял тебя, друг. Тебе кажется в минуту уныния, что мы в полной ж… И в каком-то смысле так и есть. Беспомощная и трепетная жена Серова вместе с Настей Митиной, которую в наших кругах принято считать токсичной психопаткой и занозой в заднице, нашли Серова. Они, а не мы.

– То есть это уже точно?

– Точнее не бывает. Масленников сейчас в больнице, где врач Федоров, местный благотворитель, прооперировал того, кого считал одиноким умирающими бомжом… ДНК, зубная карта – все сошлось. Наверное, прямо сейчас к нему пустят жену. И да, яд, которым Серов был отравлен, по составу совпадает с той дрянью, которую получила Высоцкая, уже находясь в камере СИЗО.

– Есть предположение, каким образом получила?

– Это не предположение. Сержант Тамара Игошина, которая была дежурной в ту ночь, давала Высоцкой какие-то таблетки, якобы из личного запаса, что мы увидели на записи с камер. Сейчас Игошина скрылась. А наняли ее две недели назад ввиду нехватки кадров. Никаких рекомендаций и поручительств. Такой прокол. Сейчас люди активно ищут информацию о ней, нащупали следы, поехали по ним. Так что у тебя с дочерью Серова?

– Я беспардонно записал нашу с ней беседу. Сейчас скину тебе. Ничего особенного, кроме того, что девушка, которая понятия не имела, что такое криминал и с чем его едят, сама с собой, взаперти, выстроила вполне логичную картину великого заговора двух шутов-коучей против многих жизней, в том числе и сильных мира сего. Я сначала слушал и про себя смеялся, сочувствовал бедняжке, чья психика так пострадала от потрясений, которых она по жизни не должна была узнать. А потом прослушал, уже сам, проверил, что мог. Айтишников своих озадачил… И получается настолько реальная картина, что я наконец понял выражение «мороз по коже». Сразу скажу, Слава, что умом продолжаю отталкивать фантазии Лены. Но окончательно отринуть и разбить их не получилось. Что-то есть.

– Что я тебе могу сказать в утешение? – задумчиво ответил Земцов. – Что мы, по крайней мере, в этом конгениальны: способны принимать правоту других. Сегодня ко мне на допрос должен прибыть психотерапевт Владимир Гришин, он же сожитель Елены Серовой. Она, кстати, разрешила матери передать нам фото документов, найденных в сейфе Гришина. Его бывшую супругу и действующую соратницу Зинаиду пока не смогли найти. Она тертый калач – или булка, как бы ее назвать… Появилась несколько раз в своей забронированной гостинице, пробыла там пару ночных часов, а затем уехала в неизвестном направлении, оставив в номере телефон. Ребята были уверены, что и хозяйка рядом с ним: не торопились ехать за ней, искали убедительный повод. Машины меняет постоянно: берет напрокат в разных местах. Но интересные факты биографии этой дамы уже выстраиваются в ряд. Некоторые выглядят почти умилительно. К примеру, Зинаида Гришина пятнадцать лет назад удочерила бедную сиротку четырнадцати лет, которую взяли вместе с группой подростков, совершавших грабежи и торговавших наркотой. Зинаида наняла адвоката, вытащила девочку из неприятностей, воспитывала как родную дочь, дала возможность получить хорошее образование и даже сделать карьеру. Сиротку звали Надеждой Сидоровой. К совершеннолетию Зинаида ей оформила паспорт как Юлии Высоцкой. Красивые имя, фамилия, не правда ли? Особенно для помощницы гениального оператора и режиссера Алексея Серова.

– Да уж, – перевел дыхание Кольцов. – Вот оно, поле чудес. Так получается, что наш вездесущий психотерапевт является приемным папой блистательной Высоцкой, которая вышла из подростковой преступности, как Афродита из пены?

– Не совсем папой, конечно. Зинаида все обставила очень аккуратно. Сначала оформила официальный развод с Гришиным, затем зарегистрировала свою обретенную дочь в собственном домике в Мамонтовке. Так что папаша не просматривался в светлом настоящем сироты Надежды, ставшей Юлией Высоцкой. Была вроде бы напрочь стерта из документов ее злосчастная юность, проведенная по подворотням и в отделениях полиции. После режиссерского факультета ВГИКа Высоцкая приобрела собственную квартиру в Москве на деньги, которые якобы подарила ей приемная мать для начала самостоятельной жизни. В это время в жизни обеих уже замаячил олигарх Иванов, объект будущего компромата, который заказал Серову не менее как олигарх Осипов.

– В общем, как ни посмотри, – вставил Кольцов, – получается, что в этой истории на всех временных этапах и во многих эпизодах – только свои люди.

– Ты даже не представляешь, в какой степени они свои. Тамара Игошина, которая лет пять назад окончила в провинциальном вузе юрфак, появилась в столице и стремительно была принята на должность «рядовой полиции». Только сейчас мы нашли свидетельства того, что в органы Игошину взяли по протекции «влиятельного лица». И что она в документах значится как «племянница столичного психотерапевта Владимира Гришина». С какой целью все это затевалось, посмотри на этом видосике с камеры. Зацени, как заботливо и умело заталкивает она в рот Высоцкой то, что называет аспирином. Высоцкая с благодарностью глотает, и это явно не одна таблетка, а целая горсть. Короче, этой уймы аспирина в крови жертвы не обнаружили, зато нашли совершенно другое. Это, собственно, и есть основной повод для допроса доктора Гришина, он же наверняка и есть «влиятельное лицо», устроившее фиктивную племянницу в органы. К слову, нет у Гришина ни сестер, ни братьев, даже двоюродных, что исключает наличие племянницы.

В кабинет Земцова вошел молодой оперативник:

– Прошу прощения, Вячеслав Михайлович. Докладываю. Тамару Игошину задержали у кассы «Внуково». Она брала билет в Барселону, заказанный ранее. Везут сюда.

– Отлично, Митя, спасибо. Сергей, хочешь присутствовать на допросах?

– Предложение заманчивое. Уверен, что они будут крайне познавательными в любом случае. Но это можно послушать и в записи. Дело в том, что я договорился встретиться с вдовой Константина Вольского Ириной. Все, что связано с ним, пока совсем темное пятно. Неясно, что связывало его с Высоцкой, что он делал на вечеринке у Серова, что там на самом деле произошло. У Ирины есть какие-то соображения, наблюдения. Но для меня интересна не столько она, сколько ее младший брат шестнадцати лет, который незадолго до пожара вызвался последить за зятем, чтобы уличить его в измене. За дело взялся с энтузиазмом и явным умением. Правда, у него вышла небольшая накладка: перепутал любовницу Вольского Лену Серову с Юлией Высоцкой, которая зачем-то встретилась с Вольским в кафе. Но это невинная ошибка, связанная с убеждением Стаса в том, что между женщинами не может быть большой разницы. Короче, брат и сестра поругались. Ирина назвала его «мелкой сволочью», Стас такого оскорбления не вынес, и они теперь не разговаривают. А мне очень хочется узнать именно то, о чем молчит обиженный Стас. Он ведь вполне успешно тогда подключился ко всем устройствам Константина, чтобы вычислить любовницу.

– Это на самом деле может быть важно. Пообщайся с парнишкой, как ты умеешь, неформально, по-дружески, и чтобы он поверил, что все останется между вами. Если что, сразу информируй.

…Кольцов приехал к дому, в котором жила вдова Вольского, через час. Позвонил из машины Ирине, поднялся на пятый этаж, с интересом взглянул на нежное интеллигентное лицо с большими, явно близорукими и потому особенно беззащитными глазами. Ощутил теплую волну симпатии, подумал, что надо стараться не выдавать жалости к женщине, на которую свалились такие беды. Измена мужа, его страшная гибель и, для полного дискомфорта, ссора с младшим братом, который, как рассказала Лена, самый близкий для Ирины человек в семье. Но ехидный голос возникающего в последнее время в мозгу сомнения вкрадчиво шепнул своему обладателю: «Пожалей и эту страдалицу, пока не поздно. Пока она не вошла в раж Жанны д'Арк и Маты Хари в одном лице и не ткнула тебя носом в профанацию миссии детектива, который способен потерять собственную тень».

– Рад знакомству, Ирина, – галантно произнес он вслух. – Примите мои соболезнования. Очень надеюсь, что мы поможем друг другу хотя бы развеять тьму зловещих обстоятельств.

– И я надеюсь, – ответила Ирина севшим голосом, как говорят после долгого молчания или плача. – Проходите. Куртку можно повесить сюда, обувь у меня не снимают.

– Брат дома? – спросил Сергей уже в прихожей.

– Да. И не потому, что ему сильно хочется. Просто он и с родителями разругался. Мама сказала, что терпеть его больше невозможно, он на них смотрит как на врагов. Но не думайте, что Стасик такой противный от природы. Нет, он на самом деле хороший мальчик, умный и добрый, не сравнить с придурками его возраста. Но он ужасно расстраивается, когда мы ругаемся. Мы очень привязаны друг к другу. Когда он родился, мама быстро вышла на работу, я стала Стасику и мамкой, и нянькой. Но он был всегда такой милый и забавный, что я нисколько не жалела времени и сил, хотя, конечно, разрывалась, особенно в старших классах. Между нами разница в десять лет. Я так люблю брата, что даже рада была тому, что у нас с Костей нет детей. Для Стасика могло бы оказаться трагедией, если бы я стала больше заниматься своим ребенком, чем им.

– Такой собственник? – улыбнулся Сергей.

– Нет, совсем нет. Стас – щедрый и понимающий. Просто очень любит меня и только мне доверяет. Точнее, доверял, пока я его не попрекнула той ошибкой. Теперь он у нас типа травмированный. Живет у меня почти неделю, а общается только с компом. Я тогда в ссоре не выбирала слов. Он и поверил, что я так думаю, а я не знаю, как его разубедить.

– Ну да, слышал про «мелкую сволочь». Если честно, не вижу тут большого оскорбления. Просто минутная констатация. С кем не бывает… Сказал бы ему, если бы он захотел послушать.

– Сомневаюсь, если честно. Когда Стас дуется, не имеет смысла к нему лезть. Это просто должно пройти, как простуда. Но нам придется общаться в одной комнате с ним. В спальне беспорядок, и там нет даже стола. На кухне у нас тесно и тоже не сильно прибрано. Остается гостиная, где он и сидит в обнимку со своим компом. Но он может нас даже не заметить. Мимо меня он проходит как мимо мебели. Ноль реакции. Так что можем при нем спокойно говорить. Когда Стасик работает, он видит и слышит только то, что хочет.

– Что уже обнадеживает, – оптимистично заметил Сергей. – Может захотеть нас увидеть.

Когда они с Ириной вошли в гостиную, Стас стоял у окна и внимательно рассматривал доступный его обозрению кусочек реальности. Он повернулся лицом к вошедшим и умудрился вполне выразительно продемонстрировать два взаимоисключающих принципа. Он принял к сведению появление сестры с неизвестно кем, поприветствовал их по умолчанию только взглядом, как культурный человек. Он признает право каждого находиться там, где ему хочется. И при этом доводит до сведения присутствующих тот факт, что лично он сто лет бы никого не видел, не слышал. У него важные дела. Но вы типа располагайтесь и ни в чем себе не отказывайте.

Сергей с веселым любопытством отметил, как виртуозно Стас умудряется смотреть в их направлении, но явно видит только собственные туманные дали. Парень был выдающийся во всех отношениях. Довольно высокий, с хорошо развитой фигурой и совершенно детским, ярким и забавным лицом. Почти круглые светло-зеленые глаза, веснушки на носу и оттопыренные уши ярко-розового цвета.

Момент знакомства был завершен Стасом ровно через шесть секунд. Он сделал несколько шагов до дивана, у которого стоял на столике его ноутбук, уселся так, чтобы собственная спина оказалась непроницаемой стеной между ним и остальными обитателями комнаты, и фактически исчез из поля общения.

Ирина взглянула на Кольцова и только развела руками: тут уж ничего не поделаешь. Она пригласила Сергея сесть за круглый обеденный стол у окна, поставила бутылку минеральной воды и стаканы.

– Если хотите есть, скажите. Я могу разогреть котлеты, которые мама привезла нам со Стасом. Но он гордо их отказывается есть. Прямо граф Монте-Кристо в доме врага. Грызет какие-то сухарики, как мышонок.

Ирина общалась легко и доверительно, что характеризовало, конечно, только ее, а не собеседника. Сергей еще никак не заслужил ее откровенность, но сразу почувствовал, что жена Константина не просто хочет быть честной, отвечая на самые непростые и болезненные вопросы, – она только так и может общаться. У него даже мелькнула мысль о том, что Вольский мог питать иллюзии относительно своей личной свободы в чувствах и поступках, но он никогда бы не оставил такую жену, не ушел бы к другой женщине даже при наличии самой сильной страсти. Не бросают совсем таких женщин, как Ирина. По крайней мере, так не поступают мужчины в своем уме, с пониманием и опытом.

У такой женщины любовь и преданность к избраннику бывает только навсегда, как бы он ни поступал, что бы с ним ни случилось. Она его не предаст даже сейчас, когда всем кажется, что его больше нет, что он страшным образом сгорел на том чужом пожаре. Но человек не исчезает бесследно, пока есть душа, в которой он жив.

– Мне сказал следователь из отдела полковника Земцова, – произнесла Ирина, – что Юлия Высоцкая дала такие показания относительно того, зачем Костя приехал на ту вечеринку: будто он у нее просил какие-то деньги, шантажировал и тому подобное. Я не поверила в это ни на секунду. Не стану углубляться в детали характера и поведения Кости, но такое в принципе исключено, поверьте мне. Никто не знает Костю, как я. Он никогда ни у кого ничего не просил, тем более не требовал. Особенно у женщины. Он не способен так унизить себя в собственных глазах. И я не поверю в существование каких-то интимных фото и видео, которыми он якобы ее шантажировал. Высоцкой уже не предъявишь претензий, она тоже стала чьей-то жертвой, о мертвых не говорят плохо, зато говорят правду. Эта женщина цинично лгала и оклеветала моего мужа. Но я не назову человека беспросветно плохим, не имея полной информации. Возможно, эта Юлия оказалась в страшной ситуации и могла спасаться только ложью. Скажу сейчас то, что вам покажется глупостью, бабскими фантазиями, но я точно знаю, чувствую, что у Кости именно с этой женщиной ничего не было. У нас с Костей обильный опыт его вины и моей ревности, но я всегда точно знала, что могло быть на самом деле, а что – ни за что на свете. Я была в большей степени им, чем собой.

– Вы совершенно правы, – сказал Сергей. – Высоцкая говорила, что Константин пересылал на ее ноут интимные фото и видео со своего смартфона, угрожая отправить это какому-то другу. Но вам же вернули его телефон, который нашли под окном квартиры. Нет и не было там таких видео. Эксперты, скорее всего, реанимируют и ноубук, который Высоцкая пыталась уничтожить. Есть надежда восстановить жесткий диск. Так специалисты выйдут на факты.

– Я фигею с этих людей, – раздался со стороны дивана мягкий и ломающийся голос подростка, по-прежнему сидевшего к ним спиной. – У одной женские фантазии, как в критические дни. У другого специалисты мудохаются с полной ерундой.

– О чем ты, Стасик? – осторожно и встревоженно спросила Ира. – Скажи, ради бога. Но, умоляю, повернись сначала к нам лицом.

– С какой стати мне поворачиваться, – буркнул Стас. – Мне и так про вас все понятно. Я же мелкая сволочь, у меня свои законы.

– А по мне – пусть сидит к нам задом, меня это не напрягает, Ирина, – заметил Кольцов. – Это не меняет того факта, что парень дает нам понять, будто ему известно то, до чего нам сроду не додуматься. А посмотреть кому-то в глаза ему влом: я точно сразу пойму, что там одни понты и ноль информации.

– Прям точно и сразу? – Стас не просто повернулся к ним лицом, но даже встал с дивана. – А если я просто все реально знаю и могу показать, если мне сильно захочется? Если вы поймете, какой хренотой все страдаете, пока единственный обладатель инфы засунут в угол без еды и воды, как животное у садистов.

– Какой ужас ты говоришь, Стасик, – Ирина поднялась, метнулась к брату и умудрилась обнять его, несмотря на его брыкание, слабое впрочем. – У меня уже нет живого места на сердце из-за твоего враждебного бойкота. Иди сюда, посмотри на меня. Ты же мой самый любимый мальчик, я только тебе и верю и без конца себя казню за «мелкую сволочь». Ну прости, ну скажи, что ты знаешь. Я-то не сомневаюсь, что у тебя это не понты. Скажи мне, что ты хочешь, что мне сделать, чтобы ты стал опять нормальным, умным и добрым, как раньше? Давай ты поешь? Я разогрею котлеты, сварю какао, как ты любишь. А потом ты расскажешь то, что прячешь даже от меня, чтобы меня наказать. Но от твоего знания может зависеть очень многое…

– Ты чего, Ирка? – Стас взглянул сестре в лицо и почти с ужасом проговорил: – Ты ревешь, что ли? Ты из-за меня плачешь?

Сергей с живым любопытством смотрел, как спокойная и разумная женщина Ирина прячет лицо, чтобы незаметно вытереть мокрые глаза. Он почти с удовольствием отмечал, как ее лопоухий братец, который не одни сутки пил родную кровь, робко касается головы сестры крупной ладонью с еще детскими неловкими пальцами, как он перепуганно и виновато таращит круглые глаза и становится похожим на кота, пойманного на месте преступления.

– Так, – решительно поднялся Кольцов. – Наступил тот момент, когда кто-то должен заявить: «Командовать парадом буду я». Так я это сказал. Следствие не ждет, а мое время – деньги. Мы не имеем морального права спустить наше общее время на сопли-вопли. Предлагаю осуществить план Ирины. Стасу срочно поесть котлет с какао, я даже готов составить ему компанию. И, наконец, приступить к серьезному разговору. Я начинаю верить в то, что ты, старик, что-то важное знаешь, но держишься за свою обиду, как младенец за последние памперсы, чтобы наказать сестру. И, к слову, не вижу большого оскорбления в выражении «мелкая сволочь». У мелкой всегда есть шанс стать крупнее. А крупная сволочь – это уже опасная личность, и недооценивать ее может только дурак. А среди нас дураков нет.

– Круто, – Стас впервые за все время контакта искренне и почти с восхищением рассмеялся. – Я такую тему даже не поднимал. Ир, я жрать, конечно, хочу, но могу и без котлет рассказать и выложить то, что у меня есть. Просто думал, что тебе неинтересно больше. Я, между прочим, сталкерил за Костей все время, пока его устройства не накрылись. А потом все видосы выстроил в правильном порядке… И вышло у меня полное кино, там ответы на все вопросы. Но не к ментам же мне с этим идти. Да и смысла никакого: Кости все равно больше нет. Ира… я даже не подумал, что тебе это так сильно надо. Делал работу типа для себя. Это просто интересно.

– Господи, дурачок ты мой, ты не думал, что мне это надо? Из-за глупой ссоры? Так мне сейчас только это и надо. Я в жутком потрясении и в темноте. Ты, наверное, никогда не станешь взрослым при всем своем уме. Только не думай, что я опять тебя упрекаю. Не отворачивайся больше от меня, очень тебя прошу.

– Так. Повторения сцены с рыданиями предлагаю избежать, – авторитетно заявил Кольцов. – Стас, то, что ты сказал, слишком важно, чтобы утопить суть в слезах и объятиях. Но делаем все в порядке договоренности. Сначала котлеты для поддержания сил, потом твоя коллекция собранных и скрытых от всего мира фактов. Вот сейчас я понимаю, что не зря так стремился к вам, мои, теперь явно дорогие, друзья.

Через несколько часов Кольцов стремительно вошел в кабинет Земцова.

– Слава, тебе не хватит фантазии представить, с чем я к тебе пришел. При всей моей уважительной вере в твое проверенное воображение…

– Интересное начало, – без энтузиазма отреагировал Земцов. – Только если у тебя это надолго, давай немного перенесем. У меня сейчас важный телефонный разговор, а потом короткое совещание с группой.

– Не сомневаюсь, старик, что только ты и работаешь у нас без вздоха и стона. Но дай мне молвить пару слов, и ты сам срочно отключишь свои телефоны и закроешь дверь на ключ изнутри. Потому как я принес ответы если не на все наши вопросы, то, по крайней мере, на многие. И это не слова, не догадки, не версии. Это конкретные факты, минуты, часы, слова, реакции, действия людей, в том числе и тех, кого больше нет в живых. Это записанные эпизоды зловещих преступлений. Это самые достоверные свидетельства.

– Надеюсь, это не шутки и не результат переутомления?

– Это другой результат. Тот, который судьба и справедливость посылает в самых редких случаях таким загнанным скакунам, как мы с тобой. За терпение и бессонный поиск.

– Стоп. Хватит пафоса. Или говоришь, что нарыл, или закрываешь дверь с той стороны.

– Мое вступление и суть того, что ты сейчас увидишь, обозначу одной фразой. Эта мелкая сволочь – обыкновенный гений с большими ушами и сопливым носом. Пока мы сбивались с ног и путались в направлениях, мальчишка выстраивал для себя интересное кино. Оно состоит из реальных, записанных профессиональной техникой эпизодов того, что происходило в квартире Серова до и во время пожара! И это самое блестящее расследование из всех, какие я видел. Если ты не понял, этот малый – киберсталкер, и он не отключался от устройств зятя до тех пор, пока зять и устройства не прекратили свое существование. Потом выстроил документальный материал как настоящий, прожженный профи. И тоже только для собственного удовлетворения, иные мотивы, как и других зрителей, этот сволочной гений исключил по причине ясельной обиды на сестру, которая перестала им восторгаться, как ему показалось.

– Заинтересовал, не скрою. Отключаю телефоны и готов посмотреть. Только сначала намекни, что заставило мелкого говнюка передумать да еще отдать свое сокровище частному детективу, практически менту, которых такая мелочь чаще всего ненавидит больше родных мам и пап.

– Ничего особенного, – скромно ответил Кольцов. – Просто слезы сестры, запах мамкиных котлет и ненавязчивое обаяние упомянутого детектива, чья особенность – быть антиподом ментам.

Часть восьмая. В петле побед и поражений

Экстремальное кино Стаса

Серия: КОСТЯ

Вольский стоит с телефоном в квартире Серова. Его голос:

– Алексей, я приехал. Стою в прихожей, не хочу заходить туда, где застолье. Лучше до всего нам поговорить, потом трудно будет остаться без компании. Юля сказала, что у тебя конфиденциальная просьба.

Голос Серова:

– Так и есть, Костя. Очень тебе благодарен, что отозвался. Юля с тобой?

Вольский:

– Нет. Она предлагала поехать вместе, но я подумал, что конфиденциальная просьба – это между двумя. Если честно, нам обоим будет комфортнее без нее.

Голос Серова (немного встревоженный):

– У тебя что-то конкретное против Юли?

Вольский:

– Просто такое правило: важные темы обсуждать без третьих лиц… Хотя да, есть кое-что против. Ничего серьезного, наверное, но я пару раз ловил Юлю на вранье. Кроме того, что она общается среди прочих с людьми, которых лично я не хотел бы посвящать в подробности своих дел.

– Я понял. Видимо, ты прав, я плохо разбираюсь в том, что происходит без камеры и не на экране.

Алексей Серов появляется в прихожей, вплотную приближается к Вольскому.

– Сразу объясню, почему не позвонил тебе напрямую, а просил Юлю тебя найти. У меня с концами сдох очередной мобильник, аппарат я заменил, номер сохранил, но восстановить сразу все контакты нереально. Спросил у Юли твой номер, это было на ходу, она сказала, что сбросит позднее, и поинтересовалась, зачем ты мне понадобился. И ты, видимо, совершенно прав по поводу конфиденциальности. Я доверяю Юле абсолютно все наши дела. Но тут немного другое. Или очень другое. Короче, я понял, что сейчас не хочу ее посвящать в детали. Только в одном, именно в этом случае. Как говорится, ставка больше, чем жизнь. Извини за пошлость.

Голос Вольского:

– Да все нормально. А почему же ты не позвонил мне?

Серов:

– Просто не успел. Юля в тот вечер не прислала номер, а утром позвонила и сказала, что случайно встретила тебя и передала мою просьбу. И что вы решили приехать ко мне вместе сегодня. И только после этого скинула твой номер. Я, конечно, не стал беспокоить, раз договоренность есть.

Вольский:

– Значит, я поступил очень разумно, что приехал раньше и один. Слушаю тебя, Алексей.

Серов:

– Костя, ты, конечно, помнишь, когда вышел наш фильм о группе «Ночной свет»?

Вольский:

– Точную дату не назову, но около трех лет назад.

Серов:

– Да. Точная дата – 3 января двадцать второго года. Мы отправили картину в прокат по сети, а оригинал в архив. У меня уникальная система архива: один талантливый парень придумал: ячейки с кодами. Может, у меня паранойя, но всегда страшно боялся потерять работу или забыть, где она. Материалов уже море. Короче, моя просьба состоит в следующем. Если ты не будешь против, конечно. Вот у меня на телефоне фото ячейки с номером, вот код, с помощью которого она открывается. Вот я принес тебе ключ от входной двери в архив. Когда войдешь, она сама за тобой захлопнется, выход тоже с ключом. Там никого не может быть.

Вольский:

– Я понял, Алексей, как попасть, открыть… А дальше что? Не совсем въехал, зачем мне эти материалы. У меня сохранились все наши версии картины, она сама давно в сотнях мест.

Серов:

– Вот тут, Костя, и начинается моя просьба. Я долго думал, перебрал в уме, наверное, тысячи людей, к которым можно было обратиться. Не сразу вспомнил о тебе, мы со времени той работы, кажется, и не виделись. Но когда вспомнил, понял, что ты очень похож на человека, которому можно доверить такое. Но пойму, если откажешься.

Вольский:

– Звучит загадочно, похоже, у тебя серьезная проблема.

Серов:

– Не то слово, Костя. Я реально в ловушке. Спасу свою работу – спасусь сам. И наоборот. Короче, выслушай – и можешь сразу отказаться, я пойму. Это реально опасно. Речь об одной моей работе, которую я сделал вроде бы по заказу очень крутых людей. Это шокирующее расследование с непредсказуемыми последствиями. Оно практически завершено, получился полноценный фильм-разоблачение… Как бы объяснить… Я сам это понял только тогда, когда закончил работу. У меня получилось разоблачение не одного негодяя, заказанное другим таким же. Это разоблачение самой системы чудовищных людей, которые рвут на части весь наш мир, как наши души. Извини за пафос, но это именно так. И я, возможно, сам того не сознавая, вышел на настоящие причины и обобщения. Как только фильм увидит свет, публичное негодование может обрушиться не только на отдельного преступника, который стал объектом картины. Но и заказчику вряд ли уцелеть. По поводу его личности и так мало кто сомневается. В общем, мне доступно объяснили, что в таком виде это не появится никогда. Нужно все переделать, свести к примитивному доносу на одного человека, из тех, которые «кое-где у нас порой…». А суть и смысл обобщений потребовали просто уничтожить вместе с найденными мной, во многом уникальными, материалами. Я отказался, на меня страшно давят, за работой началась охота. Я удалил даже на своих компьютерах все копии и просто фрагменты работы, файлы с документами. Все осталось в единственном варианте на планшете и нескольких флешках в ячейке архива. Недавно на архив был налет. Люди работали просто как громилы, ломали все подряд. Но там без мозгов никто ничего не найдет. Разве что взорвут все, чтобы не осталось и фрагмента от наших трудов за многие годы.

Вольский:

– Черт, Алексей, как же ты умудрился так вляпаться…

Серов:

– Да если бы только я сам. Я вдруг подумал, что эти люди легко найдут ребят, которые создавали нашу систему хранения… А я знаю теперь, какие у них методы, у этих людей, которые найдут. В общем, не стал ставить никого в еще более опасное положение и просить спасти работу. А сам… Просто прикинул: что для меня важнее – отбить дело, на которое я потратил столько сил, мук и души, или, дрожа и пресмыкаясь перед человеческими отбросами, спасать свою шкуру. Так она без дела ничего и не стоит.

Вольский:

– Говори, Алексей, как я могу помочь.

Серов:

– Очень надеюсь, что я придумал вариант, в котором для тебя нет риска. Просто открыть ячейку с нашим фильмом о группе «Ночной свет» и вынести оттуда все материалы по нему – небольшую сумку с планшетом и флешками. И куда-то положить, так чтобы никому не пришло бы в голову искать такое.

Вольский:

– Я правильно понял, что…

Серов:

– Да. Я поменял местами материалы. В твоей ячейке – та самая работа.

Вольский:

– Я сделаю это, не вижу даже большого риска. Кто мне предъявит претензии, кто станет искать у меня… Но ты… Что они сделают с тобой, когда узнают, что того самого материала нет в архиве, а вместо него – проморолик одной группы… Страшновато вообще-то.

Серов:

– А что мне можно сделать? Убить? Оно того стоит для них? Короче, мое дело попробовать.

Вольский:

– Хорошо, сделаем это. И расходимся, вот и Высоцкая приехала, смотрит на нас с порога без удовольствия. Столько интересного пропустила.

Кольцов выключил запись и взглянул в лицо товарища.

– Как тебе такое свидетельство по делу?

– Так что же получается, – мрачно проговорил Земцов. – Выходит, что два участника заговора против, скажем так, мафии, после этого разговора до архива так и не дошли. Один сгорел в квартире, другой вышел из нее уже отравленным и как-то добрался до той больницы.

– Так и выходит. И расправились с Константином прямо на месте, то есть сделал это кто-то из гостей Серова. А потом, возможно, убрали и исполнительницу – Высоцкую, – как слишком многое знающую. Из хорошего: работа Серова, серьезное разоблачение всей компании, – она осталась на месте. В той самой ячейке архива, в которой был фильм о группе «Ночной свет». И найти мы ее можем, в отличие от горилл с кувалдами, по этому незаметному коду, который нам заботливо выделил автор данного шедевра – Стасик.

– Насчет работы – надеюсь, так и есть. Сейчас пошлю людей. И мы имеем стройную картину событий в квартире до пожара, – заключил Земцов. – И, разумеется, мозговой центр всей операции работал дистанционно. Никто из руководителей «системы» нигде не засветился. Только их подмастерья, типа Высоцкой. Но если это все именно «система», открытая Леной Серовой, то как же понять целителей человеческих тел и душ?.. Высоцкая – дочь, пусть и приемная, Гришиной-Ивановой, а рядовой полиции Тамара Игошина – племянница Гришина, пусть даже и фейковая.

– Да, хотелось бы, конечно, увидеть немного любви и жалости хотя бы к своим приемным и названым кровиночкам. Это ты имел в виду? Да фиг нам понять: мы же не любили и поцарапанные души страждущих не мазали зеленкой… Давай продолжим просмотр, – сказал Сергей. – Дальше будет не менее интересно. Мне даже больше не кажется, что все эти смерти, исчезновения и пожар – дело рук людей Осипова или Иванова. Их гориллы могут только громить архив тяжелыми предметами, будучи не в состоянии разобраться с тонкой техникой. Или взорвать ребенка за то, что его дед Никитин бросил им вызов. В расправе с Серовым, с Вольским, его поддержавшим, и даже с явно ангажированной Высоцкой я вижу виртуозные манипуляции, управление задействованными лицами в режиме реального времени. Допускаю, что за всем происходящим следил не только Стас. Невидимое руководство осуществлялось прямо на месте, люди получали команды по ситуации и мгновенно подчинялись. Следующая серия как раз об этом.

Серия: ВЫСОЦКАЯ

В кадре мобильный телефон, который лежит на маленьком столе у стены большой комнаты в квартире Серова. Тут же его владелец – Вольский. Дальше – обзор помещения. Люди стоят, сидят на стульях, подоконниках, говорят, пьют, едят. Еда – что-то вроде нарезанной пиццы – и напитки стоят на круглом обеденном столе. Рядом с Вольским появляется Высоцкая. У нее на плече висит темно-синяя холщовая сумка.

Высоцкая:

– Костя, я не поняла, почему ты за мной не заехал, но не суть. Ты поговорил с Лешей?

Вольский:

– Да, конечно, Юля. Не заехал, потому что не получилось. Ездил по своим делам, а потом не хотел, чтобы Алексей ждал.

Высоцкая:

– Понятно. Так о чем же он тебя попросил?

Вольский (удивленно):

– Ты правда не в курсе? Странно. Леша просто предложил мне вернуться к нашему фильму о группе. Сказал, что послушал последний концерт и понял, насколько тот фильм не отражает нашего творчества на данном этапе. Я, конечно, согласился. Пока о деталях не успели поговорить. Но тебе спасибо за то, что оперативно помогла нам встретиться.

Высоцкая:

– Да не за что, о чем речь… Я с удовольствием поработаю над обновленным вариантом. Очень рада, что разговор состоялся. Давай за это и выпьем?

Вольский:

– Конечно. Принести?

Высоцкая:

– Нет, я сама. В порядке Леши никто так не разберется, как я. И только я знаю, что стоит выбрать из спиртного. Сама заказывала.

Высоцкая идет к большому столу. Вольский поднимает телефон, что-то там читает. В кадре виден край стола, с которого Высоцкая берет два бокала, ставит перед собой… А дальше… она не смотрит на бутылки, выстроенные в ряд. Высоцкая достает бутылку из своей сумки, наливает из нее в один бокал. Затем берет другую бутылку – со стола и наливает в другой бокал. Возвращается к Константину и протягивает ему бокал, наполненный тем, что было в бутылке из ее сумки.

– Откровенно, – выдохнул Земцов. – Точно дистанционное руководство. Разговор Вольского с Серовым писал не только Стасик, мелкая сволочь… Там еще много таких серий? Мне пора на ковер к начальству по этому делу. Хотелось бы, конечно, найти хотя бы намек именно на прямое руководство действиями Высоцкой и, возможно, других зомби, выполняющих заранее подготовленный план.

– Обижаешь Стаса. Дальше есть не намек, а собственно эпизоды с конкретными командами по телефону. И даже пара слов, указывающих на руководителя за кадром. Вот кое-что, сразу найду. Это буквально пара минут, но какие…

Выборочные кадры сериала Стаса

Константин в кухне. Склонился над раковиной. Жадно пьет воду прямо из-под крана. Рядом стоит Высоцкая, она тихо говорит по телефону. «Понятно. Я так и сделала. Но это невозможно. Он же рядом… Света недалеко. Хорошо, я скажу ей… Но лучше ты. Ладно, хотя допускаю, что она меня пошлет, ма. Для нее только ты авторитет».

За спиной Константина появляется девушка, лица не видно. Съемка на уровне телефона в руках Высоцкой.

Голос Светланы:

– Но мы так не договаривались. Она мне этого не говорила…

Высоцкая:

– Ты хочешь сказать, что я вру? Посмотри на мой телефон: с кем я только что говорила, время. Это входящий.

Светлана:

– Ладно, сделаю. Но это отдельная услуга.

Эпизод следующий. Рука ложится на предмет, похожий на вентиль, она делает вращательное движение. На запястье девушки – красный кожаный ремешок с серебряным сердечком.

Кадр следующий. Девушка в интерьере большой комнаты. Она стоит у окна, пьет светлое вино из бокала, улыбается, кого-то слушает. На запястье руки, которая держит бокал, красный кожаный браслет с серебряным сердечком.

– Отлично, – говорит Земцов. – Какой грамотный монтаж! Значит, вентиль газового баллона открутила Светлана, а командует операцией личность, которую Высоцкая называет «ма». Как нам известно, зовут эту приемную «ма» Зинаидой Гришиной-Ивановой. Минутку, открою досье наших айтишников с информацией по всем участникам вечеринки. Вот… Номер «семь». Светлана Краснова, курьер Высоцкой. Оформлена на работу два месяца назад. Подробности биографии. Нина Захарова. Родилась в Ногинске. Родители – алкоголики, лишены прав. До тринадцати лет находилась в интернате для несовершеннолетних правонарушителей. Затем Захарову взяли под опеку. Паспорт она получила уже на имя Светланы Красновой. Сейчас зарегистрирована в частном доме в Мамонтовке. Опекун – Зинаида Гришина-Иванова. С образованием этой спасенной сиротки Гришина не мудрила. Краснова окончила курсы секретарей. Ей двадцать два года. Ее парень – племянник друга и соратника усопшего Осипова, он же Игрек.

– Династии, блин, – заметил Кольцов. – Слава, у нас видеоматериала еще полно. Это нужно долго рассматривать по фрагментам, изучать. Сразу скажу, там не найдут момента поджога – кто конкретно чиркнул спичкой, щелкнул зажигалкой.

– Да это уже не суть, – ответил Земцов. – Любой из присутствующих мог просто закурить или подойти к плите, чтобы зажечь горелку: чайник поставить. И он, конечно, не виновник пожара, так как рисковал жизнью не меньше других.

– Именно, – отреагировал Сергей. – Но сейчас я тебя попрошу задержаться еще на несколько минут. Ты увидишь то, что может неслабо вдохновить. И Стас простит нас, если его имя ни на каком ковре не произнесут. Даже больше: он только поблагодарит за деликатность, поскольку меньше всего ему нужно привлечь к себе внимание людей в погонах.

Фрагмент следующий

Вольский один в комнате с балконом. Он ставит на подоконник ноутбук, открывает файлы, увлеченно рассматривает. В комнате появляется Высоцкая.

Голос Высоцкой:

– Что ты делаешь? Не знала, что ты из тех, кто сует нос в чужие документы. Костя, ты что-то конкретное ищешь?

Вольский:

– Если честно, просто не удержался. Ноутбук открыт, решил взглянуть. Ну, там фотки, видео, всякая милая чушь. И вдруг полезло – такое, милее не бывает.

Камера пробегает по галерее. Лиц без увеличения не рассмотреть, но это явно интимные снимки и видео. Обнаженные тела, недвусмысленные позы.

Вольский:

– Ты не подумай, я не ханжа и не сплетник, ничего личного. Просто никогда не понимал, с какой целью люди записывают и хранят свои интимные впечатления. Зачем это девушке, мягко говоря. И тем более мужикам, которые тоже иногда это делают. Все, что приходит на ум, – шантаж или гарантия неразглашения, которой держат партнеров. Но порадовался, что ты меня никогда не привлекала в этом смысле.

Высоцкая:

– Не привлекала, потому что мне ты сто лет не сдался.

Вольский (смеется):

– Да ладно, Юля, у меня склероза пока нет. Я помню то, что ты, кажется, хочешь забыть. Но тут никаких претензий. Я только благодарен тебе за полезный опыт. Опять же: порадовался, что не ошибался в тебе ни по одному поводу. И все равно сейчас удивился твоей всеядности. Кого в этой галерее только нет! Знакомых много. Но это не криминал, конечно. Особо заинтриговал лишь один участник утех. Вот эта обвисшая со всех сторон туша. Юля, разве это не известный покровитель потенциальных талантов, владелец фонда для обеспечения комфортного настоящего и будущего эскортниц и прочих «моделей»? Разве это не Юрий Иванов? То есть твой приемный папа? Точнее – папик, получается?

Высоцкая:

– А ты мразь, оказывается. Интересно, как бы ты использовал эту информацию? Распространил бы по сети или пошел бы сам шантажировать мою семью?

Вольский:

– А если вдруг на самом деле пойду распространять и шантажировать, тогда что?

Юлия пытается вырвать у него ноутбук, он поднимает его над головой и насмешливо говорит:

– Откуда ты знаешь, что я уже не отправил эту галерею на свой комп? Или как ты мне помешаешь сейчас?

Высоцкая в бешенстве, почти с пеной у рта:

– Я уже помешала, дебил, если ты не понял. Ты не дойдешь до своего компа никогда.

Высоцкая вырывает ноут, бежит к двери. Вольский делает два шага за ней. В кухне раздается звук взрыва. Он хватается за стену, пытаясь устоять. Лицо искажено, как у человека в момент удушья, хотя в этой комнате пока нет ни дыма, ни огня. Костя падает.

Земцов и Кольцов какое-то время молчат. Затем Слава спрашивает:

– Есть у тебя версии в связи с такой информацией?

– Конечно. Еще какие. Полезли, как грибы после дождя. Первая. Зинаида Гришина поймала олигарха Иванова на крючок по имени Юлия. Все наблюдала, контролировала, не исключено, что совместно с проверенным подельником, он же первый муж. Версия вторая. Высоцкая соблазнила обретенного папика из корыстных соображений, чтобы получить прямой доступ к его состоянию в обход Зинаиды. И это, судя по ее возможностям, получалось. Недвижимость на Кипре, собственные немалые деньги. Ну, и версия третья, параллельная. Разведенные подельники Гришины прикончили приемную коварную дочурку руками очередной зомби – фиктивной племянницы психотерапевта. И все, что Высоцкая прибрала к рукам в результате связи с Ивановым, сейчас плывет по адресу ее единственной наследницы – приемной мамаши. И тут третья версия приближается к первой. А по пути убрали и лишнего свидетеля, который к тому же был любовником Лены Серовой, что якобы вполне устраивало ее психотерапевта-сожителя.

– Тут могут быть варианты и нюансы, – произнес Земцов. – Но теперь мы точно знаем, что и как уточнять. Одно бесспорно: мы имеем дело с уникально жестокими людьми, которые и стали мозговым центром всех этих преступлений. Мне только не совсем ясно: почему такие спецы-отравители сумели точно рассчитать дозу для почти мгновенной смерти Вольского и Высоцкой, а явно отравленный Серов сумел добраться до больницы живым?

– Да потому, что Серов им именно живым и нужен, пока не найден материал. Допускаю, что у дома его ждали похитители, чтобы куда-то затащить и пытать на предмет работы. Но что-то им помешало. Так что и ему дозу рассчитали профессионально. Чуть не забыл, – сказал Сергей. – У меня сегодня встреча с Никитиным. Он наконец выяснил все о причине войны бывших дружков-соратников, то есть наших Икса и Игрека. И да, его специалисты восстановили жесткий диск ноута Высоцкой, который она недоистребила. Галерея на месте, контактов множество, переписка интересная.

– Как дочь Никитина?

– Катя приехала домой из больницы. Спасают друг друга. Вадим вернулся к своей активности в помощи Серову. Я тут подумал: может, именно ему стоит забрать из архива работу Серова? Как-то стремно оставлять ее в качестве вещдока в управлении. Тут многовато возможностей до нее добраться. Не сочти за упрек, но Высоцкую достали в СИЗО.

– Конечно. Мои люди просто проследят за операцией. А работа должна быть под защитой профессионалов и, надеюсь, автора. Раз он у нас нашелся.

– О да! – заключил Кольцов. – Виктория мне прорыдала с утра по телефону, что Алексей переведен из реанимации в палату. Скоро его повезут в закрытую элитную клинику, которую нашел Никитин.

Casus belli для партнеров

Поводом непримиримой и реально смертельной вражды стало общее, успешное и более чем доходное дело. Как нередко и водится у соратников, одержимых одной идеей: на решающем этапе алчность каждого в отдельности вступает в противоречие с принципами сотрудничества и равенства, то есть с основой партнерства.

Иванов и Осипов, два известных инвестора самых выгодных проектов и доходных компаний, были обычно вполне совместимы в своих поисках наживы. Их цели и мотивы, как правило, совпадали. Обоим в течение многих лет хватало здравомыслия и расчетливости для того, чтобы высоко оценивать возможности и преимущества обретенного союза, видеть достоинства партнера и не пытаться доминировать. Впрочем, ни капли идеализации в восприятии общей миссии и реальной деловой значимости собственного участия в бизнесе во имя всеобщего процветания у них не было и в помине. Два могущественных дельца, два далеко не самых умных и проницательных человека отчетливо понимали замаскированную многими нанятыми профессионалами безусловную и безнадежную суть. Они отличались от бесчисленного числа мошенников разного калибра, налетчиков-домушников лишь величиной награбленного и степенью его легализации. Но в том-то и дело. Именно масштаб манипуляций и воровства при ловкости рук преданных «профи» превращал их дела в великие свершения во имя общего блага и в конечном итоге приносил тандему позитивную известность и авторитет.

Короче, дела шли прекрасно, мозги самих дельцов оказались настолько универсальными, что, приспособившись к реальности и не нуждаясь в иллюзиях, все же подарили обладателям уверенность в собственной значимости для других и повод для самоуважения и даже гордости. И как тут бывшему туповатому троечнику не поверить в свое величие, если сотни или тысячи лакеев и боевиков всегда готовы отстоять правоту хозяина, хрустальную чистоту его нравственных ценностей и стремительно наказать любых неверующих.

Да, все было хорошо, пока не родилась идея создания фонда «Перспектива». То есть эта новорожденная идея на первых порах казалась родителям самой креативной, счастливой и впервые в жизни эмоционально окрашенной в цвета тайных, нереализованных и даже толком не понятых вожделений и надежд. Скажем грубо: личные, человеческие и мужские потребности на фоне деловых будней и бурлящих денежных потоков давно ушли на задворки сознания. Утоление скудных и самых примитивных желаний было практически механическим делом и решалось с помощью простейшего набора – те же деньги, только небольшие. Те же профи, только интимного фронта.

Личная жизнь деловых людей в самом заурядном выражении состоит из тягостных обязательств и не самых красивых решений. Взаимовыгодные браки, склочные разводы, опостылевшие жены, обнаглевшие дети. И единственная радость – короткий вдох мифической свободы, которая, к сожалению, часто оборачивается очередной западней.

Но случилось то, чего никто не ждал. Геннадий Осипов во время отдыха на горнолыжном курорте в Альпах познакомился с обычной, казалось бы, женщиной своего круга и возраста. Но она поразила его сразу всем: сдержанным обаянием, неброским, продуманным изяществом, умом и широтой взглядов, которые показались Осипову почти недостижимой человеческой глубиной. И все это богатство волшебным образом сочеталось в Алевтине с такой женской притягательностью для Осипова, которая стала для него поистине открытием. Не испытывал подобного этот победитель финансовых боев никогда. Его умиляла в новой подруге даже ее работа. Алевтина Веригина была владелицей небольшого модельного агентства.

Алевтина хотела одного: сказать свое слово в искусстве красоты и комфорта, она не сомневалась в том, что способна это сделать. Но между ясным и понятным стремлением к цели и достойным результатом выстраивались ряды стен, непреодолимых для нежной и слабой женщины, лишенной какой-либо поддержки. И это, конечно, случайное и великое везение, что Аля встретила на коротком отдыхе мужчину, которому было известно все именно о преодолении стен и покорении финансовых крепостей. И никому не придет в голову сомневаться, что таким бывает только счастливое совпадение: встреча произошла в период восстановления Осипова после очередного муторного процесса по разделу имущества с бывшей женой.

Конечно, отпуск закончился предложением Осипова поддержать финансовую основу красивого и нужного людям дела в том масштабе, о котором мечтает Алевтина.

Иванов воспринял предложение партнера поначалу без энтузиазма. Никакого особого дохода инвестиция в столь незначительное дело не обещала. Но и отказываться от возможности малейшего навара он не привык. Сама Веригина ему вообще не показалась: «Баба тощая, хитрая и думает, что умнее всех. Но это даже неплохо для начала. Пусть выкладывается, доказывает, что чего-то стоит, и считает себя хозяйкой. А мы посадим приличных спецов, которые разберутся во всех тонкостях, просчитают возможности и найдут такие перспективы, о каких мадам даже не догадывается. А когда мы выйдем на серьезный интерес, то нам будет очень удобно, если вся формальная ответственность достанется именно ей».

«Спецы» схватили из этого пожелания хозяина ключевое слово – «перспективы» – и от этого начали плясать. Так и возник фонд «Перспектива». Прошло не так много времени, но это точно был бурный период, наполненный не только финансовыми успехами, которые превзошли все ожидания, но и массой человеческих и античеловеческих эмоций.

…Для Вадима Никитина счастливое завершение мучительных поисков пропавшего друга и режиссера стало тем событием, ради которого стоит продолжать жить и бороться. Он в считаные дни собрал рекордное число самых продвинутых инсайдеров и вместе с ними прошел весь путь от исчезновения Серова до причины всех бед. До CASUS BELLI, расколовшего нерушимый тандем Иванова и Осипова. Огромное количество документов фонда «Перспектива», добытых мастерами своего дела, обеспечило работой следователей и экспертов. Открылось поистине «Королевство кривых зеркал», где самые извращенные преступления выглядели как великие благодеяния и нескончаемая цепь пожертвований на дело прекрасного будущего. Число инвесторов фонда было поистине огромным. А небольшие, мало кому заметные изменения в их персональных данных делали этих щедрых и скромных людей полностью анонимными. Только посвященным была известна система этих изменений. Эти посвященные не так уж дорого попросили у Никитина за свою бесценную информацию. Всем было ясно, что наступил этап, когда тайны поверженных столпов еще можно продать, пока они не превратились в архивный мусор уголовных дел, которые уже заведены и не могут не завершиться полным раскрытием, даже если будут недоступными для суда и спрятаны от общества.

Очень многое открылось следователям и экспертам. А когда на их мониторы попали фрагменты той самой работы Серова, за которой так долго, такими топорными способами и с такими тяжкими последствиями охотились представители двух враждующих сторон, стало понятно главное. Первым и самым добросовестным, неутомимым и проницательным экспертом в изучении причин войны Икса и Игрека был Алексей Серов. За что и вынесли приговор и ему самому, и, главное, его делу. Именно далекий от грязной суеты реальности режиссер, по своей сути социальный отшельник, вышел на замаскированных «святых и милосердных» жертвователей, которые в большинстве своем имели известные фамилии и сидели на высоких и теплых стульях чиновников и депутатов. А «сокровище» фонда – огромная коллекция чудовищных видеовстреч благодетелей с осчастливленными – для самого наивного зрителя стала бы иллюстрацией к статьям УК. Но это, скорее всего, и было тем самым возбуждающим фактором, который казался участникам проекта вожделенным символом бешеной свободы.

– Есть несомненный симптом непоправимого расстройства извращенных мозгов, – философски заметил Никитин. – Им мало просто гадить на все, что чисто и дорого нормальным людям. Им для полноты идиотского восторга надо все свои уродства запечатлеть на видео. Это для ущербных личностей доказательство того, что они – «элита», купившая места над законами и людскими нормами.

Раскол между создателями «Перспективы» случился на пике расцвета проекта. Вместо одного маленького модельного агентства Веригиной уже существовала обширная сеть модельных агентств, оздоровительных пансионатов, курортов для отдыха и даже невидимых клиник пластической хирургии для исправления физических недостатков пациентов. Для инвесторов ввели особые права: они могли не только выбирать объекты своих пожертвований из существующего каталога, но и заказывать объект по собственным идеалистическим параметрам. С какой целью выбирать и заказывать – такое и объяснять никому не нужно. Было бы понятно и без «красочных» видео.

Конфликт начался, когда Иванов потребовал единолично возглавлять проект. По таким причинам: идея принадлежит ему, она слишком сложная, хрупкая и требует особой политики безопасности в отношении личной жизни достаточно известных и очень богатых людей. Но это становится почти невозможным при коллективном руководстве и разных принципов подхода. Иванов перестал доверять Осипову и считал ненадежным сотрудничество с Веригиной, у которой имелась над Осиповым очевидная власть. Пока именно Веригина являлась исполнительным директором всего проекта. Иванов сначала предложил своим соратникам солидные суммы за выход из руководства. Но и Осипову, и Веригиной было известно, что бывает с теми носителями информации о деле, когда их из этого дела убирают.

Открытая война началась не сразу. Иванов принял предложение Веригиной: воспользоваться услугами очень авторитетных психологов-психотерапевтов, которые создадут безупречную схему сотрудничества всех действующих лиц, снимут напряжение и исключат негативные последствия. Этими специалистами, конечно, были супруги Гришины. Их «система» стала работать стремительно. То, что виртуозно осуществляли Владимир и Зинаида, стало по результату зомбированием всех сторон и откровенным стравливанием. Вряд ли Осипов сам додумался бы до идеи с заказным компроматом на своего давнего незаменимого соратника – Иванова. И не сам он узнал о том, какой режиссер сумеет снять об этом самый убойный, разоблачительный фильм.

Серов принял к сведению размер гонорара, начал собирать материал, что-то снимать, и оказалось, что настоящий мастер не способен ни подавать правду выборочно, ни останавливать собственный поиск. Результат явно грозил катастрофой всем. А Серов к тому же не только отказался от гонорара, но озвучил свое решение: не отдавать заказчику права на сделанную работу, которую уже считал только своей. Возникла со своими претензиями Веригина, которая почувствовала, как ей начали дышать в затылок. Она грозилась обратиться к журналистам и дать им интервью. Не успела. Алевтина Веригина в один ненастный вечер попала в ДТП: отказали тормоза в ее новенькой машине. Смерть была мгновенной. «Свято место» пустовать не может, и Иванов временно назначил Зинаиду Гришину исполнительным директором «Перспективы». Она в короткие сроки стала для него практически незаменимой. Самым удобным решением показалось ему оформление законного брака с мудрым знатоком человеческих душ.

Зинаида оправдывала надежды нового супруга. Вскоре следователь, работавший по делу гибели Осипова, нашел безусловные улики пребывания Зинаиды в квартире Осипова той ночью, когда он вылетел из своего окна. И это кроме того, что в его крови был обнаружен неизвестный сильнодействующий препарат, в составе которого присутствовала наперстянка.

…Настал день, когда Никитин позвонил Земцову и сообщил ему, что столкновение сторон вышло на критический уровень. Иванов узнал подробности смерти Юлии Высоцкой и был проинформирован о том, что главной подозреваемой в заказе является его жена. Это потрясло его. Он, вероятно, на самом деле испытывал теплые чувства к приемной дочери Зинаиды. И тут же главный удар: его поставили в известность о том, что совет инвесторов «Перспективы» дружно проголосовал за его отставку с поста председателя по причине «потери доверия» и в качестве новой временной главы выбрал именно Зинаиду.

– Короче, Вячеслав Михайлович, – завершил Никитин. – Люди Иванова сейчас едут за Зинаидой Гришиной-Ивановой, а она направляется к своему дому в Мамонтовке.

Это моя мама

Двадцать первое. Ночь. Понедельник.

Очертанья столицы во мгле.

Сочинил же какой-то бездельник,

Что бывает любовь на земле.

Анна Ахматова

Кольцов сообщил Виктории по телефону, что едет за машинами группы Земцова к дому Зинаиды в Мамонтовке, куда направляется она сама. Виктория уже была в своей московской квартире. Они вернулись туда вместе с Настей после того, как проводили Алексея в клинику, которую выбрал Никитин.

– Сережа, – возбужденно сказала Вика. – Мы тут с Настей места себе не находим из-за последних событий. Лешу отвезли, не скажу ни одного слова, чтобы не сглазить. Просто «тьфу-тьфу». Но теперь у меня голова раскалывается на части. Там просто не помещается мысль о том, что всеми преступлениями руководили образованные люди, врачи, а главарем из них вообще оказалась женщина, ученый-фармацевт и приемная мать двух девушек. Я ее не видела, но Лене она сначала показалась милой и доброжелательной. Потом у Лены возникли большие сомнения…

– Да, с этих сомнений и началось настоящее разоблачение, – заметил Сергей. – Сейчас время ключевого момента.

– Сережа, – почти простонала Виктория. – Возьми меня с собой. Захвати как-то по ходу. Я не вынесу ожиданий результата. И дело даже не в этом. Зинаида Гришина – причина таких страшных бед и страданий… Она – моя личная боль. Я должна увидеть ее и все, что там произойдет.

– Даже не знаю, – проговорил Кольцов. – Это зрелище не для нервной публики, да и Земцов вряд ли разрешил бы. А я вообще боюсь, что для тебя такое жесткое мероприятие станет очередным потрясением, которое, в общем, ни к чему, когда все силы нужны для помощи Алексею.

– Просто сделай для меня это, – произнесла Виктория. – Я не помешаю, вообще буду незаметной. Но я увижу то, что сможет осветить жуткую темноту в моей душе. Я хочу поверить в какую-то справедливость. И убедиться в том, что это она. А вдруг все не так и Зинаиду, как у вас говорится, подставили. Я пойму. Не хочу больше обманов и горя.

– Ты не совсем понимаешь, Вика, – сказал Сергей. – Для неопытного человека такие вещи могут быть настолько тяжелым зрелищем, что тебе будет не до логичных выводов о справедливости. По нашим сведениям, в доме Зинаиды сейчас находится Светлана Краснова. Та, которую Зинаида взяла под свою опеку, потом устроила на работу курьером Высоцкой. Насколько я знаю, других родственников у этой Светланы нет. А ей самой предъявят обвинение как поджигателю квартиры Алексея. Есть видео. Могут быть эмоциональные накладки, которые для тебя сейчас лишние.

– Сергей, – трубку у Виктории перехватила Настя. – Нам это не лишнее! Я все слышала. Просто возьми нас. Не трать время на понимание. Лучше сделать, чем нет. Так всегда. Если к нам будут претензии, мы свалим мгновенно, растворимся, как с белых яблонь дым.

– Ладно. Заеду за вами через пятнадцать минут, иначе на самом деле сделаете мое существование окончательно невыносимым. Хотелось, конечно, как лучше. В смысле «баба с возу…». Без обид. У меня тоже есть эмоции и надежды, к примеру, на то, что все пройдет спокойно, в рабочем режиме, без вздохов и стонов. Но раз не судьба…

К небольшому кирпичному дому с маленьким двором и деревянным забором все участники события подъехали не спеша, с оптимальными интервалами между машинами. Остановились у обочины пустынной деревенской дороги. Со стороны никто не заметит никакой организации. Просто несколько автомобилей припарковались у разных домов.

Серая «Лада», взятая Зинаидой напрокат, остановилась рядом с воротами. Зинаида вышла из машины, бегло посмотрела по сторонам и стала открывать замок своим ключом.

Все произошло в считаные секунды. Из-за забора вылетел к воротам черный джип и прямо из опущенного стекла раздалась автоматная очередь. Зинаида даже не вскрикнула. Она упала и стала тонуть в луже крови. Стрелял профи: в область грудной клетки с левой стороны. Контрольный выстрел в затылок.

Джип рванул с места. За ним мгновенно двинулась одна машина с группой Земцова. Кольцов звонил в управление, вызывал экспертов и «Скорую». Из дома выбежала худенькая девушка в легком халате с цветами. Она подбежала к телу Зинаиды, на мгновение застыла, как пораженная молнией, а потом издала пронзительный и душераздирающий вопль-стон.

– Мама, – призывала она в какой-то безумной надежде. – Мама! Ты не умрешь! Ты не можешь! Мамочка, ты же не оставишь меня одну! – Светлана уже стояла на коленях, прижимаясь лицом к окровавленному телу, целуя мертвые руки Зинаиды.

Оперативники оцепили место преступления. Светлану никто не смог оторвать от тела Зинаиды. Да особенно и не пытались: слишком трагичными были ее отчаяние и горе. Настя и Виктория, не сговариваясь, приблизились к ней. Невозможно не подчиниться такому призыву о помощи, оставить девушку одну посреди ее кромешного несчастья. Кольцов молча подошел к ним, дав знак оперативникам – не мешать.

Настя расстегнула свой рюкзак, с которым, кажется, не расставалась ни днем ни ночью. Там были средства первой помощи для любых случаев. Она достала марлевые тампоны для перевязок, умело подняла Светлану, повернула к себе лицом и стала вытирать ее окровавленные лицо и руки.

– Перестань кричать, Света, – тихо и уверенно говорила она. – Поверь, от этого только хуже. У тебя уже лоб горит, руки ледяные, а пульс зашкаливает. Может случиться сердечный приступ, а «Скорая» еще не доехала. Вот, глотни эти таблетки, запей водой из бутылки.

– Мне ничего этого не надо, – Светлана пыталась оттолкнуть Настю. – Оставь меня в покое. Они сейчас начнут забирать маму, а я не могу ее отдать… Слушай, а ты не можешь им сказать, чтобы они взяли меня с ней? Я должна знать, куда ее повезут.

– Света, тебя с ней не возьмут по разным причинам. Здесь следователи, у которых есть к тебе вопросы и, боюсь, обвинение, – Настя произнесла это негромко, очень спокойно и сознательно не смягчала смысл. – Ты должна это понять. Зинаида Гришина тебе даже не приемная мать, она опекунша, которая не позаботилась о тебе, хотя не могла не понимать, что сама ходит по очень тонкому льду и ты можешь остаться совсем одна. Ты не имеешь права на наследство и без завещания не сможешь даже остаться в этом доме. А завещания нет, я проверяла. И это решающие факты для твоего будущего. Ты ничья и ни с чем. Даже не считая того, что она заставила тебя совершить преступление. Ты уже давно не ребенок, и вина будет полностью твоя. Понадобится много сил, чтобы вынести.

– Пошла вон! – срывающимся голосом закричала Светлана. – Ты просто ментовская тварь, я знаю таких еще по колонии. Вы всегда хотите меня добить. И на хрен мне сдались завещание и наследство, если на свете больше нет моей мамы. Опекунша, говоришь? Заставила меня? Бросила на улице? Виновата в том, что ее убили? Так знайте все: она не просто мне самая родная мать, я даже никогда не думала, что такие родные бывают. Я всегда знала, что за маму могу умереть запросто. И я не представляла, что такое страшное горе у меня может быть. И мне все равно, что будет дальше.

– Настя, – проговорила Виктория, – не надо ее мучить. Я больше не могу это слушать. Никогда никого не прощу за то, что случилось с нами, но и такую боль этой девочки вынести не в состоянии. Она на наших глазах лишилась всего: единственного человека, которого считала близким, дома, надежды на нормальную жизнь. Сейчас лишится свободы. У нее есть только любовь. Оставь же ее с ней, не надо пытаться это разрушить. Света, мы, наверное, на разных полюсах, никогда не смогу тебя понять… Но мне очень жаль. Люди не должны быть настолько несчастливы. Особенно те, которые способны любить.

– Прошу прощения, – произнес рядом с ними человек в штатском. – Николай Степанов, следователь по особо тяжким преступлениям отдела убийств и похищений. Светлана Краснова, вы задерживаетесь по подозрению в поджоге квартиры режиссера Серова и возможном соучастии в его похищении.

Светлана, смертельно бледная, протянула вперед обе руки:

– Наручники будете цеплять?

– Обойдемся, – ответил Степанов.

– Ох, – Виктория прижала ладони к губам, зажимая рвущийся плач-мольбу. Ей до спазма в сердце хотелось спасти, закрыть собой эту поджигательницу квартиры Алексея, исполнительницу преступной воли той, которая лежала тут мертвая, но еще более любимая этой сиротой по призванию, чем живая… Маленькая, беспомощная, бесконечно одинокая девочка решительно шагнула навстречу своей несвободе, бог знает на сколько лет. И была она в тот момент до ужаса похожа на Викину дочку Лену…

Сергей высадил Викторию у ее дома, и они с Настей поехали по какому-то важному делу. У Вики даже не хватило сил и внимания вслушаться в их разговор. Вошла в квартиру и сознательно не стала включать свет. Так горел ее мозг, освещая и разогревая какую-то очень важную суть, к ней пока нельзя даже прикоснуться, не рискуя перегореть.

…В сумерках квартиры вдруг возник Игорь. Тяжело дышал перегаром, как в последнее время обычно и водится во время их встреч, которых никто из них не ждал, не искал, скорее наоборот – они оба их боялись.

– Привет, – хрипло сказал он. – Не трать попусту сил и не демонстрируй, насколько ты мне не рада. Я не останусь, если не захочешь. Просто зашел прояснить то, без чего мы вообще не сможем общаться ни по одному поводу. И да, я в курсе, что ты написала заявление об уходе из моих проектов. То, что я узнал об этом на студии, воспринимаю как твое признание в великом презрении ко мне как к человеку и мужу. Принимаю без сопротивления.

– Игорь, мы можем по-прежнему обходиться без выяснений? Мы оба все прекрасно знаем и понимаем. Слова не просто не нужны, они становятся все более бессмысленными и даже пошлыми. Извини, я страшно устала сегодня. Но ты можешь остаться, если хочешь. Это и твоя квартира.

– Нет, больше не моя. Я подписал договор аренды в одном месте. Вика, мне нужно кое-что прояснить в наших отношениях. Потерпи, пожалуйста, и ответь только на один вопрос. Это возможно?

– Да. Только давай коротко.

– Конечно. Я по-прежнему хожу давать показания по делу о пожаре и прочем. Пока остаюсь в статусе свидетеля. Так вот, узнал там о существовании видео… Ты наверняка в курсе, о чем речь. Это галерея покойной Высоцкой. Интимного характера. И там есть эпизод со мной. Эта… все записывала, как выяснилось.

– Я знаю. Если это все, давай сразу закроем тему. Настолько это меня больше не касается.

– Меня касается, – глухо произнес Игорь. – Прекрасно понимая, что между нами все кончено, я должен сказать… Это была даже не ошибка. Просто попал в переплет, окружили со всех сторон. Шантаж, давление и прочее.

– Игорь, я понимаю, о чем ты. Но для меня это совсем чужая тема. И я не лицемерю. Закрыла дверь на ту мусорную свалку чудовищных отношений, которые стали фоном трагического преследования Алексея. Он жив, и это весь мой мир сейчас.

– Не сомневался, Вика. Но мы все же не чужие люди. И хочу, наконец, быть честным с тобой. Пусть даже при расставании. Я всю сознательную жизнь высоко ценил талант Серова. И я люто ненавидел его до и вне криминального преследования, в которое оказался втянутым помимо собственной воли. Для меня вся эта история с его работой – просто несчастный случай. Правда, никто не обязан в это верить. И ты сейчас, наверное, точнее меня самого выразила причину моей ненависти. Он – твой мир, был таким всегда, я не мог пошатнуть его ни на секунду. А я люблю тебя по-прежнему и никогда, наверное, не перестану. Просто знай это.

– Хорошо. Опасное слово – любовь. Наверное, нет двух людей, которые имели бы в виду одно и то же. А за честность спасибо. Мы оба виноваты в том, что так долго обходились без нее. Прощай, Игорь. И не сомневайся: мы не чужие люди, я сожалею обо всем, что тебе приходится переживать. И это, наверное, не так мало – быть не чужими людьми на этом свете, где люди чаще всего рождаются и умирают чужими, не догадываясь, что бывает иначе.

Виктория легко прикоснулась ладонью к лицу все еще мужа. Это – такое знакомое, изученное до мелочей – лицо как будто таяло под ее взглядом. Как будто ветер судеб уносил его из ее жизни. И это было печальным облегчением. Возможно, и для него тоже.

Багровый цвет спасения и вины

А следующий день начался с события, которое по факту можно назвать подарком. Правда, Виктория поверила в это не сразу.

Утром позвонила Настя и попросила приехать в клинику к Алексею.

– Только не пугайся. С ним все нормально. Это у нас с Сергеем есть для вас обоих небольшой сюрприз. Или большой. Скажу без ложной скромности, что мы ради него перепахали немаленький кусок земли. Я тебя не посвящала, потому что результат не маячил даже в тумане. Но чудеса случаются. Дуй сюда, скорее.

– Хорошо, еду, – осторожно сказала Виктория, разъединилась и произнесла в сердцах: – Ну что же за черт… Эта парочка заигралась. Как дебильные дети, честное слово.

Виктория была всерьез встревожена, дыхание вновь перехватила липкая петля страха. Показалось очевидным такое простое обстоятельство: никакие друзья, пусть даже они самые умные люди, не способны понять, прочувствовать ее, Виктории, истину. Они все пришли к такому моменту своих блужданий и страданий, когда не просто нельзя искать новых приключений и радоваться каким-то мелким находкам – сейчас опасно произнесение любых слов и даже громкое дыхание. Произошло то, во что больше никто не верил – и не мог даже надеяться. Они нашли Алексея живым, его выздоровление – вопрос времени и профессионализма врачей. Работа Серова, за которой охотилась самая жестокая нечисть, тоже вернулась к нему. И все это такая нежданная, почти невозможная милость высших сил, какую нельзя заслужить, нельзя крепко схватить и удержать. Ее можно лишь принять с тихой благодарностью и не привлекать внимание тьмы слишком очевидной радостью. На свет радости и летят беды, как осы на яркие, манящие запахи, даже на пряные духи.

Виктория оделась, вышла, села в машину и всю дорогу уговаривала какую-то абстрактную удачу: пусть сюрприз Насти и Сергея окажется самой невинной ерундой, которая не способна ничего изменить. Ну, к примеру, они нашли телефон Алексея, который не обнаружило следствие, а в нем сообщение, адресованное ей, Вике. Допустим, оно тогда по какой-то причине до нее не дошло. И оно доброе, как всегда. И кончается его обязательной фразой «люблю тебя». Эти двое сейчас в состоянии такой профессиональной эйфории, что им хочется постоянно осчастливливать Вику, ловить ее признательность. Приносить в щедрых клювах одни сюрпризы. И Вика готова от всей души их благодарить, ими восхищаться. Но… ее бог – суеверие, если это так называется. Это бессонный сторож, который отгоняет пустые надежды и контролирует безудержность иллюзий. Люди могут усугублять свои беды, но нельзя пытаться усугубить миг счастья – настоящего, то есть хрупкого, пугливого и такого нелегкого.

Она вышла из машины в пустынном и еще сонном дворе клиники. У входа стояли три человека: Настя, Кольцов и невысокий, совершенно незнакомый мужчина в очках.

– Знакомься, Виктория, – сказал Кольцов. – Это Петр Никифоров из Калуги, по профессии ветеринар. Ты о нем никогда не слышала, но он имеет прямое отношение к тебе по одной простой причине. Петр спас Алексею жизнь в ночь пожара. Да, именно он подобрал теряющего сознание Алексея у его дома в момент, когда квартира уже горела. Понял, что ему угрожает большая опасность, и отвез в дальнее Подмосковье к доктору Федорову, который спасает таких несчастных. Многие бомбилы из разных городов рассказывают друг другу об этом враче, некоторые сами побывали в шкуре пострадавших и спасенных.

– Боже… – с трудом выговорила Виктория непослушными губами. – Даже не нахожу слов. Давно перестала гадать, как это могло случиться. Как Леша оказался в той больнице. Стала воспринимать это просто как чудо, раз Федоров – и есть настоящий святой. Иногда глупость так помогает… Мне, по крайней мере. И вдруг… А Леша знает, кто его спас?

– Пока нет, думаю, – ответил Кольцов. – Говорил, что для него все было в тумане. Ему казалось, что он умирает. Сейчас посмотрим, вспомнит ли он своего спасителя.

– Да, – перевела дыхание Вика. – Прошу прощения, а кто такой «бомбила»? Ты же сказал, что Петр – ветеринар?

– Все верно, – рассмеялся Петр. – Ветеринар-бомбила. В Калуге лечу зверушек. А пару раз в месяц бомблю в Москве и Подмосковье как частный извоз. Как говорится, чтобы детям было что на хлеб положить.

Виктория подошла к нему совсем близко, посмотрела в лицо, встретила смущенный и растерянный взгляд и собралась произнести слова самой пронзительной благодарности. Но они застыли комом в горле, могли пролиться только слезами. И она просто взяла в ладони горячие шершавые руки человека, которого увидела первый раз в жизни, и прижала их к своим губам.

Алесей сразу узнал своего спасителя.

– Знаешь, – сказал он ему, – я тот день вижу в багровом плотном тумане. С трудом всплывают какие-то слова, люди, передвижения… Но даже в полном бреду время от времени я видел твое лицо, и с ним возвращалось то чувство, которое я испытал, когда ты меня поднимал и тащил в свою машину. Я был как тонущий в проруби ребенок, которого прямо со дна поднимает волшебник. То был момент спасения и безопасности. А до и после – полный провал…

Вместе они восстановили картину своего короткого, драматичного знакомства.

Петр высадил пассажира у дома Серова. Вышел из машины, чтобы достать и отдать багаж. И тут увидел человека, который буквально выпал из соседнего подъезда. Он шатался, держался за стены, но не был похож на пьяного. Петра поразило его лицо. Как будто несчастный увидел ад. Глаза широко открыты, но кажутся слепыми. Петр еще размышлял, предложить ли незнакомцу помощь, когда тот упал. В это время раздался взрыв на каком-то этаже, и в окне заметалось пламя. Петр сгреб в охапку незнакомца и потащил в свою машину. Спросил:

– Можешь сказать, что с тобой произошло?

– Меня, кажется, убили, – ответил Алексей. – Вдруг стало так плохо, как, наверное, после яда бывает…

– Ты где живешь?

– Тут и живу. Там, где сейчас огонь.

– Есть близкие, знакомые?

– Знакомые там и остались. Они и хотят убить. Больше некому. Близкие ничего не знают.

– Тяжелый случай, – заключил Петр. – Понятно только, что у тебя серьезные враги. Телефон с тобой?

– Да.

– Дай его мне, если доверяешь. От него надо избавиться, иначе нас найдут. Я просто вырублю его и выкину на помойку.

Так они и спаслись от врагов, так потерялись для друзей и следствия. Но Настя забросила свои сети, и ей прислали видео с автомобильного регистратора. Место – парковка рядом с клиникой Федорова. Из черного авто выходит водитель, открывает заднюю дверь и вытаскивает с пассажирского сиденья неподвижное тело. Доносит до больничного входа, звонит… Мужчина невысокий. Когда возвращается один к машине, видно, что он в очках. Можно рассмотреть номер машины. Дальше Настя и Сергей и перекопали нужный кусок земли.

– Добавлю лишь такое предположение следствия, – заметил Кольцов в завершение. – Думаем, что отравленного Алексея у дома поджидали похитители, видимо, в каком-то укрытии. Он им был нужен, чтобы выбить информацию о работе. Для того его отравили в такой степени, чтобы не мог сопротивляться, звать на помощь, но оставался живым. Но Петр успел Алексея перехватить. Ты действовал как настоящий профи, старик. Может, они пытались вас догнать?

– Я старался уйти, – сказал Петр. – Сразу подумал, что нас могут преследовать. Петлял…

Виктория даже не заметила, как они – вчетвером – оказались у нее в квартире. Она, Петр Никифоров, Сергей и Настя. Ели, что нашли в холодильнике, пили то, что Сергей купил по дороге. Было уютно, тепло и по-хорошему бестолково. Они просто отдыхали от неподъемных мыслей, поисков и открытий. Их всех грела одна светлая мысль о том, что Леша сейчас спит в безопасности и под охраной. Он глубоко и свободно дышит и даже во сне помнит о том, что больше не один.

Телефон Кольцова позвонил довольно поздно – в двенадцатом часу ночи.

– Привет, Стас, – произнес Сергей. – По какому поводу тебе не спится?

– Да есть у меня кое-что. Даже не знаю, как рассказать. В общем, была у нас днем Лена Серова. К Ирке приехала. Вроде просто поболтать. Ну, я не вникал, конечно, в их треп. Но… Она оставила смартфон в прихожей. Короче, они сидели долго, что-то смотрели в компе, читали. Мне надоело, и я – только не начинай орать – подключился к ее устройству. Ну, чисто ради практики. Чтоб навык не потерять. Я же в теме, как говорится. Ты слушаешь?

– Еще бы, старик. И что? Что ты такое насталкерил, отчего голос у тебя, как будто ты грохнул старуху-процентщицу?

– Это ты про ту, которую топором?

– Именно.

– Так не я и не ее… Короче, слушай по порядку.

– Минутку, – прервал Сергей. – Включу громкую связь. Тут рядом Виктория, мама Лены. Чтобы потом ей не пересказывать своими словами.

– Ладно, – согласился Стас. – Только потом не давай ей трубку, она точно будет ругаться. Так вот. От нас Лена поехала не домой, а в квартиру, где вроде ее бабка с дедом и небольшой пацан. В их болтовню я не вникал. А потом она вошла в ванную – смартфон в кармане, я звуки слышу – и стала шарить по шкафчикам, чем-то шуршать, и все, что набрала, попрятала по карманам, прикинь? Вышла, судя по звуку, в прихожей карманы вывернула и все перепрятала в сумку. Тут бабка выходит, они прощаются, а Ленка ничего ей не говорит про то, что натырила.

– Так, – сурово произнес Сергей. – Ты это все к чему?

– Вот к чему. Она, когда прощалась с Иркой, сказала: «Чего совсем не хочется – так это жить». А дома, когда вернулась от предков, села кидать в инет запросы типа «резать вены – больно?» и «сколько времени ждать, если вены перерезаны?». Там ответы – сплошная фигня: «позвоните по телефону, и мы вам поможем». Короче, ты меня понял. Сейчас она отключила телефон.

– Ясно. Спасибо, гений. Мы погнали.

Сергей повернулся к теплой компании:

– Слышали? Значит, так, ребята…

К дому Лены они приехали на машине Сергея втроем. Никифорову надо было спешить домой, в Калугу. Но он на прощание сказал:

– Если понадобится помощь, хоть какая, – звоните, я тут же развернусь.

Сергей направился к подъезду, Виктория и Настя за ним. Они не задавали ему вопросов, он не говорил, что собирается делать. Какие тут беседы, если Виктория похожа на привидение с белыми губами, а у Насти в голове бешеная карусель предположений о том, что они сейчас могут обнаружить… Ей бы схватить и удержать хоть какую-то идею. Да еще не пропустить момент, когда Вика начнет терять сознание.

У двери квартиры Лены все стояли молча. Женщины просто ждали, как поступит Сергей. Он нажал кнопку звонка, они слушали, как он трещит, минут десять. Сергей параллельно набирал номер телефона. Вдруг включит, но абонент был недоступен.

– Ладно, – повернулся он к подругам. – У меня всегда все с собой. Замок у нее самый примитивный. Войдем бесшумно. Главное, что потребуется от вас: ни криков, ни стонов. Любую ситуацию примем как шанс ее исправить. Как бы это ни выглядело.

Он достал из нагрудного кармана куртки небольшую блестящую штучку и пару минут поколдовал с замочной скважиной. Дверь открылась…

Темнота и тишина квартиры их ослепили и оглушили. Вика даже не смогла озвучить мысль о том, что Лена никогда на ночь не выключала свет везде. Она с детства не то чтобы боялась темноты, просто терпеть ее не могла.

Сергей быстро пошел в ванную, включил там свет. Ванна была наполнена доверху. На поверхности воды таяли и лопались последние пузырьки пены. На бортике стоял стакан с какой-то жидкостью и лежал тот самый тонкий и длинный предмет, о котором говорил Стас.

– Вода едва теплая, – сообщил Сергей, опустив ладонь в воду. – В стакане водка. Может, Лена вообще убежала из квартиры? Испугалась себя? При таких приготовлениях не засыпают крепким и здоровым сном… Двигаемся к спальне.

В спальне тоже было темно. Сергей включил люстру. На кровати скомканное одеяло, подушка вообще на полу. Никого. Только выключенный смартфон лежит на тумбочке. Виктория в ужасе рассматривала одеяло, подняла и поднесла к лицу подушку. Она пыталась по запахам понять, что тут было, что и как переживала дочка… Мать всегда узнает запах страданий, страха и слез своего ребенка. И, наверное, она что-то почувствовала, потому что решительно повернулась и направилась в маленькую кладовку за кухней.

– Сюда, – не крикнула, а прошептала Виктория.

И Сергей с Настей бросились на шепот, как на пронзительный вопль.

Лена лежала на полу, свернувшись клубочком и закрыв голову руками. То была поза крайнего отчаяния. Но так лежит только живой человек. И да, на ней был раздельный бирюзовый купальник! Она выбрала одежду для того случая, когда ее найдут после…

И Вика позвала, прикоснулась к ней. К взрослой дочери, вновь ставшей нежным, пугливым младенцем, который потерял все, кроме страха. И они встретились, как после самой долгой и мучительной разлуки.

Сергей перенес девушку в гостиную, положил на диван, накрыл пледом. Быстро вошел в ванную, вернулся со стаканом водки. Настя уже стояла на коленях у дивана, вынимая из своего спасительного рюкзака пилюли и капли на любой срочный случай.

– Убери все это, – скомандовал Кольцов, сдвинув ее вместе с набором первой помощи. – Тут другое.

Он резко посадил Лену и поднес к ее губам стакан с водкой.

– Открой рот немедленно. Ты это приготовила, как говорится, за упокой, а выпьешь – за здравие. Дуреха ты чертова. Была бы парнем, дал бы по уху на закуску. Как ты могла… Мало горя у твоей матери, в том числе и по твоей вине…

– Так в том-то и дело, Сережа, мама, Настя… Даже не прошу прощения, потому что его не может быть. Дело в моей вине, из-за которой были все преступления. Из-за меня эти монстры узнали о папе, его работе. Только из-за меня началась эта страшная охота на всех нас. Убийство Кости тоже на мне. Я не вынесла своей вины. Я не могла придумать, как ее исправить. Только так… Чтобы меня не было вовсе. Чтобы не ненавидеть и не презирать себя каждую секунду до судорог, до рвоты, до разрыва всех жил.

– Перестань, Лена, – Виктория сжала руку дочери. – Все твои обвинения самой себе – в твоей голове. Тебя просто использовали жестокие люди… Ты стала жертвой.

– Вот именно, мама, – горько произнесла Лена. – Меня использовали как предмет, как оружие, нож, пистолет, отмычку. Как тот яд, которым отравили папу, Костю и Юлю. И я не знала, как может жить на свете тупой использованный предмет, на что ему надеяться… И вы не думайте, что я передумала или испугалась собственного приговора. Я просто так боюсь боли, что выпила слишком много таблеток. Провалилась буквально на минуты в сон… И мне приснилось, что я все это делаю… Что в ванне багровая вода, что моя кровь заливает мне глаза и льется в рот… И это все – моя вина. Очнулась в безумном страхе, захотелось спрятаться от себя. Вот и забилась.

– А ты, Сережа, говоришь, что лекарства – это лишнее и вообще моя блажь, – заявила Настя. – Как видишь, их результат налицо. На этот раз они просто вырубили свихнувшегося человека, чем и спасли ему жизнь. Мое предложение: завершаем процедуру самоистязаний и самоуничтожения и просто возвращаемся к жизни. К нормальной жизни вменяемых людей.

…В тот день и час, когда в Мамонтовке расстреливали Зинаиду Гришину-Иванову, ее второй супруг и законный наследник состояния и недвижимости по миру летел на частном самолете по направлению к маленькому экзотическому острову, на котором красовался его небольшой дворец для утешения. Перед ним стоял хрустальный графин с виски. Они пил из большого стакана и не пьянел. Юрий Иванов был печален. Он прощался с ушедшими от него людьми. Он был по-своему к ним привязан. Но когда твои люди обманывают твое доверие, остается один выход. Он в своем праве решать, он не чувствует вины. Однако потери есть потери. Это не приобретения, как ни крути. Это нужно пережить, желательно в тишине и комфорте.

Эпилог

Все, в том числе и ложь, служит истине. Тени не гасят солнце.

Франц Кафка

И все имеет цену под луной – свинцовая тяжесть реальности и воздушная легкость иллюзий. Кто не сгорел в открытом, агрессивном и ярком пламени, пожирающем иллюзии, тот успел согреться у этого костра.

Content

Евгения Михайлова
Костры иллюзий

Пролог

Часть первая. По течению сна

Любовь

Ненависть

Ложь

Часть вторая. В лабиринте обманов

Роль Юлии

Просто мой парень

Приличный мужчина

Часть третья. По дороге к пропасти

Тайна Игоря

Досье Никитина

Тот, кто был первым

Часть четвертая. Правда – палач иллюзий

Лена и психотерапевт

Костин на пожаре

Ход Никитина

Часть пятая. В гибельном облаке адской смеси

Страшный ответ

Жена Константина

Право хранить молчание

Часть шестая. Могущественная убогость

Щедрость Никитина

Настя, глава «поиска»

Икс, он же Иванов

Часть седьмая. Невидимый миру альянс

Что знает Настя

Лена и «система»

След наперстянки

Эта мелкая сволочь – гений

Часть восьмая. В петле побед и поражений

Экстремальное кино Стаса

Это моя мама

Багровый цвет спасения и вины

Эпилог