Магнат. Люди войны

Глава 1

Степь да степь кругом

Хорошая война начинается с авиаразведки, а для нее нужен трактор с бульдозерным ножом. А где застряла этот чертова железяка, неизвестно, и потому вся наша шайка-лейка уже который день маялась тревогой, ожидая постройки взлетной полосы.

Вот с остальными пятью тракторами как раз все ясно — строго по графику приплыли в Буэнос-Айрес, там их перегрузили на речные баржи, сейчас плавно шлепают вверх по течению Параны, миновав Росарио и Санта-Фе. Еще дней десять, и они прибудут в Пуэрто-Касадо, наш главный логистический хаб. Только за это время нас выбомбят.

О, накаркал.

Приложил бинокль к глазам — мать моя женщина, боливийцы что, решили бросить в налет всю свою авиацию? Раз… два… пять… девять виккерсовских Vespa III и двенадцать кертисс-райтовских Osprey.

Сейчас нас будут убивать и грабить…

Наученные горьким опытом две колонны самолетов шли на большой высоте, но вокруг «штаба фронта» столько всего натыкано, что промахнуться трудно. По всем лагерям уже трубили тревогу, наши спешно загоняли «Атланты» с ценным имуществом в укрытия под маскировочные сетки.

Поначалу гул походил на зудение чакских комаров и проклятых москитов, но с каждой секундой рос и делался громче.

— Jefe, в укрытие, — взял меня за локоть Ларри.

Перекрытые щели мы отрыли сразу же, как только пережили первую бомбежку — слабенькую, всего двумя самолетами, зато теперь Панчо, я да Ларри вальяжно расселись в укрепленной досками траншейке, Хосе в другой щели, там же и радисты.

Радисты, блин, у них же сеанс!

Высунулся — так и есть, сидят под тентом в наушниках, ничего не видят и не слышат. Посмотрел на небо — секунд тридцать у меня есть, выпрыгнул и побежал к ним.

— Стой! Куда??? — в два голоса заорали за спиной.

Радиста я ухватил буквально за шкирку и вышвырнул из палатки, прямо в руки догнавшего меня Ларри.

— В укрытие!!!

Второй радист после секундного замешательства выдергивал штекеры головных телефонов и гасил станцию, закрывая ее металлической крышкой, когда я дотянулся до него:

— Бросай рацию! В укрытие!

Рядом грохнуло, в стену палатки ударила тугая стена воздуха, меня по затылку стукнуло колом, нас накрыло брезентом, а сверху забарабанили комья земли.

Отплевываясь и чихая, мы с радистом копошились под навалившейся пыльной тяжестью, пытаясь выползти из-под завала.

Блин, сейчас меня убьют!!! От этой мысли и противного свиста бомб в теле образовалась неприятная слабость.

Второй взрыв уронил стойку, падавшая аппаратура стукнула меня по башке и запутала лабиринт еще больше. К счастью, Панчо вспорол ткань снаружи, и мы на карачках выбрались на волю.

Веспы отбомбились и вставали в круг, на их место заходили Оспреи. От головного отделилась черная точка, следом бомбу скинули со второго…

Мозг, как уже несколько раз бывало, работал с исключительной четкостью — я видел траекторию и понимал, куда упадет бомба. Потащил радиста и Ларри в сторону, а за секунду до взрыва нырнул рыбкой на землю, потянув их за собой. Вихрь раскаленного воздуха, напоенного вонью горелого тротила, обдал спины, мы сразу же вскочили и через два прыжка упали в щель.

Не успели мы отряхнуться и сесть поудобнее, как туда же запрыгнули два парагвайца — капитан и лейтенант.

Капитан матернулся на русском и принялся рукавом счищать грязь с фуражки. Я поначалу хмыкнул — Парагвай вовсю принимал на службу белоэмигрантов, вон, даже начальником генштаба у них генерал Беляев, но потом взгляд зацепился за шрам, пересекавший неподвижную правую бровь.

Судя по тому, что Панчо схватился за кобуру, он тоже заметил шрам и узнал капитана.

Тот поднял грязное лицо, глаза его расширились, рука цапнула пистолет. Ничего не понимавшие лейтенант и Ларри немедленно повторили маневр.

Три квадратных метра, четыре пистолета, пять человек. Панчо напряженно давил косяка на капитана, капитан — на Ларри, побледневший блондин-летеха, совсем мальчик, едва ли двадцати лет, не понимал, что происходит, но защищал начальника без раздумий.

Блин, сейчас взорвется еще одна бомба, и мы с перепуга друг друга перестреляем!

— Отставить! — прохрипел я пересохшим ртом и для гарантии придавил ствол Панчо вниз. — Отставить!

Не дожидаясь конца бомбежки, сместившейся от нас на запад, капитан, не поворачиваясь спиной, выбрался из щели, за ним вылез лейтенант. Медленно, не сводя с нас глаз, они ушли.

— Грохнуть его надо было, — буркнул Панчо.

— За что?

— Для профилактики.

— Ну, знаешь! Так можно половину наших контактов перестрелять.

— Ты как хочешь, а мне сдается, что этот капитан и есть нью-йоркский снайпер. И он бы тебя грохнул без вопросов.

— А ты присмотри за ним.

Наконец, разрывы прекратились, три запоздавших парагвайских Потеза пытались догнать бомберы, а на земле подсчитывали убытки.

— Доложить о потерях!

Мы отделались сравнительно легко, четверо раненых, минус один грузовик, искореженный пулемет и два блока радиостанции — нас взрывы задели краешком, а у соседей восемь убитых.

Из рации вынули поврежденные блоки, я посмотрел — вполне можно восстановить, займусь, когда будет минута, — на их место воткнули запасные, через полчаса радисты снова вышли в эфир на перекличку тактических групп.

Всего двух — «Дуррути» и «Вилья» — на большее у нас не хватило ни сил, ни, что еще важнее, людей. Командовали ими, соответственно, Хосе Буэнавентура Дуррути и мистер Фрэнк (он же Панчо) Вилья. И если Панчо покойному мексиканскому генералу однофамилец и тезка, то Дуррути тот самый, из Federacion Anarquista Iberica. Большая часть наших бойцов оттуда же, кстати.

А еще у нас были четыре танка, два САУ, три разобранных самолета и хрен знает где застрявшие ЗСУ и бульдозер. И LRCG, рота Long Range Chaco Group на облегченных «Атлантах», которой отводилась роль кавалерии с тачанками.

Остальное наше воинство числилось «мотопехотой» на обычных грузовиках, с ручными пулеметами и в лучшем случае бронещитком, еще им полагалось десятка полтора джипов «Атлантико» со станкачами.

Вместе с тремя парагвайскими дивизиями завтра мы двинемся в наступление на фортин Алиуата, ключ к обороне боливийцев. Если мы их вышибем, дальше будет легче.

За прошедшие недели грузовики доставили снабжение и минометы, люди обвыклись с адскими условиями, насобачились при каждой стоянке растягивать маскировочные сети и рыть укрытия. Все-таки мой эрзац-учебник сержанта инженерных войск помог, не во всем, раздел водоподготовки я не помнил напрочь. Ну какой был смысл учить, если во время моей службы всегда рядом были колодец, ручей, речка или вообще водопровод? А вот в Чако с водой беда, и я в который раз проклял себя за непредусмотрительность. Вот что стоило запасти буры и насосы? А так приходилось уповать на цистерны-водовозки, за которыми охотились боливийские самолеты. И отжимало парагвайское командование.

Тут вообще своеобразное отношение к собственности, не иначе унаследованное от первобытного общества гуарани — если человеку что-то нужно, он просто берет. Вот нужна ему лопата — пойдет и возьмет, а рядом пусть хоть мешок золота валяется — не тронет, потому что ему нужна лопата, а не золото.

Наши отряды столкнулись с этой милой привычкой в первые же дни — командующий «фронтом», тогда еще полковник, а ныне генерал Эстегаррибия, реквизировал пятьдесят наших грузовиков. И пусть мы потом отбили тридцать обратно, но осадочек остался. А простые солдаты тырили все, что оставалось без присмотра, особенно кастрюли, чайники, кружки и миски. Страна аграрная, большинство парагвайцев пили и ели из консервных банок с обжатыми краями — вся металлическая посуда привозная и стоила бешеных по здешним меркам денег. За два чайника отдавали столько же, сколько за хорошего коня!.

Или крали посуду у нас, тем более, что облегчить «гачупинов» или «гринго»* — поступок скорее одобряемый, чем осуждаемый. Блин, вот думал ли я, что пуще глаза придется стеречь канистры? А ремонтная рота вообще воет и первым делом не укрытиями занимается, а ставит вокруг мастерских колючку. А я, помучавшись, приказал стрелять, если кто через заграждение полезет. И развесить таблички с предупреждениями. От них, правда, никакого толку — большинство неграмотно, но двое раненых малость исправили ситуацию.

Gachupin — презрительная кличка испанцев в Латинской Америке, буквально «люди со шпорами», gringo — кличка иностранцев, в особенности граждан США.

Но в целом, если у нас снова не сопрут критически важного, мы к наступлению готовы.

— Красотища какая! — вырвал меня из меркантильных мыслей Ларри.

— А? Где?

— Так вон, — он широко махнул рукой в северную сторону, где заходило солнце.

Феерический закат играл золотом, красным и фиолетовым по всему горизонту, постепенно меняя цвета на багровые и черно-красные. Еще пара минут — и тропическая тьма накрыла и наш, и соседние лагеря, развернутые недалеко от конца узкоколейки в Исла-Пой. Исчезли грязевые канавы, которые тут называли дорогами, мрак скрыл редколесье, где среди невысоких гваяковых деревьев маяками торчали старые двадцатиметровые квебрачо, пропала вся гладкая равнина от предгорий Анд до реки Парагвай, со всеми бочажками, термитниками, ксерофитами, оставив нам только круг, освещенный костром и рдеющими углями.

Над ними жарилось непременное асадо. Злобно шипели падавшие капли жира, дул несильный ветерок, отгоняя чад и запах мяса. Почти весь комсостав, кроме дежурных, сидел у огня в неглубокой ложбинке у костерка. Чуть поодаль, под врезанными в склон жердевыми навесами и в парусиновых палатках разместились штаб, «боксы» для грузовиков и радийка, на которую время от времени поглядывали все собравшиеся.

Там горела керосиновая «летучая мышь», трепыхались зеленые крылышки индикаторов настройки, шуршал эфир и постукивал ключ. Но — бесполезно, минут через десять попыток дозваться радист снял наушники и помотал головой из стороны в сторону.

Хрен, связи как не было, так и нет.

— Сиди теперь, гадай, что там случилось, — буркнул Хосе, переворачивая мясо на решетке. — Они не могли утопить станцию?

— Они могли утонуть вместе с баржей, — невесело ответил я, содрогнувшись при воспоминании о сегодняшнем налете боливийцев.

— Может, «Умайта»? — Хавьер с надеждой повернул ко мне лицо, на котором гуляли отблески огня.

«Умайта» могла бы сбегать вниз по реке, встретить баржу и передать сообщение — речники, носившие гордое имя «Флот Парагвая», выцыганили у меня несколько станций и радиофицировали свои посудины.

— Канонерку не отпустит Эстигаррибия, — повернулся с пуза на бок Ларри, — она прикрывает Пуэрто-Касадо и не стронется, пока «Парагвай» не придет на смену.

А это случится никак не раньше завтрашнего дня. И то, что идущий с низовьев шустрый «Парагвай», систершип «Умайты», еще не догнал тихоходную баржу с трактором, навевало совсем нехорошие мысли. Только слабенько, как угли костра, тлела надежда.

Оставалось ждать — вдруг баржа на подходе, вдруг тамошний радист сподобится выйти в эфир, вдруг, вдруг, вдруг…

По-хорошему, нужны резервные станции, но, блин, откуда их взять? И без того в сопровождение грузов как от сердца отрывал, у боевых подразделений, с тем расчетом, чтобы потом забрать обратно. А ведь кроме водоплавающих над нашими приемопередатчиками кондорами кружились стаи сухопутных полковников, включая самолично Ивана Тимофеевича Беляева, которому отказать почти невозможно…

Тем более, что «говорящих с ветром» изобрела вовсе не армия США — здесь на прием и передачу сажали индейцев-гуарани, чей язык знают почти все парагвайцы. С другой стороны фронта немного гуарани тоже есть, но там их, как аймару, кечуа и других индейцев, предпочитают в армию не брать, ну так кто же боливийцам доктор?

Рации, рации… В Овьедо и так работают не покладая рук, чтобы выполнить мои заявки, Термен обещал через месяц отгрузить новую партию, но через месяц неизвестно, много ли от нас останется.

— Давайте посуду, — уцепил и переставил решетку с углей на камни Хосе.

Шкворчащее асадо разобрали мгновенно, кое-кто не стал дожидаться, пока оно остынет, полоснул ножом и впился зубами в жареное мясо, подхватывая капли сока кукурузной лепешкой.

— Никогда бы не подумал, что мясо может опостылеть, — с набитым ртом выговорил Хавьер.

— Может, ты хочешь бобов? — невинно спросил Панчо. — Или кукурузы?

— Маниока ему дайте! — иезуитски поддел Ларри.

Да, диета у нас скудновата — говядины навалом, муки или бобов тоже, а вот со свежими овощами или фруктами беда. Хорошо хоть наученные врачами тыловики возили лимоны, а то бы к расстройствам желудка прибавилась цинга.

Все упиралось в снабжение — накидать в трюм мешки или пригнать стадо коров куда проще, чем доставить помидоры, гуайяву или папайю. Не говоря уж об огурцах и всяких там авокадо.

Даже наши собственные грузы запаздывали или застревали, что неудивительно — все снабжение армии толкалось по единственному маршруту. Хотя нам грех жаловаться, с логистикой у парагвайцев не в пример лучше, чем у боливийцев.

Во-первых, река, а на ней кроме барж и пароходиков — те самые две канонерки. Мало того, что вооружения как на легком крейсере, так еще их построили в Италии с учетом возможных перевозок войск, по девятьсот человек влезает.

Во-вторых, от Пуэрто-Касадо в самую середку Чако, к фортинам, идет самая настоящая железная дорога. Правда, узкоколейная, к тому же, в Парагвае плохо с техническим персоналом, и ее обслуживают приглашенные аргентинцы. Аргентина, как ни странно, держит вполне дружественный нейтралитет, иначе Парагвай просто задохнется — без свободной навигации на Паране ему не жить.

Ну и в-третьих, замечательные грузовики «Атлант» в количестве ста штук (не считая отжатых) — то ли взятка, то ли плата местным властям, чтобы они закрыли глаза на художества сеньора Грандера и сопровождающих его лиц. С ними автопарк армии Парагвая вырос как бы не в полтора раза, повозку с лошадкой тут уже не встретишь. Как ни странно, это позволило обуть патапилас, босоногих солдат — кожу перестали тратить на сбрую.

А вот боливийцам приходилось тащиться сотни километров от своих баз, по большей части пешком — четырнадцать суток против четырех у парагвайцев, как мне с гордостью сообщил Беляев. При этом противнику нужно доставить тяжелое снаряжение, включая артиллерию, танки и танкетки, горючее к ним и много чего еще по пустынной местности практически без дорог. И почти без воды — по сведениям, полученным кружным путем из Ла-Паса, у боливийцев потери от обезвоживания выше боевых.

Эх, вот бы война перевозками ограничилась!

Но нет, зря мы, что ли, через полсвета сюда добирались?

Мясо немного остыло, я отрезал первый кусок, прожевал — зря Хосе жалуется. Отличная говядина, никаких тебе гормонов или антибиотиков, свободный выпас, травяной откорм. Порода мелковата, но какая разница, рота две коровы съела или три?

Вином бы еще запить, да нельзя — у нас до начала наступления сухой закон. Испанцы бухтят, добровольцы ропщут, но иначе никак. Дисциплина — наше самое слабое место. Как ни бьются Хосе и Панчо, бойцы постоянно норовят выкинуть фортель.

В ночной тишине за машинами зажурчала струя, очередной разгильдяй отливает не в оборудованном туалете, а где ни попадя. А, нет — дотянуло запашком бензина, это он горючку сливает.

— Ларри, пошли!

Ларри выхватил из костра головню, помахал ей в воздухе, разжигая в факел. Правильно, батареи фонарей надо беречь, мы не в Нью-Йорке и даже не в Овьедо.

Прокравшись за машины, бойца не обнаружили, но Ларри ткнул за соседний бокс, где разгорался огонь. Вокруг него толпилось человек шесть, сменившихся с караула, один сматывал телефонные провода. Понятненько, на посты с зажигалками и спичками не пускают, чтобы не курили, так они политые бензином дрова поджигают искрой от батареи. Хосе еще жаловался на утечку горючего, мы на парагвайцев думали, а тут такое.

— Что происходит? — задал я дурацкий по форме вопрос.

— Замерзли, греемся, — прозвучал не менее дурацкий ответ.

— Это в двадцать пять градусов?

Тут в декабре лето, ночью редко опускается до двадцати, а днем может жахнуть сорок пять.

— А телефон ты зачем отключил?

— Мы воевать ехали, а не по телефону разговаривать!

Сказочные долбоклюи. Сплошной апломб и революционная сознательность.

— Понятно, чья рота?

— Хавьера, — подсказал Ларри.

— Зови его.

Хавьер явился вместе с Хосе.

— Твои бойцы отключили телефон. С этого дня рота действует без связи, только с посыльными.

— Как же… — вытянулось лицо у астурийца.

— Вот так, — я развернулся и пошел обратно, с удовлетворением слушая за спиной шипение Хосе.

Вот учишь дураков, учишь, как об стену горох. Ничего, настоящий бой все на свои места расставит, до всех достучится. Кого не убьют, разумеется.

У нашего костра насытившиеся лениво перебрасывались словами.

— Жаль, реки тут нет…

— Помыться?

— Не, рыбки наловить…

— Да, рыба тут отменная, сама на крючок лезет. Потом наловим, а пока жаб приручай. Как там твоя?

— Пусечка молодец, сожрала всех тараканов и прочих тварей в палатке.

— Смотри, как бы ее саму муравьи не сожрали.

Жабы тут здоровенные, днем они забивались в дальние уголки палаток и дремали, а по ночам выходили на охоту. Когда до личного состава экспедиции дошло, что это животина полезная, их начали подкармливать, беречь и хвастаться их подвигами.

— Эй, кончайте разговоры! Всем отбой, завтра выступаем до рассвета!

Через полчаса командиры загнали бойцов спать и лагерную тишину нарушали только шаги часовых и звуки храпа.

А я ворочался, вытряхивал недоеденных жабами насекомых из походной койки и думал — блин, как же меня сюда занесло? Ну ладно загремел из XXI века в 1920 год, так к богатым родителям, живи и радуйся! Тем более, закончил Массачусетский технологический институт с репутацией юного гения, поднял немерянные деньги в 1929 году на обвале Черного вторника, завел хороших друзей, выжил в зарубе с гангстерами, женился… Сидел бы себе в Нью-Йорке, помогал потихоньку Советам да наслаждался жизнью. Или того лучше — пролез бы в команду Рузвельта и переиграл всю Вторую мировую… Блин, да один радар, сделанный с моей подачи Терменом, передать в СССР, и все, совесть спокойна!

Нет, пепел Клааса стучал в мое сердце — прадед в Испании погиб, под Мадридом. А его двоюродный брат, моряк, служил в Валенсии советником. Вот я и придумал себе идею-фикс — заземлить легион «Кондор», сбить темпы разработки блицкрига. Для этого «изобретения» делал, заводы в Овьедо и Барселоне строил, подгребал акции военно-промышленных компаний США, перевез в Испанию Нестора Махно, чтобы из разгильдяев-анархистов сделать боеспособную силу… Ага, из этих «я не по телефону разговаривать сюда ехал», вон они, храпят.

А я за каким хреном приперся? Что мешало отдавать общие указания издалека? Конечно, если хочешь сделать что-то хорошо, сделай это сам, но, может быть, поэтому мои фирмы в XXI веке и не взлетали?

Сквозь полудрему всплыла Габриэла. Она стояла на крылечке учительского домика в Оспитальет, пригороде Барселоны, а у ее ног лежал Цезарь, испанский мастиф, которого Габи забрала при нашем расставании…

В сердце воткнулась остренькая иголочка — Габи… Женат я в силу обстоятельств, женщины у меня есть, а вот любви нет.

Так и задремал, только для того, чтобы через минуту вскинуться от шепота Ларри «Подъем!». Глянул на часы — нет, не минута, часов пять поспал.

Вокруг поднимался лагерь, бойцы умывались мутной водой и готовились к переходу — через три часа, перед самым рассветом, мы должны появиться на позициях как можно более неожиданно для боливийцев. Так задумал генерал Эстегаррибия, а я не стал спорить — на марше всяко видно, кто чего стоит.

Тем более передвижение в грузовиках мы отрабатывали еще в Испании, всей разницы, что тут с дорогами не очень. Повсюду пусть невысокие, но перевитые лианами и густые заросли, но у каждого парагвайского солдата есть мачете. Вот по необходимости прорубают и обновляют просеки, некоторые потом забрасывают, некоторые раскатывают и со временем переводят в статус «дорог».

Танки и условные САУ, отличавшиеся разве что отсутствием башни, взгромоздились на специально придуманные танковозки из усиленных «Атлантов» и четырехосных прицепов, командиры последний раз провели перекличку, и Хосе поднял два флажка — к машинам!

Взревели движки, и грузовики с джипами один за одним выстроились в колонну, освещая фарами кусочек земли перед собой. Светомаскировка не нужна — ночью тут не летали.

На позиции, к моему удивлению, мы добрались вовремя, хоть и не полностью — один танковоз и три грузовика вышли из строя, их пришлось оставить на попечение замыкавшей колонну ремроты. Ничего, догонят.

В фортине* Арсе нас встретил лично Эстегаррибия, невысокий, с выбритыми до синевы пухлыми щечками, слегка нависшими над стоячим воротником. Он осмотрел колонну и остался весьма доволен, а затем собрал всех наших командиров в своей штабной палатке.

Фортин — застава, опорный пункт из нескольких огневых точек, часто с наблюдательной вышкой.

Запыленные рожи со следами от сдвинутых на лоб мотоциклетных очков наклонились над столом с картой. Ну как картой… с ними в Парагвае чуть лучше, чем с дорогами. Милейший Иван Тимофеевич Беляев утверждал, что он картографировал все Чако, но в реале вместо карт имелись кроки и схемы, не всегда точно отражавшие местность.

— Сеньоры, ваши танки — наша главная надежда. Артиллерия начнет огонь по фортину, после чего последует общая атака. Ваша задача совместно с 3-м полком обойти левый фланг боливийцев и выйти на тридцать первый километр дороги Сааведра-Арсе.

Палец командующего уткнулся в отметку на карте:

— Скоростному отряду надлежит поддержать атаку, а как только полк и танки закрепятся на дороге, уйти в еще более глубокий охват вот сюда, на Сосу.

Хавьер, командир LRCG, помрачнел, но не рискнул возразить. Это сделал я:

— Там же одна дорога? А если налет боливийцев?

— Мы задействуем всю доступную авиацию, сеньор Грандер.

Слабое утешение, честно говоря, до сих пор ни хрена не помогало.

А гадский трактор доплыл до Пуэрто-Касадо сегодня ночью, нет бы на пару дней раньше — мы бы успели сделать полосу, в бою против аэрокобры у боливийцев никаких шансов. Тем более, у нас есть возможность наведения самолетов по радио.

Командиры уточнили свои задачи, и Эстегаррибия завершил маленькое совещание:

— С Богом, сеньоры! Да поможет нам Дева Мария и святой Рохе Гонсалес!

Панчо и я перекрестились, анархисты сделали вид, что не расслышали, запихивая бумаги в полевые сумки. В последний момент я придержал Хавьера:

— Рации возьми.

Он расцвел и побежал к своим.

Танки окутались сизым выхлопом, сползли с трейлеров и двинулись на рубеж атаки. За ними выстраивались наши «тачанки» — облегченные «Атланты» с тяжелыми пулеметами.

— Давайте, ребята, покажите, что все было не зря, — обнял я Хосе и Хавьера.

Когда кроме меня с Ларри из наших никого не осталось, Эстегаррибия спросил:

— А вы сами, сеньор Грандер?

— Они слишком меня ценят и не пускают в бой. Вот он, — я показал на Панчо, — обещал прострелить мне колено, если я полезу воевать.

— Ха-ха, смешно! — генерал снял фуражку и пригладил густые волосы. — Ну что же, надеюсь, я смогу составить вам хорошую компанию. Не желаете терере?

Первый глоток холодного мате мы сделали с появлением солнца над горизонтом. А станет ли оно солнцем Аустерлица, сейчас зависит только от ребят.

По спине поползли нервные мурашки, рука со стаканом-гуампой слегка вздрогнула, и я, чтобы успокоится, принялся вспоминать последние полтора года моей жизни в этом времени.

Глава 2

Мятеж не может кончиться удачей

Паника, охватившая меня после летнего нежданчика 1932 года, шла на убыль с каждой новостью и закончилась через пару дней словами Панчо:

— Все, Санхурхо арестован.

Испанцы в большинстве своем писания оппонентов склонны игнорировать, вот и руководитель мятежа зря Ленина не читал, очень зря. И вовсе не для расширения политического кругозора, а для изучения технологии восстания нового типа. Даже я, школу с институтом закончивший сильно позже развала Советского Союза, и то знал формулу «непременно занять и ценой каких угодно потерь удержать телефон, телеграф, вокзалы и мосты». А генерал Хосе Санхурхо-и-Саканель — нет, хотя ему вроде бы положено иметь представление о таких вещах и по должности, и по месту в заговоре.

Оттого генерал переворот делал по лекалам классического «пронунсиаменто» XIX века. Как дети, ей-богу — левее левых анархисты уверены, что достаточно объявить «либертарный коммунизм» в одной отдельно взятой деревне и все мгновенно наладится само собой, правее правых генералы аналогично уверены, что достаточно известному и авторитетному «каудильо» кинуть клич, как вся армия немедленно и радостно последует за ним восстанавливать монархию.

В своем манифесте Санхурхо назвал Учредительные кортесы нелегитимными — якобы их избрали в «обстановке террора». Однако генерал благоразумно, чтобы раньше времени не дразнить гусей, промолчал о возвращении короля, обещая лишь новые свободные выборы, которые и определят форму правления.

В общем, «все сладится по слову моему».

Что характерно, таким же подходом отличался наш с Мишкой компаньон Юрка, отжавший у нас первую «компанию». Он хорошо умел отслеживать уровень продаж, но когда доходы падали, имел только одну стратегию — «Надо повесить объявление о скидке!»

А какую, на что, кому ее давать, срок действия, как обеспечивать — его не интересовало, все должно образоваться само.

Так и здесь, удивительная наивность, прямо по анекдоту — «въехать в Кремль на белом танке и, пока все очухаются, дать радиограмму, что власть захвачена», авось поверят.

Причем как среди заговорщиков, так и в правительстве: одни конспирировали практически на виду и не особо скрывались, другие, видя это, не предпринимали ни-че-го.

А отдуваться, как обычно, мне.

Панчо докладывал подробности уже в самолете — после стачки мое присутствие потребовалось на раскиданных по Испании заводах. Общенациональную забастовку в ответ на мятеж объявила CNT, но какого хрена бросать работу на моих предприятиях? Я-то точно за республику и против военных переворотов, но нет…

'Солдаты! Рабочие! Крестьяне! Раскольническое и преступное нападение со стороны самого черного и реакционного сектора армии, аристократической военной касты, которая ввергла Испанию в самый гнетущий позор темного периода диктатуры, только что застало нас врасплох, осквернив нашу историю и нашу совесть, похоронив национальный суверенитет на самом тяжелом перепутье. На такую недостойную провокацию можно ответить только всеобщей революционной забастовкой, начав гражданскую войну на улицах и в прилегающих сельских районах.

Рабочие! Солдаты! Объединяйтесь, чтобы сражаться на улицах. CNT призывает вас к борьбе. Да здравствует классовая война! К оружию!'

Все, как обычно — много громких призывов и мало организации. Хорошо хоть до стрельбы дело не дошло, побузили и разошлись, когда правительство справилось. А мне теперь разгребай — график производства к черту, один склад пустой, другой переполнен, вгорячах два станка запороли, Белл рвет и мечет…

Самолет тряхнуло и я вцепился в подлокотники

— Не дрова везешь, сучье вымя! — рыкнул на пилота Сева Марченко.

Он понемногу возвращался к летной работе после аварии в горах Наварры, пока в статусе инструктора, но недалек тот день, когда врачи разрешат ему сесть за штурвал самому.

— Не ссы, jefe, все в порядке, — обернулся Сева ко мне, скалясь во весь рот.

— Вперед смотри, — добродушно буркнул Ларри, сидевший на втором ряду.

Панчо, придержав свои бумаги, перекрикивал гул мотора и докладывал результаты нашего расследования:

— Зимой эмиссар Санхурхо встречался с итальянским послом и заявил, что военные намерены привести в правительство людей, которые выступают против «большевизма» и восстановят порядок.

— Как отреагировали итальянцы? — папку с материалами я открывать не стал, чтобы свистевший по кабине сквозняк не разметал плоды непростой работы.

— Пригласили в Рим полковника Ансальдо…

Ага, известный авиатор и большой монархист.

— … министр Итало Бальбо обещал отправить двести пулеметов и боеприпасы к ним.

— Ого! А как везти собирались, известно?

— Через Гибралтар, — криво усмехнулся Панчо.

Ну вот и английские ушки вылезли, если, конечно, итальянцы не блефовали — никогда не поверю, что протащить такой груз через важнейшую военно-морскую крепость Британской империи можно без ведома командования.

— Кроме военных, кто еще причастен?

— Да всякой твари по паре, — ответил Панчо, не убирая с лица ухмылку. — Монархисты, карлисты, правые республиканцы…

— А этот, фашик из Кортесов, Хиль Роблес?

— Явно нет, но втихую поддерживал.

Все завертелось, когда премьер-министр Асанья переместил Санхурхо с поста генерального директора Гражданской гвардии на менее престижную позицию командующего карабинерами*. Генерал немедля начал контакты со всеми недовольными Асаньей, раздавая направо и налево обещания «мы быстро восстановим порядок и возьмем на себя всю ответственность, если поворот влево приведет Испанию к анархии», «мы не допустим создания в Мадриде революционного правительства». Поскольку за Санхурхо тянулась слава «победителя» в Рифской войне, то он стал наиболее приемлемой фигурой для заговорщиков.

Guardia Civil, Гражданская гвардия — жандармерия; Cuerpo de Carabineros, Корпус карабинеров — пограничники и таможенники.

— Там подробно расписано, — кивнул Панчо на папку в моих руках.

«Республиканскую диктатуру социалиста Асаньи» наметили валить путем одновременного выступления по всей стране: в Севилье, Гранаде, Вальядолиде, Кадисе и Памплоне. Помимо военных, в дело вписались шесть тысяч рекете в Наварре и несколько сотен ультранационалистов в Кастилии. Заговорщики предполагали, что начальник генерального штаба Годед арестует или застрелит Асанью, после чего отдаст приказ о выдвижении колонн из мятежных городов на Мадрид, и на том левореспубликанское правление закончится.

— А что мой знакомец Франко? Неужели не участвовал?

— Ну как же, его в план включили, он же командует бригадой в Ла-Корунье. Только Франко не будь дурак, сильно засомневался в реальности плана и потому решил сидеть на попе ровно.

— Кинул всех?

— Ага, зато ныне числится среди «верных республике генералов».

Вот же сволочь хитрозадая…

— Заходим на посадку! — крикнул через плечо Сева.

— Аэродром далеко от города?

— В Табладе, километра четыре.

— А ближе нет?

Сева пошуршал картой из планшетки:

— Есть еще две полосы, девять и пятнадцать километров.

Названия я точно не помнил, но сквозь большое окно салона хорошо видел внизу новое искусственное русло Гвадалквивира и старицу прежнего русла, между которыми и располагался аэродром. Похоже, тот самый, на который забазируется «Кондор».

— Сева, ты бывал здесь? — подозвал я летчика, как только мы сели.

— Пару раз, jefe.

— Тогда займись кроками, нам сюда часто летать, пусть ребята с обстановкой знакомятся.

Пилоты переглянулись:

— Сделаем.

Рабочий поселок затерялся среди бесконечных апельсиновых рощ — завод концентрата поставили как можно ближе к плантациям, чтобы сократить расходы на транспорт. Простые щитовые домики, до чего-то более серьезного руки пока не дошли, единственное каменное здание делили управление и клуб. Ну так и народу тут поменьше, чем в Овьедо, но практики те же — цитрусы собирали объединенные в кооперативы крестьяне, при заводе действовали школа и фельдшерский пункт, а также общества и кружки стрелков, охотников, скаутов-exploradores… Даже любительский театр имелся, и замахнулся он ни много, ни мало на Лопе нашего де Вегу с его бессмертной пьесой «Фуэнте Овехуна».

После отчета дирекции меня пригласили в клуб, где рабочие и сборщики апельсинов долго мотали душу на предмет новых кооперативов и заводов, а после официальной части откровенно хвастались своими подвигами в подавлении мятежа Санхурхо.

По мере знакомства с ходом пронунсиаменто я краснел и бледнел от стыда за свои поспешные выводы и высокомерие — если не Санхурхо, то кто-то из его офицеров Ленина читал. Во всяком случае, дейстовал строго по заветам: путчисты арестовали жевавшего сопли гражданского губернатора Севильи и взяли под контроль весь город, включая стратегические пункты — телеграф, телефон и железнодорожную станцию. Да еще разобрали в нескольких местах рельсы, чтобы исключить прибытие лояльных правительству войск. И даже про мосты не забыли, но тут случился облом: наш завод находился как раз возле Лора-дель-Рио, рядом с важным мостом через Гвадалквивир. И члены стрелкового клуба арестовали посланных мятежниками подрывников.

Тем временем коммунисты и CNT выпустили тысячи листовок, на забастовку встала вся рабочая Севилья, в полдень центр города заполнили толпы с флагами и транспарантами, а летчики и техники военного аэродрома Таблада отказались присоединиться к мятежу, несмотря на то, что уговаривать их явился лично Санхурхо.

На чем потерял время, и когда по городу разнеслись слухи, что из Мадрида направили два эшелона с войсками, соратники заявили потенциальному каудильо о неготовности гарнизона к бою с правительственными частями. И как только пришли сообщения, что мятежи в Кадисе и Хересе подавлены, генерал ударился в бегство, но его автомобиль задержали по дороге к португальской границе.

А в оставшемся без власти городе началось традиционное испанское веселье — возбужденные толпы разнесли вдребезги несколько закрытых клубов «для высшего общества». Но меня очень порадовало, что обошлось без погромов монастырей и церквей, а рабочие грандеровского завода, в особенности стрелковый клуб, держались от бардака подальше, винтовки зря не светили и вообще отработали на отлично. Надо узнать, кто у наших руководил, и обязательно наградить.

Из Севильи мы полетели инспектировать вторую проблемную точку — Толедо. Собственно мятежа там не случилось, только пошумели курсанты пехотного училища, расквартированного в замке Алькасар, на чем дело и закончилось.

Но вот за каким хреном в заводоуправлении толкалась куча посторонних людей с обманчиво равнодушными глазами, мы поняли не сразу. Стоило нам пробраться в контору между носителей военной формы и гражданских костюмов, как директор завода кинулся ко мне с жалобами:

— Сеньор Грандер! Нам не дают работать!

— На основании чего?

— Ищем доказательства по делу о заговоре, — процедил военный, поправляя галстук затянутым в перчатку протезом левой руки.

— Отличное место выбрали, просто отличное!

— Позвольте нам решать, когда и какое место выбирать! — заносчиво возразил безрукий.

— Безусловно, — оскалился я и повернулся к директору: — Составьте акт о простое с калькуляцией убытков, я подпишу и отвезу премьер-министру.

— Не утруждайтесь, сеньор Грандер, я лично передам сеньору Асанье, — судя по тому, как расступились и вытянулись посторонние, прибыло их начальство.

Главный визитер, полноватый военный с округлыми щеками и высоченным лбом, переходящим в раннюю лысину, не стал напускать туману, а протянул руку:

— Артуро Менендес, директор Генерального управления безопасности при МВД.

Местный сегуридад до славы Гестапо, НКВД или ФБР не дотягивал, не в последнюю очередь из-за постоянной смены руководителей — где-то раз в полгода. Вот и Менендеса назначили только весной, но судя по мешкам под глазами и сероватому от усталости лицу, он влез в дела основательно. В Толедо он примчался, скорее, не расследовать, а придать ускорения процессу — слишком много людей тут занимались фигней. Понятное дело, что патронный завод находится в опасном соседстве с пехотной академией, ну так и занимайтесь кадетами!

Встал, чтобы прикрыть окно, и заметил, что на крыше соседнего корпуса под пляжными зонтиками отдыхали рабочие непонятно зачем остановленных цехов. Менендес перехватил мой взгляд и поспешил заверить:

— Мы уже заканчиваем, через полчаса можете возобновлять работу.

— Вот спасибо-то.

— Вы зря так негативно настроены, сеньор Грандер. Всего пара часов, в основном для того, чтобы ознакомиться с состоянием дел.

— Вы могли бы просто задать вопрос, здесь никто ничего не скрывает.

В принципе, желание шефа контрразведки поводить жалом на стратегическом объекте и оценить обстановку понятно, и я потихоньку успокоился и даже предложил ему совместный полет в Мадрид, но Менендес отказался:

— Спасибо, но я не очень доверяю самолетам. Со своей стороны приглашаю доехать со мной в автомобиле.

А почему бы и нет… До Мадрида всего километров шестьдесят, даже по так себе испанским дорогам не больше двух часов. С подготовкой вылета и поездкой от аэродрома примерно так на так и выйдет.

В отличие от меня, Панчо знал Менендеса еще по Барселоне, где тот служил начальником полиции, и выдал краткую справку на Артуро: бывший капитан артиллерии, твердый республиканец, участник заговора против монархии в 1930, двое детей… Неплохой вариант, если удержится на посту подольше.

Но это далеко идущие планы, а вот массу интересной информации мы получили прямо в дороге.

— Мы знали точное время начала выступления в Мадриде, — рассказывал Менендес, придерживая на коленях набитый бумагами портфель, — и успели стянуть к Военному министерству четыре роты Штурмовой гвардии*. У мятежников был эскадрон кавалерии в семьдесят сабель, плюс сотня гражданских, в основном монархисты и отставные военные. В перестрелке на Пласа-де-Сибелес погибли десять человек, все из числа мятежников, и ранено еще тринадцать. Дальше арестовали Годеда и еще несколько офицеров, так что 31-й полк даже не успел выступить, управились за три часа.

Cuerpo de Seguridad y Asalto, Штурмовая гвардия — создана в 1931 году после установления республики для подавления политического насилия.

— Мятежники не имели запасных планов на случай непредвиденных обстоятельств, в заговоре участвовало всего сто пятьдесят офицеров. Многие отказались участвовать из-за слабой подготовки, многие считали монархические цели Санхурхо нереальными.

Если все так просто, то, может, большого мятежа в 1936 году не будет? Но мои радужные надежды тут же разбил Менендес:

— Некоторые считают, что республика утвердилась окончательно, но это только на первый взгляд. Подспудно у нее множество противников, да вот, полюбуйтесь…

Менендес расстегнул портфель, порылся в нем и вытащил несколько листовок. Я быстро просмотрел их и чуть не поперхнулся на пассаже «республика вдохновлена и спонсируется коммунизмом, масонством и иудаизмом». Лебедь, рак и щука, блин!

— Да, я согласен, если за дело возьмется кто-либо менее самоуверенный и более умный, чем Санхурхо, будет гораздо хуже.

— Я буду весьма признателен, — слегка прищурил глаза Менендес, — если вы постараетесь донести эту мысль до премьер-министра.

В здании военного министерства, на этот раз похожего на растревоженный муравейник, мне пришлось дожидаться Асанью почти два часа. Чтобы не скучать, я постарался вспомнить, прикинуть и зафиксировать в виде плана, какие возможные ходы предпримут мятежники в 1936 году. Написал про монархистов-рекете, про их программу развертывания и подготовки, про фалангистов, которых пока нет, но которые непременно будут, про переброску на полуостров Африканской армии, про военных — противников республики, которым будут доверены важные посты…

Но Асанья мои выкладки разметал в пух и прах:

— Кортесы приняли закон, по которому правительство может отстранять от должности всех военных и гражданских, которые «совершают или совершили акты враждебности или неуважения к Республике». Уже готовы списки на увольнение полсотни дипломатов, сотни прокуроров и судей, трехсот генералов и офицеров. Опасность заговора миновала, республика утвердилась окончательно, «пронунсиаменто» дискредитировано!

В общем, я до премьер-министра не достучался. А Мануэль Асанья продолжал рубить с плеча: Гражданскую гвардию ликвидировали как отдельную структуру и передали в МВД, приостановили более сотни газет, посадили под замок порядка пяти тысяч человек… В списках арестованных мелькнула знакомая фамилия Примо де Ривера — наверное, сын или племянник диктатора.

Под напором обманчивого чувства уверенности Асаньи я снова засомневался — антиреспубликанские силы при таком размахе сильно ослабнут. Но тут же вспомнил слова каноника Мартинеса про женщин-католичек, которым дали избирательные права, про нежелание Асаньи идти на компромиссы, про английские ушки в деле с итальянскими пулеметами. Полыхнет, непременно полыхнет, только теперь непонятно, когда. Или же я просто не помню, что там было перед гражданской, а все идет как шло…

Уже после приземления в Барселоне наш воздушный штаб догнали новости, что Кортесы дружно вотировали Закон об аграрной реформе и утвердили статут каталонской автономии. То есть результат заговора оказался прямо противоположен замышляемому, не говоря о военном и политическом провале. К тому же в Мадриде объявили, что в ближайшее время состоится суд над Санхурхо и его ближайшими сподвижниками, включая сына. Поскольку генерал находится в юрисдикции военного трибунала, а за мятеж против государственной власти полагается вплоть до вышки, что-то мне подсказывает, что именно такой приговор и светит.

— Кто там еще в подсудимых?

— Санхурхо-младший, генерал де ла Эрран, полковник Эстебан-Инфантес… — прочитал сообщение Панчо.

Что-то я таких фамилий по 36-му не знал, но хуже, что в списке не было тех, которые я помнил — Франко, Мола, а еще вроде бы Яга и Варела*. Чертовски жаль, что прадед погиб в Мадриде, а его двоюродный брат, советник республиканского ВМФ, помер, когда я еще не родился, вот у кого бы подробности выспросить…

Эмилио Мола, Хуан Ягуэ, Хосе Варела — ключевые фигуры мятежа 1936 года.

Значит, все еще впереди.

— Скажи, Панчо, у тебя есть источники среди военных?

— Немного есть.

— Займись плотнее, в первую очередь военными губернаторами.

— А мы можем поставить туда эти терменовские антенны?

— Хм… хорошая мысль! — я почесал затылок. — Постараюсь выбить из Асаньи подряды на ремонт штабов, далее по схеме, как Лавров учил…

Владимир Николаевич еще в Америке объяснил Панчо, что совсем необязательно вербовать лично какое-нибудь превосходительство или его адъютанта, вполне достаточно иметь близкие отношения с машинисткой или секретаршей — несколько листков выброшенной копирки могут рассказать куда больше, чем трепотня увешанного аксельбантами фанфарона. Первая Мировая обошла Испанию стороной, и в стране по-прежнему легкомысленно относились к лакеям, полотерам, горничным и так далее, снующим мимо важных бумаг. Даже истопникам могли попасть в руки уничтожаемые документы! Плюс все трепались как не в себя, так что сложности у Панчо образовались, в основном, из-за объемов — восемь штабов «органических дивизий», двух горных бригад плюс военные учреждения в Мадриде.

Задачу немного облегчали засевшие в памяти фамилии — по крайней мере, ясно, на кого следует точно обращать внимание.

Там же, в Барселоне, догнало меня в начале сентября официальное приглашение из Асунсьона: президент Парагвая Айала предоставлял в мое распоряжение территорию в две тысячи (!!!) квадратных километров для «испытания новейших транспортных систем». Участки полигонов странным образом совпадали с окрестностями занятых боливийцами фортинов Чукисака, Рохас Сильва и Нанава. Список же «транспортных систем» включал автомобили, грузовики, трактора, самолеты, тягачи и прочую технику, а пулеметы и пушки числились «бурильными установками» и «автокранами».

Столь быстрое решение парагвайских властей объяснялось просто — движуха со стрельбой началась в Чако с середины лета. Правда, еще без объявления войны, в формате пограничных стычек, когда стороны буцкались за несколько фортинов, переходивших из рук в руки, как небезызвестная сторожка.

Но боливийцы уже перебрасывали на юг около шести тысяч человек, а в Парагвае начали мобилизацию десяти тысяч и назначили командующим в Чако полковника Эстегаррибию. Мне же, видимо, предназначалась роль «лесника». В общем — «приезжай скорее, ждем, целуем, любим».

Но если с автомобилями и стреляющими автокранами все понятно, то с танками и самолетами пока не очень. Особенно с самолетами — «недокобра», которую Белл назвал «Айракудой», получилась интересной, но сложной в управлении.

— Ходят, смотрят, — недовольно докладывал Белл, — а как только скажешь про трудности, разворачиваются и уезжают.

— Вы будто не американец, Дейл! Надо упирать на преимущества: посадка с обзором, защита сзади, рация, что там еще?

— Маневренность, аэродинамика…

— Вот про это и говорите, а недостатки упомяните в инструкции и в наставлении для пилотов. В конце концов, это не учебный биплан! Лучше скажите, что у вас творилось во время мятежа?

— У нас? — недоуменно поднял брови Белл. — Да вроде ничего, все работали… вот в городе были демонстрации и забастовки, а у нас только собрания в школе.

При упоминании школы, где рулила Габи, я чуть не заскрипел зубами, но сдержался.

Ну вот чего я от нее прячусь и делаю вид, что ее не существует? Надо просто объясниться и поставить точку. Вдруг у Габриэлы просто токсикоз, а я тут страдания на всю Барселону развел?

Услал Ларри за цветами, вечером подкатил к дому сеньоры директора, честь по чести, в костюме, постучался…

Открыла Габи, хотя за ее спиной маячила испуганная горничная.

— Здравствуй, — я протянул охапку белых роз.

— До свидания, — Габи захлопнула дверь у меня перед носом.

Я постоял на крыльце, повертел букет, потом положил его на ступеньки и пошел к машине. Ну что же, значит, токсикоз или что там у нее, продолжается…

— Женщины, босс, — философски вздохнул Ларри, выкручивая баранку. — Никогда не поймешь, чего им надо. В отель?

— Давай на аэродром, там переночую. Не хочу видеть эти напыщенные рожи.

В Овьедо меня дожидался Ося с двумя сногсшибательными новостями: во-первых, он доломал швейцарские власти, и они после долгих проволочек зарегистрировали нашу корпорацию, а Wegelin, Banque Cantonale de Geneve и Zurcher Kantonalbank открыли нам счета, обычные и номерные.

А во-вторых…

— Вот, — Ося гордо развернул передо мной пятнисто-желтый лист с готическими буквами, цветными виньетками и замысловатым гербом, в который свалили чуть ли не все геральдические символы сразу.

— Блин, что это???

— Мое свидетельство об усыновлении. Настоящий пергамент!

— И кто тебя усыновил, сиротинушка?

— Фрайгерр, то есть барон Шварцкопф 11-й.

— То есть ты теперь барон Шварцкопф 12-й? — я на секунду выпучил глаза, а потом меня пробило на дикий ржач.

«Железный капут», мать моя женщина!

— Ой, все! — буркнул Ося. — Зато я теперь немец, и меня могут принимать где угодно!

— Бьют ведь по роже, а не по паспорту! — напомнил я древнюю истину.

— Н-да? А как тебе это? — и Ося выложил на пергамент веленевое приглашение на вечеринку от Асторов в Биаррице.

Точно такое же, как и у меня. Может, действительно, развеяться? А то все заводы, контракты, министры…

Да гори они все синим пламенем!

Глава 3

Хозяйка заводов, газет, пароходов

С вечеринкой только одна прореха — Панчо. Бросить друга, а самим удариться в разгул не есть гуд, и мы с Осей долго соображали, как выдурить из Асторов приглашение на совсем обычного мистера Фрэнка Вилью.

— Хреново, что он мексиканец, вот испанца сделать графом раз плюнуть,

— Наоборот, — рассудительно возразил Ося, — здешние аристократы все наперечет, мгновенно вычислят.

— И что ты предлагаешь?

— Что нам мешает, то нам поможет! В Латинской Америке полно потомков испанских грандов, про которых все думать забыли.

Идею обмозговали, и Панчо у нас обзавелся новым прадедушкой — вычитанным в энциклопедии Хосе де ла Серна, графом де лос Андес, вице-королем Перу. А что у Панчо нет бумаг, подтверждающих титул, так сколько войн позади! Так что придется Асторам поверить на слово Грандеру и барону Шварцкопфу (тут меня опять пробило на ржач), когда мы представим Панчо явочным порядком, небось, не вытолкают.

До светского события оставалась неделя и мы использовали ее для поездки в Париж — давно требовалось провести несколько встреч. В поезд с нами увязалась Галина Махно и Эренбург по своим делам. Илья попутно хотел проведать Маяковского, на полтора года зависшего во Франции в компании Татьяны Яковлевой — ну а что, великому пролетарскому писателю Горькому на Капри отвисать можно, а пролетарскому поэту на пляжах Ривьеры нельзя?

Перспективы у него так себе, Советская власть в лице товарища Сталина понемногу всем фитилек прикручивает, Горького все больше в Союзе стараются держать и Маяковского тоже к рукам приберут. А там и 37-й год близок, если не «залечат», как Алексея Максимовича. Но Володя уже протянул дольше, чем в реале, бог даст, еще несколько лет будет стихи сочинять.

На всякий случай перед отъездом запросил у Панчо справки на участников вечеринки — мало ли, найдется какой нужный контакт, в неформальной обстановке договариваться легче. Мистер Вилья отправил телеграммы в нашу парижскую резидентуру и в Америку, Лаврову и его аналитикам.

В поезде Ося насел на меня с планом очередной аферы:

— Точно уверен, что курс доллара к золоту изменится?

— Ну сам видишь, для стабилизации экономики нужен приличный золотой запас, Рузвельт об этом прямо говорит.

— А если его не изберут?

— Ой, не делай мне мозг! Не Гувера же, против республиканцев сейчас можно выставить хоть дворника!

Ося хмыкнул.

— Ну вот. Лавров сообщал, что в министерстве финансов потихоньку обсуждают запрет свободного оборота золота. Дальше все просто, Рузвельта изберут, он потребует депонировать все наличное золото, после чего легко девальвирует доллар.

— Получается, что у нас буквально пара месяцев для операций на американском рынке, но есть одна идея…

— Не тяни кота за хвост.

— Золото есть у Советов! — торжествующе выпалил Ося и тут же оглянулся, не слышит ли нас кто-нибудь.

— Так они его не отдадут!

— Еще как отдадут! Смотри: их золото не принимают в уплату, требуют сырье и только сырье!

Я медленно кивнул — такая своеобразная форма санкций против «первого в мире пролетарского государства», вот СССР и выкачивал из деревни зерно.

— А мы продадим! Через подставные фирмы, третьи страны и так далее! Золото будем хранить в Швейцарии и там же возьмем под него кредит в долларах!

Ай да Ося, ай да сукин сын! Это он ловко придумал, это позволит отбить все наши расходы на покупки для Советов. И риск невелик — это в Америке нас бы за такое грохнули, не задумываясь, а вот «цюрихские гномы» предпочтут договориться…

Париж, с поправкой на сезон, ничуть не изменился — асфальт усеяли золотистые листья каштанов, в кафе-поплавках на Сене под негромкий джаз, прочно вошедший в мейнстрим, буржуа и богема обсуждали новости искусства и политики. Шляпки-таблетки уверенно вытесняли колокольчики шляпок-клош, но, вне зависимости от головного убора, дамы и девушки все так же фланировали по набережным и паркам.

Гостиница «Лютеция» встретила нас потускневшим блеском — униформа в стиле империи Наполеона I осталась в прошлом, лакеи и коридорные перешли на более практичные брюки, смокинги и куртки со стоячими воротниками.

Но раковины в ванных — прямоугольные лотки, сделанные из тонких мраморных плит — остались по-прежнему чертовски неудобными, умываясь с дороги, я как обычно забрызгал все вокруг. Ларри тем временем, чертыхаясь и переходя с английского на немногие известные ему французские слова, устаканивал взаимодействие с двумя полицейскими агентами, назначенными нам в охрану, и при моем появлении счел за лучшее бросить это занятие:

— Куда, босс?

— К мэтру Ташару, оттуда в контору на авеню Опера.

Профессор Андрэ Ташар, крупный специалист по гражданскому праву, в том числе историческому, по моему заказу подготовил справку об Андорре и теперь с удовольствием ее зачитывал, а я все ждал, когда он перейдет к выводам. Прервать уважаемого буржуа осмелились только напольные часы в массивном дубовом футляре, отбив полдень. Мэтр выудил из жилетного кармашка золотые часы, сверил их и ускорился:

— … граф Барселоны, как я уже отмечал, передал светскую власть над долиной епископу Сео-де-Уржеля, через триста лет подписан акт разделения власти между епископами и графами Фуа… Когда Франциск Феб стал королем Наварры…

— Это несущественно, мэтр, чем кончилось?

— Сюзеренные права через короля Наварры Генриха перешли к Франции… Но дальше, мой дорогой друг, есть юридический казус. Номинально, в силу обычая, князем-соправителем Андорры считается президент Франции. Но первая Республика полностью уничтожила Старый порядок, то есть формальной передачи прав не было, — он быстро глянул на меня, оценил заинтересованность и вкрадчиво добавил: — Я знаю нескольких адвокатов, кто мог бы доказать, что суверенитет не переходил к республике, а принадлежит епископу и Генеральному совету Андорры.

— Отлично, передайте моему секретарю их адреса и телефоны.

— Но позвольте спросить, зачем вам это?

— Строго между нами, мэтр: я собираюсь открыть там банк и не хочу, чтобы он стал игрушкой каких угодно политический перипетий.

Возле представительства Grander Inc творился сущий бедлам: если при открытии тут толкались десятки претендентов на инженерные и технические должности, то нынче возле входа ошивалась толпа из девиц в возрасте от двадцати до сорока, по преимуществу державшихся парами блондинок.

— Блин, что тут происходит? — ахнул я, ввалившись в кабинет Оси.

Хозяин, жмурясь, как кот на печке, и сидевший рядом Панчо наблюдали движение от середины комнаты к стенке шеренги симпатичных и фигуристых девиц, почему-то с заложенными за голову руками.

— Девушки, оставьте нас.

Обтянутые узкими юбками попки исчезли в дверях, а я потребовал объяснений у Оси.

— Мне нужны новые секретарши, вот, выбираем…

Панчо угукнул в подтверждение, обводя номера в блокноте.

— Ничего не понял, они должны печатать не шаг, а на машинке…

— Они все прошли первоначальный отбор, все владеют профессией, все красивые…

— И что???

— Между умной и красивой мужчина всегда выберет ту, у которой сиськи больше, — отрубил самодельный граф де лос Андес.

— Ага, — плотоядно добавил Ося. — Руки за голову, локти вперед, шагом марш, у кого грудь коснется стены раньше локтей, проходит в следующий тур.

Блин, с кем я работаю… тут великие дела на пороге, а эти недоросли-переростки баб выбирают!

— Так, а где Клэр и Флоренс?

Сожительство Оси с двумя филологинями закончилось драмой. Флор после прокола с белогвардейским лазутчиком понизили в ранге, перестали допускать к важной информации и брать в поездки. Неизменно сопровождавшая Осю Клэр тут же словила звезду — «господин назначил меня любимой женой» — и решила, что надо этот статус зафиксировать официально.

Пользуясь своим положением главы секретариата, она подстроила несколько косяков, в которых обвинили Флоренс, и выжила ее из конторы — девочка с ореховыми глазами расплевалась с корпорацией и уплыла обратно в Америку, оставив поле боя за соперницей. Но Ося немедленно попытался найти постельную замену Флоренс, что привело к грандиозному скандалу и, в свою очередь, отправке Клэр в Штаты. И вот теперь Ося выбирал себе новую пару секретарш…

— Так, блин, с этим эротоманом все понятно, но ты-то куда смотрел? — перевел я взгляд на Панчо.

— Как куда? Всех претенденток проверяли! — с видом оскорбленной невинности заявил Панчо.

Ну да, «я сразу на капу нажал».

— Кстати, Осины соплеменники пытались подвести нескольких…

— Почему я не в курсе?

— Так отсеяли на ранней стадии.

— Блин! Ты же понимаешь, что этим не ограничится?

— Ну так мы не дремлем.

Я упал в свободное кресло у стола и сделал фейспалм:

— Нашли, чем заняться, чтоб вас…

— Ой, не говори мне, что делать, и я таки не скажу, куда тебе пойти!

— А в лоб?

— Да хоть по лбу. Но если ты хочешь за дело, так вот оно. Мы достигли дна, наши брокеры начинают играть на повышение. И если тебе интересно, мы фактически владеем General Motors.

— Подробнее…

— Выкупили еще несколько пакетов акций, сейчас у нас официально около девяти процентов, у наших контор еще семнадцать, и они имеют контрольный пакет в чужих фирмах, которые владеют двадцатью тремя, плюс несколько подставных компаний с пятнадцатью процентами. А если по всей цепочке, то мы можем управлять тремя четвертями голосов акционеров.

Вот же чертов гений, это ведь схема «матрешек», которую придумают лет на пятьдесят позже…

— Надеюсь, ты никому об этом не говорил?

— Только мы трое. Ну и еще неплохие новости по другим фишкам.

До самой ночи считали наши активы — по всему выходило, что Grander Inc стоит порядка трехсот миллионов, но это только на поверхности. Еще вдвое больше у нас во владении и распоряжении через всякого рода прокладки, не считая свободных средств. Ради такого можно закрыть глаза на какие угодно постельные закидоны.

Тем более Ося отлично отработал в следующие два дня, когда мы бодались за контракты с уважаемыми господами из Schneider-Creusot, Hotchkiss, AMX и Etablissements Brandt*. Больше всего их напрягали бешеные неустойки за просрочку и отказ от выполнения заказа, но в конце концов мы договорились. Теперь французские оружейники первыми выступят против любого эмбарго и «невмешательства».

Schneider, Hotchkiss, AMX, Brandt — французские производители артиллерии, военной техники и минометов.

Но зато все они, да еще впридачу SOMUA, дочерняя компания Schneider, и даже Renault, очень хотели войти в долю танкового производства в Овьедо, а еще лучше — закрыть его в Испании и перенести во Францию. Вполне понятное желание — кругом депрессия, надо обеспечивать заказами свои заводы, но мне нужно производство именно на Пиренеях. Так что мы разошлись без формирования партнерства, я даже отказался от небывало выгодных предложений стать акционером французских компаний, деньги нам нужны для другого.

Из-за плотного расписания мой поезд не смогли принять на вокзале Аустерлиц, погрузку всего табора организовали в ближайшем пригороде Иври-сюр-Сенн, куда мы выдвинулись аж на пяти автомобилях.

На небольшой площадке перед сортировочной станцией меня накрыло дежа-вю — две наэлектризованные толпы стояли друг против друга, одна чисто пролетарская, во второй преобладали зеленые и синие рубашки.

— Merde, — выругался сопровождавший нас полицейский агент, едва выйдя из авто — опять коммунисты с мятежными лигами воюют!

И он раздраженно сплюнул на асфальт.

Будто этого и ждали — замелькали кулаки, дубинки, трости, блеснул металл кастетов, от криков рванули врассыпную птицы с деревьев.

За побоищем флегматично наблюдали десятка два ажанов в форме.

Куча-мала заткнула проход к поезду и постепенно смещалась в нашу сторону. Агент забеспокоился, охранники выдвинулась вперед, а Ларри попросту вынул пистолет и дважды пальнул в воздух.

Эффект получился волшебный и мгновенный — все драчуны кинулись врассыпную, а полиция решила нас арестовать. Но агент предъявил свои полномочия, и мы, наконец, взгромоздились в поезд.

— И что это было?

— Правые и коммунисты, — охотно объяснил Эренбург. — Вот, успел сорвать, это листовка «Лиги патриотов».

Пробежал текст — ничего нового, еврейский капитал, спасение в твердой власти, интересы нации в первую очередь, долой парламент, усилить армию…

— Так здесь же явно пролетарский район, какого хрена?

— Они намеренно лезут на «чужую территорию»

— «Они» это кто?

— О, имя им легион. Action Francese, «Католическая федерация», зеленорубашечники, «Огненные кресты».

— А в синих рубашках кто?

— «Патриотическая молодежь». Они копируют стиль партии Муссолини — форму, парады и так далее.

Час от часу не легче. Оказывается, во Франции навалом своих фашиков…

Разобравшись с вещами и немного приведя себя в порядок, я уселся в салон-вагоне читать подготовленную Панчо справку о хозяйке и гостях предстоящей вечеринки.

Так, Луиза ван Аллен, двадцать два года, родня Асторам и Вандербильтам, унаследовала два миллиона долларов. Ее муж, князь Алекс Мдивани. Князь? Из всех грузинских князей я знал только Багратиона, да еще своего армейского сослуживца Гиви, над чем он сам прикалывался — дексать, было у прапрадедушки десять баранов, вот и записали в князья.

Кто еще… Коко Шанель! Неожиданно. Впрочем, Кокоша Нель все время вертелась рядом с аристократией, как и прочая приглашенная золотая молодежь, наследники и наследницы. В их ряду выделялась размером состояния двадцатилетняя Барбара Хаттон, — после смерти деда, создателя розничной империи Woolworth, ей досталось шестьдесят миллионов.

Так… Русудан или Русси Мдивани, подруга Кокоши и сестра Алекса, двадцать шесть лет, замужем за богатым каталонским художником Сертом, сама скульптор и женщина весьма свободных нравов: живут втроем с первой женой Серта, такое должно понравиться Осе. Я поднял на него взгляд — так и есть, роняет слюну над фотографией блондинки Русси:

— Панчо, а эти Мдивани точно князья?

Но ответил Эренбург, оторвавшись от своей писанины на угловом столике салон-вагона:

— Самозванцы. Из документов одна сомнительная бумажка, а их отец, бывший генерал Свиты, сам шутил, что он единственный в мире человек, который унаследовал титул от детей, а не от родителей.

Тут уж я не удержался:

— Отличная компашка для барона Шварцкопфа и графа де лос Андес, зря мы беспокоились…

Ося закашлялся, но быстро справился:

— И что, помогает им титул?

— Еще как! — воодушевился Панчо. — Старший брат Серж женился на кинозвезде Поле Негри, но когда Пола разорилась в 1929 году, бросил ее и сошелся с оперной певицей Мэри МакКормик, сейчас Пола с ним разводится. Второй брат, Дэвид, женился на Мэй Мюррей, тоже кинозвезде, стал ее менеджером и потребовал расторгнуть контракт с MGM, на чем ее карьера и закончилась. Сейчас тоже разводятся, а шафером на свадьбе у них был сам Рудольфо Валентино…

Пришлось остановить Панчо взмахом руки, иначе этот киноман перескажет нам всю историю Голливуда.

— Увлекся, — извинился Панчо, — не скажу, что Мдивани брачные аферисты, но точно охотники за богатыми невестами и наследниками. Алекс раньше пытался жениться на дочери испанского графа Кастийеха, потом была интрижки с моделью Тото Копман и Кэй Френсис, звездой Warner Brothers, она играла в…

— Панчо!

— Молчу-молчу.

Приглашение упоминало «свободный стиль» в одежде и ребята ограничились светлыми летними костюмами с шейными платками вместо галстуков, а я пошел немного дальше и нарядился в хлопковую куртку-сафари, в которой чувствовал себя гораздо удобнее, чем в пиджаке. И, надо сказать, не ошибся — по саду большой виллы шатались человек пятьдесят в рубашках-поло, джемперах-аргайл, мелькали брючные костюмы у нескольких девушек, но круче всех выступила Русудана в комбинезоне скульптора. От Шанель, как мне с непонятной гордостью сообщила хозяйка.

Луиза ван Аллен, симпатичная, насколько это возможно при ее генеалогии, лучезарно улыбалась и таскала нас по всему саду, знакомя гостей — спортсменов, плейбоев, гонщиков, англичан, испанцев, французов, американцев — «с тем самым Грандером», бароном Шварцкопфом и графом де ла Серна де лос Андес.

Едва я успел схватить коктейль с подноса, как она повлекла нас дальше, к столу под развесистым деревом, за которым кокетничали лопоухий красавчик примерно моих лет и миловидная девушка.

— Это Барбара Хаттон и мой муж Алекс.

Женщинам нравятся прилизанные мачо такого типа, особенно если у них хорошие манеры и таинственный ореол князя, бежавшего от страшных большевиков. Вся глубоко провинциальная элита Америки пока ведется на титулы, потом такие будут разве что альфонсами при пожилых миллионершах в Монако.

Ося невпопад брякнул первую пришедшую в голову шутку, Алекс натянуто улыбнулся, а Барбара готовно и заливисто рассмеялась, после чего хлопнула полбокала шампанского.

— А я про вас знаю! — она нашла меня расфокусированным взглядом. — Вы тот Грандер, что взорвал Гарвард! Мне рассказывал кузен, очень на вас ругался!

И она снова расхохоталась и чуть не упала со стула, но ее ловко придержал Алекс. Странная девочка — приятная, но неуверенная, смеется, а глаза невеселые. Такое впечатление, что она хочет забыться и ради этого хватается за любую возможность.

— Луиза, Джонни, господа, — сзади неслышно появилась Русудан, — гости хотят вас видеть!

Она изящно вклинилась между нами, подхватила под руки и развернула к общему веселью, где по натянутому поверх газона брезенту заскользили пары, танцующие под живой оркестр.

— Сеньор Серна, а что вы скажете насчет вспыхнувшей войны между Перу и Колумбией? Перу это же ваша родина?

— Это родина моих предков, — элегантно поклонился Панчо (и откуда что берется?), — наша семья давно уехала в Штаты, и я не слежу за событиями южнее Рио-Гранде.

Непрерывно жужжали разговоры, звучала музыка и звенел хрусталь у фонтана с шампанским.

— Смотри, это тот Грандер, у которого свой поезд и самолет!

— Позвольте вас пригласить…

— А она, как последняя дурочка, ему поверила…

— Я так и думала, что встречу вас здесь!

— Муссолини! Вот пример для нас всех! У него не могло произойти такого безобразия, как с «Армией надбавки»*! Уж он бы разогнал всю эту свору!

— Дэвид, не здесь же! Увидят!

— Как обидно, Серж, что вы проиграли этот гейм, вы заслуживаете приз больше, чем Энтони!

— Муссолини не допустил бы сборища, поскольку фашизм, по сути, модель классового примирения… Это дисциплинированное и эффективное движение.

— Он примчался с бриллиантовым кольцом, а она возьми и откажи…

— Но каков прогресс Италии при Муссолини! Вы слышали, что его министр авиации Бальбо готовит грандиозный трансатлантический перелет целой эскадры гидропланов!

— Гувер тоже не дурак…

— Можете не сомневаться: сто двадцать процентов.

— Дэвид!!!

— Возможно, эта модель годится для Европы, в особенности где высоко социальное напряжение, но у нас, в Америке, фашизм не сработает.

— Это Шанель? Хм… Какое у нее грубое лицо…

«Армия надбавки» — Bonus Army, голодный марш на Вашингтон ветеранов Первой мировой, разогнан полицией летом 1932 года с применением танков.

Неслышные и почти невидимые слуги обновляли фуршетные столы и сновали по саду с подносами.

— Пролетит ваш Гувер, вот увидите, низшие классы его терпеть не могут после краха…

— А Рузвельт слишком красный.

— И что? Вон, Грандер тоже красный.

— Среди миллионеров красных не бывает.

Развеялся, называется. Гадюшник, что здесь, что в Вашингтоне. Там Рузвельт немного вытянул, а потом вот эти унаследовали власть, деньги и влияние, после чего все закономерно покатилось к рейганам-бушам и клинтонам-байденам.

Я развернулся и пошел в сторону того столика под деревом, где оставил Алекса и Барбару, но меня немедленно вернула в круговерть гостей Русси — чтобы познакомить с Шанель.

Мы вежливо поулыбались друг другу и почти разошлись, но черт меня дернул спросить Коко, почему Хаттон так странно себя ведет.

— Вы разве не знаете? — густые брови Коко взметнулись на лоб. — Ее мать покончила самоубийством, Барбара первой обнаружила тело.

— О господи…

— Да, для девочки пяти лет это колоссальное потрясение…

Дальше наш разговор свелся к дежурным фразам, но меня перехватил Панчо:

— Джонни, тут дело нечисто.

— Само собой, такой змеюшник…

— Нет, хуже. Ты заметил, что Русси не дает никому приблизиться к Алексу и Барбаре?

— Да, но зачем?

— Ты порой как ребенок, Джонни, — присоединился Ося. — Шестьдесят миллионов всяко больше, чем два.

Блин. Охотники за приданым!

Не знаю, то ли жалость к Барбаре, то ли неприятие подленькой интриги Мдивани подвигли меня на действие. Я выскользнул из коловращения золотой молодежи и, старательно обходя Русси по большой дуге, оказался под деревом.

Стол был пуст, если не считать пяти или шести бутылок шампанского и дюжины бокалов. В густеющих сумерках Алекс уводил висящую у него на плече тряпичной куклой Барбару в летний домик у пляжа. Я оглянулся, встретил подбадривающий взгляд Панчо и через несколько минут двинулся следом.

Дверь открыл, как учил Ларри, слегка приподнимая ее вверх, чтобы не скрипела.

Так и есть — Алекс настойчиво втирал Барбаре мантру «когда я впервые встретил вас, я почувствовал себя утомленным путником, который на жизненном пути узрел на озаренном солнцем поле нежную фиалку» и ловко освобождал ее от одежды.

Барбара только пьяненько смеялась и слабо отпихивала руки Мдивани. Блин, вот сколько раз на моей памяти в общаге Желтогорского политеха точно так же хихикали домашние девочки, впервые напившиеся на студенческой вечеринке и попавшие в лапы мачо со старших курсов…

— Что это ты делаешь, биджо*? — ввернул я словцо от Гиви.

Если честно, я не собирался осложнять ситуацию, все получилось само собой. В самом деле, будь тут банальная интрижка, слова бы не сказал, но этот чертов жиголо буквально выбесил меня.

— Вон! — яростно заорал князь, покраснев от ярости как задница при запоре. — Вон, я сказал!

Не иначе, вожделенные миллионы совсем затмили ему рассудок — ну какой дурак будет так нарываться?

— Ты ничего не спутал, маймуни виришвили? — я разозлился не на шутку.

— А-а-а-а! — князь без промедления с ревом кинулся на меня, вытянув вперед обе руки.

Биджо — мальчик, приятель; маймуни виришвили — обезьяна сын осла.

Ничего изобретать не пришлось, я просто ушел от захвата и придал грузину дополнительное ускорение. Он пролетел мимо и с грохотом врезался в пляжный шкафчик. Но сразу же кинулся снова, бестолково молотя руками — как боец лопоухий Алекс ничего из себя не представлял.

Платком из нагрудного кармана хлестнул Мдивани по глазам, а когда он отшатнулся и зажмурился, незатейливо врезал коленом по яйцам. Князь согнулся пополам, а далее, бережно ведомый за шиворот, вылетел вместе с деревянными жалюзи на песочек пляжа.

Барбара весело расхохоталась и захлопала в ладоши, а я подумал, что слишком часто стал выкидывать людей в окна…

Я присел на диван и приподнял Барбару, чтобы одеть и сдать на руки хозяйке, но Луиза явилась раньше.

В большой и сильно поддатой компании, под водительством Русси.

Сестрица Алекса уставила на меня палец, но обличающее выражение на ее лице сменилось на растерянное, а потом на злобное.

Мозг внезапно заработал со страшной скоростью — ну да, если бы тут застали Алекса, то Луиза подает на развод, а «князь» женится на скомпрометированной Барби. Пятьдесят восемь миллионов профита.

— Это вам так просто не сойдет, Грандер! — прошипела Русси.

Я посмотрел в непонимающие глаза Луизы, в жадные до сенсации лица гостей, в спокойное лицо Шанель…

Джон Грандер, миллионер, с полуголой наследницей Вулвортов в уединенном домике.

Скандал.

Теперь, как честный человек, я обязан жениться.

Глава 4

Сельская идиллия

Грузопассажирский пароход дошел от Сеуты до Альхесираса меньше чем за сутки, и все это время Михаил Крезен, бывший советник при Испанском легионе, проклинал себя за уступку капитану Ромералесу.

— Мигель, ты должен поехать в Касос-Вьехос со мной! Я познакомлю тебя с родней!

— Это, наверное, не очень удобно, — попытался отказаться Крезен.

— Мои родители никогда не видели русского!

— Вот спасибо, я что, цирковой медведь?

Ромералес не смутился ни на секунду:

— Я хотел сказать, что они будут рады тебя видеть! А моя матушка готовит потрясающий рабо де торрос из бычьих хвостов!

И вот теперь Крезен расплачивался за слабость — слушал бесконечное зудение капитана. Пухлый живчик, вопреки своему обыкновению, не хохмил, а жаловался:

— Carajo, проклятые шпаки из Мадрида наверняка работают на масонов!

— Может, на большевиков?

— На большевиков само собой! А эти сволочи из тылового управления засунули нас на эту калошу!

Ромералес доковылял к умывальнику и поплескал в лицо, чтобы хоть как-то справиться с морской болезнью:

— Мерзкая каюта, даже нет горячей воды! Дева Мария, как мне хреново!

Крезен его понимал — страдания физические дополнялись моральными. После на редкость бестолкового мятежа Санхурхо военный министр, он же премьер Асанья, перешерстил армию. Нелояльных офицеров увольняли «за неуважение к республике», Легион урезали вчетверо, до восьми бандер. И если майор Баррон, тоже попавший под сокращение, мог вернуться в родовое имение и жить на доходы с него, то Ромералесу, выходцу из низов, грозила невеселая перспектива снова ковыряться в земле и получать небольшую пенсию.

Но, черт побери, сколько можно ныть? И как темперамент капитана совмещает беззаветное упорство в бою и полный упадок духа в непривычной ситуации? В конце концов, стисни зубы и прими удар судьбы по-мужски!

Михаил и сам мог бы поныть не хуже — его выперли с такого уютного места как раз в тот момент, когда наконец-то дела с местными контрабандистами пошли в гору. С местным криминалом он связался давно и даже рискнул вложить свои деньги, но они еле-еле отбились, пришлось взяться за старое. Конкурентов он перестрелял из трофейной рифской винтовки, и власти решили, что это разборки между испанскими колонистами и бедуинами. Его партнеры за несколько месяцев прибрали осиротевшие бизнесы, и Крезен уже предвкушал будущие прибыли, но тут Санхурхо устроил свой нелепый мятеж.

Африканскую армию лихорадило, имевших связи вместо увольнения переводили в захолустные гарнизоны, не имевших выставляли на улицу. Когда волна сокращений добралась до советников, полковник Халяпин отстоял только членов РОВС и не стал вступаться за «пришлого» Крезена. Как говорится, в чужом пиру похмелье. Хорошо хоть без финансовых потерь, а в идеале с дивидендами от контрабанды. Но серьезных надежд на это нет — из Мелильи его попросили на выход, а издалека плотно контролировать партнеров невозможно. Так что оснований для нытья у Михаила побольше, чем у Ромералеса, ведь советникам пенсии не положено.

Во всей неизвестности только один просвет — письмо от Баррона, которого выперли в числе первых (а вот не надо было сразу заявлять о поддержке Санхурхо!). Майор приглашал Крезена при случае заехать к нему в Хирону и намекал на некоторые перспективы дальнейшей службы.

Впереди показался испанский берег, по мере приближения к причалам Альхесираса настроение Ромералеса с упадка менялось на воодушевление — его родной город находился всего в трех часах езды, капитану предстояла встреча с семьей. Километрах в пяти справа по курсу вставала скала Гибралтара, и Ромералес не преминул выдать несколько проклятий в адрес безбожных инглезов, захвативших исконную испанскую землю.

Дорога из порта на привокзальную площадь, где они собирались найти попутную машину, была густо оклеена листовками разных партий, но чаще всего попадались на глаза наиболее свежие призывы CNT к забастовке, что вызвало очередной поток проклятий Ромералеса, на этот раз анархистам.

Из небольшого здания вокзала, украшенного часами на стеклянном фасаде пассажа, выбегала строиться рота Штурмовой гвардии, только что доставленная на поезде. Рослые бойцы в синей униформе с веселыми криками толкались и равнялись на площади, сверкая серебряными вензелями на петлицах. В толкотне офицер уронил широкую и плоскую, как блин, фуражку и она покатилась под взрывы хохота. Но через секунду беглянку поймали, водрузили на голову командира, в шеренгах поправили кобуры, дубинки, пилотки и под четкое «равняйсь-смирно-направо-марш» утопали к ожидавшим грузовикам. Следом протащили ротное имущество.

Из-за гвардейцев искать машину пришлось долго, но часа через три Крезен и дерганный от нетерпения Ромералес въезжали в Касос-Вьехос.

Городок (или большая деревня) лежал у подножия крутого холма, по склонам которого змеей вилась тропка к руинам мавританской башни на вершине. Мощеные камнем узкие извилистые улочки, беленые домики с балкончиками, микроскопический скверик между старинной церковью и алькальдией — таких тысячи по всей Испании.

Хозяйство Ромералесов, с поправкой на географию, живо напомнили Крезену виденные богатые подворья справных казаков на Кубани, Михаилу даже пришел в голову эпитет «кулацкое».

Дом в три этажа, каменная ограда вокруг построек, ржание двух или трех лошадей в конюшне, крепкие двери, цветнички на окнах — все это он успел оценить, пока отец Ромералеса, кряжистый седой мужик, обнимался с сыном.

Следом наступила очередь плачущей матери, потом братьев с женами и напоследок выводка племянников и племянниц.

Но родители действительно порадовались не только сыну, но и сослуживцу, мать приступила к колдовству у плиты, откуда поплыли умопомрачительные запахи, а обе невестки выставляли на скатерть бесчисленные тарелки и миски.

Впервые на памяти Крезена за стол в Испании сели после краткой молитвы, обращенной к потемневшему резному распятию на стене. А дальше закуски-тапас и тушеный в красном вине бычий хвост таяли во рту, а домашнее вино окончательно привело Михаила в добродушное состояние.

Он с удовольствие провел рукой по тяжелой столешнице, выпиленной из дуба патриархом рода лет сто тому назад. И чего Ромералес жаловался? Вместительный дом, двор с десятком пристроек, большая семья — отец, мать, двое братьев с женами и детьми… Не бедствуют, одежда чистая, не латаная, еды много, есть патефон и несколько десятков пластинок.

Живи да радуйся.

В сердце остро ударило сожаление, что у него своего дома нет, потом вспомнились убитые в Армавире родители, и Крезен до хруста стиснул челюсти, чтобы не заскрежетать зубами.

А Ромералес, размахивая руками, рассказывал семейству, какой отчаянный парень этот ruso, а Михаилу — какая отличная охота на холмах Куэва-дель-Пинталь, и даже вынес похвастаться какую-то особенную двустволку.

Стук в дверь прозвучал неожиданно, на пороге, сжимая в руках старенькую шляпу, появилась почти точная копия хозяина дома. Только морщины порезче, рубаха и меховая безрукавка заношены, башмаки чиненые-перечиненые и вместо сытой уверенности — настороженное подобострастие.

— Сыночек ваш приехал, дон Ромералес? Вот радость-то! Даже не знаю, как теперь с моими новостями…

— Говори, Гонсало, не тяни!

— Шестипалый вернулся…

Капитан Ромералес захлопнул рот и потянулся за вином.

— Привез газет и собирает своих, из федерации…

— Спасибо, Гонсало, — протянул стакан глава семейства, — на-ко, выпей за моего сына!

Арендатор поклонился, отсалютовал, выпил не отрываясь и откланялся, шляпой прижимая к груди лепешки и сыр, которые ему всучила хозяйка.

Михаил тем временем разглядывал старое ружье с искусной гравировкой по металлу и затейливой резьбой по ложу. А когда попытался отложить его в сторону, старший Ромералес сумрачно заметил:

— Не убирай далеко, может пригодиться.

— Для охоты?

— Если бы! По всей Андалусии волнения, того и гляди, полыхнет.

— Мы видели на вокзале штурмовую гвардию, целую роту.

— «Синих» на всю округу не хватит.

Капитан Ромералес тоже хлопнул стакан вина, покатал желваки на скулах, но все-таки спросил отца:

— Шестипалый все по-прежнему с анархистами?

— Дружок твой Маноло? Как видишь, таскает их книжонки и мутит воду.

— ¡Mierda!

— Точно.

Слухи о всеобщей забастовке просачивались в прессу уже больше месяца, начавшись с требований железнодорожников повысить зарплату. Михаил даже не обратил внимания на эти сообщения, профсоюзы всегда что-то требовали, голосовали, отменяли решения — так и тут, съезд CNT в Мадриде от забастовки отказался. А на местах вон как…

Пока укладывались спать, капитан честил на все корки Маноло Шестипалого, своего друга детства. В школе они были не разлей вода, хотя семья приятеля батрачила на зажиточных Ромералесов, но затем их пути разошлись.

Особенно Маноло обидело что Ромералес по воле отца поступил в военное училище, он даже попытался доказать будущему капитану, что армия есть враг народа и паразит на теле нации. Горячий спор естественным образом перешел в драку, на том дружба и закончилась.

— Ладно, посмотрим, что будет завтра. Если тихо, съездим на охоту.

Утро началось с вопля прибежавшего из города племянника:

— Восстание! Восстание! Федерация сельхозрабочих постановила вооружаться!

Через минуту оба офицера, полностью застегнутые и с пистолетами в руках уже были внизу, где их встретил глава семейства:

— Эти голодранцы из Федерации объявили в городе коммунизм!

— То есть? — слегка опешил Крезен.

На его памяти голодранцы в лучшем случае объявляли Советскую власть, но вот чтобы так сразу и коммунизм…

— То есть повесили на алькальдии красный флаг и сейчас решают, поджигать церковь или нет. А Шестипалый грозился наведаться сюда.

— ¡Mierda! — сквозь зубы процедил Ромералес. — Надо забаррикадировать дом, полчаса у нас точно есть!

— Почему?

— Они сейчас будут митинговать, у кого сколько земли отобрать, — при этих словах верхняя губа Роералеса презрительно дернулась, — и кому сколько раздать.

— Так что же мы стоим! — встрепенулся Михаил. — Полиция в городе есть?

— Скажешь тоже! Есть пост Гражданской гвардии, три человека и сержант. Mierda, как бы их эти сволочи не поубивали!

— Так давай вытащим!

— Ты сумасшедший, русо.

— Ну, если у нас полчаса, успеем. А четыре обученных человека с оружием пригодятся.

Домашние быстро притащили офицерам простую одежду — не шастать же по городу в форме с погонами! С ними увязался брат Ромералеса, втроем они высунулись на улочку, огляделись и цепочкой, перекатами, тронулись к посту. Ромералес пару раз придерживал брата за шиворот, чтобы не лез вперед и действовал, как сказано.

По сравнению со вчерашним днем город обезлюдел — на улицах пусто, ставни и ворота закрыты лишь изредка между реек жалюзи мелькали встревоженные женские глаза. Никто не сидел на ступеньках, не гнал осликов с тележками, только от алькальдии доносился гул толпы.

Перед углом, за которым находился пост, спиной к Михаилу и спутникам стояли пятеро крестьян с двустволками за плечами и возбужденно переговаривались. По одежде они почти не отличались друг от друга и от гостей — береты, шляпы, рабочие штаны с помочами да рубахи с закатанными рукавами. Тут не Россия, зимой можно без пальто.

Время от времени то один, то другой высовывались за угол, посмотреть на пост, и тут же прятались обратно.

— Что скажешь, Мигель?

— Подойдем, вырубим троих, а остальные разбегутся.

— Вперед!

Первый из крестьян обернулся на звук шагов и махнул рукой:

— Скорее, давайте к нам! Не дадим гвардейцам сбежать!

Ту же обернулся другой, вгляделся и выпучил глаза:

— Это же Ромер…

Договорить он не успел: Михаил с ходу вломил тяжелым охотничьим ружьем, и мужик, выплевывая слюну вперемешку с зубами, отлетел к стене, гулко стукнувшись головой. Слева с хеканьем ударил Ромералес, справа его брат.

Двое оставшихся схватились за двустволки, но куда там! Крезен на противоходе врезал прикладом по ближайшей голове, капитан хекнул еще раз… Пятерых неудачников, стонущих от боли или валявшихся без сознания, Ромералесы быстро связали ремнями, а Михаил с удивлением смотрел на свою руку.

Она подрагивала от напряжения.

Пятнадцать лет назад он мог бросаться в штыковую на пулеметы, ходить в полдесятка атак в день, а рука оставалась твердой. Несмотря на все переживания и опасности, он легко переносил дни боев и недели маршей, а сейчас чуть ли не вспотел от небольшого усилия.

Капитан тем временем пытался убедить запершихся на посту, что пришел выручить гвардейцев, что он не восставший, и что нужно отступить в дом Ромералесов. Ему пришлось перебегать улочку, чтобы сержант опознал его, только тогда четверка жандармов тронулась за спасителями, пуская зайчики дурацкими лаковыми треуголками.

Ворота во двор перегораживала заваленная набок повозка, пришлось протискиваться в щель по одному и забираться в дом через окно — каждую дверь подперли изнутри шкафами, комодами или столами. Трудами не только родных, но прибежавших укрыться Гонсало и еще нескольких арендаторов, большая часть мебели в доме поменяла место, прикрыв почти все окна и двери.

На столе красовался весь охотничий арсенал, включая мушкет столетней давности, снаряженные патроны, порох, гильзы и куски свинца.

— Ну наконец! — громыхнул старший Ромералес и отвесил капитану подзатыльник. — Где вас дьяволы носили?

— Вот, — потирая темя, капитан показал на гвардейцев.

— Добро пожаловать, сынки! Никто в Андалусии не скажет, что старый Ромералес не умеет принимать гостей! Горячего пока нет, но еды и вина в погребе на две недели, продержимся.

Гвардейцы разулыбались, но сержант мгновенно навел порядок, выставив одного в караул и усадив двух оставшихся чистить оружие, несмотря на их жалобные взгляды на оплетенную бутыль. Сам же снял ремешок с подбородка, затем свою треуголку и вытер лоб, на котором отпечатался красный след от жесткой шляпы.

Михаил свалил трофейные двустволки в общую кучу, их тут же разобрали безоружные. Общим числом вышло тринадцать взрослых мужчин, десять женщин и дюжина детей.

Не доверяя тактическим способностям хозяина, Крезен еще раз обошел здание и вернулся с нехорошим предчувствием:

— Они не догадаются поджечь дом?

— ¡Mierda! — повторил свое ругательство капитан.

Сам дом, построенный из камня и крытый черепицей, был в относительной безопасности, но вот деревянные хозпостройки…

— Хосе, ты хорошо запер ворота во двор?

— Как обычно, — побледнел один из братьев.

Ромералес дернулся к выходу.

— Сиди, я сам проверю, — Крезен оставил двустволку, вытащил свой Astra-400* и приоткрыл дверь из кухни в патио.

Astra-400 — основной пистолет армии Испании с 1921 года, калибр 9 мм

Залитый ярким зимним солнцем двор был пуст. Выскользнув наружу, Михаил двинулся по стеночке, проверяя каждую дверцу и чутко прислушиваясь. Он обошел стойла, дровник, обогнул стоящую повозку, прихватил вилы и зашел в сенник. Тщательно потыкал в слежавшуюся солому, осмотрел углы и услышал негромкий гомон, вслед за которым кто-то спрыгнул с каменной ограды во двор.

После темного сенника на ярком свету он разглядел только крупную фигуру человека, подставившего руки другим, сидевшим на ограде, и сразу начал стрелять над головами.

Двое с ограды выронили стволы и с воплями повалились наружу, а перелезший грохнулся на четвереньки, а потом, не разгибаясь, рванул в угол к бочке для дождевой воды, ловко на нее вскочил и в одно движение перекинул тело через стенку.

Михаилу захотелось протереть глаза — и солнце слепило, и человек оказался слишком подвижен для своих размеров, и оружие бросили.

Под удаляющийся топот тяжелых башмаков он подобрал винтовку с ружьем и вернулся в дом:

— Они всегда такие смелые?

— По разному, — хмыкнул глава семейства.

Крезен с Ромералесом и сержантом расставили наблюдателей, чтобы никто не мог подобраться к подворью незамеченным, и собрали остальных в большой комнате, чтобы хоть как-то объяснить, что делать дальше — стрелять только наверняка, не высовываться, в перебранки не вступать…

— Я успел дозвониться в Медину-Сидонию, — обрадовал сержант, — пока эти негодяи не срезали провода. Нужно продержаться до обеда, будет подмога.

Еще полчаса, пока не закончился митинг у восставших, тишину нарушали лишь звяканье оружия и негромкое бормотание Гонсало:

— Шестипалый говорил, что в Каталонию приехал какой-то знаменитый русский коммунист.

— Зачем?

— Так создает отряды, чтобы поубивать всех священников и монахов, да падет на него проклятие.

Крезен настороженно повернулся:

— А имя он не называл?

— Называл, а как же! — охотно подтвердил Гонсало. — Нестор как его, Магано, или Мажино… что-то вроде.

— Махно? — неверяще выдохнул Крезен.

— Точно, Махно!

Михаил выругался сквозь зубы, а Ромералес тут же вцепился в него с требованием объяснить, кто такой Махно.

Пришлось рассказывать про неуловимого атамана, про его рейды сквозь всю Украину, про нелепые поражения добровольцев от необученных крестьян, про лучшие белые части, гонявшиеся за анархистами. На середине истории, как тифозная армия Махно ускользнула из ловушки, расставленной самим Слащевым, лучшим тактиком белых, с улицы послышался шум.

Гвардеец с чердака крикнул, что бунтовщики ставят поперек улицы пустые повозки.

— Боятся, что сбежим…

Крезен сам залез наверх, чтобы оценить ситуацию. Большинство восставших пришло сверху, от церкви, а на идущей вниз части улицы у импровизированной баррикады возилось то ли семь, то ли восемь человек.

— Парламентер, — почтительно доложил гвардеец.

Действительно, от большой толпы медленно отделился тот самый детина с белой тряпкой на палке.

Когда Крезен спустился вниз и доложил обстановку, брат Ромералеса процедил сквозь зубы:

— Маноло… Дать бы по нему хороший залп!

— Не советую, — охладил его сержант, — в суде вся эта шваль скажет, что вы стреляли в безоружного.

— А что делать?

— Тянуть время. Они наверняка потребуют выдать нас, вот и поторгуйтесь подольше!

Михаил потянул Ромералеса за рукав:

— А давай второй заслон, так же, как этих, у поста?

— Туда не подойти…

— По крышам!

— Черепица не выдержит!

— Ползком!

— Ты точно сумасшедший, Мигель.

Пробираться по черепице оказалось сложно — кое-где она гуляла и норовила сорваться вниз, приходилось проверять каждую чешуйку. Где-то позади на повышенных тонах сквозь дверь разговаривали Маноло-Шестипалый и хозяин дома, а внизу, у заваленной на бок повозки, торчали восемь человек с разномастным оружием. В ожидании исхода они вытягивали шеи, чтобы видеть происходящее.

Наверх никто из них не смотрел.

— Втроем не справимся, — прошептал Ромералес. — А самолетов и минометов у нас нет.

— Пугнем. По команде стреляем из всего разом, а ты орешь команды, будто у тебя взвод гвардии.

Вышло как по нотам: после первого залпа за угол метнулись двое, после громогласных приказов Ромералеса кинулись врассыпную остальные. Вслед им Михаил успел запустить кусок черепицы и попал одному по спине, что только придало ускорения.

При выстрелах и криках большая толпа встрепенулась и открыла беспорядочный огонь вдоль улицы, несмотря на то, что у дверей Ромералесов стоял Маноло. На счастье, стреляли из охотничьих ружей, дробью и куда попало. Шестипалый присел от неожиданности, но тут же сообразил, что нужно убегать не к толпе, а от нее, и помчался громадными прыжками вниз по улице, бросив свой флаг.

Он замедлился только когда протискивался между стеной и повозкой, но осел на землю после резкого удара Ромералеса — капитан стволом пистолета ткнул ему прямо в солнечное сплетение, а потом вывернул из руки Шестипалого револьвер:

— Ну здравствуй, амиго.

— Ничего… — ловил дыханье Маноло, — ничего… мы еще поборемся…

— Мы вчера в Альхесирасе видели батальон Штурмовой гвардии, — приврал капитан и ласково поинтересовался: — Как ты думаешь, им хватит трех часов, чтобы добраться сюда?

Шестипалый промолчал, раздувая ноздри от ненависти.

— Только ради нашей старой дружбы, иди домой, запрись и сиди до ареста! Не заставляй меня стрелять!

Маноло с трудом встал и, держась за стенку, медленными шагами двинулся в сторону.

Дальнейший штурм дома Ромералесов свелся к редкой и неприцельной пальбе, результатом чего стали несколько разбитых окон и ставень, выщербленная побелка на стенах да три или четыре расколотые черепицы.

А когда бунтовщики попытались подобраться по крышам на противоположной стороне улицы, Крезен удержал Ромералеса, возжаждавшего крови, и отбил «атаку» мелкой дробью. Один схватился за задницу с криками «Убили! Убили!», другой молча сверзился в патио противостоящего дома, третий, по-крабьи перебирая ногами и руками, перемахнул конек, следом за ним смылись остальные.

Солнце уверенно поднималось к зениту и прогрело воздух градусов до двадцати, осажденные устроились за вынесенным в патио столом, на который женщины выставили остатки вчерашнего пиршества.

В полдень в город на грузовиках приехали двадцать штурмовых гвардейцев, а через час еще десять. Они сорвали красный флаг с алькальдии, вызволили своих коллег и через час полностью восстановили порядок в городе.

Старший Ромералес торжественно перекрестился на темное распятие и велел освобождать проходы.

Силы правопорядка провели быстрое дознание и приступили к арестам, но удивительным образом никого из зачинщиков не застали — и Шестипалый, и его дружки предпочли смыться из города.

Городской врач озаботился извлечением дроби из нескольких пострадавших, прибывший под вечер лейтенант убедился, что жертв и разрушений нет, несмотря на стрельбу и шум, и приказал сворачивать операции. Все репрессии свелись к аресту нескольких зевак.

На следующий день Михаил распрощался с Ромералесами под приглашения непременно заезжать еще, чтобы обязательно сходить на охоту, получил от них в дорогу объемистую корзину с едой и вином и забрался в грузовик, увозивший гвардейцев в Херес-де-ла-Фронтера.

Как офицера, его посадили в кабину, где он, разглядывая вечнозеленые андалусские поля, лежащие между гладких холмов, сравнивал дурацкий мятеж Санхурхо с не менее дурацким «восстанием» анархистов.

Громко, бестолково, не нужно и, что главное — с противоположными результатами. Один хотел монархию и получил автономию Каталонии, другие хотели коммунизма (хотя вряд ли толком понимали, что это) и получили аресты.

А перебирая свои действия, Крезен с удивлением понял, что за весь вчерашний день никого не убил.

Глава 5

Новое приобретение

Что мне достался чемодан без ручки, я понял еще на первом этапе эвакуации с вечеринки, когда тащил на руках закутанную в покрывало Барбару. За спиной восторженно охали или шипели, Мдивани прятали фингал Алекса и с кинжалами не бросались, но второй этап оказался невозможен без участия свиты Барбары.

Меня еще на месте просветил ее водитель — старшая родственница из числа менее состоятельных в роли дуэньи, две горничные, гора багажа… И всех, включая водителя, надо везти в Париж и впихнуть в поезд, в котором уже обосновались упавшие нам на хвост Маяковский и Таня Яковлева.

Я уж подумывал послать их лесом, но меня вовремя тормознул Ося:

— Что за проблема? Мы с Панчо люди не гордые, прекрасно доедем в одном купе.

— А барбиных куда девать?

— Ты теперь жених, — глумливо перекосил рот соратничек, — можешь уступить свой апартамент.

Ну так-то да, кое-как разместились, затолкали в багажный вагон восемнадцать (во-сем-над-цать!) чемоданов и кофров Барбары, не считая шляпных картонок, и далеко заполночь тронулись. Мне с Эренбургом выпало торчать в салон-вагоне, и я постарался как следует обдумать ситуацию.

Конечно, можно и соскочить, но все упирается в репутацию. «Грандер, который трахнул и бросил Хаттон» — не лучший вариант для моих дальнейших действий. Вряд ли кто откажет от дома, но шептаться за спиной, что я подлец, соблазнивший неопытную девушку, или, что еще хуже, лох, упустивший шестьдесят миллионов, будут непременно. А уж что может сделать из меня пресса, и подумать страшно — гомика, развратника, шпиона большевиков, Джека Потрошителя или кого угодно еще.

При мысли о прессе я дернул Илью, и мы засели сочинять подробный отчет для папеньки Барбары. Даже если мне удастся отпетлять от женитьбы, первую информацию он должен получить из моих рук.

Иначе я подложу колоссальную свинью Осе: Фрэнк Льюис Хаттон не просто будущий тесть, а совладелец (на пару со старшим братом) крупнейшей брокерской компании EF Hutton, с которой мы давно и успешно вели дела и через которую прокачали немало денег. Я даже подозревал, что изрядная часть состояния Барбары есть результат биржевых спекуляций, в которых мы с Хаттонами зачастую действовали вместе.

На писанину ушла вся ночь, под утро я прикорнул на диванчике и проснулся, когда поезд миновал Тур. За три с половиной часа до Парижа стоило познакомить Барбару с ее новым статусом.

Она, разумеется, еще не вставала, но дуэнья и горничные кинулись ее будить, едва я появился в спальном вагоне.

Жених и невеста имели вид на редкость помятый — я после недосыпа, она после избытка шампанского вчера вечером. Горничные привели ее в божеский вид, без нынешней грубоватой косметики Барбара выглядела совсем ребенком — пухлые детские щечки, кукольное личико, темно-зеленые глаза…

Она сфокусировала взгляд, наморщила лобик и удивленно спросила:

— Джон Грандер? А куда мы едем?

— Для начала в Париж, а там как мистер Хаттон скажет.

— Папа? А что он должен сказать?

— Видишь ли, в нашей жизни большие перемены. Уж не знаю, обрадуешься ты или нет, но со вчерашнего вечера я твой жених.

Дуэнья сурово кивнула, а горничная выронила умывальную приблуду, отчего мы все вздрогнули.

Глаза Барбары широко распахнулись, подбородок дернулся раз, другой, она отвернулась, судорожно нашарила пачку и дрожащими пальцами вытащила сигарету. Зажигалки рядом не оказалось, Барбара принялась рыться в поданном горничной ридикюле.

Я подсел поближе, аккуратно забрал у нее сумочку и вынул сигарету изо рта.

— Это тоже большая перемена. Мы теперь не курим.

— Да что случилось? — захлопала глазами Барби.

Но где-то в глубине разгоралась искорка понимания — не так уж она и пьяна была, во всяком случае в начале вечера.

С некоторым даже садизмом пересказал ей вчерашние события, в некоторых местах дуэнья поддакивала, хмыкала или ахала, а Барбара то краснела, то бледнела.

— А как же Алекс? Он ведь такой галантный…

— О да, он пытался тебя изнасиловать, но получил по морде и вылетел в окно.

— Он же принц! — ахнула кукла.

— Он самозванец. Хочешь, в Париже съездим к его отцу, спросим?

Новостей на хорошенькую головку оказалось многовато, и Барбара впала в своего рода прострацию, переваривая услышанное. Ну я и не стал форсировать дальше, представил ей Таню Яковлеву — дуэньи и горничные это хорошо, но неплохо, чтобы рядом был кто-то не из персонала.

И отправился думать, что делать дальше. Порой встретишь кого-то и с первого взгляда понимаешь — вот тот человек, без которого ты вполне можешь прожить свою жизнь. По хорошему, сдать бы ее на руки родителю и на том расстаться, да только на фоне маячила семейка Мдивани. У них из-под носа выхватили такой сладкий кус, и я не сомневался, что они начнут гадить и распускать слухи. Их можно притушить контрпропагандой (кстати, надо зарядить Эренбурга на разоблачение «титулов» самозванцев), но в любом случае, выйдет как в анекдоте «то ли он шинель украл, то ли у него шинель украли… но к очередному званию не представлять!»

Радикально заткнуть всем рот никак без женитьбы невозможно, а любой брак можно свести к фиктивному, если все пойдет совсем плохо.

Три дня в «Лютеции» ушли на переговоры с Хаттоном-старшим и наблюдение за Хаттон-младшей. Семейству Вулвортов в качестве зятя предпочтителен WASP, то есть белый протестант англосаксонского происхождения, да еще желательно из потомков колонистов с «Мэйфлауэра», а у меня галочка стояла только против графы «белый» — родители француз и русская, по вероисповеданию не то католик, не то ортодокс.

Но триста миллионов долларов это триста миллионов (а некоторые борзые перья насчитали мне и пятьсот), так что с потенциальным тестем мы договорились быстро — вот ситуация, вот способ разрешения, вот согласованное заявление о помолвке, которую надо делать срочно-срочно, пока детали скандала не утекли в желтую прессу.

Подключили юристов, писать брачный контракт, договорились, когда явиться в посольство для заверения помолвки, и даже согласовали биржевой маневр на этом фоне — бизнес прежде всего.

Все по-деловому, все понятно.

А вот с Барбарой не очень.

Таня возила ее по выставкам, спектаклям и концертам, на гольф и скачки, но особой реакции это не вызвало. Зато несколько раз на шоппинге потратила кучу денег, в том числе и на подарки окружающим. Например, для помолвки нужно кольцо с брюликом, так пришлось разориться и купить два — Барбара выбирала при содействии Татьяны и вознамерилась сделать ей подарок, вот и пришлось вписаться.

В конторе они появились днем — мы наконец-то утрясли детали с Хаттоном, вечером предстоял ужин с формальным предложением руки и сердца. Барбаре сделали на редкость дурацкую укладку прилизанными волнами и нарисовали ярко-красной помадой маленький рот бантиком, отчего она больше обычного походила на фарфоровую куклу. Таня от экзекуции в салоне красоты воздержалась и выглядела более человечески.

— Джонни, можно я закурю? — уже, наверное, в десятый раз попыталась выпросить у меня разрешение Барбара.

— Не стоит, дорогая, это очень вредно для легких.

— Но все же курят!

— Ты же у меня не все, правда? Ты же лучше всех? — Дейл Карнеги еще не опубликовал свою книжку, а я уже вовсю пользовался его советами.

Ехидно улыбавшийся Ося подхватил Барбару под ручку и повел показывать владения Grander Inc, а я слегка придержал Татьяну.

— Что скажете, Татьяна Алексеевна? Мне очень интересно ваше мнение.

— О чем?

— О перспективах отношений.

— Если Володя останется в Париже, то все будет хорошо.

Рожа у меня вытянулась — какое отношение Маяковский имеет к моим матримониальным планам? У меня своя жизнь, а он пусть сам разбирается с Татьяной и Лялечкой (или как ее там?).

— Э-э-э… Я о Барбаре.

— Ой, простите!

— Только честно, вы умная девушка, у вас наверняка за эти дни сложился свой взгляд.

— Хорошее образование, — медленно начала слегка покрасневшая Татьяна.

— Догадываюсь, — остановил я изложение анкеты, — про школу я знаю, а вот как человек?

— Как человек она неглупа, щедра, и, мне кажется, несколько бесхарактерна.

— Так, а интересы?

— Драгоценности… пожалуй, на этом все.

Нет, брюлики это не интерес, кто из женщин не любит «лучших друзей девушек»*? Играет в гольф, крикет, ездит верхом — но это тоже мимо, стандартный джентль-женский набор для барышни из благородного семейства.

Diamonds Are a Girl’s Best Friend — песня «Бриллианты — лучшие друзья девушек», наиболее известна в исполнении Мэрилин Монро.

Черт, как же хорошо было с Габи! Взрослый, самостоятельный человек, твердо знающий, чего хочет от жизни. Захотела — пришла, захотела — ушла, блин.

А Барбара тот еще подарочек — натуральная табула раса, чистая доска. С другой стороны, если подумать, то это возможность вылепить спутницу по своему вкусу. Только когда этим заниматься?

Торжественный ужин прошел без помарок и с минимальным количеством выпивки, но утром Барбара захандрила — курить не дают, пить не дают… Но примчалась зажигательная Татьяна и уволокла уже официальную невесту в Лувр. По возвращении Яковлева минут десять ходила вокруг да около, но после всех колебаний все-таки предложила:

— Джон, мне кажется, что у Барбары депрессия из-за той детской травмы…

— Вполне возможно.

— Я бы показала ее хорошему специалисту…

— Есть кто-то на примете?

— Да, в Париже работает Мари Бонапарт, ученица самого Фрейда…

Мать моя женщина, какие фамилии! Но мне как-то не хотелось сдавать девушку мозгоправам, и Татьяна кинулась меня уговаривать:

— Мари известный психоаналитик, основатель Societe psychanalytique de Paris! Совсем недавно общество открыло клинику Шато де Гарш, это совсем рядом с Булонским лесом! Там прекрасно лечат депрессии, беспричинные перепады настроения и детские травмы.

Нет уж, еще неизвестно, чем это лечение обернется. Даже если уговорить Барбару лечь в клинику, то мне придется торчать рядом, хрен знает, что стукнет в голову Мдивани, а на Татьяну в таких раскладах надежда слабая. Лучше пусть Барбара со мной будет.

После короткого сообщения о помолвке американская, а следом и европейская пресса сошли с ума и кинулись наперебой обсасывать главную новость января 1933 года — супер-наследница выходит за супер-миллионера!

Писаки рыли и копали, подсчитывая будущее совместное состояние, биржевые гуру делали потрясающие по нелепости прогнозы о слиянии EF Hutton с Grander Inc, опубликовали два интервью с владельцем ювелирного магазина, продавшего кольца, тут же развернули спекуляции на тему моих отношений с Татьяной и так далее. Складывалось впечатление, что в мире больше нет достойных новостей. Никого не заинтересовало ни восстание голландского «Потемкина», броненосца De Zeven Provincien в Индонезии, ни предоставление Штатами независимости Филиппинам. Померк даже фортель президента Германии, когда Гинденбург назначил канцлером Адольфа Гитлера и на следующий день распустил рейхстаг.

В вестибюле «Лютеции», на тротуарах около входа и в ближайших кафе паслись репортеры, папарацци, искатели автографов, сумасшедшие… Даже Маяковский разродился обличительным стихом в духе «лучше бы пенсионерам отдали».

В такой обстановке я ничего лучшего не придумал, как отправить весь наш кочующий цирк обратно в Овьедо. Там-то можно просто укрыться в поселке, а то и крепко прищучить излишне любопытных.

Пока я там женихался, Ося и Панчо работали. Еще до отъезда Ося доложил, что первая партия советского золота легла в швейцарские хранилища, а первый пароход с турецким зерном прибыл в Одессу. Советские власти отреагировали скупо — телеграмму с благодарностью прислал Куйбышев, председатель Госплана (ВСНХ ликвидировали год назад), этим все и ограничилось.

Но турки жаждали больше техники, а Советы — больше станков, так что у нас появился хороший шанс урезать хлебный экспорт из СССР. Глядишь, такого ужаса, как в реале, не случится.

Панчо с парижской «резидентурой» вовсю отслеживали оружейные новинки. Если появления автоматической зенитной пушки Bofors L40/60 я ожидал, то информация из Бельгии выглядела странно. Некий испанский представитель желал заключить немаленький контракт на поставку. Пулеметы ему требовались сотнями, винтовки и ручные гранаты — тысячами, а патроны — миллионами. Это не могло быть ничем иным, как заказом со стороны антиправительственных сил — любой мало-мальски легальный покупатель обратился бы на испанские фабрики. Сделка весьма скользкая, но сомнения бельгийских промышленников снимала оплата итальянцами.

То есть Муссолини, у которого есть собственное и весьма неплохое военное производство, башлял третьей стороне за то, чтобы некая подпольная сила в Испании тайно получила оружие, а он сам остался бы незамазанным.

— Ты уверен, что это не деза?

— Джонни, я даже знаю, что это предназначается твоим дружкам из рекете. Не веришь? Давай сделаем остановку в Сан-Себастьяне, у них как раз смотр, увидишь своими глазами.

— Да что там можно увидеть? Оружие еще не закуплено, к тому же никто не потащит его в город…

Панчо таинственно промолчал.

— Хорошо, в любом случае, нужно уведомить бельгийские власти, чтобы они задержали груз, если контракт все-таки подпишут.

— Они еще и на «Маузер» обращались.

Блин, а вот тут будет посложнее, там уже Гитлер.

Господствующая над Сан-Себастьяном гора Ургуль с замком Ла-Мота на вершине бросилась в глаза сразу, едва мы выбрались из поезда. Ехать на машинах нас отговорил здешний агент, работавший с нашими грузами в порту и явившийся встречать начальство:

— Город маленький, jefe, всего-то пятнадцать минут прогуляться! Тем более, на площадь Конституции сейчас и не проехать вовсе!

Мы перешли Урумеа по мосту Марии-Кристины, украшенному четырьмя пилонами, на которые безумный архитектор впихнул все и сразу: колонны, капители, ростры, картуши с гербами, чугунные фонари, вензеля, короны и, будто этого мало, зафигачил по конной статуе на вершине.

— Пожалуй, они потратили на пилоны денег больше, чем на сам мост, — задрав голову, буркнул Панчо.

— Ну и что? — возразила шедшая со мной под ручку Барбара. — Красиво же!

По расчерченному на прямоугольные кварталы городу мы добрались до небольшой площади, на глаз соток пятнадцать, да еще стиснутой со всех сторон домами, эдакий двор-колодец увеличенного размера.

Почти всю ее занимали шеренги рекете, над которыми реяли белые знамена с красными зубчатыми крестами.

Блин, а Панчо прав! Заполнившие площадь разительно внешним видом отличались от ребят Иньяки-Игнасио. Понятно, что на смотр надели лучшее, но единообразные галифе и гимнастерки, новенькие портупеи и красные береты с золотыми кисточками, даже одинаковые металлические навершия-кресты на древках флагов — все это стоило денег, и немалых!

К тому же, четкие ряды и колонны как бы намекали, что кое-кто тут старательно занимался строевой подготовкой.

— Да здравствует король! — пронеслось над площадью, и в следующий момент мы буквально оглохли, когда все собравшиеся сотни рявкнули: — Да здравствует король!

В Овьедо я продемонстрировал Барбаре все владения маркиза Карабаса, начав с радиофабрики. Она рассеянно слушала объяснения инженеров и техников, а я отвел Термена в сторону и набросал на листочке функциональную схемку:

— Вот, Лев Сергеевич, надо сделать такую штуку.

— Так… — он взял рисунок, — две индукционные катушки… одна передает, вторая… вторая от нее изолирована… ага, отраженный сигнал… усилитель… головные телефоны… А зачем штанга?

— Это миноискатель.

Уж чего-чего, а устройство ИМП-2 знакомо до боли: сколько часов с ним проведено и в учебке, и на разминировании в Чечне.

— А как м-м-м… пользователь определит, что это мина?

— Очень просто, чем ближе к металлическому объекту, тем выше тон сигнала.

— Разумно, разумно… Я думаю, что такой прибор можно собрать на триодах…

— На стержневых триодах. Стеклянные лампы, как вы понимаете, нежелательны.

Лучше бы на транзисторах, да только до них как до Пекина.

— Я думаю, мистер Грандер, что принципиальную схему мы опробуем буквально на днях.

Заскучавшую Барби я повез на полигончик, где Сурин обкатывал свои конструкции. Привычные американке рев моторов и запах бензина несколько взбодрили, но пыль из-под траков убила всякий интерес, и я отправил Барби домой.

— Как результаты, Алексей Михайлович?

— Универсальной ходовой не вышло, развесовка у танка и трактора разная, но вот что мы придумали.

Он показал новое «корыто» для будущего трактора — на один каток короче, чем для танка.

— На гражданскую тележку пойдут облегченные пружины и катки, там ведь не надо таскать броню, а на боевую поставим усиленные.

— Что с орудиями?

— Несколько вариантов, 47 миллиметров или вот «эрликоны» для зенитного варианта.

Хорошая самоходная зенитка. А 47-мм, пожалуй, даже избыточна — нам предстоит дырявить максимум Pz.Kpfw.II, тот, который у нас часто именовали Т-2, так у него пушка всего-то 20-мм

— А «эрликоны» можете поставить как основное орудие?

— Короткую модификацию вполне.

— Тогда так, разработку башни под 47-мм не останавливайте, но за основной примем танк с «эрликоном».

Барбара тем временем нашла себе занятие: возилась с Цезарем. Так-то ей полагалась разве что болонка, а тут такая большая игрушка! Этот покоритель женских сердец не отходил от нее ни на секунду и работал передвижной грелкой для ног, настороженно оглядывая любого, кто приближался к хозяйке.

Едва я успел проинспектировать, что там наворотили Хосе с Нестором Ивановичем, как меня настигли сразу три новости, одна другой хлеще.

В Берлине подожгли Рейхстаг, и Гитлер продавил указ «о защите народа и государства», по которому в Германии закончились гражданские права и вводились превентивные аресты без суда и следствия.

Будущий тесть назначил дату свадьбы и требовал нашего срочного прибытия в Нью-Йорк, но это еще терпимо, хотя мне придется откладывать все дела. Ну да знал, на что подписывался.

А вот премьер-министр Асанья, видимо, возжелал ездить на мне не запрягши. Понравилось ему, как я обошелся с оружейными и патронными фабриками, и решил он создать некий государственный консорциум, а повесить его на того, кто тянет — то есть на меня.

Ответ ему я писал с нескрываемым удовольствием — и рад бы, да никак, женюсь, какие могут быть игрушки. Экстренно закрыл самые срочные дела и на всех парах в Гавр, на трансатлантик в Америку, удрал с фронтов индустриализации.

Рейс начался весело — Панчо и его ребята вычислили парочку папарацци и организовали их арест прямо у трапа парохода. Опять же, публики заметно больше: кто очухался от депрессии, кто привык к ней, а кому, вроде Барбары, всякая депрессия по барабану. С ней из Парижа рванула целая толпа подружек, бедных родственниц, приживалок и так далее, у Оси и Панчо аж глаза разбежались. Каждый вечер в гранд-салоне танцы до упаду, с обжиманиями и мимолетными романами, а что творилось ночью по каютам вообще уму непостижимо! Девчонки отрывались, как в последний раз, и перепрыгивали из койки в койку, и чуть было не в мою — почти как тогда, в Мадриде.

Уж не знаю, рыженькая сама до этого додумалась или подговорил кто, но в какой-то момент она после очередного фокстрота буквально приперла меня к стенке в коридоре, когда я вышел слегка охладиться, и чуть ли не трахнула прямо там же. Во всяком случае, сообщила, что безумно меня хочет и полезла расстегивать брюки.

Причем девица именно того типа, как мне нравятся, словно подбирал кто, и не отследи эту ситуацию Панчо, неизвестно чем бы кончилось. Он вывел туда же Барбару, а дальше…

Моя апатичная невеста на секунду замерла, а потом вцепилась рыжей в волосы и дернула так, что та чуть было не грохнулась на пол. Жертва заверещала и попыталась вывернуться, но Барби успела схватить ее за ожерелье на шее, нить лопнула и матовые жемчужины брызнули в стороны.

— Спасите! — вопила рыжая, уворачиваясь от пинков и плюх.

— Не лезь к чужому, — долбила ее рассвирепевшая Барби, — не лезь!

Панчо справился с оторопью и попытался вклиниться между женщинами, а я обхватил невесту за талию и потащил ее в сторону. Барби вырывалась и пыталась еще хоть разочек пнуть коварную рыжую, упавшую на колени собирать рассыпанный жемчуг.

Я дотащил Барбару до каюты, где она обратила свой напор на меня и буквально затолкала меня в постель. В общем, встретил Иван-Царевич Василису Прекрасную и давай на ней жениться!

Журналисты взяли свое в Нью-Йорке — можно подумать, второе пришествие, столько их набежало. Магний пыхал каждую секунду, один слишком пронырливый репортер все лез поближе и в итоге ухнул с причала в воду под гогот коллег.

Официальную комиссию по встрече составили мои отец и мать, Хаттон, тетка Барбары по матери Джесси Мэй Донахью и ее сын Джимми, семнадцатилетний раздолбай, которого только что выперли из частной школы в Коннектикуте.

— А я вас знаю, — сразу выпалил он, как только закончил обниматься с Барбарой. — Я ведь тоже учился в школе Хан!

Я даже не сразу понял, о чем он — из 1933 года школа казалась такой древностью, столько всего прошло за эти десять лет!

Он вцепился в меня с расспросами про авиазавод и оторвался, только когда вся торжественная процессия добралась до нью-йоркского жилья Барбары.

Узенький десятиметровый фасад на Ист 80-й стрит не впечатлил — ну в стиле французского ренессанса, как поведала Барбара, ну всего в пятидесяти метрах от Централ-парка, ну пять этажей… Но здание уходило в глубину квартала еще метров на тридцать, а этажей вместе с подвалом было не пять, а семь — мансардный просто не виден с узкой улицы.

А внутри я малость обалдел — лифт, десять спален, несчетно ванных, три кухни, сумасшедшей красоты библиотека, обшитая панелями красного дерева, потолки метра в три с половиной, тренажерный зал, музыкальная гостиная, и все это собственность Барбары. Как и небольшая семидесятиметровая моторная яхточка со скромным названием Lady Hutton, простенький такой подарок на восемнадцатилетие. Может, перекрестить ее в «Аризону» да установить на баке и на юте две решетчатые мачты с круглыми башнями наверху?

Но мать моя женщина, если она привыкла к такому, то я на одних презентах разорюсь!

С родителями толком пообщаться не дали: торжественный обед на пятьдесят гостей — не самое удобное для этого место, потом мама и отец остались в гостях у Вулвортов-Хаттонов, а мне, как жениху, это неприлично (два раза ха), и я ночевал в доме на Перри-стрит, снятом еще Терменом под «музыкальную студию».

Туда-то и потянулись старые и новые знакомые: Поль, Фернан, Хикс, Сол Юрок, Лавров, Давид Сарнов и еще куча народу разной степени близости. Кто с поздравлениями, кто попутно решить свои проблемы, в общем, голова кругом. Запомнился только Зворыкин, смеявшийся над тем, как пресса сравнивала мой арендованный дом и наследство Барбары — дескать, «золотой мальчик» пожлобился на собственный особнячок. А еще Владимир Козьмич просил за коллегу — инженер Понятов хоть и сумел недавно стать американским гражданином, но серьезную работу пока не нашел.

Вынырнуть из этого круговорота мне помог плотный конверт с обратным адресом «Вашингтон, Пенсильвания-авеню, 1600». Две написанные от руки на веленевой бумаге строчки лаконично сообщали: «Настоятельно прошу прибыть к пятнадцати часам во вторник». И подпись — Франклин Рузвельт.

Глава 6

Casa Blanca

Сердце упало совсем как в школьные годы, когда вызвали к директору за очередную выходку, или когда родители дознались, куда пропали сигареты и почему коньяка в бутылке стало меньше.

Общение с вышестоящими, тем более, когда знаешь за собой грешки, всегда стресс. Даже без грешков, сколько нервов мне стоило общение с аппаратом губернатора в Желтогорске или та же самая эпопея с «Калибром». А тут целый президент United States of таки America!

Ведь явно не поблагодарить хочет, для этого достаточно письмо написать, а вариантов немного — либо впрячь меня в свой «Новый курс», либо предъявить за инвестиции в Испанию и золото. Вроде бы мелочевка на фоне государственных объемов, но положение у президента хуже губернаторского (я нервно хихикнул) и он может схватиться и за мелочевку.

Честно говоря, я знал, что все плохо, но не думал, что настолько. Поездка в Вашингтон убедила в обратном — сразу за плотной стеной репортеров, окружавшей роскошное житье вулвортов-асторов-вандербильтов, начинался кошмар «святых девяностых».

Только тридцатых и в Америке, а так один в один.

Лезущие в глаза яркие пятна рекламы, сияние электричества и припадочное мигание гирлянд на вывесках, дорогие авто — и серый город, угрюмые очереди за бесплатным супом или стихийные толкучки, где продавали с рук последние ценные вещи. Повсюду молчаливые люди с картонками в руках «Согласен на любую работу», «Ребенок не ел три дня», «Помогите ветерану» провожали машины голодными глазами. Землистые лица, резкие морщины, тусклые волосы — как у моих родителей в те страшные годы. И готовность на что угодно, лишь бы заработать на хлеб.

Ларри сжимал кулаки, когда мимо поезда проносились унылые рабочие пригороды с окнами в пыли и стенами в потеках, с кучками мужчин на перекрестках, ждавших вместо «американской мечты» спасительного чуда — разовой подработки на три доллара.

Только один раз за шесть часов дороги вязкую трясину отчаяния прорезала бурная движуха: где-то за Филадельфией, то ли в Эктоне, то ли в Оглтауне, толпа в несколько сот человек громила большой магазин.

Поезд как раз сбавил ход на стрелках, и мы, затаив дыхание, смотрели, как метрах в тридцати от нас люди с пустыми руками и безумными глазами ломились внутрь, а им навстречу выбирались счастливцы, прижимавшие к груди консервные банки, мешочки с мукой или коробки с яйцами. В свалке добытое роняли, рвались пакеты, бились бутылки. Из гибнущих продуктов сотни ног замешивали на асфальте крутое тесто гнева, политое кетчупом, как кровью.

Угол здания скрыл от нас толпу — а у служебного входа десятка два человек закидывали мешки с картошкой и кукурузой в кузов обшарпанного грузовичка. Тут же, пятеро работяг в кепках и синих комбинезонах деловито и сосредоточенно били хозяина магазина, пиная его ногами прямо на рассыпанных початках.

Издалека доносились полицейские свистки, поезд прибавил ходу, и грабеж остался позади.

Так-то я читал об этом в еженедельных сводках Лаврова, маршем «Армии прибавки» дело не ограничилось, по всей стране шли выступления и голодные бунты. Магазины разносили в Оклахоме, Миннеаполисе, Финиксе; в Небраске толпа захватила здание легислатуры* штата, в Чикаго демонстрация учителей штурмовала банки. Но одно дело читать, а другое — увидеть своими глазами.

Легислатура — наименование законодательного органа в ряде штатов.

— Из нашего взвода, — сумрачно проговорил в оконное стекло Ларри, — за полгода сгинули четверо. Грегори забили в «Армии прибавки», когда решили, что он большевик.

— Как это?

— Руководство акции опасалось, что им припишут коммунистические мотивы, развели настоящую паранойю.

Ларри разжал руки с побелевшими костяшками, отпустил поручень и вернулся в кресло:

— Джимми был в Вашингтоне в декабре, они требовали у конгресса введения налога на богатых. Полиция окружила их, выгнала в чистое поле и держала на снегу двое суток. Пневмония.

— А другие?

— У Сэмми от недоедания просело зрение, попал под машину. А Уилл решил отправиться в Калифорнию, да его там загребли в концлагерь. Не нравится властям, когда кругом шастают голодные бродяги, — Ларри скривил рот в сарказме. — С тех пор ни слуху, ни духу.

А я трясусь от предстоящего разговора! Ну не убьют же меня в Белом Доме! И дубинками не отходят! А раз так — гори оно все синим пламенем, я все сделал правильно, и пусть сколько угодно предъявляют!

Но, блин, чего-чего, а концлагерей я не ожидал, хотя даже у Хаттонов за торжественным обедом разговоры насчет диктатуры возникали несколько раз. Один из гостей, сенатор, прямо сказал: «Если наша страна когда-либо нуждалась в Муссолини, то его время пришло». И все кинулись обсуждать, какой символ будет у новоявленных фашистов и будут ли они носить бело-сине-красные рубашки. Причем тут же восторгались действиями начальника штаба Армии США, генерала Дугласа Макартура при разгоне тех самых ветеранов, участников марша на Вашингтон. С намеками на то, что сейчас стране нужен решительный лидер, готовый пустить в дело танки, а не этот слюнтяй Рузвельт. Но о моей поддержке избирательной кампании президента знали и потому ограничились лишь намеками.

Буржуев вообще трясло. Что ни день, то один или другой высказывался в духе «Если не помочь фермерам — мы будем иметь революцию» или «выбор прост: или мы сами отказываемся от прошлых концепций, или насильственное свержение нашего строя».

Что характерно, о близости революции говорили все: коммунисты вербовали сторонников, марксистский журнал New masses выходил стотысячным тиражом, манифест «Культура и кризис», подписанный деятелями культуры во главе с Драйзером, Дос Пассосом и Колдуэллом, декларировал поддержку компартии.

Лоб горел, я уткнулся им в оконное стекло вагона, постоял и вернулся в кресло, треть которого занимал кошелек. Большой такой кожаный кошелек с металлическими замочками, и точно такие же саквояжи у всех, кто ехал со мной: у Ларри, у охранников, у Панчо, у Лаврова…

Финансовая система США едва-едва удержалась на краю обрыва, по итогам прошлого года закрылось несколько тысяч банков. Вкладчики, памятуя Черный Вторник, кинулись изымать свои деньги — лучше держать в кубышке или вообще за границей. Тоже как в девяностые, со всеми дефолтами и пирамидами, только тут пирамида получилась куда основательней — налички в кредитных учреждениях имелось миллиардов на шесть, а вклады превышали эту сумму в семь раз. Ну и когда губернатор Мичигана объявил в штате «банковские каникулы», чтобы избежать обвала, цепная реакция накрыла всю страну — к концу февраля не работали почти все банки, никто не хотел брать чеки, только кэш.

Вот мы и тащили неподъемные кошельки, хотя после экстренного введения Рузвельтом «Чрезвычайного закона о банках» паника немного улеглась, а спасителя принялся восхвалять хор обделавшихся финансистов. Ничего, им полезно, по крайней мере, они не голодали и не стояли в ночных очередях у проходных в отчаянных попытках получить работу и накормить детей.

Вот когда все висело на волоске, готовое сорваться в кровавое говнище, Рузвельт и принял власть. Причем он сам понимал остроту момента и прямо говорил «Если я окажусь плохим президентом, вероятно, я буду последним президентом». Порядок он взялся наводить экстраординарными мерами, так что мои страхи вполне оправданы, но это не отменяет необходимости держать себя в руках и не стучать зубами.

— Разработкой «нового курса» занимается группа приглашенных специалистов, — Лавров зачитывал мне досье.

— Что это вообще за люди?

Владимир Николаевич усмехнулся:

— Обычно президенты собирали команду из чиновников или конгрессменов, но Рузвельт набрал университетских профессоров, дескать, они не зашорены и не оглядываются на вышестоящих.

— То есть Рузвельт вкидывает им идеи, а они думают, как их воплотить?

— Скорее наоборот, Джонни, у самого Рузвельта идей не очень, разве что Гражданский корпус по охране природы.

А, ну да, что-то припоминаю — «департамент по сгребанию осенних листьев», как его величали недоброжелатели.

— Если чрезвычайный закон о банках это, так сказать, тушение пожара, то дальше пошли более продуманные законы, о сокращении дефицита и о поддержке фермеров.

— Странная поддержка, Владимир Николаевич, государство платит деньги не за продукцию, а за то, что ее не производят…

— Предполагается, что цены пойдут вверх, фермерам станет легче.

Мэрилендские поля за окном вагона, распаханные от края и до края, говорили иное.

— А что там с дефицитом бюджета и прочими финансами?

— «Закон об экономике» принят, но почти сто демократов вотировали против.

— Бунт на корабле?

— Да, похоже, — Лавров покопался в портфеле и достал отпечатанную на машинке справку, — Рузвельт сразу после голосования реорганизовал систему управления фракцией, создав комитет из пятнадцати «надсмотрщиков».

В Конгрессе пусть Рузвельт как угодно резвится, но указ о сдаче золота уже подписан и что-то мне подсказывало — наши телодвижения с благородным металлом президенту сильно не понравятся. Прочие действия Рузвельта, вроде создания Администрации долины Теннесси или закона о национальной промышленности, волновали меня куда меньше.

От гостиницы, где мы умылись-причесались после железной дороги, поехали на заранее арендованных машинах. Наемные водители даже глазом не дернулись, когда им сообщили адрес, и лихо довезли до пристроенного к воротам домика охраны у въезда к Белому Дому или Casa Blanca, если на испанском. Я же всю дорогу я сидел, вцепившись в ручку портфеля, и дышал на пять счетов.

Внутрь пропустили только один автомобиль, после быстрого и неглубокого осмотра: до металлоискателей и газоанализаторов еще не доросли, но агенты Секретной службы не юзали даже зеркала на штангах! Сравнил с пропуском в ФНЦ «Калибр» и перестал удивляться, что американских президентов регулярно отстреливали. Причем совсем недавно, и двух месяцев не прошло, как Рузвельта пытался угрохать какой-то полоумный в Майами.

Блин, ворота — одно название, вышибить можно хоть Фордом-Т, досмотр — сплошная профанация, столбы ограды широкие и невысокие — спортивный человек легко перемахнет. Короче, приходите, гости дорогие, берите, что хотите…

А так, конечно, красотища — фонтан журчит, вокруг него клумба цветочками пахнет, лужайка зеленая, теплынь, градусов двадцать верных. Я уж понадеялся, что нас с Панчо высадят под парадным десятиколонным портиком, но нет, ковровую дорожку сегодня не расстелили. Нас завернули к правому крылу, я на автомате посмотрел в сторону левого и обнаружил там не крыло*, а несимметричный павильончик входа.

Восточное крыло Белого Дома в современном виде построено в 1942 году

Лощеный секретарь с пробором в ниточку провел внутрь и усадил в кресла вестибюля:

— Ожидайте, президент вызовет.

По коридорам сновали деловитые сотрудники, кто с бумагами, кто без, несколько раз в дверь заглядывал охранник, время шло, но заскучать мы не успели — в лобби появились два типичных строительных подрядчика с блокнотами и принялись вымерять помещение раскладными метрами. При этом они вяло спорили: толстячок настаивал на стальных балках, а его длинный коллега топил за железобетонные.

Слушая препирательства, плохо бьющиеся с пафосом места и моими страхами, я окончательно успокоился и понял: а ничего мне не сделают. Рузвельт не Сталин, даже если у меня внесудебным порядком конфискуют активы в Штатах, останется Швейцария, Испания, Франция и так далее. Будет сложнее, но я вытяну.

В начале четвертого секретарь возник снова:

— Мистер Грандер…

Мы встали, но он вежливо отсек Панчо:

— Президент ждет мистера Грандера.

Рузвельт, в темном костюме с бабочкой, похожий на доброго дедушку, встретил в каталке почти у дверей и подал руку, обаятельно улыбаясь. Следом за президентом подошла немецкая овчарка и спокойно обнюхала меня.

— Мэйджор, не мешай. Мистер Грандер, садитесь, — Рузвельт ловко припарковал инвалидное кресло у стола для совещаний, собака улеглась в углу. — Сразу хочу поблагодарить вас за исключительную поддержку на выборах, не знаю, смогли бы добиться успеха без нее.

— Смогли бы, — я постарался улыбнуться как можно искреннее.

Хотя трехсот тысяч долларов до сих пор жалко, сумму-то я махнул от вольного, не позаботившись уточнить, сколько нынче принято жертвовать. А там весь избирательный фонд — два с половиной миллиона.

— В любом случае, с вашей помощью нам было гораздо проще, чем без нее, — завершил обмен любезностями Рузвельт.

Мы устроились друг напротив друга за столом, заваленным бумагами, заставленным телефонами, книгами, так, что свободный пятачок оставался только перед хозяином.

— Еще я хотел поблагодарить лично, что вы тогда взорвали только стадион, а не всю мою alma mater, — шутливо намекнул президент на давнюю историю, когда группа беспредельщиков из МИТ устроила огненное шоу на матче Гарварда с Йелем.

Оставалось только потупить взгляд и украдкой исподлобья осмотреть комнату — она сильно отличалась от виденных мной фотографий Овального кабинета. Наверное, тут все перестроили, не зря же подрядчики шатались по зданию.

Минут пять, если не больше, Рузвельт говорил на общие темы и отслеживал мои реакции. Интересно, зачем — ни за что не поверю, что ему не подготовили обо мне справку, может, хотел проверить лично?.

— … больше нет предохранительного клапана в виде прерий на Западе, где могли начать новую жизнь выброшенные экономической машиной Востока, — излагал свое видение ситуации президент. — Наш народ теперь живет плохо, независимый предприниматель исчезает… Если этот процесс будет идти в том же темпе, к концу столетия дюжина корпораций будет контролировать всю американскую экономику.

— Будет еще хуже, — поддакнул я, — дюжина корпораций будет контролировать всю мировую экономику.

Рузвельт на секунду запнулся:

— Вы сгущаете краски, в вас говорит категоричность молодости…

— Даже если этих корпораций будет не дюжина, а сто или двести, это принципиально ничего не изменит.

— Тем более мы должны сейчас действовать сообща, чтобы укрепить американские ценности и предотвратить социальные последствия кризиса. Правительству и бизнесу в текущих условиях необходимо совместное планирование…

— Простите за дерзость, но вам не кажется, что это идет вразрез с философией свободного предпринимательства, на которой стоит Америка? — закинул я пробный камешек, чтобы определить, насколько далеко он готов идти.

— Если бы эта философия не потерпела банкротства, вы бы сейчас говорили с Гербертом Гувером. Но я верю, что можно при всеобщем участии и содействии преодолеть кризис, оставаясь в рамках принципов свободного предпринимательства.

— Вы имеете в виду общественные работы, мистер президент? Мне кажется, что департамента по сгребанию листьев недостаточно.

Рузвельт готовно рассмеялся:

— Сгребанию листьев? Метко! Но что бы предложили вы?

— Большие инфраструктурные проекты, — попытался я увести разговор в сторону, памятуя об Администрации долины Теннесси.

— Например? — он склонил голову набок, и его жест повторила сидевшая в углу овчарка.

— Например, скоростные шоссе, — я точно знал, что с чем-чем, а с хайвеями американцы разберутся сами и мои советы их никак не усилят.

— У нас с 1925 года действует система нумерованных дорог, — возразил Рузвельт, — она вполне справляется.

— Машин с каждым годом становится все больше, скорость движения растет. А нумерованные дороги скоростными быть не могут.

Рузвельт отыграл лицом скептицизм, а я продолжил:

— Они не имеют единого стандарта, но хуже, что они проходят по главным улицам городов, где движение тормозят пешеходы, светофоры, пересечения и так далее.

— То есть вы предлагаете строить их в объезд? Нечто подобное предлагают в Германии

Ну да, Гитлер вытаскивал экономику автобанами, что мешает Рузвельту сделать то же самое?

— Начать с самого оживленного направления, например, из Бостона до Вашингтона, через Нью-Йорк и Филадельфию…

— Да, у вас всегда были интересные идеи, как раз в Бостоне это хорошо помнят, — опять сверкнул зубами Рузвельт. — Вундеркинд, выдающийся изобретатель, крупный промышленник, вы могли бы стать примером для нашей молодежи!

Ну да, свободная линия плеча, зауженные панталоны…

— Но вместо того, чтобы в трудный час инвестировать в Америку, вы строите заводы в Испании! Вы депонируете золото в Швейцарии! — резко повернул президент.

Ну вот и начало порки. Все по канону — разговорил, усыпил внимание и как в холодную воду макнул. Заодно и образ сменил — вместо демократического лидера, готового шутить при каждом удобном случае, теперь передо мной сидел строгий родитель. Потемнели синие глаза за стеклами пенсне, даже кончики лацканов пиджака стали похожи на копья.

По моему телу побежали мурашки, но снова, как в пиковые моменты, голова заработала с удвоенной скоростью. Пока Рузвельт хмурил брови, я успел перебрать и отбросить два десятка вариантов и остановился на самом остром:

— Через шесть-семь лет нас ждет большая война, я бы даже сказал, что Вторая мировая.

Президент, не ожидавший такого, даже рот приоткрыл, а я воспользовался его замешательством и погнал дальше:

— Италия и Германия в Европе, Япония в Азии и на Тихом океане попытаются навязать миру новый порядок.

Глядя на меня, как на опасного сумасшедшего, Рузвельт твердо возразил:

— В Италии и Германии правительства образованы вполне демократическим путем.

— Что не помешало Гитлеру отменить права и свободы. Да, сейчас эти страны кажутся тихими и спокойными, но через три года вы измените свое мнение.

— Ну предположим, но почему вы инвестируете в Испанию?

— Чтобы иметь производство как можно ближе к месту сбыта.

— Мы прекрасно можем доставить произведенное из Америки.

О, вот уже и торгуется!

— Если не случится военно-морской блокады. Но если администрация даст государственные гарантии доставки заказов в Испанию — я готов размещать их в Америке.

Пусть Штаты тоже будут против «невмешательства».

— О какой сумме может идти речь?

— О всех моих активах, до трехсот миллионов.

Рузвельт откинулся на спинку кресла и задумчиво потеребил подбородок.

— А если вы ошибаетесь, и войны не будет?

— Я только порадуюсь, но война будет непременно, и первое место, где попытаются свалить демократию, как раз Испания. Но в любом случае, Америка получит деньги, на которые сможет подготовить свою промышленность, хотя бы отчасти.

— Несколько неожиданно, я должен обсудить это с моими советниками, — все еще настороженно ответил президент и тут же нанес следующий удар: — Но вопрос с золотом в Швейцарии остается.

Здесь у нас железная отмазка — мы не вывозили из Штатов. Более того, я всеми силами собирался помочь Америке получить золото большевиков в обмен на станки и оборудование, что я и заявил Рузвельту. Советы вынуждены продавать хлеб, поскольку от них требуют в уплату сырье и только сырье, что одновременно ведет к голоду в СССР, падению цен на зерно и разорению американских фермеров. И, похоже, гуманистическая составляющая «спасем людей от голода» подействовала не меньше экономический.

Но больше всего президента смущала необходимость вести дела с коммунистами, которые вовсю размахивали знаменами мировой революции. Ну я и предложил чтобы руки у США остались чистыми, всю эту схему прокручивать через мое посредничество. Мало ли что Джон Грандер продает и с кем торгует, частная фирма, имеет право.

А еще добавил, что был и в Германии, и в СССР, видел настроения. У Советов на мировую революцию нет сил, страна до сих пор не восстановилась после Гражданской. Кроме того, они выперли главного адепта мировой революции товарища Троцкого и скоро погрязнут во внутренних разборках. И вообще, не надо бояться большевиков, они же имеют ту же самую цель, что и Рузвельт — необходимое для всех, а не роскошь для немногих. Просто страна бедная, отсюда и методы неприятные. Бояться же надо Германии, где сил побольше и к власти пришла партия, у которой реванш записан в программе.

Рузвельт поблескивал стеклышками пенсне, спорил, задавал острые вопросы и пару раз почти припер меня к стенке, но мозг работал удивительно быстро и четко, я каждый раз выворачивался. Как с Парагваем.

— У меня есть к вам просьба, так сказать, частного порядка, — Рузвельт посмотрел на собаку и зачем-то поправил галстук-бабочку. — Вы не могли бы отменить контракт с поставкой оружия в Парагвай?

Вот сто пудов, без Рокфеллеров, игравших в чакском конфликте за Боливию, тут не обошлось.

— Ни в коем случае. Более того, я намерен расширять поставки. А для Jersey Standard могу сообщить, что в Чако нефти нет, и что они могут использовать свои инвестиции на что-нибудь более полезное. Во всяком случае, я там нефть искать не собираюсь, это бессмысленно.

Уж не знаю, поверят ли мне, но хуже не будет.

— Думаю, что смогу сообщить эту разочаровывающую новость заинтересованным лицам, — двусмысленно улыбнулся Рузвельт. — Что же насчет вашей идеи со скоростными шоссе, она неплоха, но требует изрядного количества техники и вложений.

— Безусловно! И в конечном счете это послужит…

Рузвельт легко остановил меня жестом ладони:

— Люди не едят в конечном счете, они едят каждый день. А накормить их нужно сегодня, так что не уезжайте из Вашингтона, пока мы не согласуем детали.

Я встал для прощания, но чудом не упал — кабинет слегка плыл перед глазами, а ноги неприятно ослабли.

Президент нажал кнопку звонка, в кабинет вошел секретарь и помог ему подняться из кресла.

— Очень рад был познакомиться с таким талантливым молодым человеком, — Рузвельт подал руку, стоя под картиной несущегося на всех парусах старинного корабля, — мне кажется, что это начало прекрасной дружбы.

На мгновение задержал его руку в своей:

— Мистер президент, вы намерены и дальше выступать перед нацией по радио?

— Разумеется! Разрешение продажи пива, новый курс, я много о чем хотел бы рассказать моим избирателям!

— В таком случае я пришлю вам два прибора, компрессор и де-эссер.

Рузвельт и секретарь сихронно свели брови к переносице.

— Компрессор обрабатывает сигнал и убирает перепады уровня, а де-эссер устраняет неприятные резкие шипение и свист. В общем, чтобы не влезать в технические подробности, звук получается более четким и легче воспринимается слушателем.

Не знаю, хватило бы у меня сил дальше, но я заметно выдохся и чувствовал себя, как пьяный. В вестибюле Панчо сразу подхватил меня — точно как секретарь поддерживал Рузвельта. После бешеной работы мозга в голове почти не осталось мыслей, да и те ворочались еле-еле, словно громадные камни, а в машине я понял, что спина у меня взмокла. Вот так вот, а если бы пришлось говорить с товарищем Сталиным? Хотя он, наверное, и слушать бы империалиста не стал.

Автомобиль тронулся, охранник из агентов Секретной службы открыл ворота, мимо проплыла лужайка, кусты и зеваки, глазевшие на Белый Дом.

Чуть в стороне стоял странно знакомый человек с небольшим шрамом на правой брови — я его где-то видел, но попытка вспомнить вызывала почти физическую боль, пока из неведомых глубин памяти не всплыл тот белогвардеец, что работал на Амброзио Маццарино. Это усилие окончательно вымотало мой мозг, произошло, как говорили наши программисты в Желтогорске, переполнение стека, и я вырубился.

Глава 7

На волю, в пампасы!

Поезда ходили без гарантии, словно за стенками вагона не Испания, а Россия времен Гражданской войны. Пусть съезд CNT не утвердил всеобщую стачку за повышение заработной платы, пусть часть профсоюзов была против, но никто не мог помешать другой части бастовать отдельно.

Из Хереса поезд довез Крезена до Севильи, но застрял из-за уличного бунта — толпы из рабочих пригородов громили дорогие бары и магазины. Радио вещало, что беспорядки вспыхнули по всей стране — в Галисии взорвали несколько бомб, в Сьюдад-Реале профсоюзные активисты захватили мэрию (тут же провозгласив свой любимый «либертарный коммунизм»). Запылал весь регион Валенсии, порой в буквальном смысле — анархисты подожгли несколько церквей. В Бугарре бунтовщики устроили настоящий бой с полицией, убито семь и ранено пятнадцать человек с обеих сторон. Взволновались Рибарроха-дель-Турия, Бетера, Гештальгар, Бенагуасиль и Утиель.

До Кордобы, всего в сотне километров от Севильи, поезд с грехом пополам добрался за двенадцать часов. Там пришлось ждать, когда путейцы договорятся с начальством и соизволят пропустить состав дальше.

Он едва подумал выйти и размять ноги, как звякнул станционный колокол, перед глазами заметалось скопище пассажиров с чемоданами, узелками, чайниками, зычно кричали солдаты, направляя поток взятыми поперек груди винтовками…

Михаил смотрел расширенными глазами, но потом встрепенулся, потряс головой, отгоняя наваждение — толпа в Кордобе разительно отличалась от той, в Екатеринодаре, а вместо солдат здесь наводили порядок «синие», Штурмовая гвардия.

Состав тронулся к вечеру, но утром все-таки вполз под своды мадридского вокзала Аточа. Крезен отправился добывать билет до Барселоны, который ему с удовольствием продали, но предупредили, что время отправления поезда пока неизвестно. Оставалось только ждать, и Михаил, прихватив свои вещи, отправился в ближайшее кафе завтракать.

Он хотел ограничиться кофе с круассаном и газетами, но поглядел, как за соседний столик офицеру в синей форме принесли поджаренный хлеб с натертыми томатами и хамоном, и заказал такой же.

Газеты вели малоприятную хронику: в Лериде грабежи, в Сарагосе обнаружен склад бомб, в Валенсии Гражданская гвардия восстановила порядок, арестовано двести пятьдесят и погибло десять человек, забастовка типографов, электриков и металлистов подавлена. Относительно спокойно выглядели Астурия и Каталония, но и там не обошлось без столкновений.

Когда принесли заказ, «синий» оценил его, понимающе улыбнулся и отсалютовал перевязанной рукой.

— Анархисты? — не удержался Михаил, показав на бинты.

— Да, — тут же подтвердил гвардеец, — пытались захватить казармы в Карабанчеле и Монтанье.

— Горячо было?

— Умеренно. Постреляли и разошлись. А в полицейское управление кинули три гранаты, ранен капрал и один из наших убит.

До Каталонии Крезен добрался на исходе третьих суток путешествия и стоял в нетерпеливом ожидании, пока поезд тащился последние километры до Барселоны. Мазнув взглядом по аккуратным домикам и улочкам, он вдруг увидел крупные буквы над заводским корпусом — Sociedad Espan’ola de Aeronautica, Grander Inc — и прилип к стеклу.

Мимо, совсем рядом, проплывал ярко освещенный зал с громадными окнами, где десятки людей с засученными рукавами склонялись над чертежными досками. Чуть поодаль — новые цеха из стекла и бетона, за ними — новые дома с общественным центром посередине, новые общежития. Черт побери, Грандер что, выстроил по квартире каждому рабочему? Между корпусами гуляли люди, на площадке с воротами мальчишки гоняли в футбол и совсем не замечали зимнего холода, у большого магазина с вывеской Cooperativa разгружали несколько машин…

Впрочем, идиллия вскоре осталась позади, а ее сменили рабочие предместья, грязные и неухоженные (особенно на контрасте с грандеровским предместьем), с тесными проходами, бельем на веревках и чумазыми детьми.

В Барселоне поезд за каким-то хреном загнали на станцию Санс, на пересадку в Сагрере пришлось тащиться через половину города и площадь Каталонской Славы. Вопреки пафосу официального имени, она давным-давно служила блошиным рынком и ее обычно называли «Старой барахолкой» или, в лучшем случае, «Ярмаркой Беллкаре».

Но только не сегодня — продавцы рухляди жались к окраинам площади, громадная толпа под черно-красными флагами выдавливала их на авениды Диагональ, Меридиана, парадную улицу Каталанских Кортесов и в соседние переулки.

Тысячи людей — докеры в замасленных комбинезонах, металлисты в прожженных куртках, ткачихи с убранными под платки волосами — тянулись к импровизированной трибуне, где молотил воздух сжатым кулаком мужик в пекарском халате.

Обойти стихийный митинг не давали прибывавшие из рабочих пригородов колонны с транспарантами «На забастовку!», «Да здравствует CNT!», «Только солидарность…» — последний Михаил не дочитал, его подхватил и понес к центру событий людской поток.

— Мы говорим «Нет!» голоду и цепям! — закончил под рев толпы пекарь и слез с постамента, сколоченного из ящиков.

Его сменил высокий и губастый человек с рупором:

— Товарищ Рамон все верно сказал! Но вы все видели, что стихийное выступление, без какого-либо участия со стороны федерального органа, потерпело закономерное поражение! Наш долг, долг солидарности и совести, не осуждать участников, а готовиться и совершить революцию при свете дня и с уверенностью в победе!

— Наш Хосе! — приятельски ткнул Крезена локтем в бок невысокий шофер в берете. — Сейчас он им задаст!

— Нам необходима серьезная подготовка и организация! — покрывал гомон толпы человек с рупором. — Нам необходим опыт наших иностранных товарищей! И сегодня я прошу всех приветствовать гордость нашего движения, товарища Махно из России!

Площадь взорвалась криками, вперед вышел невысокий человек со шрамом на лице, пятерней зачесал назад густые волосы и принял от Хосе рупор:

— Товарищи! Вы не побеждены и не унижены…

Пораженный как громом Михаил поначалу вообще не понимал, что говорил Махно. Он впервые видел легендарного атамана и стоял, полуоткрыв мгновенно пересохший рот. Перед глазами снова, как наяву, проносились бои в Донбассе, наступление на Москву, рейды махновских сотен по тылам, эвакуация и поражение белых армий… Отмерев, Крезен непроизвольно дернул руку к пистолету — дистанция позволяла, он бы наверняка успел выпустить пять-шесть пуль и прикончить Махно, но хладнокровие снайпера возобладало над мстительным порывом. Михаил сглотнул, осторожно покрутил головой: стрелять в толпе не лучшая идея — скрутят, да еще могут запросто пырнуть навахой или вообще забить тяжелыми башмаками.

В конце концов, что было, то прошло, за выстрел в давнего противника ему никто не заплатит, и он принялся осторожно протискиваться в задние ряды, краем уха слушая, что говорил Махно.

— В противовес централизму анархизм всегда выдвигал и отстаивал принцип федерализма, в котором сочетались независимость личности или организации, их инициатива и служение общему делу.

— Эй, товарищ, ты куда? — дорогу Крезену заступили трое работяг с черно-красными повязками.

— Живот скрутило, товарищи, я только что с поезда, — просительно улыбнулся Михаил и даже показал картонку билета.

Старший тройки недоверчиво оглядел его чемоданчик и одежду, но пожал плечами, хмыкнул и посторонился.

— Мы выступаем за организационную платформу всеобщего союза анархистов, основанную на четырех основных организационных принципах, — неслось в спину. — Это, во-первых, единство идеологии…

Чем меньше оставалось до края площади, тем сильнее доносились запахи обжорок — вот уж кто-кто, а харчевники, в отличие от старьевщиков, не стали разбегаться при виде митинга, а наоборот, старались зашибить лишнюю песету.

— Коллективный метод действия означает строго согласованное единство действий всех членов и групп…

Сзади волновался и гудел митинг, а Крезен, несмотря на недавний завтрак, собрался прикупить еды — неизвестно, получится пообедать в дороге или нет. Пирожки-эмпанадас и сендвичи-энтрепас доверия из-за неизвестной начинки не вызывали, также сомнительно выглядели и пахли что бомбас из картофеля якобы с мясом, что шашлычки пинчитос. Михаил заколебался, выбирая между острым пататас бравас и жареными каштанами, и выбрал последние — уж в них точно не натолкали никакой подпорченной дряни. Горластая тетка, перевязанная платком крест-накрест, приняла деньги рукой в перчатке с обрезанными пальцами и затолкала их куда-то в обширную пазуху, а взамен ловко свернула кулек и доверху наполнила его еще горячими орешками.

— Мы за отказ от индивидуальных выступлений в пользу общего действия, за которое несут ответственность все члены организации…

Уже не слушая, что там вещал Махно, Крезен выбрался с площади, сунул нос в скрученный из газеты пакетик и вдохнул сладковатый аромат, похожий одновременно на запахи картошки и арахиса.

А когда поднял глаза, то уперся взглядом в накатывающие по Кортесам с запада, со стороны Рамблы, грузовики с гвардейцами. Перед въездом на площадь они встали бок о бок, перекрыв улицу и с одного из них заговорил мегафон:

— Именем закона, разойдитесь!

Засвистел один человек, потом к нему присоединился второй, третий и через минуту свистела и ревела вся площадь. Дзынькнуло стекло — в ход пошли камни, у дальнего угла площади завязалась потасовка.

Уже втискиваясь в переулок, Михаил услышал взрыв хохота и обернулся — с одного из балконов вытряхнули мешок с мукой прямо в кузов грузовика, и белые, как снеговики, гвардейцы, протирали глаза, смешно отплевываясь.

Он успел выскользнуть из большой заварухи и добрался до станции в Сагрере в аккурат за пятнадцать минут до отхода поезда. И через три часа, неожиданно быстро, оказался в Хироне — как раз успел лениво прикончить кулек каштанов. Печеная мякоть напомнила ему оставшийся в прошлом дом и праздничную гурьевскую кашу, щедро посыпанную орехами, с дымком, но без цукатов. Вытерев руки, Крезен подхватил чемоданчик и отправился на привокзальную площадь искать транспорт — до поместья Баррона оставалось еще километров десять.

Майор в отставке принял его строго в правилах хорошего тона — церемонно, но куда менее радушно, чем семейство Ромералесов в Касас-Вьехас. Представил жене, вывел детей, мальчика и девочку, поприветствовать гостя и чинно пригласил выпить кофе.

Никаких разговоров о возможной службе он не вел, и Крезен получил редкую возможность отключить голову, чему не помешало даже маниакальное желание сеньоры Баррон продемонстрировать семейные фотографии. Снимались тут по любому поводу и все до единого, о чем свидетельствовал увесистый альбом, больше похожий на инкунабулу. Под монотонное перечисление родственников и поводов к тому или иному кадру, Михаил старательно кивал, порой издавая звуки согласия и восхищения.

Наутро завтрак сервировали в столовой, хозяйка убивалась, что на улице холодно и нет возможности сидеть за коваными столиками на чудесной террасе среди увитых плющом колонн.

Затем мужчины проводили сеньору с детьми до пригородной станции и посадили на поезд в Хирону. Едва состав проехал светофор, как Баррон изменился в лице и прорычал:

— Они решили делить мою землю!!!

— Кто? — опешил Крезен. — Жена и дети?

— Не будь дураком, ruso! — встопорщил густые усы майор. — Конечно, арендаторы! Двести лет они кормились с руки нашей семьи, а теперь им, видите ли, мало! Бездельники! Если им мало здесь, пусть идут в города!

За время пути от станции до пропахшего цветочными саше и лавандой дома Баррон рассказал все перипетии борьбы за землю. Начиная с давней истории об арендаторе, повесившимся назло Баррону, захвате небольшой части земли весной 1931 года, и до недавнего ареста гражданской гвардией агитаторов-анархистов.

Крупнейшее поместье по соседству, принадлежавшее герцогу Пласенсия, правительство выкупило больше, чем на половину, мотивируя тем, что часть находится в аренде более двенадцати лет, а часть вообще не обрабатывается.

— Вы не представляете, Мигель, как испортились нравы! Крестьяне вместо работы провозглашают коммунизм, громят магазины и раздают продовольствие бесплатно! Ничего, пуля — лучший аргумент! Мы еще вышвырнем проклятых шпаков из Мадрида и покажем, кто в Испании настоящая власть!

Крезен внутренне усмехнулся — уж он-то хорошо представлял, что может разбуженная крестьянская стихия, но не стал раззадоривать майора своими рассказами.

Немного успокоившись, Баррон налил себе и гостю хересного бренди, выпил и сразу перешел к делу.

— Хосе Варелу выпустили из тюрьмы.

Михаил приподнял бровь — ему доводилось слышать про бравого полковника и упертого монархиста, но какое это отношение имеет к перспективам службы?

— Сейчас он занят созданием организации в Стране Басков, ему нужны инструктора.

— Почему я?

— Многие из тех, кто мог бы принять участие, находятся под наблюдением директората безопасности, — скривился Баррон. — Ты же вообще иностранец, в худшем случае тебя просто депортируют.

Теперь скривился Крезен и продемонстрировал майору, как указательный палец трется о большой — дураков нет работать за бесплатно.

— Не только я или герцог Пласенсия недовольны происходящим, есть и другие люди, деньги будут.

— Как это все называется?

— Рекете. Варела — национальный jefe рекете. Ну что, ruso, по рукам?

— Мне надо посмотреть на месте.

Повозки с людьми прибывали на поле за богом забытой наваррской деревушкой с самого рассвета. Старики с белыми головами, выдубленные солнцем и ветром пастухи, нетерпеливо-радостная молодежь — съезжались все, кто готов сражаться за короля и Испанию. Через одного на груди нашито Сердце Иисуса, у глав семейств за поясами древние кинжалы, у многих — четки или даже крупные распятия на шее.

На гору больших валунов взобрался полковник Хосе Варела — чуть полноватый, с наметившимся вторым подбородком, в портупее поверх заправленной в галифе гимнастерки. Он оглядел собравшуюся толпу, пристукнул о камни тростью с серебряным набалдашником, а потом резко поднял ее вверх.

В ответ на краю поля запел горн.

Из часовни Сан-Мартин вышел священник с дароносицей. Рекете опустились на колени, снимая красные береты.

— ¡Viva Cristo Rey! — прогремело над полем, когда священник поднял облатку.

— ¡Viva! — ответила толпа.

Речь полковника Крезен не слушал, он смотрел на рекете и все пытался понять, кого они ему напоминают.

По команде Варелы новичков разбили на отряды, несколько помощников пытались создать подобие строя.

— Я должен отомстить за отца! — вскрикнул мальчик лет тринадцати, которого не пустили вместе со всеми.

Мальчишка сверкал глазами и вцепился в ручку навахи, заткнутой за пояс — еле-еле угомонили и отправили к молодежной сотне.

Тут до Крезена и дошло — это же самая настоящая «Дикая дивизия»! Такие же бешеные горцы, чернявые и горбоносые, только не кавказцы, а баски, не мусульмане, а католики. Будь они в чекменях, папахах и черкесках — вообще не отличить!

По окончании помощники и Михаил явились к полковнику. Варела сверкнул камнем на перстне, открыл серебряный портсигар, угостил всех, и принялся излагать план развертывания батальонов и терций.

— Сеньор Мигель, вы сможете написать наставления для пехотного взвода?

— Разумеется, — коротко ответил Крезен.

Задавать при всех вопросы об оплате он счел неразумным и спросил полковника только вечером, когда они ехали на одной из повозок в Памплону.

Варела откинул полу сутаны (путешествовать он предпочитал под видом священника), снова достал портсигар, закурил и пустился в долгие рассуждения о долге, чести, верности королю, скудности финасов, необходимости экономии…

Михаил посматривал на его перстень, вспоминал очень недешевую трость и мысленно усмехался.

Из Памплоны он уехал в Париж — в Наварре ловить было нечего.

В Париже, ежась от холода, Крезен первым делом навестил Закржевского — вдруг через РОВС удастся найти еще место?

— Даже не думай, — сделал большие глаза Дима. — После налета полиции Витковский сидит тише воды, ниже травы.

Он оглядел грязноватое кафе, но посетители выглядели обычно — мелкие буржуа, секретарши или модистки, парочка богемных личностей, и все заняты своими разговорами или уткнулись в тарелки с едой.

Еще больше понизив голос и наклонившись через столик, отчего на лысине сверкнул зайчик от лампы, Дима отрезал последние надежды Крезена:

— «Внутренняя линия» разоблачила нескольких большевицких шпионов, сейчас все насторожены, проверяют-перепроверяют даже самых надежных, что уж говорить о тебе, не члене Союза…

Потом сел ровнее, потеребил бородку, слегка прищурил глаз и раздумчиво сказал:

— А знаешь… Наши тут послали несколько человек в Парагвай…

— Куда? — брови Михаила сошлись у переносицы.

— В Парагвай, страна такая в Латинской Америке. Индейцы, пампасы, бизоны и тому подобное. Генерала фон Эрна помнишь?

Крезен помотал головой.

— Ну, при Врангеле был дежурным генералом? Потом в Югославии преподавал в кадетском корпусе… Не помнишь? Ну да, генералов много, а нас мало, — хохотнул над собственной шуткой Дима. — Он там во главе отделения РОВС, профессор военной академии в Асунсьоне, можно попробовать…

Нет уж, надо что-то более цивилизованное. Михаил расплатился за себя и поднялся, отметив недовольную гримаску Закржевского — Дима явно надеялся проскочить на халяву.

Разочарования на этом не кончились — Флоренс в Grander Inc не оказалось, а новые секретарши долго не могли понять, кого он вообще разыскивает. Наконец, кто-то вспомнил, что Флор уволили, и она уехала обратно в Америку.

Не вышло даже закрутить с одной из новеньких — девчонки при попытках познакомиться и, тем более, пригласить куда-либо, шарахались как от зачумленного.

Помыкавшись в Париже неделю, Михаил взял билет на трансатлантик в Нью-Йорк. Весь его багаж составляли чемодан, саквояж да кипа газет, которые он прихватил на берегу.

О чем сразу же пожалел — пресса наперебой обсасывала помолвку Грандера с Барбарой Хаттон. После восьмого по счету описания дома в Нью-Йорке и громадной яхты, Крезена накрыла то ли досада, то ли тоска, густо замешанные на зависти к «золотому мальчику». Ну почему Грандеру все само падает в руки?

Богатые родители, успешная игра на бирже, десяток походя сделанных изобретений, каждое из которых могло обеспечить автора на всю жизнь. А теперь еще эта безмозглая курица с миллионами, будто кто-то наверху посчитал, что у Джонни мало денег!.

Окончательно настроение испортилось после обширного интервью с профессором из МИТ, который убедительно доказывал, что все прорывы Грандера не случайны, ссылался на его магистерскую работу, статьи по теории связи, и по всему выходило, что этот сукин сын еще и соображает на уровне лучших ученых.

В раздражении схватив пальто, он выскочил на прогулочную палубу и долго мерял ее быстрыми шагами из края в край, а потом стоял, вцепившись в поручни и глядя на убегавшую за корму свинцово-серую воду.

В баре, куда он спустился за утешением, веселились несколько компаний, в том числе женских. Симпатичных девиц хватало, а спустя полбутылки коньяка их стало еще больше. Утром, оглядев спящее рядом тело, Крезен вполне удовлетворился увиденным — с выбором он не ошибся, даже в подпитии.

На остаток пути грех было жаловаться, на берег Михаил сошел в пристойном виде и бодром состоянии духа. Нью-Йорк встретил неласково: многие старые связи исчезли, а те, что остались, предпочитали быстро сворачивать разговор или вообще не начинать его. Наконец, Крезен разыскал знакомца по банде Маранцано, завязавшего с криминалом. Оплывший и небритый толстяк Грег за прошедшие годы сильно опустился, но тоже не горел желанием рассказывать, язык у него развязался только после пятидесяти баксов:

— Кастелламарская война, слышал? Нет? Совсем вы там в Европе одичали. Не Европа? Африка? Ну ты даешь!

Наводящими вопросами и бурбоном Михаил вытянул из него расклады.

— Теперь за главного Лаки Лучано, из семьи Массерия. Грохнул своего босса, представляешь? Занял его место, а потом создал трест из всех семей!

— И что, никто не был против? — уточнил Крезен, хорошо помнивший нравы итальянцев.

— Так он создал Murder Inc!

— Корпорацию убийств?

— Ага, собрал отморозков, они перестреляли всех, кто противился Лаки! За один день!

Крезен сделал зарубочку — «корпорация» выглядела как перспективное место работы, но следующие слова разбили это впечатление:

— Причем своих там нет, только кайки*!

— Евреи???

— Они самые. Штраус, Гольдштейн, Ницберг, Бухгалтер, Коган, Фейнштейн, все там.

Кайк — kike, оскорбительное прозвище евреев в английском.

— А что итальянские семьи?

— Никто и слова не сказал.

— Слушай, — медленно спросил Михаил, — а ты не боишься все это рассказывать?

Грег строго поглядел на него и отрезал:

— Знаю, кому можно, да и помирать все равно скоро.

С этими словами он высосал остатки бурбона прямо из бутылки.

— А тебе, Майкл, лучше убраться подальше. Лаки ничего не забыл и ничего не простил, клан Маранцано извел под корень. Если он узнает, что ты здесь, твоя песенка спета.

Поразмыслив, Крезен последовал совету Грега — работы в таких условиях не предвидится, а последней головы лишиться можно запросто.

Оставалось только проверить свои вклады и депозиты, да определить, куда поворачивать коней. Из Европы он только что приехал, в Штатах его рано или поздно найдут, Канада и Мексика тоже слишком опасно…

Что остается из цивилизованных стран? Разве что Аргентина. Купить ранчо и жить в свое удовольствие. Вряд ли Лаки и его убийцы будут искать пусть неплохого, но вполне рядового киллера так далеко.

Приняв решение, он отправился в банк, управлявший его небольшим портфелем. По мере сил он следил за действиями Джона Грандера на бирже и старался повторять его ходы, но… никаких миллионов акции RCA и General Motors не принесли, разве что немного выросли. Доход составлял такую смехотворную сумму, что о покупке ранчо можно забыть.

Снова накатило раздражение и злость на «золотого мальчика», Михаил повернулся и… нос к носу столкнулся с Флоренс.

Она вспыхнула, дернула головой, развернулась и ушла, сделав вид, что незнакомы.

Михаил чуть было не кинул ей вслед «Стерва!», но сдержался — какой смысл устраивать скандал? Во всяком случае, теперь яснее ясного, что с Америкой все кончено и осталось выбрать, где прятаться.

Тут-то и вспомнил про Парагвай — а почему бы и нет?

В Вашингтоне он не без труда нашел микроскопическое посольство в номере отеля Hamilton. Американского гражданина о всех процедурах, необходимых в случае, если Михаил соберется пожить в Парагвае пару-тройку лет, просвещал лично посол. А когда Крезен ненароком заметил, что служил советником в Африканской армии Испании, дипломат весьма воодушевился, начал расхваливать военную карьеру в Парагвае, похвастался только что выигранным сражением за Нанаву, и даже продиктовал секретарше сопроводительное письмо.

Теперь осталось всего лишь туда добраться, но перед этим Михаил решил воспользоваться тем, что от гостиницы до Белого Дома всего два квартала и, наконец, полюбоваться на средоточие американской силы и славы.

На Пенсильвания-авеню шатались зеваки, глазея на сверкающие лаком и хромом автомобили, въезжавшие и выезжавшие из ворот и гулко сигналившие клаксонами.

Михаил стоял у ограды, потирая занывший шрам над правой бровью, когда створки в очередной раз распахнулись и наружу выплыли три роскошных лимузина.

За стеклом второго, хмурясь и разглядывая зевак мутным взглядом, сидел он — Джон Грандер.

Глава 8

Промежуточные успехи

Да-а-а, блин, давно мы дома не были, цветет родная ель!

Усадьба в Лоренсвилле выросла как минимум раза в два и раскинулась на четыре или пять гектаров вдоль ручья Шайптокен-Крик. А главный дом, завершенный всего год назад, даже перебрался через него, опираясь на оба берега — поток журчал под соединяющим оба крыла переходом, прямо за ограждением патио. Мне понравилось — фотографии не производили такого цельного впечатления от широких карнизов и дикого камня стен, выраставших из зеленой лужайки на фоне подступающего леса.

Парадный въезд сместился в сторону нового дома, старый же двухэтажный особняк во французском стиле, с опоясывающим балконом, перешел во владение семьи Поттеров и Фернана, занявшего мои «детские» комнаты.

В их прежних жилищах поселили новый персонал, и там же, на задах, поместились расширенный гараж, конюшня и лаборатория.

Весь отцовский пакет акций, которым он владел до моего появления, наши брокерские конторы не только сохранили, но и сильно приумножили — странно, если бы наоборот. Добавить к этому практически монопольное положение на рынке концентрированного апельсинового сока (как минимум на Восточном побережье) — и сразу ясно, что старшее поколение Грандеров могло себе позволить какие угодно архитектурные эксперименты.

Барбара сразу полюбила сидеть в патио над ручьем, куда она попадала из выделенного нам крыла здания, и где над ней, как наседка, вилась будущая свекровь. Мамино настроение с момента помолвки менялось с эйфорического (слава богу, Джонни остепенился!) к возмущению (спать вместе до свадьбы неприлично!), затем под влиянием отца упало до неодобрения (Анна, они совершеннолетние, и сейчас новые времена!) и, наконец, после официального визита Хаттонов — до умиротворенного принятия (мистер Хаттон — истинный джентльмен!).

В регулярных отношениях, пусть без бурной страсти, мужчина приобретает более ухоженный вид и вообще расцветает. Начинает следить за прической и одеждой, перестает грызть ногти и лазать своей вилкой в общий салат. Нет-нет, я-то не такой, но все равно приятно, когда тебе утром заботливо поправляют галстук и целуют на дорожку.

Но платить за это приходится самым дорогим — временем. И постоянным выносом мозга разной степени интенсивности. От «жена да прилепится к мужу своему» общество уже отказалось, а до настоящего равноправия еще не добралось — все проблемы должен решать мужчина! В том числе и те, с которыми Барбара легко может разобраться самостоятельно — возможностей у нее навалом, а у меня навалом своих задач.

Например, осциллографы. Вроде бы все просто: Зворыкин очень серьезно продвинулся с кинескопами и, разумеется, не отказал мне в помощи; взятый на работу по его рекомендации инженер Понятов готов заниматься темой; лабораторные помещения в Нью-Йорке и Лоренсвилле имеются. Но, как обычно, все портят мелочи.

Осциллографы мне нужны для радара, над которым работает Термен. Значит, делать их лучше вдали от лишних глаз, и я поселил Понятова в бывшем домике Фернана, но лабораторию в усадьбе пришлось буквально возвращать к жизни — после нашего переезда в Нью-Йорке она вся покрылась пылью в обоих смыслах.

— По-оль! По-оль! — раздалось из открытого окна на втором этаже.

Заскучавшая после окончания стройки мама нашла себе новое дело и взялась за наведение порядка в лаборатории.

— Да, Анна?

— Возьми машину, езжай к Олсенам, они согласились послать двух своих горничных нам в помощь.

— Но я обещал заседлать кобылку мисс Барбаре и показать ей тропку в Росдейл!

— Ну хорошо, — смилостивилась мама, — когда вернешься, съездишь к Дейлам, заберешь кое-что из мебели, они знают.

— Обязательно!

Отлично понимавший, что он на очереди следующий, Фернан попытался сделать вид, что сильно занят задним колесом «паккарда», но это укрытие не спасло его от пронизывающего взгляда мамы.

— Фернан!

— Да? — обреченно поднялся найденный.

— Бери машину, езжай к Олсенам! Ты же слышал, что нужно сделать?

— Забрать двух горничных!

— И не вздумай разводить шуры-муры! — мама успевала следить за поведением до сих пор неженатого Фернана.

Из лаборатории грузчики выволокли и взгромоздили в кузов поломанный стол. Следом за ними, вытирая руки тряпкой, вышел Понятов — яйцеголовый сухощавый дядька с глубоко посаженными глазами.

Он уже оправился от первого впечатления — то с хлеба на квас перебивался по съемным квартиркам, то вдруг поселился в усадьбе на равных с хозяевами. Во всяком случае, когда его впервые пригласили за общий стол к «миллионщикам», он долго был не в своей тарелке.

— Заносите! — скомандовал Понятов, и мужики поволокли от грузовика ящики с оборудованием.

— Я кататься! — меня неожиданно чмокнула в щеку подошедшая сзади Барбара и удалилась по направлению к конюшне, покачивая затянутыми в жокейские рейтузы бедрами.

Грядущие чудеса радиотехники ее не интересовали, все мои научные занятия она считала подвидом магии.

Залюбовавшись, как невеста устраивала попку в седло и тронула лошадь шенкелями, я едва не попал в сектор обстрела, поскольку мама повернула голову, но вовремя метнулся за угол и скрылся в доме.

Из комнаты, временно назначенной моим кабинетом, набрал номер Понятова — ага, все по последнему слову техники, все здания и помещения телефонизированы.

— Александр Матвеевич, если вы закончили с разгрузкой, зайдите, пожалуйста, ко мне.

За пять минут Понятов успел причесать жидкие волосы и вымыть руки.

— Что скажете, как быстро выполните заказ?

— Первый осциллограф через две недели, мистер Грандер, весь объем за два месяца.

— Отлично, тогда сразу же, как будут готовы первые три, отправляйте.

— Может, лучше все сразу? Отправка единой партией сильно дешевле.

— Само собой, но, во-первых, неизбежные на море случайности. Лучше пусть пропадут три штуки, чем все сразу.

— Да, этого не учел. Тогда, мистер Грандер, имеет смысл и дальше отправлять по три?

— Конечно. Во-вторых же, при такой отправке мы начнем работы в Овьедо на полтора месяца раньше.

Понятов склонил лобастую голову.

— Схемы компрессора и де-эссера сложностей не вызывают?

— У меня есть несколько вопросов, — он потянул из нагрудного кармана сложенные вчетверо листки. — Вот здесь, здесь и здесь… решение надежное, но очень дорогое. Можно получить характеристики чуть хуже, но изделия будет примерно вдвое дешевле.

— Вы совершенно правы, Александр Матвеевич. Если мы дойдем до массового выпуска, то ваше решение будет основным. Но первые экземпляры предназначены лично для президента Рузвельта, вы же слышали его выступления по радио?

Инженер зачарованно кивнул — похоже, он снова обалдел, как при первом появлении в усадьбе. Ничего, скоро привыкнет.

От принудительных работ по расчистке и обустройству лаборатории меня спас звонок секретаря нашей манхэттенской конторы:

— Мистер Грандер, вас срочно желает видеть инженер Кочек, он утверждает, что…

— Кто??? — ахнул я в трубку.

— Инженер Кочек… ваш знакомый по Парижу… Что-то не так?

— Все так, Дженкинс, все так, — я на секунду задумался, а потом решил: — Назначьте ему через четыре часа в Temple Court и не забудьте забронировать столик!

— Разумеется, босс.

Мне собраться — десять минут, но вот Барбаре… это при том, что ей в принципе не нужно возить ничего с собой, все необходимое есть в Нью-Йорке. Но час отдай не греши, мы с Ларри прямо извелись, пока стояли у автомобиля под «Еще минутку!», «Уже иду!», «Сейчас-сейчас!»

И оставить нельзя, приходится все время держать при себе — девочка хорошая, но тут же набегут какие-нибудь подружки из числа золотой молодежи, и пиши пропало. У Барбары настоящего своего интереса в жизни нет, отчего она легко поддавалась постороннему внушению, особенно в безнадзорном состоянии.

Инженер Кочек явился в ресторан не один, а с упитанным человеком средних лет в добротном костюме тонкой шерсти и представил его как сотрудника «Амторга» Иванова. Желание дать Кочеку в лоб посетило меня тут же, встать и уйти — следом, но потом я понял, что поздно пить «Боржоми», мы так или иначе засветились.

Мы сели в углу, чтобы не оказаться под уходящим вверх на пять или шесть этажей атриумом с галереями, у большого книжного шкафа. На лицах плавали разноцветные отблески от витражных окон, а разговор моими стараниями все время сворачивал на погоду, результаты скачек, мою предстоящую женитьбу, историю разработки пентода и так далее. На любые попытки Кочека перейти к интересующим их вопросам, я только улыбался и безмятежно смотрел ему в глаза.

То ли «Иванов» сообразил первым, то ли Кочек пнул его под столом, но амторговец вспомнил о неотложных делах сразу после аперитива и умчался под недоуменным взором официанта, несшего ему стейк.

— Ну и что вы тут устроили? — недовольно спросил псевдоинженер.

— Я? — моему наивному взгляду позавидовал бы любой ученик Станиславского. — Кто из нас привел незнакомого человека на встречу без предварительного уведомления? Так дела не делаются, Ян!

Остальное время после моего борзого наезда Ян посвятил выработке конспиративных процедур, а я отметал одну за другой.

— Поймите, Ян, в Америке очень боятся коммунистов, не любят их и готовы с перепугу наломать дров. Ваш «Амторг», к сожалению, пользуется репутацией шпионского гнезда, и мне может очень сильно икнуться общение с мистером Ивановым.

По ходу дела я предложил Кочеку использовать в качестве вызова радио — сделать слабенький передатчик, а в нашей конторе поставить узкополосный приемник, сложностей никаких. Включил передатчик, нажал на кнопку — в конторе загорелась лампочка. Нажал два раза — лампочка загорелась дважды, и так далее. Дальность действия метров двести, запеленговать можно исключительно теоретически, тем более что это даже не морзянка, а заранее оговоренные сигналы, неизвестные посторонним. А мои клерки будут считать, что это секретная биржевая информация, которую надлежит принять в определенное время и сообщить мне.

Кочек после такого меня прямо зауважал, а салфетку, на которой я набросал схемку, тщательно спрятал во внутренний карман пиджака.

— У нас большие подвижки, — вполголоса сообщил, прикончив мясо, — идут переговоры об установлении дипломатических отношений. Более того, администрация готова санкционировать продажи, но есть проблема с нашим золотом…

Беда заключалась в позиции Банка Франции, имевшего серьезные материальные претензии к Советской власти, отчего многие страны не рисковали принимать золото, а казначейство США прямо требовало гарантии, что поступающее в страну золото «не исходит от большевиков и никогда не было во владении правительства Советской России».

— Не могу обещать, но попробую договориться с испанским правительством насчет депонирования у них «золота Грандера» и получения взамен золота из Banco de Espan’a.

А там война, и всем сразу станет пофиг происхождение драгметалла.

Что любопытно, обратно в Европу мы с Кочеками плыли на одном корабле, только в разных классах. Чем они там занимались, не в курсе, а я изнывал от необходимости бдеть за Барбарой. Занять бы ее чем-нибудь на постоянку, да только чем? В голове танцы, модные журналы и светские мероприятия. Времяпрепровождение приятное, но бездумное, и мне хватает часа, чтобы все это надоело, и двух, чтобы осточертело. Хорошо со мной верный Панчо, и на него можно повесить выгул невесты, а самому запереться в каюте и работать.

В поезде еще лучше, в Овьедо совсем легче — куча народу, есть кому за барышней приглядеть. Но вот за собачкой, как выяснилось, не углядели, как я ни звал Цезаря, хвостатый не явился.

— Заскучал пес сильно, все время лежал, да поглядывал, кто в дом идет, — доложил охранник. — А тут сеньора Уберно приезжала, он сразу к ней пошел, она его и забрала, чтоб не тосковал…

Веселенькие дела, однако. Но кого мне винить, если я сам так поставил, что все слушались Габи как бы не лучше меня? Блин, а без Цезаря пустовато…

Барбара с дороги сразу залегла спать, а я выбрался на плоскую крышу поглядеть на понастроенное. Светились цеха, где работала вечерняя смена, в общественном центре играла музыка, на краю поселка вжухнули в небо петарды — у кого-то праздник.

Хлопнул полстакана орухо и тоже баиньки, завтра отчеты принимать.

Первым явился Фольмер и доложил, что после пересмотра сортамента материалов пять штук А-2, «Атлантико Вторых» отстреляли по тридцать тысяч патронов в испытаниях на живучесть без каких-либо дефектов конструкции. Разве что скорость вылета пули немного снижалась и увеличивался разброс.

— Отлично, герр Фольмер! Запускайте установочную партию в тысячу штук!

Появление в оружейном КБ специалиста по материаловедению заметно ускорило работы и над другими проектами — например, Генрих почти допилил небольшую модификацию, позволяющую «гочкису» использовать не дурацкие жесткие кассеты, а обычную пулеметную ленту. Сложного там ничего не было, тем более французы сами давным-давно юзали ленточное питание для танковых пулеметов, но нам пригодится.

— Отлично! — еще раз повторил я. — А что у вас с легким пулеметом?

«Гочкис» четко закрывал нишу станкового пулемета, а вот его ручники нравились мне значительно меньше. Не помогало даже то, что модель 1922 года весила раза в полтора меньше других образцов, все портила жесткая кассета с патронами. Как с таким заряжанием бегать в атаку или стрелять из танка — уму непостижимо.

Вот я и нагрузил Фольмера модернизацией пулемета Дегтярева, чтобы убить двух зайцев — заиметь ручник и помочь СССР. Казалось бы, проще всего дождаться появления МГ-34, купить лицензию и слить документацию через того же Кочека, но все упиралось в технологический уровень. Советская промышленность толком с магазинами для ДП так и не разобралась, их приходилось подгонять вручную, а тут МГ-шник с хитровывернутой конструкцией!

Ровно по тем же причинам я отказался от фольмеровского VMG-27: у него запирание реализовано поворотом затвора по винтовым канавкам, то есть производство требовало довольно высокой точности. А уж барабанный магазин… Понятно, что менять всякие короба-барабаны легко и просто, но их же сперва надо сделать! А про беду с «бубнами» для ППШ знали все, кто мало-мальски интересовался.

— Есть первый опытный образец, если желаете, можно опробовать в тире, — с искорками иронии в глазах тут же ответил Фольмер.

Умыл меня в очередной раз, умник немецкий! Когда проектировали цеха, я начисто забыл о необходимости частой пристрелки при разработке оружия, Генриху приходилось мотаться на стрельбище и обратно в КБ, порой несколько раз в день. Нормальной работе это не способствовало, но Генрих сумел выбить из управления рабочих и технику, и теперь у него вдоль всего оружейного корпуса заглубленный перекрытый тир длиной в пятьдесят метров.

Я поглядел в потолок — там, на втором этаже, спала Барбара — и прикинул, что она не встанет еще часа два.

— Поехали!

Идти тут недалеко, но хотелось обернуться побыстрее, к тому же, Ларри служил в Первую мировую пулеметчиком, ему тоже интересно.

Отстрелочный стол занимало адское угробище, источавшее запахи металлических стружек и оружейной смазки. Никак иначе это сборище острых углов, выточенное напильником (не исключено, что из цельного куска металла), назвать не получалось. Но Фольмер ловко заправил в него металлическую ленту, приложился, выдал короткую очередь и удовлетворенно передал оружие Ларри.

Пока тот примерялся, Генрих объяснял мне:

— Ствол заменили на тяжелый, иначе быстро грелся, приходилось делать паузы.

— А сейчас как?

— Выстрелов двести подряд, потом ствол можно переставить…

— Быстросъемный?

— Разумеется.

Ларри грохнул первой очередью, высадив сразу патронов десять, чертыхнулся и устроился поудобнее.

— Газовый регулятор пришлось сильно переделать.

— Почему?

Фольмер едва заметно вздохнул, но объяснил:

— Для протяжки ленты требуется больше энергии, старый регулятор не справлялся.

Три хлесткие очереди, патронов на четыре-пять каждая, шарахнули по мишени.

— Люблю запах горелого пороха по утрам, — осклабился Ларри. — Неплохая машинка, только удерживать неудобно.

— На следующих образцах мы переделаем приклад, добавим сошки, рукоятки и кожух ствола, а пока так.

— Дай-то бог, Генри, — Ларри снова приложился к пулемету.

Железяка с негромким лязгом всосала остаток ленты, от деревянного щита в дальнем торце веером полетели щепки.

— Мне нравится. Не лягается, спуск четкий, строчка ровная, — резюмировал Ларри. — Сколько будет весить?

— Одиннадцать или двенадцать килограмм, это примерно двадцать пять фунтов.

— А что с пружиной? — вспомнил я известную болячку ДП.

— Вы насчет перегрева? Мы перенесли ее в трубку, — Фольмер показал на отросток в казенной части.

— Отлично, когда можно ждать пригодный к испытаниям экземпляр?

— В пределах месяца.

— Поторопитесь, мне нужна первая партия к осени!

На Чакском фронте сейчас затишье, и я надеялся, что мы успеем с «тысячей» до октября. Ее формированием занимались Хосе и Махно, вернувшиеся из Барселоны с полусотней добровольцев, отслуживших в армии.

К пробуждению будущей миссис Грандер я успел после душа, свежий и благоухающий. За завтраком после неизбежных сюси-пуси я размышлял, кому бы сегодня поручить Барбару, чтобы без помех метнуться в Йанеру, где Термен обещал продемонстрировать радар. Вернее, тоже опытный образец.

Но едва я заикнулся, что еду на аэродром, Барбара закапризничала и потребовала взять ее с собой. Недоумение, с чем связано такое желание, рассеялось быстро — виллы и автомобили есть в ее круге общения у всех, яхты у многих, а вот личного самолета и тем более личного аэродрома нет ни у кого!

Движимая стремлением выпендриться, она оделась и собралась примерно в шесть раз быстрее обычного, явившись к автомобилю в «спортивном» наряде из галифе, сияющих сапожек для верховой езды, свитера и, как дань местным традициям, беретика. Венчал все невероятной длины шарф из шелкового газа, свисавший до колен.

— Со всем уважением, мисс Хаттон, — неожиданно заступил ей дорогу Ларри, — шарф лучше бы свернуть покороче.

Блин, а точно — несколько лет назад Айседора Дункан погибла, когда длинный шарф намотался на колесо. Барбара нахмурилась, когда я напомнил эту неприятную историю, но шарф лег между нами на сиденье.

Авиабаза в Йанере уже полностью заслуживала это название: все три полосы, рулежные дорожки и стоянки для самолетов забетонированы. А еще построены два больших ангара технической службы, несколько капониров, диспетчерская вышка и даже начаты работы на терминале. Ну а как иначе, если из нескольких моих самолетов, вернее, из-за желания сократить расходы, вылупилась авиакомпания Asturia? Не одному же мне на «белянках», «арбузах» и «боингах» летать. А так, кроме перевозки почты по госконтракту, самолеты возили пассажиров и срочные грузы, причем не только по Испании, но еще в Португалию и Францию, а на будущий год планировали открыть маршрут в Лондон.

Все это привело Барбару в восхищение, и я с удовольствием передал ее на руки Севе Марченко для подробной экскурсии. А сам отправился за стоянку планеров, где поблескивали на солнце натянутые между мачтами проволочные антенны. От них шли провода в небольшой домик, там меня ждал Термен.

— Добрый день, Лев Сергеевич! А почему вторую антенну вы построили крестом к первой?

— Чтобы определять направление на объект, — оторвался от старого осциллографа Термен.

— А просто вращать антенну?

— Если мы сумеем перейти хотя бы на метровые, а лучше на дециметровые волны, то антенна уменьшится во много раз, а десятиметровую даже и не знаю, как повернуть.

Блин, сам должен был сообразить, радиотехник хренов!

— То есть вы их поставили крестом, чтобы каждая давала свой сигнал, а вы по разнице между ними вычисляли направление?

— Да, именно так.

— Пробовали уже?

— В лабораторном масштабе, натурное испытание сегодня первое.

Термен дал команду помощникам, защелкали рубильники, домик заполнило низкое гудение, засветились экранчики осциллографов и зеленый глазок радиостанции.

— Мы в луч не попадаем? — забеспокоился я.

— Нет, передающая антенна в стороне.

— Импульсы миллисекундные?

— Да, и частота осциллографа тоже.

Ну, это я подсказал сразу — так на экране получается ровная полоса, а если антенна улавливает эхо, то ближе или дальше от края, в зависимости от расстояния до самолета, возникает всплеск. Центр экрана по нашим расчетам соответствовал дальности порядка восьмидесяти километров, а дальше проградуируем на основе сообщений летчика о местоположении.

Душно и жарко в домике стало минут через пять после включения всей аппаратуры — грелись лампы, работали несколько человек, от радиотехники шли не самые приятные ароматы. С мыслями о хорошей вентиляции я вышел наружу, чтобы справиться с нарастающим возбуждением и вернуться по сигналу Термена.

Всю территорию аэродрома и базы обнесли колючей проволокой, но ворота днем оставались распахнуты — местные взрослые приходили на работу, а дети на учебу в кружках. Учились не только местные: барселонские служивые, например, сейчас гоняли вместе с нашими инструкторами группы стрелкового и охотничьего клубов, в просторечии именуемые «взводами».

На тренажерах занимались парашютисты, а отряд скаутов-exploradores слушал пояснения экипажа Bellanca C-27 °C Airbus, стоявшего на поле крылом к крылу с Boeing 80А. Километрах в трех, прямо над горкой или холмом Когойя, Morane-Saulnier тащил вверх немецкий планер Grunau Baby.

Все при деле — даже чернорабочие в бакелитовых шлемах рыли и готовили к бетонированию «заглубленные площадки для метеооборудования». Придет время, и туда вместо барометров-анемометров идеально встанут зенитные «эрликоны».

— Начинаем, мистер Грандер! — раздалось из двери домика.

Термен в наушниках сидел у радиостанции, сжимая в руках микрофон. Здесь пока была старая модель, на стеклянных лампах, а вот для самолета-мишени сделали облегченную сборку, на нувисторах и со всеми мульками, которые успели разработать по моим подсказкам. Даже первый слабенький образец прекрасно работал на дальности до ста километров, а следующие увеличивали и увеличивали радиус.

Как увеличивала охват вещания радиостанция «Овьедо», крутившая с утра до вечера музыку, необременительные новости (не дай бог никакой политики), выступления чтецов с рассказами и тому подобное. Приемники стояли у всех рабочих Grander Inc, в половине домов Овьедо и Хихона, и расползались по Испании все дальше. Во всяком случае, в Ла-Корунье, Бильбао и Вальядолиде они точно были.

— Начинаем, — повторил Термен в микрофон, а я подошел поближе.

Меня трясло предвкушение — блин, мы сделали первый в мире радар! — так что до того момента, когда один из помощников не сунул мне пару головных телефонов, я даже не обращал внимания, что Термен отдает команды по-русски.

— Лев, я Сова! — раздалось в наушниках. — Взлет штатно, разворачиваюсь к позиции.

Секунду я ловил падающую челюсть, а потом тряхнул Термена за плечо:

— Кто пилот?

— Сева, Марченко, — недоумевающе хлопал глазами Лев Сергеевич.

Мать моя женщина, а где этот чертов летун Барби оставил?

Я буквально вырвал микрофон у Термена из рук:

— Сева, блин! Где Барбара?

— Как где, jefe? Со мной, как вы сказали! — жинерадостно отрапортовал Марченко и добавил: — У нас все в порядке, не беспокойтесь!

Я пулей выскочил из домика и задрал голову — над Йанерой делал круг желтый У-2 с буквами «А» на крыле, из задней кабины вдоль фюзеляжа элегантно вился шелковый шарф.

Глава 9

Творя стремительный полет

Биплан слетал до Хихона, а потом через Овьедо вернулся в Йанеру.

Все это время я метался тигром в клетке у домика радарной станции, выскакивая наружу и поминутно требуя связи с У-2.

Но Севин голос был весел и спокоен, прерывать испытание я не решился и только кипел от злости, придумывая все новые и новые наказания авиахулигану.

Доклады о местоположении самолета шли с борта непрерывно, в домике постоянно вычисляли направление и дистанцию, а сравнивая их, Термен то и дело издавал радостные восклицания — точность обнаружения несколько превышала расчетную.

Так что я испытывал, как в том анекдоте, двоякие чувства. Сделать первый в мире радар — это прекрасно, но угробить при этом самую богатую наследницу?

Когда желтая спарка появилась с юга и после круга над аэродромом пошла на посадку, я бросил завершение испытаний на Термена, а сам запрыгнул в машину. Ларри ударил по газам, и мы помчались на взлетку. На бетонку выскочили одновременно с У-2, с почти одинаковой скоростью и остановились в конце полосы бок о бок.

Я выпрыгнул из машины, намереваясь растерзать Севу, но этот негодяй просек фишку и вылез на другую сторону, а со второго сиденья на плоскость выбралась Барбара и требовательно протянула ко мне руки, чтобы я помог ей спуститься.

А потом повисла у меня на шее с радостным визгом:

— Это великолепно! Теперь это мое хобби!

— Тебя не укачало?

— Нет, все прекрасно! Я даже немножко рулила!

Рискнувший выйти из-за фюзеляжа Сева напоролся на мой озверевший взгляд и нырнул обратно.

— А ну иди сюда! — заорал я на русском.

— Джонни, не наказывай его! — зашептала мне прямо в ухо Барбара. — Это я его уговорила, а летать мне очень понравилось!

Ага, она уговорила, рассказывай, Севу уговаривать не надо!

Вон, сделал умильную рожу и бормочет:

— Jefe, я…

— Головка от торпеды!!! Кто разрешил допускать к управлению???

Еще немного и я разнес бы Севу вдребезги пополам, но так и не разжавшая объятий Барбара скользнула язычком мне по ушной раковине:

— Я тебя хочу! Прямо сейчас!

С этим, однако, пришлось повременить.

— Значит так, Всеволод Михайлович!

При обращении по имени-отчеству длинное лицо Севы вытянулось еще больше, он обреченно снял шлем и утер мокрый лоб.

— От полетов отстранить. Назначить дежурным — вечным дежурным! — по аэродрому!

— Jefe! — возопил Сева.

Врачи только-только допустили его к полетам после аварии в Наварре, и тут такой облом!

— Молчать! А ты, дорогая, будь любезна сперва пройти курс подготовки. Это не автомобиль, тут все гораздо сложнее. И опаснее. А вот он, — я невежливо ткнул в Севу пальцем, — будет отвечать за твое обучение.

— Есть, — буркнул Сева.

— Как только мисс Хаттон сдаст на самостоятельное пилотирование, разрешу летать снова.

— Есть! — уже гораздо веселее отреагировал авиатор.

Нежданно-негаданно у меня с плеч свалился огромный камень: Барби занялась интересным делом. Каждое утро Сева, подгоняемый стремлением побыстрее вернуться за штурвал, заезжал за новоявленным курсантом авиашколы и вился над ней коршуном, вкладывая необходимые знания. Каждый день планеристы и летчики вывозили ее в небо. Каждый вечер, после рассказов о полетах, она набрасывалась на меня в постели.

Кто бы жаловался, а я нет. Во всяком случае, я понял, что подарить ей на свадьбу — самолет.

В соседний с Овьедо городок Ла-Фельгуера мы выдвигались целой войсковой колонной. Сидевшая там штаб-квартира астурийского отделения CNT замутила митинг и очень хотела видеть на нем товарищей Нестора, Хосе и Рикардо. В качестве группы поддержки с ними отправилась делегация «стрелкового клуба» человек в пятьдесят, один недоброневик и некто Джон Грандер.

Нет, я не собирался говорить речи с броневика, просто в Ла-Фельгуере находился металлургический завод Duro Felguera, наш давний поставщик. А еще сталелитейка, угольные шахты и так далее, отчего до появления моего комплекса это был самый крупный промышленный центр в Астурии. Тут прокатали первые в Испании листовую сталь и рельсы, тут получали огнеупоры, тут синтезировали аммиак. Неудивительно, что профсоюз окопался именно здесь — городок насквозь пролетарский, как и соседняя Ла-Формигуера. Прямо как Виллариба и Виллабаджо, только гуэра.

Из недоброневика хотели сделать зенитную установку, но втиснуть работы в график между экспортными заказами не удалось, вот и пришлось обращаться на завод Duro, чтобы стальные листы навесили там.

Пусть мы ехали всего на пяти грузовиках, но заодно отрабатывали порядок движения — зачем упускать возможность для тренировки? Старшие машин, интервалы в колонне, соблюдение скорости, вот это вот все. Так что хотя тут по прямой всего километров пятнадцать, но со всеми процедурами и по извилистым дорогам мы добрались до Ла-Фельгуэры через час после старта и часа на два позже начала митинга.

И въехали в очередную революцию.

За два часа страсти вокруг служившего трибуной грузовика накалились, а на окрестных улицах анархо-синдикалисты схлестнулись с национал-синдикалистами из группировки JONS*. Что называется, не ждали — фашисты занялись созданием собственных профсоюзов и решили «дать бой» анархистам на их территории, для чего привезли побольше народу из других городов.

Juntas de Ofensiva Nacional-Sindicalista — ХОНС, фашистская группировка, в 1934 слившаяся с «Испанской фалангой».

Случалось такое по всей стране, стычки никого не удивляли, гражданская война ведь не на пустом месте разгорелась. Раздел в обществе весьма резкий — тут одними танками-самолетами не обойдешься, тут надо противника или перевоспитывать, или в землю закапывать. Вот и получается, что как ни крутись, а тучу народа угробят.

А дрались в Ла-Фельгуэре серьезно, в ход пошли подручные предметы, и за несколько минут из переулков обратно на площадь вывели под руки нескольких участников, залитых кровью. При виде этого у группы поддержки попросту упала планка, и ни я, ни даже Хосе с Махно не смогли их удержать.

Месилово под лозунгом «Наших бьют!» вспыхнуло с новой яростью, местная полиция, напуганная размахом, вызвала подкрепление.

Пока мы хватали за штаны своих бойцов, выдергивали их обратно и не давали снова лезть в свалку, пока отгоняли грузовики к заводу и выставляли вокруг них охрану, в городок прибыла рота Гражданской гвардии из Овьедо. Гвардейцы построились в цепи, взяли карабины поперек груди и принялись выдавливать народ с площади, выхватывая то одного, то другого.

В этом перенасыщенном растворе не хватало крупинки для начала кристаллизации, и она не замедлила. Взвинченные нервы, забитые идеологией головы в сочетании с испанским темпераментом и действительно нелегкими условиями жизни — кто выстрелил первым, так и осталось неизвестно.

Ответный залп гвардейцы дали над головами, народ ломанулся по домам — за исключением самых упоротых, открывших стрельбу в ответ.

Ну как стрельбу… в белый свет, как в копеечку — револьвер или астровский пистолетик хорош для короткой дистанции, а с тридцати метров даже обученному стрелку попасть непросто. Шума много, а все, слава богу, целы.

До поры до времени — гвардейцы все-таки очистили площадь, оставив на ней одну затоптанную треуголку, выставили караул у алькальдии и приступили к арестам. Вот тут и началось — несколько анархистов заперлись в небольшом доме и довольно бойко, но поначалу безрезультатно, отстреливались сквозь окна.

Но чисто статистически — чем больше стреляют, тем выше шанс, что кого-нибудь зацепит, и зацепило некстати высунувшегося капрала.

Увидев это, командир роты приказал своим людям отойти в укрытия и послал за пулеметом. Блин, если они начнут гасить засевших, то я за своих людей не ручаюсь, начнется бойня в полный рост…

— Лейтенант! — гаркнул я что было силы.

Офицер с раздражением повернулся — какая-то штатская сволочь мешает расправиться с мятежниками! Но через секунду его взгляд изменился — в Овьедо только слепые не знали меня в лицо, а уж все должностные лица, что гражданские, что военные, что гвардейские, так или иначе со мной пересекались.

— Сеньор Грандер? Лейтенант Грегорио Арталь! Лучше уйдите, сейчас здесь будет опасно.

— Что вы собираетесь делать?

Он замялся, но все-таки ответил:

— Изрешетим дом, вот и все.

— Вы с ума сошли!

— У меня приказ! — лейтенант даже притопнул ногой.

— Дайте посмотреть! — я протянул руку. — Ну?

Вот не кормись с моих заводов пол-Астурии, не жертвуй я на городские нужды, не ремонтируй штабы и казармы — хрен бы выгорело. Но Арталь хорошо понимал, что я могу устроить ему небо в овчинку, и потому расстегнул нагрудный карман и подал сложенный вчетверо листок.

Телефонограмма из Мадрида прямо и недвусмысленно предписывала «без жалости отвечать огнем всем, кто стрелял в силы правопорядка». Подпись — генеральный директор службы безопасности Артуро Менендес. Веселенькое дело, тот приятный военный, твердый республиканец, отдал такой приказ???

— Лейтенант, зачем вам трупы? Я попробую убедить их сдаться.

— Вы с ума сошли!

— Прошу прощения, это была моя реплика.

Он на секунду замолчал, а потом совсем по-русски махнул рукой:

— Делайте, что хотите! Но не дольше получаса!

Почти половина времени ушла на то, чтобы уговорить Хосе, он никак не хотел «помогать власти». И мои аргументы, что живой анархист лучше мертвого, на него не действовали. Спас положение Махно, который долго подбирал слова, а потом выдал на своем испанском:

— Джон прав. Их убьют, они не встанут с нами, когда революция.

Хосе зло сплюнул и согласился на условии, что говорить буду я. И то дело, Хосе мне нужен только для представительности — в Ла-Фельгуэре меня-то знали меньше, а вот Хосе известен всем членам CNT.

С белым платком на палочке мы прошли к домику. За последние пятнадцать минут без стрельбы осажденные немного успокоились, горячечное возбуждение сменяли мысли о близкой и неприятной смерти.

На это я и давил — кругом лето, красота, скверно подыхать в такой день, да еще без смысла!

— Это революция! — ответили мне из-за двери.

— А вы предатели! — добавил второй голос.

Ну да, угробить за нефиг делать человек пятнадцать-двадцать — это революция, а кто не дает, тот предатель. Что за мусор у людей в головах, уму непостижимо.

Полчаса истекли, но я показал лейтенанту растопыренную пятерню и дождался ответного кивка. После чего пнул локтем Хосе и прошипел ему прямо в ухо:

— Если ты так и будешь молчать, твоих товарищей убьют за просто так!

Он зло посмотрел на меня, еще раз сплюнул и подошел вплотную к двери.

— Эй, революция обязательно будет. Но не сегодня. И вы понадобитесь все до единого, живые и здоровые.

— В тюрьме со здоровьем не очень, — насмешливо отозвались из дома.

— В могиле еще хуже, — парировал я.

Не знаю, о чем там Хосе дальше шептался через дверь, я следил, чтобы гвардейцы не начали вдруг стрелять, но он анархистов уболтал. Из окна выбросили первый револьвер, все вздрогнули, когда он лязгнул по брусчатке. Затем упал второй пистолет, третий, и, наконец, на улицу вышли семь человек.

Малость остывшие гвардейцы повязали и усадили арестованных в кузова, расселись сами и через полчаса, восстановив в Ла-Фельгуэре законность и порядок, укатили в Овьедо.

Мы сдали ЗСУ на завод, собрали «стрелковый клуб» и тоже двинулись обратно, забив на отработку движения колонной.

На этом история для меня не закончилась — буквально через несколько дней пришел вызов в Мадрид от Менендеса. История с пальбой и пулеметом заботами Радикальной республиканской партии и ее лидера Алехандро Лерруса, враждовавшего с Асаньей, попала в прессу. Депутаты в Кортесах принялись строчить запросы, и премьер вынужденно назначил расследование.

За недолгое время, что прошло после встречи в Толедо, Менендес заметно осунулся. Округлые некогда щеки втянулись, почти исчез живот, зато увеличились лысина и число морщин. Ну и глаза такие, будто раздумывает — пристрелить, чтобы не мешал, или все-таки перебороть себя и выслушать.

Неудивительно, работа у него собачья: Асанья проводит реформы, правые считают их слишком радикальными, левые — недостаточно радикальными, и все это недовольство выплескивается на улицы и в заговоры, а за порядок отвечает Менендес.

При этом в Кортесах его рвали вне зависимости от действий управления и гвардии — одни за «преступную мягкотелость», другие за «неоправданную жестокость». Причем одновременно, менялись только стороны, смотря кого прижали — правых или левых.

Сидел он в гражданском костюме с вопиюще зеленым галстуком, а секретарь в форме каждые пять минут таскал ему депеши, от вида которых Менедес кривился, как от зубной боли. А уж от содержания…

Прямо чуял, как он боролся с желанием вбить меня в землю по самые уши, но Менендес предпочел сделать вид, что никого не замечает, и уткнуться в бумаги.

Ну, если хозяин не соблюдает политес, то мне сам бог не велел. Не дожидаясь приглашения, пододвинул кресло, уселся и начал с наезда:

— Я читал ваш приказ лейтенанту Арталю. Вы сошли с ума?

Брови Менендеса поползли наверх и, наверное, уползли бы на затылок, но он справился с собой:

— Что? Что вы на меня так смотрите?

А как еще смотреть на идиота? Или на конченую сволочь, в худшем случае.

— Я смотрю на человека, который приказал расстреливать испанцев.

— Вы неправильно интерпретируете приказ! — Менендес пошел красными пятнами. — Он должен был воодушевить! Внушить уверенность молодому офицеру!

— Да-да, «без жалости отвечать огнем». Пулеметным.

— Это эксцесс исполнителя! Горячность молодости, желание отличиться!

Я подвинулся ближе и доверительно сообщил директору:

— Знаете, есть такой принцип, если что-то может быть понято неправильно, оно будет понято неправильно. А у вас прямым текстом написано «без жалости».

— Не вижу проблемы! — огрызнулся директор.

— Вы говорите про горячность молодости. Добавьте к ней высокомерие офицеров, их презрение к гражданским, идеологическую зашоренность анархистов, постоянные стычки, самозабвенную храбрость испанцев… А когда этот бульон закипит, влейте в него пафосный приказ. Рано или поздно это приведет к большой крови, какой-нибудь не в меру ретивый молодой офицер не просто подавит выступление огнем, но расстреляет арестованных. Вы совсем не допускаете такого исхода?

— Зачем вы вообще вмешались? Это дело Гражданской гвардии, а не ваше!

— Предотвратить кровопролитие.

— Вы помешали наведению порядка!

— Ну да. Идеального кладбищенского порядка. Поймите, Артуро, я очень ценю вашу работу и догадываюсь, какие у вас сложности, но вместо того, чтобы гасить пожар, вы его разжигаете! Каждый такой инцидент возбуждает ненависть к власти, а премьеру и без этого не сладко.

Говорили мы полчаса, расстались недовольные друг другом, так что не знаю, сумел я донести свое видение или нет. А тут еще телеграмма из Барселоны, словно мало мне разборок с тайной полицией — на испытаниях разбилась белловская Aircuda, один из предсерийных образцов.

К моему прибытию обломки самолета по большей части собрали и вывезли на завод, а неудачно выпрыгнувшего пилота штопали в госпитале. Белл с инженерами закрылся в КБ, пытаясь сопоставить расчеты, последние доклады испытателя и результаты осмотра разбитой машины.

Мне Белл втирал про ошибку пилотирования, но подоспевшие летчики (русский, испанец и американец), кто уже поднимался на Aircuda в воздух, заявили единодушно:

— Самолет неустойчив!

— Нужно постоянно опасаться штопора!

— Центр тяжести слишком смещен назад!

Конструктор отбивался:

— Нам все время приходится выбирать! Да, устойчивость хуже, чем у самолетов с двигателем в носу, зато гораздо лучше маневренность!

А я мысленно чесал репу и чувствовал себя, как бы это помягче, зарвавшимся дурачком — моделизм это прекрасно, но внешний вид не дает полного понимания. Что я знал? В какой части какие номера и опознавательные знаки, сколько у какого летчика на борту звездочек нарисовано. Ну, по мелочам еще нахватался.

А в реале…

Поставил Белл движок за кабиной — пришлось сдвигать назад и крыло. Обзор получился офигительный, все хвалят, но вот вылезла неустойчивость. И дикий геморрой с валом от мотора к винту.

Сколько ресурсов и сил потрачено и что, все с нуля? Нет, менять всю схему нельзя, в конце концов, «Кобра» отлично воевала. Значит, надо дорабатывать имеющуюся конструкцию и учить пилотов. В конце концов, И-16 тоже не самый простой в управлении самолет был. А на сделанном из него И-180 сам Чкалов гробанулся. Кстати, пригласить бы его к нам, послушать, что профи скажет.

Пока же вызвал в Барселону Севу, как ни крути, самый опытный летчик у нас.

Обломки разобирали, измеряли, техники определяли самые опасные в смысле разрушения места и сечения, а я мотался по заводам и фабрикам, проверяя последние нововведения.

На «Испано-Сюизе» меня порадовали исчерпанием проблемы с эрликоновской пушкой. Лицензию у швейцарцев я получил напрямую и поделился ей с барселонской фирмой, в которой имел долю. Испанцы тут же начали клепать 20-миллиметровые автоматы почему-то во Франции, что сильно задело швейцарцев. Ко всем моим головнякам добавилась необходимость разруливать патентный конфликт, но главный конструктор «Испано-Сюизы» решил на основе полученного опыта создать свой образец. Первые испытания HS.404 показали, что путь выбран верный.

За эти дни мы по нескольку раз проезжали через заводской поселок, я вытягивал шею, стараясь рассмотреть домик Габи, но там все время было пусто. Но не в этот раз — окна открыты, значит, внутри кто-то есть.

— Притормози.

Ларри сочувственно хмыкнул, но скорость сбросил, а я опустил стекло, чтобы ничего не мешало.

На небольшой лужайке перед домом величественно возлежал темный пес с белой грудью и белой полоской через лоб до носа.

— Цезарь! — ахнул я.

Он встрепенулся, увидел меня, вскочил и побежал, размахивая хвостом.

Ларри остановил машину, я выскочил навстречу Цезарю, и он чуть не сбил меня с ног, пытаясь достать до лица и облизать.

Я чесал ему пузо и трепал уши, когда скрипнула дверь и до дрожи знакомый голос скомандовал:

— Цезарь, домой!

Поднял глаза и замер — Габи в самом расцвете красоты, та же светлая кожа, черные волосы и длинная шея. И глаза темные, как два дула, и все в этом взгляде — насмешка, гордость, неодобрение, осуждение, упрямство. Так, наверное, Торквемада смотрел на еретиков, у меня аж мурашки по спине побежали.

— Цезарь, домой!

Пес поднял голову, посмотрел на меня, виновато махнул хвостом и затрусил к хозяйке.

Хлопнули двери — сперва в доме, потом в машине.

— Поехали.

Мелькнула мысль бросить все, да увезти ее куда подальше, где войны не будет. Ага, в Антарктиду, отлично придумал. Нет уж, взялся — тащи! Главное, не скулить.

Выводы комиссии Сева подтвердил и рвался показать, как надо управляться с таким самолетом, но я запретил — еще учудит чего-нибудь на радостях и гробанется, а он мне живой нужен.

Но на земле Сева весь самолет облазил, в кабину забрался, за все ручки подергал, все кнопки понажимал, тумблерами пощелкал. А мы, стоя на авиастремянке с большой площадкой, следили за его манипуляциями.

— Что могу сказать, Jefe… — он потеребил нос. — Кресло удобное, сидишь, как влитой. Но почему альтиметр не перед носом, а сбоку?

Лоуренс Белл слегка покраснел:

— Это не окончательный дизайн.

— Тогда записывайте рекомендации мистера Марченко, — скомандовал я вполголоса.

Белл выдвинул вперед чертежника, и тот застрочил в блокноте.

— Мне, как летчику, важнее всего навигация. Альтиметр, авиагоризонт, спидометр, индикатор поворота, вариометр, указатель курса, все должно быть прямо передо мной, чтобы головой не крутить и глаза не скашивать.

— Что насчет штурвала, педалей и рукояток?

— Вот рукоятки хотелось бы почетче, чтобы не глядя понимать, куда их сдвинул. Со щелчком, что ли…

— В шлеме с наушниками ты щелчок не услышишь.

— Само собой, но тактильно?

Больше всего Севе не понравилась гордость Белла — дверь в кабину. Вроде бы как в автомобиле, но заметно ниже и уже.

— Все равно приходится чуть ли не пополам складываться, чтобы головой не удариться. А если выбираться с парашютом, то еще сложнее.

Попавший в госпиталь испытатель на этом и погорел — вылезти-то он вылез, но когда прыгнул, его приложило о хвостовые рули.

— Что со штопором посоветуешь?

— Да ничего особенного. Учить пилотов, может, центровку слегка сместить, — пожал плечами Сева. — А, еще, вы же в нос пушек и пулеметов натолкаете?

Белл угукнул.

— И боезапас туда же? Ну так чем меньше боезапаса останется, тем легче нос.

— Да знаю, — раздраженно буркнул Белл.

Пока они там препирались, я все поглядывал на выкрашенный синим самолет — все равно, красивую машину сделали! Известно же, что красивые самолеты хорошо летают, значит, надо только доработать как следует.

А то фигня получается — грузовики продаем, пикапы тоже, на танки суринские, пусть несовершенные, заказы есть, не говоря уж про оружейку. Даже из Перу с Колумбией приезжали знакомиться с техникой, у них там как раз война закончилась перемирием, самое время заняться перевооружением. Расходятся наши изделия по контрактам, а мы имеем возможность совершенствовать конструкции «с учетом полученных замечаний».

И только самолеты ни туда, ни сюда, КБ работает будто для собственного удовольствия.

Вот я и устроил Беллу с его конструкторским бюро натуральную шарашку — перевел на казарменное положение. Освободили часть помещений в КБ, поставили туда раскладные кровати, шкафчики, перегородки, привозили еду и вино — все для вас, но пока самолет не доведете, воли не увидите. Заодно пусть сразу втыкают новый двигатель Allison, на тысячу восемьдесят лошадиных сил. И вместо двери делают обычный сдвижной фонарь и створку как на «Спитфайрах», чтобы вниз откидывалась.

А чтобы не скучали оставшиеся без полетов авиаторы, загнал их на стрельбище, пулять из двустволок по тарелочкам. Весьма полезный навык для воздушного боя, пусть в стендовой стрельбе тренируются.

Напоследок хотел заехать попрощаться с Цезарем, а потом решил — нет, он сам хозяйку выбрал, зачем бередить песью душу, пусть живет спокойно.

В Овьедо мы возвращались на почтовом рейсе авиакомпании Asturia — пассажиров никого, а что нет стюардессы и комфорта, как-нибудь переживем.

Почти всю дорогу Сева разливался соловьем, нахваливая Барбару и ее успехи в летной школе. И какая она усидчивая, и как все хорошо понимает, и как на тренажерах работает.

— У нее талант, точно говорю!

— Врешь, Сева, врешь!

Но летун не смутился:

— Ну, не вру, привираю немного. Но ей богу, схватывает быстро, скоро летать начнет!

Понятное дело, хочется ему побыстрее к летной работе вернуться.

— Сева, ты давай не гони, а то сам в небо, а ее в землю.

— Jefe, вот ей-богу…

— Не божись. Просто выучи ее как следует.

Так и долетели, я даже не распечатал пятое или шестое по счету письмо от графа Оранского, которое нашло меня в Барселоне. Предыдущие содержали только намеки и обещания грандиозного плана, но если в этом конверте плана нет, впредь прикажу секретарям всю корреспонденцию от графа выкидывать. Даже несмотря на вызывающую уважение настойчивость.

Вечером, дома, я письмо тоже не распечатал — Барбара встретила в слезах и пожаловалась, что у нее пропали драгоценности.

Глава 10

В далекий край товарищ уплывает

— И ты перекопала весь двор?

Весь обширный палисадник вокруг дома пересекали неглубокие канавы, между ними громоздились кучи земли, камни и почему-то горшки разных форм.

— Это цветы! — хныкнула Барби.

— Цветы перекопали?

Она стукнула меня кулачком в грудь:

— Нет!

Для того, чтобы успокоить Барбару, потребовалось полчаса, за это же время определилась глубина проблемы.

Катастрофа постигла мое жилище из-за трех дней плохой погоды. Полеты отменили, Барбара отказалась сидеть в авиашколе, а дома она заскучала. Тут кто-то из горничных некстати ляпнул, что все цветники и живые изгороди вокруг устроила прежняя девушка сеньора Грандера, и понеслось!

Она ведь лучше, чем любая другая девушка, значит, и цветник надо сделать в сто тыщ раз лучше, чем сделала неизвестная девица, тем более возможностей у Барбары куда больше. В ход пошли дамские журналы, из них выбрана картинка с образцовыми насаждениями, мобилизованы все садовники, послано в окрестные магазины и питомники за новыми растениями, и только нелетная погода не дала отправить самолет в ботаническую усадьбу Палафружель.

Барбара так и сыпала терминами, и если слова «клумба» и «бордюр» я еще понимал, а насчет «альпинария» догадывался, то «рабатка», «миксбордер» или «рокарий» оставались для меня набором звуков.

Пока я обнимал невесту и силился постичь современные тенденции в садовом искусстве, Панчо с двумя сотрудниками расспросили весь персонал. Людей в мой дом брали только после серьезнейшей проверки, так что я нисколько не удивился заключению Панчо — это наверняка не кража, а потеря.

Тем более, что пропали не «все драгоценности», как заявила Барбара сначала, а всего лишь золотой браслет и три кольца. Правда, браслет бабушкин, а одно из колец — память о покойной матери, то есть их ценность как реликвии значительно выше материальной, оттого-то Барби и реагировала так остро.

— Мисс Хаттон, а вы помните, когда и где последний раз видели браслет и кольца?

— Я надела их утром!

— Так, а дальше? — сдерживаясь, продолжил Панчо.

— Дальше они пропали, мистер Вилья!

— В доме? Или во дворе?

Терпению его можно только позавидовать — на Панчо держалась вся наша служба безопасности, с охраной заводов и поселков, с постоянными проверками, с добычей разнородных сведений, составлением досье по заказам КБ и отделов, с вербовкой информаторов и с множеством других задач. Причем не только в Испании, служба имела «резидентуры» в Нью-Йорке, Париже и Берне.

А еще он катался со мной по делам от Севильи до Гренады, от Бостона до Вашингтона, от Москвы до самых до окраин, так сказать. И все никак не мог найти себе постоянную брюнетку. Последняя девица, весьма горячая и темпераментная, мозг ему выносила регулярно, и Панчо отращивал дзен, противопоставив ее натиску флегматичное спокойствие.

— Пошумит и перестанет, — говорил он.

— А если бросит?

— Судьба, — легкомысленно отмахивался Панчо.

Как ни дулась Барбара, он все-таки раскрутил цепочку событий: в какой-то момент Барбара сняла золото, мешавшее возиться с тяпками-совочками, и положила на раскладной стульчик.

— Куда делся стульчик?

— Мы начали рыть землю под клумбу… его переставили… вон туда… потом ближе ко въезду… там он мешался, его сложили… приставили к стене… потом занесли в дом.

Осмотр по всему маршруту стула ничего не дал, кроме грязи на ботинках — тут рыли и зарывали ямы, срезали дерн, насыпали плодородный грунт, сажали и переносили кусты.

У свежей прорехи в живой изгороди тормознул «Атлант» с десятком крупных валунов в кузове. Бодро выпрыгнувшие из кабины двое рабочих откинули борт, но тут же напоролись на мой недобрый взгляд и оценили ситуацию:

— Jefe, мы не вовремя?

Панчо чуть слышно зарычал.

— Все, понятно, привезем, когда скажете! — и оба юркнули обратно в машину.

Панчо со вздохом ткнул пальцем в землю, и трое садовников с лопатами принялись выкапывать только что посаженное.

Хрена там.

А Панчо пошел выбирать место для следующих раскопок. Я понял, что сейчас мне окончательно перепашут весь ухоженный газон, и в сердцах брякнул:

— Нет бы металлоискателем…

— Чем?

— Все, стоп, отставить копать!

Я метнулся в дом, не обращая внимания на грязные следы, схватил трубку и набрал номер лаборатории Термена.

— Лев Сергеевич? Миноискатель у вас в рабочем состоянии? Да хоть как! Нужен срочно. Ну, не знаю, снимите временно батареи с других изделий. Жду.

Вот и проверю, чего там напридумывали.

Назвать миноискатель портативным или хотя бы полупортативным язык не повернулся бы у самого большого оптимиста: два чемодана электроники занимали почти всю заднюю часть джипа «Атлантико». Немного извинял разработчиков тот факт, что это не финальный, а всего лишь стендовый образец. Блин, я же все про ИМП-2 объяснил, вплоть до мельчайших деталей! Так что волшебный пендаль лаборатория заслужила — собрали на коленке схемку, обрадовались, что работает, и задвинули тему в дальний угол. И даже стержневые лампы не воткнули, как требовалось.

Лаборант включил устройство, а в ожидании, когда нагреются лампы, я посетовал Термену:

— Вполне могли предусмотреть питание от аккумулятора автомобиля.

Лев дернул щекой, но промолчал.

— Откуда начинать?

— От того места где стоишь в направлении крыльца, — показал Панчо.

Лаборант нахлобучил наушники и пошел, медленно водя перед собой квадратной рамкой на деревянном черенке.

— Вот здесь, вот здесь посмотрите! — сбила его с пути Барбара. — И вот здесь!

Следуя ее указаниям, лаборант шарахался из одного угла палисадника в другой, пока совсем не запутался в проводах.

— Нельзя работать в такой нервной обстановке! — недовольно выговорил Термен.

Я только усмехнулся — блин, а если там не золото, а настоящая мина? А если придется работать под обстрелом? Но спорить не стал, а увел Барбару в дом: бокал красного вина еще никому не повредил.

Сотрудник Термена размотал провода обратно и уже более системно обшарил двор. За полчаса он нашел загадочную железяку, оставшуюся со времен строительства, трассу водопровода и — о, чудо! — золотой браслет. Перекопав и просеяв грунт рядом с ним нашли и кольца.

Лев Сергеевич немного оттаял, но я не дал ему почивать на лаврах:

— Сколько времени нужно для изготовления предсерийного образца, годного для работы в поле?

— Месяц, — тут же ответил Термен.

Блин, да что там месяц делать??? Схема работчая, собрать-спаять и все!

— Неделя, не больше. К осени мне нужен десяток изделий для испытаний.

Термен сумрачно кивнул, лаборант смотал провода, и они уехали вместе со станковым миноискателем.

После того, как горничные отмыли и отчистили находку, я передал семейное достояние Барбаре. Она расцеловала меня и целеустремленно, как муравей муху, затащила в спальню.

Вся эта незапланированная возня помешала мне добраться до письма графа Оранского, пришлось отложить его на новый рабочий день, но Серхио встретил меня у кабинета экстренными новостями:

— Сеньор Грандер, наши активы арестованы во Франции.

Мать моя женщина…

— Какие? Кто?

— Пока точно не могу сказать…

— Немедленно выясните!

Он схватил телефонную трубку, а у меня от такой встряски мозг снова включил турборежим — что моего есть во Франции, что можно арестовать? Филиалы апельсиновой фирмы? Мелочь, копейки, переключимся на подставных. Готовые орудия у Schneider-Creusot? До подписания акта приемки-передачи они мне не принадлежат. Заводы Испано-Сюизы? Я миноритарный акционер, пытаясь ущемить меня, зацепят и всех остальных владельцев, воя будет до небес. Мишленовские шины? Мелко, Хоботов! Дилеры «Атлантико»? Так это самые натуральные французы, а машины, переданные на реализацию, проведем по документам, как уже выкупленные. И все, моего там ничего нет!

Кроме золота.

Золота, блин!

Оно же едет из Швейцарии в Испанию как раз через Францию, и оно со-вет-ско-е! То есть бодаться предстоит с Банком Франции???

Говорить с Серхио мы начали одновременно:

— Арестован груз золота из Швейцарии…

— В Швейцарию, срочно: перенаправить…

В общем, я вычислил верно. И ответ на взбрык французов придумал правильный: возить золото через Италию и дальше морем. Утонет? Так застраховано, все лучше, чем полностью лишиться из-за конфискации.

— Серхио, соедините с мистером Шварцем!

Минут десять ушло на то, чтобы дозвониться до Нью-Йорка, минут пять, чтобы втолковать камердинеру Оси, что дело трындец какое срочное, и еще минуты две, чтобы добиться от Оси членорадельного звучания. И дело тут вовсе не в технике, мои усилители с отрицательной обратной связью уже давно стали обязательным элементом, а в разнице во времени.

Наконец, Ося прекратил мычать и сонным голосом осведомился:

— Где у нас случилось?

По мере изложения ситуации его междометия становились все бодрее, наконец он завопил:

— Срочно перенаправьте золото через Италию!

— Уже.

— Тогда что за моду вы взяли будить до рассвета?

— Нужны серьезные юристы во Франции.

— Чтобы отбить арестованное?

— Не только, предотвратить в будущем подобные эксцессы.

— Не кипишуй, Джонни. Будут тебе юристы, дай только доспать часика два.

Этот сукин сын заставил меня нервничать до обеда, а потом представил кандидатуру Пьера Фландена* — адвоката, депутата Национального собрания с 1914 года, лидера Демократического альянса, неоднократного министра и президента l’Aero-Club de France. К тому же, весьма неравнодушного к деньгам.

Пьер Фланден — французский юрист и политик, премьер-министр в 1934−35

К вечеру, после неоднократных звонков из Овьедо в Париж и наоборот, мы выработали стратегию — защита священного права частной собственности. В качестве дополнительного мотива решили упирать на гуманизм: Советы боролись с ужасным голодом, известный филантроп Джон Грандер организовал им поставки хлеба за золото, а своекорыстный Банк Франции готов за несколько килограммов желтого металла расплатиться людскими жизнями.

Эренбург хмыкнул, но отправился готовить полные демагогии статьи во французские газеты, а Фланден — иски во французские суды.

Блин, давно нужен оффшор! Думал ведь про Андорру, справки наводил, чего не сделал? Сколько времени упущено! Давно бы спокойненько, планомерно все организовал, а сейчас придется в пожарном режиме, давай-давай, бежим-спешим!

На глаза опять попалось письмо графа, и я хотел отложить его на утро, но тут же вспомнил, что с Андоррой уже дооткладывался, и решительно распечатал конверт.

Граф писал именно об Андорре.

Нет, такие совпадения не случайны, это знак, что нужно браться за оффшор прямо сейчас!

Вытащил из сейфа справку профессора Ташара, сравнил с письмом графа — почти все бьется! Пусть граф плавал в юридических тонкостях, зато отлично знал обстановку «на месте» и сообщил массу интересных подробностей.

Княжеством рулил Consejo General из двадцати четырех синдиков, причем по еще средневековой традиции совет совмещал исполнительную и законодательную власть. Вообще, пережитки феодальных времен лезли там из каждого угла — например, кроме копеечной дани с пяти тысяч жителей, ежегодный оброк епископу Урхеля включал несколько окороков, сыров и куропаток. Синдики, кто поумнее, желали приобщить Андорру к благам цивилизации, и вполне благосклонно отнеслись к плану Оранского по созданию казино. Более того, он им и конституцию написал, но это очень не понравилось епископу, и графа выперли из Андорры посланные из Урхеля испанские гвардейцы. Если граф не врал, то в совете есть на кого опереться, а главная опасность — именно епископ.

Перечитал еще раз, зацепился за неверное использование глагола faire, то есть «делать», там, где нужен глагол «превращать», внимательно проверил предлоги направления, грамматические обороты…

Блин, а ведь автор — русский! Он составил текст на родном языке, а потом перевел на французский, с характерными именно для русского ошибками! То есть, граф Оранский — тот самый авантюрист, который стал царем Андорры? Он-то мне и нужен! Конечно, я могу и сам в монархи баллотироваться, но еще неизвестно, как дело повернется, так что зицпредседатель не помешает.

Тыркнул в клавишу селектора, через пару минут появился Панчо.

— Найди в Барселоне графа Оранского…

— Оранского… Оранского… так он выслан из Испании!

— Неважно, найди его и привези ко мне.

— То есть нелегально? — на всякий случай уточнил Панчо

— Да как угодно!

— Сомнительный тип, аферист, и, кажется, русский.

— Отлично, как раз такой нам и нужен.

— Андорра? — догадался Панчо.

— Да, форсируем подготовку.

Давно заметил — дела ходят волнами. Вроде бы все наладил, систему выстроил, всех озадачил, но стоит отвлечься или расслабится, тут же нарастает вал проблем. И все срочней срочного, к трем пожарам непременно добавится четвертый, к нему — пятый и так далее.

Мало мне штопорящей Aircuda, советского золота и Андорры, мало запланированной отправки первого отряда в Парагвай и визита шведской военной делегации, так приперлась еще и персидская!

Полгода как на пару с Эренбургом составили презентацию и разослали по военным министерствам, академиям и вообще всем мало-мальски причастным инстанциям, от парламентских комиссий до генеральных штабов. Так что теперь у нас целая очередь — греки, аргентинцы, югославы и румыны. Еще финны с норвегами интерес выразили, но пока неторопливо думают. Да что там финны, даже наркомат обороны СССР прислал официальный запрос, спасибо Триандафиллову!

Шведов и персов пришлось водить единой группой из-за нехватки людей, знающих сразу английский, на котором предпочитали общаться нордические блондины, и французский, который предпочитали восточные брюнеты. А не будь этой разницы в масти, издалека и не отличить, уж больно форма похожая — сапоги, каскетки, кителя со стоячими воротниками да погоны с окантовкой.

Вблизи же каптины и эвеште, а также равные им сарваны и сарханги, то бишь капитаны и полковники, поначалу держали дистанцию, но по ходу экскурсии возобладала корпоративная солидарность, под конец персы и шведы перемешались и вопросы задавали дружно.

Грузовики и джипы, в том числе приспособленные для буксировки артиллерии, командирские машины с радиостанциями, автомастерскую на колесном шасси мы проталкивали, упирая на единую базу и взаимозаменяемость. Танк — на проходимость, дешевизну и превосходство над самым модным нынче шеститонным «Виккерсом».

Тем более, что гости нашими бронеходами интересовались в первую очередь. Это как адмиралам подавай сперва линкоры, а затем все остальное — «большие корабли имеют свойство заслонять горизонт». А наличие танков на сегодня — показатель не только мощи вооруженных сил, но и престижа государства. В точности, как линкоры.

А ведь в закрытых от осмотра боксах у нас водились не только ЗСУ, но и два варианта «артиллерийского танка» — ИСУ и САУ, с противотанковой и обычной пушками. А еще транспортер на той же базе, с дополнительной тележкой, хошь пехоту вози, хошь боеприпасы или снабжение.

Персы втихую от шведов все интересовались, нельзя ли им, как туркам, устроить оплату зерном? Голод в СССР затронул и Казахстан, а через Каспий возить иранские грузы весьма удобно. Скандинавы о возможности бартера прознали анекдотическим образом — нашлись в делегациях два сослуживца (вот кто бы мог подумать, что иранскую жандармерию обучали шведы?)*. Они устроили вечер воспоминаний, напились, как могут только офицеры, и разболтали друг другу все самые страшные военные тайны.

Персидская жандармерия создана в 1910 году с помощью офицеров шведской армии, действовала до и после переворота 1921 года

Старший среди шведов полковник Хольмквист затребовал приватного разговора и, не разводя церемоний, напрямую спросил, нет ли у Grander Inc интереса в кооперации с концерном Bofors?

Плясать с радостными криками «Канэша хачу!» я, разумеется, не стал, хотя шведы мне нужнее, чем я им. Наоборот, постарался вербально и невербально показать, что никакой острой необходимости у нас нет, но посмотреть на творения сумрачного скандинавского гения мы не откажемся. В общем, «договорились продолжать договариваться», шведы, позвякивая медалями и сверкая звездами на погонах, расселись по автомобилям и укатили в свой Стокгольм.

А вот с персами ситуация совсем обратная — я им нужнее, чем они мне. Реза Шах Пехлеви, лет десять как свергший династию Каджаров, получил от них в наследство даже не армию, а некий конгломерат разнородных «вооруженных формирований» — помянутую жандармерию, Персидскую казачью (sic!) дивизию, территориальные отряды. И слабую экономику, с отвратительными системой образования, дорогами и промышленностью.

Вот и ходили сарханги вокруг да около, скрывая за цветастой восточной вежливостью желание взять побольше, а отдать поменьше. Но подарки вроде астровских маузеров в серебре и прочий бакшиш принимали исправно. Проводил их в сомнениях — бог весть, выгорит, не выгорит, им наверняка англичане возжелают свои танки втюхать. А смысла бодаться с джентльменами, кто больше взяток даст, я не видел.

С отъездом шведов англоязычные гости закончились, и мы с Панчо смогли, наконец, заняться отправкой. Ничего сложного, с задачей собрать, экипировать, вооружить двести человек и погрузить их на пароход в Буэнос-Айрес, вполне могли справиться подчиненные.

Но только если это не первый отряд.

В бой ему, слава богу, с колес не вступать, нужно всего лишь подготовить на месте все необходимое для прибытия остальных, но при этом еще произвести неизгладимое впечатление на парагвайцев. Ну, чтобы они прониклись и дальше не мы их, а они нас трясли с ускорением переброски всей ЧВК.

Членам «стрелкового клуба» объявили, что в первый отряд отберут самых лучших, и стихийно возникло своего рода соревнование, учитывалось все: результаты в тире, походы, дисциплина…

Махно поглядывал на небо — с моря набегали все более плотные тучи, как бы не пришлось с вместительной площадки между цехами, закрытой от посторонних глаз, перебираться в наполовину занятый склад.

— Становись! — раздалась команда Хосе из кузова грузовика.

Группки бойцов прекратили дымить сигаретами, шутить и смеяться, не очень быстро разобрались по взводам и встали в подобие строя. Шагистикой кандидатов не напрягали, анархисты и без того ныли, что мы их тираним авторитарными штучками, но на нашей стороне были служившие, а также набранные с помощью Панчо ветераны-мексиканцы и присланные Осей инструктора из Америки.

— Внимание!

Шеренги немного подравнялись, десятки голов в черных, коричневых, синих и зеленых беретах повернулись в сторону Хосе.

Форменный головной убор и прочие атрибуты армейщины мы не ввели, чтобы не раздражать излишне свободолюбивых анархистов. К тому же, сними с ребят снаряжение — и они в стандартных рабочих куртках и комбинезонах зеленого цвета ничем не будут отличаться от остальных рабочих Grander Inc.

Разве что крагами — от сапог мы отказались с самого начала и обули людей в ботинки, значительно лучше подходящие к парагвайскому климату. К тому же, тут никто не умел толком мотать портянки. Ну, может Сева еще помнил, а я точно нет, в армии почти не застал.

— Оружие к ноге!

Вразнобой прогрохотали по асфальту приклады винтовок и пулеметов. Командирам взводов и отделений полагались по нашей задумке пистолет-пулеметы, но основная партия будет готова позже, а те, что есть, используются для обучения и тренировок.

Мы рассчитывали на взвод из тридцати пяти или тридцати семи человек, с тремя ручными пулеметами и, в идеале, с легким минометом. Очень хотелось дать взводу радиостанцию, но не позволили нехватка обученных радистов и желание повысить огневую мощь.

— Смирно!

Сказать, что шеренги замерли — значит, сильно погрешить против истины. Замолчали и перестали вертеться, и то хорошо. Пусть разномастные шейные платки и одежда разной степени застиранности придают эдакий оттенок партизанщины, но в целом выглядят неплохо. Особенно благодаря стандартным поясам, ремням и прицепленным к ним подсумкам.

Швейные фабрики, помимо комбинезонов и курток, настрочили нам из брезентовых полос неплохие обвесы, с толстыми подкладками под плечевые ремни, а я вспомнил модные в годы моей службы крепления ALICE*, а для астурийских металлистов понаделать таких застежек — раз плюнуть. Всю систему опробовали в походах скаутов-exploradores и «охотников», недостатки устранили и получили вполне приличную РПС, лет на двадцать впереди планеты всей. Но вот как сделать станковый рюкзак, я совсем не представлял, пришлось обойтись обычными.

ALICE(all-purpose lightweight individual carrying equipment) — комплект для переноски амуниции, стандарт армии США с середины 1970-х годов.

— Снаряжение к осмотру! — подал команду Хосе и спрыгнул с грузовика.

Вместе с Нестором они пошли вдоль шеренг, в которых взводные командиры проверяли укладки. Полны ли фляги, наточены ли ножи, есть ли смена белья и носков — все до мелочей, хрен его знает, как там в аргентинах-парагваях, удастся ли докупить, лучше уж сразу запастись необходимым.

Махно выдернул из строя долговязого парня в красном платке и зеленом берете, а Хосе-Буэнавентура — самого небритого, лучшего стрелка во всей сотне.

Прямо перед шеренгой расстелили кусок брезента и двое пока еще кандидатов принялись выкладывать свои богатства. Нестор сверялся с перечнем: котелок, ложка, вилка, кружка, иголки-нитки-пуговицы, мыльно-рыльное, полотенце… Помнивший список наизусть Хосе следил за действиями своего подопечного:

— Где бритва?

— Обойдусь.

— А если вшей нахватаешь?

— Там нет вшей!

— Поня-я-ятно, — протянул Хосе. — Как обычно, Умберто знает все лучше всех. Ладно, а где твоя лопатка?

— Я воевать туда еду, а не землю копать! — запальчиво возразил небритый.

— Значит, — Хосе повысил голос так, чтобы его слышали все на площадке, — когда весь коллектив будет рыть окопы, товарищ Умберто Сантамария Перес будет отдыхать?

Махно, закончивший свою проверку, подошел ближе, я тоже — судя по всему, назревала показательная порка.

И точно, Хосе задвинул целую речь о необходимости солидарного действия, что невозможно без сознательности каждого индивидуума. Умберто огрызался, а после пассажа «Вот из-за такого пренебрежения дисциплиной мы и несем поражения!» со злостью швырнул на брезент винтовку, сорвал с себя и бросил туда же обвес, после чего, костеря «самозванную иерархию», удалился.

— Не жаль, Хосе? Парень лихой, стреляет хорошо.

— Ничего, товарищ Махно, остынет, я Умберто знаю! Посидит, подумает, друзья помогут, к следующей отправке сам прибежит.

В целом подготовка «тысячи» шла довольно ровно, но вот такие мелкие эксцессы порой выбивали из колеи. Например, мне в самом начале точно так же заявили «Мы воевать едем, а не разговаривать!», и потому полевые телефоны тащить с собой незачем!

За день до отправки докеры в порту Хихона перекидали все снаряжение передовой группы на специально зафрахтованный пароход. Под усиленной охраной погрузили палатки, раскладные койки, одеяла, котлы, грузовики, джипы и пропасть всякого военного имущества. Брали с большим запасом, в расчете на военных: аргентинские пощупают, как Фома Неверующий, не смогут удержаться и купят «на пробу»; парагвайским можно будет подарить излишки.

А потом двести человек под астурийские волынки-гайта поднялись по трапам, Хосе помахал с борта рукой, корабль дал последний гудок и отвалил от пристани.

Наша парагвайская авантюра началась.

Глава 11

Кто тут в цари крайний?

В морских путешествиях Джозеф Шварц больше всего любил свободу. Нет, не океанского простора, а вполне приземленную свободу от постоянного дребезга тикерных аппаратов, от звонков бесчисленных телефонов и от непременного присутствия рядом множества людей.

Невозможность сколько-нибудь долго оставаться одному была, пожалуй, главным неудобством Осиной жизни.

Утром проснулся — в постели секретарши, встал умываться — торопится горничная с полотенцем, начал одеваться — вокруг суетится и отряхивает щеточкой камердинер, до кабинета не успел дойти — клерки, референты, брокеры, посыльные…

Даже поесть в одиночестве непросто: утром завтрак под доклады, днем ланч с нужными людьми, вечером деловой ужин или прием.

То ли дело на корабле! Девок выпер, сославшись на морскую болезнь, еду велел доставлять в гостинную каюты первого класса, из всей свиты взял только секретарш, охранника и водителя. Не маленький, сам может одеться без камердинера. Тем более Осе не нравились эти буржуйские названия, лучше уж «ординарец»! Но, черт побери, деловых партнеров, политиков и вообще полезных людей приходится принимать дома, и тут без камердинера и прислуги не обойтись.

Хорошо бы заменить их всех роботами, как в фильмах, да что-то изобретатели не торопятся — как показал Уэнсли своего Televox-а на Всемирной выставке лет пять назад, так с тех пор никакого продвижения. И Джонни тоже не чешется, давно бы сделал такой радиоаппарат, чтобы с тобой разговаривал! Ты ему «Какая сегодня погода?», а он тебе «Отличная, мистер Шварц, тепло и сухо!». И чтоб вместо референтов докладывал, и биржевые сводки читал, и вообще, знал все на свете!

Эх, мечты, мечты…

Ося потянулся, зевнул и решительно перелез через блондинку, разметавшую волосы по подушке. Она что-то промурлыкала во сне и подвинулась на освободившееся место в середине трехспальной кровати, поближе к русой подружке.

Зашел в ванну, скинул шелковую пижаму, взбил мыло и побрился. Сам, без камердинера, спасибо Жилетту и его безопасным бритвам! Электробритвы, которые появились пару лет назад, пока что страшно неудобны — головка отдельно, двигатель отдельно, приходится держать двумя руками. Тоже надо бы Джонни подсказать, он наверняка знает, как сделать правильно.

Ося побрызгал в лицо одеколоном и вернулся в спальню за одеждой, но не удержался и приподнял одеяло. Вид двух пар очень неплохих ног его удовлетворил — так и быть, в светлое будущее с роботами надо будет взять и девчонок, чтобы совсем не одичать.

В гостиной уже дожидался столик на колесиках, с множеством тарелок под сверкающими серебряными колпаками, хлебом под горячей салфеткой, кофейником и графином апельсинового сока. Можно наконец-то поесть спокойно, еще часа два, пока не проснутся девчонки, рядом никого не будет.

Джонни в таких случая говорил «А жизнь-то налаживается!» Ося в который раз позавидовал другу — ловко устроился, в закрытом поселке, вокруг все свои, выделываться ни перед кем не надо, а прислуга вьется вокруг Барбары.

И еще у Джонни есть большая цель. Странная, непонятная, порой до ужаса пугающая, но он все равно идет к ней. Сколько раз казавшиеся глупостью решения через полгода-год переходили в разряд гениальных озарений? Любые мелочи, повседневная рутина — все складывалось один к одному, как пазл из кусочков.

Почти все фирмы, чьи акции они сбрасывали, разорились, почти все, чьи акции скупали — наоборот, росли. Застыли только акции военных компаний, но Джонни начал вкачивать в них свои деньги и котировки поползли вверх! Чтоб он здоров был, но даже табачные компании показывали хорошую динамику!

Ося хмыкнул, отбросил философию и сомнения. Еще раз потянулся и принялся за омлет с ветчиной и американские оладьи-панкейки с кленовым сиропом, а вот сосиски и фасоль в томатном соусе его не заинтересовали.

С чашкой кофе в руке он подошел к большому окну на приватную прогулочную палубу — что же, впереди, в зависимости от скорости трансатлантика, пять-шесть дней отдыха, а там Париж, контора и снова толпы людей.

Автомобиль мистера Шварца остановился у кованой решетки Дворца Правосудия, референт провел Осю сквозь дворик между древними Консьержери и Сен-Шапель, по ступенями парадной лестницы под четырехколонный портик. Торжественная и массивная архитектура олицетворяла всю тяжесть и непреклонность Закона, заставляя любого посетителя трепетать заранее.

Розовые щечки и небольшое брюшко излучавшего уверенность Пьера Фландена выдавали в нем поклонника art de vivre, «искусства жить», столь популярного среди обеспеченных французов. На его выступление в Апелляционном суде пришли не только заинтересованные стороны из Grander Inc и Банка Франции, но также коллеги-адвокаты, несколько депутатов от Демократического альянса и студенты юридических факультетов.

Такая массовость объяснялась вовсе не стихийным порывом услышать выдающегося оратора, а целенаправленным и заблаговременным созданием группы поддержки. Адвокат и депутат Пьер Фланден отлично знал, как настроение публики может повлиять на вердикт.

— Странный зал они выбрали, — шепнул Эренбург, как только они с Осей уселись в третьем ряду. — Тут Горгулова* приговорили к гильотине.

— Они взяли моду судить всех русских в одном зале?

— Не думаю, вы же американцы.

— Ой, не делай мне смешно.

Председатель стукнул молоточком и заседание началось.

Горгулов Павел — белоэмигрант, убийца президента Франции Поля Думера, осужден и казнен в 1932 году.

До Фландена очередь дошла не сразу, он воздвигся во весь свой немалый рост, навис над сухоньким представителем обвинения и говорил больше часа. Зал одобрительно гудел или недовольно шикал в нужных моментах.

Газеты, в зависимости от направления, назвали речь Фландена «блестящей», «эпатажной» или «чрезмерно эмоциональной». Еще газеты напечатали ехидную статью Эренбурга, подписанную псевдонимом, в которой Илья проехался по самодовольству и самомнению французского общества.

«Позавчера вам не нравились немцы, вчера не нравились Советы, сегодня не нравятся американцы. Что же завтра? Вам не понравятся англичане?» — вопрошал Эренбург, отлично зная, что французскому буржуа не нравится никто, кроме него самого. Знали это и буржуа, поэтом пассаж «С кем же вы останетесь против Германии, где к власти пришла партия, прямо поставившая своей целью реванш?» попал в самую точку. Если на фокусы Муссолини смотрели сквозь пальцы, то прописанная в «Майн Кампф» программа заставляла наиболее рассудительных поеживаться.

Так что свои гонорары журналист и депутат отработали на все сто — суд приостановил изъятие «частной собственности, полученной в результате законной сделки гуманитарного характера».

— Даже не сомневайтесь, — убеждал Фланден своих клиентов за обедом после заседания, — суд не может снять арест прямо сейчас, это политика. Через недельку все успокоится, и мы получим все в лучшем виде! А сейчас отведайте телячьи почки, они здесь великолепны!

Будь это в большом ресторане, Ося, памятуя рассказы Махно о кухнях, вряд ли стал есть вообще. А в семейном кабачке на окраине Булонского леса — почему бы и нет, даже несмотря на шесть человек за столом?

В Барселону секретарш Ося взял не из-за их просьб, а только потому, что твердо знал — Махно в Овьедо, а Хосе отплыл в Парагвай. Неудовольствие Джона и смешки Панчо еще можно перетерпеть, а вот когда сам Батько тыкает тебе в нос «буржуазным разложением» и презрительно отворачивается…

С прошлого визита в Оспитальет грандеровские владения сильно изменились: поселок и заводская территория украсились цветами, кустарниками и молодыми деревьями. Основная стройка закончилась, на месте бывших технологических дорожек лег нормальный асфальт. Леса давно разобрали, все движение переместилось внутрь — в цеха и КБ, в школу и общественный центр.

За двумя исключениями: управление и аэродром. Возле первого сновали автомобили с военными делегациями, на втором постоянно взлетали и садились самолеты, у трех ангаров шла непрерывная возня, а чуть позади рабочие ставили четыре мачты, вроде как для антенны.

Самолет коснулся колесами земли, слегка подпрыгнул, но через мгновение покатился ровно. Не дожидаясь остановки винтов, Ларри подогнал машину прямо к борту и помог пассажиру сойти по лесенке — зеленоватый цвет лица подтверждал, что приказ мистера Грандера «слегка растрясти графа» выполнен в точности.

Графа доставили по морю опробованным маршрутом из Биаррица в Хихон, оттуда, не дав передохнуть, сразу домчали в Йанеру, затем трехчасовой перелет, и автомобиль повез его в Оспитальет, пригород Барселоны, на судьбоносный разговор.

— Просите сеньора Оранского, — Ося положил телефонную трубку и подмигнул Панчо.

Дверь в просторную комнату для совещаний распахнулась, на пороге, посверкивая моноклем и задрав подбородок, чтобы не показывать слабости, появился «граф Оранский».

Элегантный пиджак с широкими лацканами, полосатый галстук и белые брюки сидели на его высокой фигуре идеально, несмотря на пережитую в полете болтанку. Впрочем, за время поездки с аэродрома его вытянутое лобастое лицо немного порозовело.

— Я ознакомился с вашим письмом, — несколько лениво начал Джонни. — Не могу сказать, что сильно заинтересован, тем не менее, мы готовы выслушать вас. Садитесь, у вас пять минут.

Закинув ногу на ногу и обхватив колено сплетенными пальцами, визитер начал:

— У нас есть прекрасная возможность завладеть целой страной.

— Да, это я уже понял. Господа Шварц и Вилья, — Джонни указал на сидевших по сторонам друзей, — члены правления нашей корпорации, высказались за финансирование выборов в Андорре.

— Я не собираюсь проводить выборы в Андорре! Я собираюсь превратить ее в королевство! — вспыхнул Скосырев, но тут же добавил: — Выборы, конечно, не помешают, но я считаю их пустой тратой времени.

— Ого! — иронично хмыкнул Ося.

— Я готов предложить сеньору Грандеру корону независимого государства!

— А что же не сами? — тяжелым взглядом исподлобья обжег гостя Панчо.

— Меня устроит пост премьер-министра.

— Иными словами, вы желаете, чтобы мистер Грандер оплачивал ваше существование и все преобразования в Андорре?

— Отнюдь! Центральная идея — превращение княжества, по примеру Монако, в игорную зону!

— Не взлетит, — повернулся Панчо к Осе и Джонни. — По нашим данным, епископ Урхеля резко против игорного бизнеса.

— Я предполагал, что ваш масштаб гораздо крупнее, чем какого-то епископа!

Панчо лениво потянулся:

— Может, вышвырнуть этого типа?

— Погоди, — остановил его Джонни. — Мистер Шварц, объясните, пожалуйста, Борису Михайловичу, в чем он неправ.

Скосырев вздрогнул — последняя фраза была сказана по-русски.

Ося за несколько минут в пух и прах разбил идею игровых Нью-Васюков. Положим, у епископа есть пунктик с каталанским языком и независимостью Каталонии, на это его можно купить. Но даже если епископ даст согласие, казино в Андорре сразу и бесповоротно проиграют! Отелей нет, инфраструктуры нет, железной дороги нет, да что там железная дорога — аэродром некуда воткнуть! Какой человек с деньгами променяет раскрученное и удобное Монако, куда можно приплыть на собственной яхте, на дикие горы? К тому же, население в Монако давным-давно занято обслуживанием игорных домов, а в Андорре все слишком патриархально, если страну вдруг затопят десятки и сотни игроков, первыми взвоют и начнут бузить все пять тысяч андоррцев.

С каждым новым аргументом губы Скосырева кривились все больше:

— Но тогда королевству просто не на чем зарабатывать! У них и так большие проблемы со строительством электростанции и дорог, государственную компанию FHASA пришлось отдать на откуп французу!

Переброшенную ему Грандером толстую папку с планом создания оффшорной зоны он принял с заметным скепсисом, но по мере чтения воодушевлялся, снимал монокль и тер надбровья. Налоговая гавань с такими низким ставками, что промышленники и банкиры должны ухватиться обеими руками. Банковский заповедник, вчистую списанный со Швейцарии. А на закуску — «удобный флаг» для торговых судов, по аналогии с Либерией и Панамой. У княжества нет выхода к морю? Какой пустяк, Андорра (читай Grander Inc) вполне может арендовать порт Хихона.

В качестве бонуса — горнолыжные курорты, для которых как раз и нужны дикие горы. Давос, Валь д’Изер, Сестриере, Альп д’Юэз только-только раскручиваются, можно их опередить.

— Довольно радикально. И не очень соответствует местным фуэрос, говорю, как подданный княжества. Но очень интересно!

— Если мы собираемся устанавливать монархию, то и законы менять надо. Сколько времени вам потребуется, чтобы переписать вашу конституцию с учетом наших предложений?

— За ночь управлюсь.

— Отлично, я предоставлю вам дом. Ешьте, пейте, спите, но ни шагу из него!

Скосырев кивнул, но тут же спросил, будто вспомнил важное:

— Что вы собираетесь делать с жандармами?

Панчо ехидно усмехнулся — в последний раз «графа» из Андорры вышвырнули пятеро гражданских гвардейцев:

— Испания и Франция вряд ли пошлют больше, чем несколько десятков человек. Мы же сформируем Национальную гвардию королевства в несколько сотен и заблокируем въезды.

— Кроме того, — добавил Джонни, — вы с мистером Шварцем съездите к Жану Орлеанскому, герцогу де Гизу…

— Зачем? — монокль выпал из глаза Скосырева.

— Де-юре он глава французского королевского дома. Полагаю, за небольшое пожертвование он не откажется передать вам свои права на княжение.

— А если откажется?

— У нас есть юристы, готовые доказать, что таких прав нет и у Французской республики.

После ухода Скосырева Ося на всякий случай спросил:

— А кто кроме наших фирм подпишется?

— Хотя бы Испано-Сюиза. Часть наших французских контрагентов, плюс американцы с бизнесом в Европе.

— Негусто.

— Лиха беда начало!

План создания Национальной гвардии Ося пропустил мимо ушей, высчитывая, кого может заинтересовать минимальная налоговая ставка. Но все равно уловил, что Панчо и Джонни собрались сформировать несколько отрядов и перебросить их в Андорру к заседанию Генерального Совета, на котором Скосырев будет утверждать конституцию. Недавно посаженный Аль Капоне говорил, что доброе слово и пистолет эффективнее просто доброго слова, вот и создание королевства лучше подпереть вооруженной силой. Человек двести в самый раз — сотни на все не хватит, от трехсот могут сильно возбудиться «соправители».

Панчо звонил в Овьедо и требовал разыскать брата какого-то Иньяки, Джонни теребил по телефону Эренбурга, чтобы он набрал человек пятьдесят французов.

Из Памплоны прилетел не Сева, а регулярный рейс авиакомпании Asturia, но все равно трое басков, буквально выпавших из самолета, находились в сильнейшем потрясении — если в грузовиках крестьянские парни ездили и раньше, то первый в жизни подъем в небо, да еще в мягких креслах, да с улыбчивой стюардессой, поразил их в самое сердце.

— Кайшо, Иньяки! — встретил их у машины Джонни.

— Арацальдеон, хауна Грандер! — несколько вразнобой прозвучал ответ.

От итальянских чернорубашечников форма басков отличалась зеленым цветом гимнастерок и красными беретами вместо колпаков. Впрочем, такая подозрительная похожесть Осю не смущала — сейчас все, от штурмовиков и ротфронтовцев в Германии до социал-демократического Шуцбунда или еврейского Бейтара, носили нечто подобное.

Сидели по-простому, на крыше, чтобы не подавлять гостей обстановкой кабинетов. Панчо колдовал над мангалом, Джонни, как хозяин, разливал вино.

Иньяки не стал тянуть и перешел к главному сразу после первого тоста:

— Чем мы можем вам помочь?

Джонни растянул губы в улыбке и вполголоса ответил:

— Установить монархию в Андорре.

— Вы же республиканец? — недоверчиво склонил голову к плечу Иньяки.

Второй баск тихо переводил третьему.

— Я прагматик. Король для Андорры сейчас лучше, чем республика.

— Не понимаю. Вы же можете сделать все сами, зачем вам полсотни крестьян из Наварры?

Как бы в подтверждение баски выложили на стол совсем не аристократические руки, привыкшие к работе. Ося посмотрел на их простые лица, на которых застыло напряженное ожидание.

— Затем, что меня считают республиканцем. А для такого дела нужны монархисты.

Трое перекинулись несколькими фразами на эускара, языке басков.

— Кого вы хотите короновать? Альфонса-Карлоса?

— Нет, это вызовет негативную реакцию Мадрида. Нейтральный человек, но Альфонс-Карлос, при его желании, получит право жительства в Андорре.

Баски снова пошептались.

— Мы согласны.

Альфонс-Карлос (1849–1936) — герцог Сан-Хайме, карлистский претендент на испанский престол и легитимистский претендент на французский престол.

Ося застрял в Барселоне на две недели, шлифовал схему доставки золота через Италию, пока вокруг кипела подготовка: в доме Грандера развернули настоящий штаб, провели несколько дополнительных телефонов, на взлетной полосе завода тренировалась сотня «стрелков» и рокотали грузовики. Веселая движуха захватила Шварца и напомнила боевую молодость настолько, что он напросился участвовать.

Автобус на базе грузовика «Атлант» резво катился по горной дороге, в открытые окна задувал теплый летний ветер. Бесчисленные Навиас, Монтсеррали, Ла Планы уплывали назад, на улицах Урхеля скучающий полицейский проводил автобус взглядом.

— Эй, какие новости? — Джонни придержал разложенную на столике карту и повернулся к задним сиденьям.

Старший из радистов задрал вверх указательный палец:

— Секунду, сеньор Грандер!

Оператор в наушниках быстро писал на планшете, прижимая его и руку к столу, чтобы погасить дорожную тряску.

— Баски развернулись в Пас де ла Каса, французская граница перекрыта!

И почти сразу посыпались новые доклады:

— Первые два грузовика основной группы на месте!

— Французы заняли таможню Сан Хулия де Лория, испанская граница перекрыта.

Джонни хлопнул по спине Эренбурга:

— Не подкачали, молодцы!

Илья только плечами пожал:

— Ну я же говорил, стоящие ребята.

Автобус проехал через последний испанский поселок и уперся в шлагбаум у будки, который охраняли два карабинера, постарше и помладше.

Старший, проверяя документы явно состоятельных «туристов», бурчал себе под нос, что сегодня прямо сумасшедший день, а младший охотно пояснил, что с утра в сторону Андорра-ла-Вьеха потоком идут грузовики с навербованными на стройку рабочими.

У второй будки, над которой развевался сине-красно-желтый флаг, автобус притормозил, и в открытую дверь запрыгнул свежеиспеченный «национальный гвардеец» Андорры — в новенькой синей форме, которая отличалась от «грандеровской» только цветом, портупеей с кобурой да нашивками с андоррским флагом. Бросив руку к медным короне и гербу на красном берете, он широко улыбнулся и доложил:

— Все отлично, происшествий нет, действуем как договорились, листовки с конституцией по дороге раздали.

Мимо стоящего автобуса, гуднув, прошуршала роскошная Испано-Сюиза J12. Слегка запыленная машина песчаного цвета, с черными крыльями и сияющей птицей над хромированным радиатором везла в Андорру трех человек, один из которых помахал «туристам» рукой и сверкнул моноклем.

К резиденции Генерального совета, Casa de la Vall, штабной автобус подъехал в самый интересный момент: «национальная гвардия» на пинках выносила из здания испанских и французских жандармов. По двадцать человек с каждой стороны остались в Андорре после подавления весенней забастовки строителей, и вот сейчас их довольно невежливо выставляли на улицу.

За всей сценой высокомерно наблюдал Скосырев, а Ося предпочел оценить здание Совета — мощный дом, сложенный из нетесанного камня, с пристроенной сторожевой башней, с турелями по углам. Эдакий мини-замок в три этажа и четыре окна по фасаду.

Иностранных жандармов обезоружили, подсадили в грузовики и под конвоем отправили на границу. А у Casa de la Vall встал почетный караул — та же синяя униформа с красными беретами, только на этот раз с винтовками и блестящими на солнце штыками.

Кроме синдиков, в зал заседаний допустили всего несколько человек — больше все равно бы не влезло. Распечатанную конституцию раздали всем участникам исторического события, после чего в зал вошел Скосырев в новеньком, с иголочки, костюме.

За десять минут он изложил свою программу, и началось…

Первым вскочил французский делегат, полный живчик лет пятидесяти, и заявил протест от имени Французской республики. Ему тут же зачитали отказное письмо герцога де Гиза и в довесок нагрузили справкой профессора Ташара, после чего предложили на выбор тихо присутствовать или отправиться вслед за жандармами.

Представитель урхельского епископа, почтенный седой викарий, худой настолько, что мог спрятаться за собственным наперсным крестом, потребовал личного согласия монсеньора. Сорок человек зашумели и заволновались, но Джонни только шепнул на ухо Ларри, и через пять минут в зал внесли телефонный аппарат, к которому на ходу прикручивали длинный провод. Еще через минуту Скосырев прижал трубку к уху:

— Добрый день, Ваша Светлость! Да, как договаривались. Нет, принимать ставки на скачках мы не будем ни в коем случае. Да, даже для строительства больницы. Разумеется, Ваша Светлость, государственным будет каталанский. Ни в коем случае! Прерогативы церкви останутся неизменными, иначе нас ждут анархия и безбожие!

Будущий король передал трубку викарию, и тот, краснея и бледнея, выслушал своего патрона, после чего снял все возражения.

— Что-то быстро епископ согласился, — шепнул Ося Грандеру.

— Так у него Панчо в гостях.

— А-а-а, ну-ну.

Избранный исключительно главами семейств Совет, тем не менее, разделился — тринадцать человек выступили против дарования избирательных прав всем мужчинам старше двадцати трех лет.

— Вы просто боитесь, что власть перейдет к более молодым! — бросил им один из синдиков-демократов.

— Нам не нужны смутьяны! У молодежи ветер в головах! У них нет опыта и понимания! — заголосили традиционалисты.

По лестнице затопали башмаки, в палату без стука вошел один из гвардейцев:

— Там демонстрация…

Главный синдик грузно встал из-за стола и подошел к окну: на площадку перед зданием выходили толпы рабочих под лозунгами «Избирательное право всем!», «Требуем закона о труде!», «Да здравствует Молодая Андорра!».

Синдики столпились у окна и растерянно переглядывались: еще свежа была память об апрельских событиях, когда бунтовщики вломились в здание Совета!

— Сеньоры, — перекрыл ропот голос Скосырева, — позвольте мне поговорить с моим народом.

И вышел в сопровождении парочки гвардейцев почетного эскорта.

Осю словно шилом кольнули и он рванул за ним.

Рабочие заполнили всю площадь, а новые группы все прибывали и прибывали, чуть ли не каждую минуту рядом останавливались грузовики (по странному стечению обстоятельств исключительно «Атланты»), и с них спрыгивали очередные десятки демонстрантов.

Гвардейцы в синем безмятежно взирали на происходящее, а некоторые даже сновали в толпе и раздавали листовки. Скосырев беседовал с группой предводителей, одного из которых Ося точно видел в Барселоне. Рядом с ним топтался парень, тоже смутно знакомый.

Через полчаса Скосырев вернулся в зал:

— Сеньоры, бастуют все две тысячи иностранных рабочих. С ними множество андоррцев, они требуют конституцию. Ситуация такова, что вы либо ее принимаете, либо у нас случится революция.

Через пять минут Совет единогласно установил в Андорре конституционную монархию. По таком случаю демонстрацию немедленно превратили в празднование, с грузовиков на улицы спускали бочки с вином, сыры и мясо, вечером в небо взлетел фейерверк, заиграла музыка и начались танцы.

Стрельба никого не испугала — андоррцы палили в небо от чистого сердца.

— И дикий же народ! — ухмыльнулся Ося. — Дети гор!

Глава 12

Выборы, выборы…

Ларри ударил по тормозам, и я чуть не ткнулся в лобовое стекло.

Впереди, где сразу за воротами Бисагра мощеная булыжником Реаль дель Аррабал круто поворачивала в гору, прямо у стен церкви апостола Иакова Старшего (он же Сантьяго, покровитель Испании) разгоралась драка.

Интернациональный клич «Наших бьют!» понятен вне зависимости, на каком языке его кричат, и на него сбегались из переулочков и лавок.

Широкоплечий малый в грязной рубахе сжимал в кулаке обрывки плаката фалангистов и отмахивался от наседающих, не отдавая добычу. В кучу врубился высокий парень с бешеными глазами, размахивая короткой дубинкой. От первого же удара из свалки выпал усатый мужичок в берете, держась за голову. Но высокому тут же удачно засветили в нос, и он плюхнулся на задницу.

Секунд за тридцать драка приняла упорядоченный вид: участники четко разбились на две стороны, почище и погрязнее. Оклемавшийся парень пошел впереди клина, с свистом рассекая воздух, но в него из-за спин метнули кусок железной цепи. Полетели камни, рассыпалось на осколки первое стекло… По всей улице с грохотом закрывали двери и ставни.

Ларри попытался врубить заднюю — но снизу набегали и набегали люди, а драка катилась сверху как раз на нас.

Ни хрена себе сходили за молоком…

— Давай назад!

— Задавим!

— Дави клаксон и назад!

Рев гудка вплелся в неразличимые вопли и крики, на неширокой улице дрались уже человек пятьдесят. Сзади возмущенно заорал бледный малый, отскочил и злобно пнул машину по крылу.

Перед капотом барахтался клубок тел. Сцепившись попарно, люди били кулаками, локтями, коленями, лбом. Мелкий лавочник, оскалив зубы, прижал противника к стене и долбил его под ребра, пока тот не вцепился ногтями в лицо и не вырвался. Двое других упали на землю и катались по ней, пока не сбили ограждение и не рухнули с тротуара под откос, во дворик церкви.

Женщина вытащила на балкончик ведро и выплеснула воду в драку, ей ответили утробным ревом и ругательствами.

— ¡Arriba España! — заголосили чистые, увидев набегающую подмогу человек в двадцать.

Рано радовались — грохоча тяжелыми башмаками в драку неслись рабочие соседнего квартала:

— ¡Viva la Republica!

Крик «Мои яблоки!» ударил по ушам с такой страшной силой, что все на секунду присели в ужасе. Из опрокинутой тележки по мостовой катились фрукты, двое противников поскользнулись на них и продолжили драку в партере. А хозяйка тележки лупила дрыном всех вокруг, не разбирая кто за кого.

Бой закипел с новой силой, но с колокольни Сантьяго ударил набат, а со стороны центра затопал сапогами взвод Штурмовой гвардии. Ларри как раз сумел вырулить обратно на дорогу к фабрике, развернулся и увез нас подальше от беспредела.

Свежеизбранный алькальд дождался меня только через пару часов, когда полиция и гвардейцы разогнали мордобойцев, а дворники и домовладельцы подмели стекла, камни и смыли кровь с брусчатки.

— Прошу прощения, сеньор Грандер! Такое безобразие! Гвардия уже арестовала два десятка человек!

— Пострадавшие есть?

— Семеро раненых, в том числе выбитый глаз, один умер в госпитале Иоанна Крестителя, но большинство к врачам не обращалось. Я думаю, там еще человек двадцать, не меньше.

— А причины установлены?

— О, да что их устанавливать! — самодовольно улыбнулся кругленький алькальд. — Левые проиграли выборы в муниципалитет, вот и срывают злость на честных людях!

И принялся вымогать и выпрашивать деньги. Еще бы, оружейная фабрика, по сути, «градообразующее предприятие», а ее управляющий, сеньор Грандер, золото гребет лопатой, не обеднеет. Точка зрения алькальда на экономику сильно отличалась от моей, на согласование позиций мы убили слишком дохрена времени, но договорились.

— Мои рабочие в драке участвовали?

— Насколько я знаю, нет…

— Вот видите, мои вложения в завод и в поселок окупаются. Финансировать город я не возьмусь, у меня государственный заказ, но кое-какие работы по благоустройству готов выполнить. Вы же знаете, — я доверительно наклонился к алькальду, — эти подрядчики такие ворюги, крадут больше, чем делают!

Городской голова еле заметно вздохнул — денежки проплыли мимо. А как иначе? Не хватало мне еще и этих раскармливать!

Перед отлетом дозвонился в Овьедо, запросил у Серхио к моему возвращению справку о выборах. Но прочитать ее получилось только на ночь глядя — сразу по прилету Барбара затребовала моего присутствия завтра на ее первом самостоятельном полете. Она говорила не останавливаясь и ходила за мной, как привязанная, даже когда я отправился принимать душ с дороги. Способ угомонить ее известен, мы начали в ванной и закончили в спальне, Барбара умиротворенно свернулась калачиком и сразу же засопела. Я же сдуру взял читать справку, и сон из меня вышибло.

Муниципальные выборы в двух с половиной тысячах округов оппозиция выиграла триумфально — республиканском партиям правительственной коалиции досталось меньше трети мест.

Памятуя о «каруселях», «вбросах» и тому подобном, вылез из-под одеяла и отправился в кабинет разбираться с законом. Из обычной мажоритарной системы испанцы ухитрились сделать нечто особенное: голосование по спискам, то есть усилить перекос в стиле «победитель забирает все». Пока республиканцы худо-бедно держались в рамках коалиции, они перекрывали оппозицию, несмотря на очень небольшой разрыв в числе голосов. Но в последнее время трения между радикалами, социалистами и левоцентристами только росли, избирательный блок трещал по швам. Правые же, наоборот, слепили из разнородных партий и групп «Конфедерацию независимых правых» и перевернули ситуацию в свою пользу.

Посмотрел данные по голосам — примерно по четыре миллиона человек за каждый блок. Страна четко расколота пополам, никаких шансов на примирение я не видел, чисто «разногласия по аграрному вопросу» — кто кого в землю закопает. Стороны просто не хотели друг друга слышать и видеть. Прямо как у нас в интернетах, никакого внимания к аргументации, сразу «ты дурак?» и переход на личности. Только тут не в сети ругались, а сразу в морду выписывали, как я давеча в Толедо видел, или бомбы кидали и стреляли, а «модерацию» толком не наладили.

Что у одних, что у других господствует мнение — оппонентов не надо слушать, их надо поубивать нахрен, чтобы утвердить свою точку зрения. И неважно, в какую сторону качнется, но что-то мне кажется, угробить несколько миллионов человек — это овердофига за гражданский мир. Мяхше надо, мяхше.

Грешным делом подумал — может, короля вернуть? Но второго Скосырева у меня нет, а тащить обратно Альфонсо идея так себе.

Затуманенный недосыпом мозг вернулся к событиям в Андорре, когда мы провели коронацию на грани анекдота.

С горностаевой мантией, на которой настаивал Скосырев, я его обломал — где я вам возьму десять тысяч шкурок, чтобы из них быстро-быстро, за ночь, как Золушка, пошить мантию? Это же не фрак, напрокат не дают, вещь практически одноразовая, а затем в лучшем случае висит в музее. И оттуда не выдается — хранители заявили, что только через их труп. Преграда невелика, но я не настолько привержен монархизму, обошлись красным бархатным плащом.

Зато напрокат взяли корону, слепив наскоро из двух диадем Барбары. Ювелир в Барселоне добавил такую же бархатную подкладку и крестик на верхушку. Получилось солидно, народ офигевал, а что без горностаев, так ведь и Андорра не Франция и не Германия, цивильного листа не хватает. И так потратился изрядно, за согласие епископа возложить корону (ха-ха) пришлось вписаться в строительство двух больниц — в Андорре и Урхеле, хорошо хоть небольших.

А еще принять всяких недокоролей, начиная от герцога Гиза и прочих Гогенцоллернов с Габсбургами. Настоящие-то монархи, что Бельгии со Грецией, что Италии с Нидерландами, к нам, естественно, не поехали, но без признания в августейшей тусовке как-то некузяво.

А еще накормить пять тысяч человек, только не пятью хлебами и двумя рыбами, этого даже епископ не умел, а устроить натуральный уличный праздник для всех. В Урхеле и французских департаментах Арьеж и Верхние Пиренеи торговцы едой и вином, небось, за мое здоровье свечки ставили.

Сплошные расходы, а прибытки весьма условные.

Разве что FHASA. Наглядевшись на весь наш цирк с конями, взявший ее в концессию жадный француз с испанской фамилией Гомес после разговора со Скосыревым расторг договор и свалил подальше от буйных забастовщиков с криком:

— Невозможно делать бизнес в таких условиях!

Ну так-то да, раньше Гомес клал с прибором на все законы об охране труда, отпусках, выходных, продолжительности рабочего дня — просто потому, что в Андорре их не было, оттого и бастовали рабочие регулярно. А в новой конституции лично король прямо написал «защита прав и свобод» и представил пакет законов на рассмотрение Генерального совета. Синдики, потоптавшись в недоумении, законы приняли, а бесхозную концессию предложили мне.

Рулить я поставил Рикардо, он малость поднахватался за время нашего общения, опять же, не тот человек, который будет рабочих прижимать. Планы строительства немного поменяли, к дорогам добавили большие магазины дьюти-фри под названием Reial, то бишь «Королевский».

Поставили так, что объехать их невозможно ни из Франции, ни из Испании. С мощными бетонными подвалами, с вытянутыми по горизонтали узкими окошками, с просчитанными секторами обстрела. А то мало ли, вдруг какому режиму Виши* стукнет в голову, что соправительство в Андорре за ними так и осталось? Ну так пусть сунутся. Памятуя Чечню, я как минер, берусь в этих горах если не армию, то дивизию остановить точно, лишь бы взрывчатки хватило.

Режим Виши — коллаборационистское правительство Южной Франции после поражения и падения Парижа в 1940 году.

Но если не о деньгах, то весьма серьезный прибыток — навербованные Эренбургом. Большая часть французы, но из других народов тоже хватало. Например, мой здешний одногодок, молодой-веселый югослав по кличке «Граф», поэт-сюрреалист. Для наших дел занятие бесполезное, но в свои двадцать пять лет он успел закончить военную школу и получить звание подпоручика артиллерии. Всего же из полусотни десять человек в офицерских чинах и два десятка сержантов, отличный кадровый резерв, некоторых я сразу уговорил с нами в Парагвай.

Когда прощались, собралось все войско в синей форме, оглядел их, каждому руку пожал,

— Спасибо за помощь! Наградить бы вас, да не знаю, чем. Деньги совать как-то неудобно, ордена вам не нужны, если есть идеи, говорите.

— А учебу оплатить сможете?

— Конечно!

— А пожертвование в Рабочую помощь?

— Сделаем!

Оставил Скосырева делать политику, Рикардо — достраивать электростанцию, дороги и магазины. Офисным центром он займется чуть позже, когда Ося закончит агитационную кампанию — будет у нас, как на островах в Карибском море. В предрассветной дреме вспомнил виденную когда-то фотку трехэтажной халупы, в которой прописаны десятки корпораций, вроде Nestle, Xerox, Coca-Cola и так далее.

Надеялся поспать на аэродроме, да где там — моторы гудели, курсанты взлетали и садились, да еще радарная команда вцепилась, пришлось с ними колдовать над схемами. Ровно до того момента, как Барбара мягенько посадила У-2, а пилот-инструктор отрапортовал «Замечаний нет!»

Барбара расцеловала и его, и Севу, досталось и мне, что несколько сгладило раздражение от недосыпа. Так что в Овьедо я вполне пристойно вытерпел румынскую делегацию крупных, блин, знатоков автобронетанковой техники.

Мозг выедали они покруче моей бывшей жены Татьяны, оставшейся в XXI веке. Все им не так — груза «Атлант» должен брать больше, ездить быстрее, а бензина вообще не тратить. И не ломаться никогда.

А уж сколько они про танк наговорили, стратеги диванные! Пушка не та, двигатель не там, пулемет не тот, а гусеницы вообще нахрен не нужны. Ладно бы выслушивать такое от хоть что-то понимавших англичан, немцев или французов, но от румын??? Эпично просравших свое пафосное вступление в Первую Мировую, а во Второй стремительно воевавших на телегах.

И это при том, что трудами Сурина у нас нарисовался очень приличный танк, даже для начала сороковых! С наклонной броней в двадцать пять миллиметров, с достойной скоростью, ремонтопригодный — вполне конфетка. Естественно, продавали мы «экспортную» модель — с движком послабее и в пулеметном варианте. Пушка числилась опцией за дополнительные деньги.

Против пушки особенно выступал один румын, как ни странно, авиатор. Когда он выдавал очередную благоглупость, я натягивал американскую улыбку и рассматривал его кокарду — огромную, как его самомнение. Орел, крылья, лавровый венок, корона, все в золоте, дорого-богато.

Наконец, его оттеснил Сурин, а я долго еще раздувал ноздри и бормотал:

— Знатоки! Убивать надо таких знатоков!

Образцом же дунайские наследники римлян почитали чудесное поделие итальянской фирмы Ansaldo, танкетку CV3, всего за полгода эксплуатации заслужившую прозвище «консервная банка». Даже не «Карден-Ллойды», не вполне приличную польскую TKS, не говоря уж о советском Т-37! А уж когда они начали нахваливать Муссолини, только моя вялость спасла их от физической расправы. Кое-как дождался окончания визита и проводил от греха подальше.

На этом мои мучения не закончились — за две следующие недели нас посетили греки и финны. Слегка озверев от тягомотины вокруг да около, я тупо всучил греческим полковникам взятки и подписал контракт на двадцать штук. Теперь, если я понимаю расклады на Балканах, за танками должны явиться болгары и югославы.

Но вот советскую делегацию, да еще с Михаилом Кольцовым в составе, я никак не ожидал. Это что же, заработало сарафанное радио? Или сыграли рассылки по генштабам всех потенциальных клиентов?

Кольцова притащил успевший обернуться до Парижа Эренбург, но прикольнее всего, что он приволок «литератора из новых», о котором давным-давно рассказывал в кафе «Ротонда» при нашей первой встрече. Тогда Илья назвал только имя, а сейчас загорелый усач с вечно прищуренными глазами сунул мне волосатую лапищу и представился:

— Эрнест Хемингуэй.

Каноническая борода отсутствовала напрочь, и я даже заподозрил розыгрыш, тем более, что Илья с Михаилом наперебой нахваливали романы «Фиеста» и «Прощай, оружие!». Но потом я пригляделся, Эрнест похвастался своей последней книгой о корриде, и последние сомнения отпали.

Сидели мы на крыше управления, легкий ветер шевелил края пляжного зонта. Из его тени иронично поглядывал Эренбург, Кольцов протирал очки, сохраняя на лице загадочную полуулыбку, а Хемингуэй сразу придвинул к себе бутылку вина и махом выпил стакан.

Кроме тарелок и бутылок на столе обосновались газеты, атлас и справочники.

— И что вы там забыли, Джонни? — Кольцов водрузил очки на нос. — Нефть?

— В том-то и дело, Михаил, что там нефти нет. Парагвай и Боливия рвут друг друга из-за песка, считая, что он стоит миллионы.

— Обычная империалистическая война, ничего особенного, — хмыкнул Кольцов.

— Вот именно. На пустом месте, ради призрачных доходов гибнут индейцы. Только ради запаха нефти!

— Но все-таки, в чем ваш интерес?

— Моральный — помочь слабому, материальный — обкатать технику.

— Обывателю плевать, — оторвался от вина Эрнест.

— Ну так расскажите обывателю так, чтобы он вздрогнул!

— В Европе пахнет порохом, — гнул свое Кольцов, — здесь фашисты, там мелкая заварушка…

— Это драка не только Боливии с Парагваем, но американцев с англичанами, руками немецких и русских военных. Микрокосм будущего, колониализм под маской прогресса.

— А где правда? Кто жертва? — перебил Михаил.

— Это, скорее, к вам вопрос, вы же владеете диалектикой, умеете находить в каждом чихе классовый интерес. А я вижу, что жертвами, как обычно, становятся те, кто ни сном, ни духом. Людей убивают, чтобы нарисовать карты несуществующих нефтяных полей.

Хемингуэй, до этого молча жевавший сигару, внезапно засмеялся:

— Выглядит, как идеальное дерьмо. Жара, малярия и не одного приличного бара, где подают сухой мартини. Но если там есть хоть капля настоящей войны…

— Там есть всё: смерть без зрителей, храбрость без наград. Вы же знаете, Эрнест, настоящие истории пишутся не в салонах.

Эренбург задумчиво смотрел на Кольцова, Кольцов — на Эренбурга. Если Илья работал на меня и не сомневался в необходимости экспедиции, то Кольцов наверняка высчитывал, что может поиметь с этого Советский Союз.

Затянувшееся молчание прервал Хемингуэй. Он допил второй стакан и хлопнул ладонью по столу:

— Я в деле. Но если там не окажется хоть одного чокнутого полковника с виски, я потребую компенсацию.

Грех не напоить Нобелевского лауреата по литературе:

— Полковником с виски буду я сам. Давайте список, какой выпивки вам запасти.

Когда мы прикончили вино и доели мясо, пожаренное на решетке прямо там же, в уголке плоской крыши, а Эренбург увел Хэмингуэя, Кольцов вдруг попросил пять минут для приватного разговора.

Мы спустились в мой кабинет, Михаил подозрительно осмотрел приемную и плотно прикрыл дверь:

— Строго конфиденциально, прошу никому не рассказывать.

— Секунду, — я открыл глухую дверцу шкафа и щелкнул тумблером.

Загорелись лампочки, комнату наполнило ровное гудение.

— Что это?

— Генератор белого шума.

—?

— Секретные разговоры, как вы знаете, лучше всего вести у водопада, там невозможно подслушать из-за плеска воды. Это своего рода искусственный звук водопада.

— Вы не преувеличиваете опасность?

Я пожал плечами:

— Радио постоянно развивается, подслушивающие устройства тоже. Я лучше буду в этом деле на шаг впереди, чем на шаг позади. Если хотите, могу передать схему.

Кольцов поежился, но встал ровно и вытащил из кармана бархатную коробочку:

— Товарищ… простите, мистер Грандер! Центральный исполнительный комитет СССР закрытым указом наградил вас за большую помощь в деле борьбы с голодом.

Мать моя женщина… В коробочке блеснул золотом и красной эмалью орден Ленина.

Кольцов примерился, но не нашел места, чтобы привинтить его к моей рабочей одежде, и потому просто передал коробочку:

— Носить положено на левой сторо… впрочем, носить его не стоит.

— Спасибо! Или что там надо отвечать, «Служу Советскому Союзу»?

— Трудовому народу, но вам это необязательно.

— Плохо там?

Кольцов отвернулся к окну, желваки на его скулах обозначились резче:

— Да, очень. Помощь поступает только от вас… — он немного помолчал, а потом резко бросил: — в мире почти ничего не знают, а нам запрещено писать об этом. Пуск Уралмаша, Каракумский пробег, открытие Беломорканала, даже катастрофа АНТ в Подольске, это сколько угодно, но про голод ни слова.

— Катастрофа АНТ? — я уцепился за нечто знакомое и сразу же вспомнил судьбу Триандафиллова и Калиновского. — Военные?

Неужели им на роду написано разбиться в самолете?

— Нет, авиапромышленность. Начальники Глававиапрома, «Аэрофлота», летчики, восемь человек, все погибли.

Когда Михаил ушел, я исключительно из тщеславия проковырял дырку в куртке, прикрутил орден и покрасовался перед зеркалом, а потом запер награду с коробочкой в сейфе. Домой я его точно не понесу, неровен час, найдет Барбара и по простоте душевной использует как брошку. Представил, как она в соболях-жемчугах с орденом Ленина производит фурор на великосветской тусовке, и нервно засмеялся.

Нафиг-нафиг, мне хватает того, что она летает и может гробануться. Как этот чертов АНТ-7 — летели низко, зацепили колесами антенну, и все. Как испанская левая коалиция, упоенно занятая саморазрушением.

Алехандро Леррус, старый прожженный политик, ушлый хрен, отлично знавший, с какой стороны у бутерброда масло, от юношеских иллюзий про общественное благо избавился лет тридцать тому назад. Его Радикальная партия давно оставалась радикальной только на словах и превратилась в трамплин для получения теплых местечек.

Плюс взаимная неприязнь с Асаньей, которого Леррус поливал в Кортесах при каждой возможности, обвиняя в потворстве социалистам. Сам же Леррус брал деньги из любых источников, что было хорошо известно в стране, его неразборчивость уже привела к парочке скандалов.

А в последнее время, как сообщал Панчо, участились контакты Лерруса со спонсорами правых и его нападки на левых. Панчо утверждал, что сторонники монархии, аристократы и буржуазия, намерены использовать радикалов как таран, чтобы снести Асанью, а затем передать власть монархистам.

Правые тоже не сидели сложа руки, там нашлись умные головы, сообразившие, что лучше действовать пусть неустойчивой, но широкой коалицией и принялись летом 1933 года сколачивать блок. Клерикалы, монархисты обоих направлений, традиционалисты с отчетливым оттенком фашизма — в первую очередь из-за ориентации на итальянский образец — все сбились в кучу, лишь бы сковырнуть левых республиканцев.

Асанья без поддержки радикалов все больше опирался на социалистов, отчего зверели не только правые, но и центр. Фокус в том, что в отсутствии сколько-нибудь сильной компартии, ее роль играли социалисты и главный среди них Ларго Кабальеро даже призывал к диктатуре пролетариата. 12 сентября под шквалом критики справа, Асанья подал в отставку, президент республики назначил досрочные выборы на ноябрь.

Когда Серхио и Панчо положили мне на стол грядущие расклады, я прямо за голову схватился, настолько все хреново. И что делать — непонятно, коалиция сама подрубила сук, на котором сидела.

Вот, к примеру, отделение церкви от государства, закрытие католических школ, запрет иезуитов, конфискация земель и недвижимости — ничего особенного, обычная секуляризация, даже не в острой форме. Только не для Испании, где католицизм — хребет нации.

Или общедемократические реформы, вроде избирательного права женщинам. Все в обычном для ХХ века русле, но женщины в большинстве поддерживали церковь, а это почти семь миллионов избирательниц! То есть левореспубликанцы, ратуя за все хорошее против всего плохого, одним махом подарили эти голоса правым.

Аграрную реформу объявили, но как в анекдоте — так жалели собачку, так жалели, что отрубали ей хвост по кусочкам. Землю нарезали очень медленно, удовлетворить успели лишь немногих, а большинство крестьянства осталась недовольно. При этом разозлили помещиков конфискациями пустующих угодий.

А дурацкая позиция анархистов с бойкотом выборов? И Хосе в Парагвае, никаких рычагов влияния нет. Махно так вообще отказался — это, сказал, их страна, пусть сами разбираются.

Когда социалисты объявили, что пойдут на выборы самостоятельно, я понял — все, провал. От отчаяния сделал взнос Республиканскому действию Асаньи — пусть хоть листовок да плакатов напечатают, а то все типографии заняты материалами правых.

За что немедленно поплатился — консервативная газета АВС заявила о моих связях с масонством, а клерикальная El Debate опубликовала разоблачительную статью, по которой получалось, что католик Джон Грандер — попросту ширма для махинаций еврея Джозефа Шварца.

12 октября правые сформировали еще более крупный блок, и мне стало ясно, что дальше дергаться бессмысленно. Не спасало и сотрудничество левых на низовом уровне, когда во многих округах выставляли единые списки. До самых выборов я засел в Овьедо и занимался разработкой лампы бегущей волны, дающей усиление в сотни тысяч раз.

И радаром, работавшем на полуметровой волне. Если получится — будет мобильная установка, вращать трехметровую параболическую антенну всяко проще, чем стометровые «заборы» из проволоки.

Выборы левые, разумеется, проиграли.

С треском.

Глава 13

В чужом пиру похмелье

Бабы — дуры.

В житейском-то смысле нет, а вот в политическом…

Вот чего им еще надо было?

Пособия по беременности ввели, процедуру развода облегчили. Мужьям — минимальную оплату труда, восьмичасовой рабочий день, оплату сверхурочных страхование от несчастного случая. Ну явно же правительство изо всех сил старается людям помочь! Десять тысяч школ открыли! Десять! Тысяч! За два года!

Но нет, сколько раз видел — навешает коуч лапшу овцам на уши, и все, никакими фактами не прошибить. Так и тут — «Падре сказал, что безбожные коммунисты…»

Ну да, конкордат с церковью расторгли, католицизм перестал быть государственной религией. Но когда анархисты призывали жечь церкви, именно правительство посылало солдат и гвардию на защиту.

Так что пока женщины от нового правительства не натерпятся, так и будут «Падре сказал…»

Тьфу.

Леваки еще — «если власть перейдет в руки правых, мы поднимем восстание и установим либертарный коммунизм!» Знаем, плавали. Ни того, ни другого не умеют, и что еще хуже, учиться не желают, долбятся лбом в стену, как бараны.

И овцы.

Народ хреновый достался.

Я когда до этой мысли додумался, заржал истерически, чем напугал Ларри. Блин, в самом деле, рассуждаю, как наши либералы, хотя никогда к ним себя не относил. И как-то сразу отпустило меня — нефиг распускать нюни, надо работать. А народ хреновый везде, другого создать не удосужились. И ты либо делаешь дело, либо иди нафиг.

А от всяких дурацких мыслей рецепт давно известен — работа.

С танком Сурин справлялся без меня, потихоньку разрабатывая всякие модификации, в том числе под новые пушки — 'бофорсы’и 47-миллиметровки.

Фольмер довел ручной пулемет и заканчивал изготовление установочной партии в пятьдесят штук. Вполне приличная машинка получилась, со всеми пирогами — сошками, рукоятками, с удобным прикладом и прицелом, в Парагвае опробуем.

Радиозавод стабильно клепал приемники «Овьедо» сотнями. Авиационные (они же автомобильные) рации делали впрок, пока десятками, работа над портативным вариантом на нувисторах и с никель-кадмиевыми батареями дала нам пять прототипов, уплывших с Хосе в Парагвай. Следующая партия ожидалась через месяц, вместе с миноискателями.

Возиться с бумагами осточертело, тем более, что Ося поставил работу управления на хороший уровень. Все делалось почти само, только время от времени требовало смазки в виде премий, коррекции курса и очень редко — волшебных пенделей.

Что оставалось?

Термен и радар.

Идея уже воплощена в экспериментальной установке, теперь задача создать мобильную, чтобы «Атлант» возил. Принципиальные схемы клистрона, магнетрона и лампы бегущей волны я Термену набросал, он каждый раз впадал в задумчивость, но потихоньку продвигался в нужном направлении. Во всяком случае, нечто похожее на пролетный клистрон у него уже получилось. Здоровенную медную шайбу магнетрона, с цилиндрическими полостями, нам металлисты сделали без проблем, а вот с его охлаждением пока не складывалось. Ребра радиатора нарезать по ободу Термен догадался, но этого не хватало, нужно ставить принудительное охлаждение, что для мобильной установки не слишком удобно.

Но если темп исследований и работ сохранится, через пару лет у нас будет дециметровый, а в лучшем случае — сантиметровый радар. А у СССР будет документация на него.

Но это все мои личные дела, помимо них я числился управляющим пары-тройки государственных заводов — в Овьедо, Трубиа и Толедо. Они с моей помощью бойко торговали «маузерами» и патронами, так что я посчитал верным отписать новому военному министру Хосе Мария Хиль-Роблесу с вопросом — какова будет дальнейшая политика?

В свои тридцать пять лет министр выглядел на все пятьдесят: ранняя лысина, одутловатые щеки, припухшие глаза с мешками под ними, отвисшая под собственной тяжестью толстая нижняя губа…

Лидер крупнейшей фракции в Кортесах имел репутацию почти фашиста, заработанную на митингах, авторитарный стиль руководства и большие амбиции. Пост военного министра он получил в правительстве Лерруса, наконец-то пролезшего на самую вершину власти.

Мадридский кабинет, в котором раньше сидел Асанья, не успел принять отпечаток нового хозяина — Хиль-Роблес обходился старой мебелью. Из тяжелого кресла красной кожи с бронзовыми завитушками он даже не встал, а просто указал мне на почти такое же кресло напротив.

Я положил перед собой папки с отчетами по государственным фабрикам и приятно улыбнулся:

— Слушаю вас.

Не знаю, икнул ли хозяин от такого вопиющего нарушения субординации — это он меня вызвал, он должен слушать, что я буду докладывать! — но справился быстро.

— Сеньор Грандер, вы католик?

— Да, — кивнул я, недоумевая, какое это имеет отношение к военному производству.

— А некоторые утверждают, что вы масон. Это так?

— Знаете, у меня слишком много работы, чтобы заниматься такими глупостями.

Министр нахмурил брови:

— Вы можете поклясться, что не принадлежите к масонству?

— На Библии? Без проблем.

Не знаю, насколько его убедила процедура клятвоприношения, но следующий вопрос показал, что сомнения не развеяны:

— А это ваш, как его, Хосе Шварз, он еврей?

— Барон Шварцкопф? — господи, как я ржал внутренне!

— Он барон? — загнал брови на лоб Хиль-Роблес.

— Да, немецкий барон, двенадцатый в роду, — и ведь я ни словом не соврал!

— А почему у него еврейская фамилия?

— В Америке лучше делать бизнес как Шварц, у нас не любят сложные фамилии и аристократов.

— Что же, — он сложил руки домиком и несколько раз свел и развел их, соприкосаясь подушечками пальцев, — это меняет дело. Учитывая вашу социальную политику и контакты с монсеньором Луисом-и-Перезом, я не буду инициировать ваше отстранение от управления государственными фабриками.

И добавил, строго глядя на меня:

— Пока не буду.

— В любом случае, подготовленные отчеты вам не помешают, — я пододвинул папки в его сторону.

В Барселону я улетал, все время хихикая, и успокоился только перед посадкой.

Из ангаров один за другим выкатили три самолета, похожих, как родные братья, уж фюзеляжами точно. Старший — самый высокий, зеленого цвета, средний — желтый, и младший, самый неказистый — синий. Пока без номеров и опознавательных знаков, но это для человека с кисточкой и ведерком краски дел на полчаса.

Авиатехники в стандартных «грандеровских» комбинезонах приставили к ним алюминиевые стремянки и высокая комиссия, то есть Белл, я и Сева, полезли осматривать творения барселонской «шарашки». Остальные инженеры в ожидании вердикта скромно топтались поодаль, не решаясь даже закурить. Тем более, что прямо над ними белел рисунок перечеркнутой сигареты и сияла красным надпись PROHIBIT FUMAR.

Привычно закатав рукава, Белл откинул створку кабины вниз, метнул взгляд на Севу и начал тыкать в альтиметры и вариометры на передней панели:

— Все главные приборы выведены вперед, в рукоятки встроены зубчатые трещотки…

— Мистер Белл, это прекрасно, но скажите главное, что со штопором?

— Устойчивость гораздо лучше, чем на прежней модели, — сдержанно, но уверенно ответил конструктор. — Мы изменили развесовку, переработали хвостовое оперение и немного сместили крыло назад.

— Он при посадке не кувырнется? — спросил Сева, показывая на переднюю стойку шасси зеленой Aircud-ы.

— Это прототип, вот основной на сегодня вариант, — Белл ткнул в синего.

Он на пару с желтым братцем обзавелся неубираемыми шасси с лаптями обтекателей почти как на Ju-87.

— А желтый тогда что?

— Испытательная машина, с новым двигателем Allison, на тысячу лошадиных сил.

— Так, — спрыгнул со стремянки Сева, — я в синий.

Он ловко запрыгнул на крыло и ногами вперед скользнул в кабину. Обернулся, пошарил рукой за головой, но фонаря не обнаружил. Хмыкнул, угнездился в кресле получше, пощелкал тумблерами, подвигал рукоятки и высунул из кабины умоляющую рожу:

— Jefe?

Барбара сдала на самостоятельное пилотирование и осваивала «мораны» с прочими самолетами в Овьедо, так что оснований для отказа у меня не было.

— Взлет-посадка, квадрат и без фокусов! А то будешь вечно хвосты заносить.

— Не ссы, jefe! — жизнерадостно заржал летун, пристегнул лежавший на сиденье парашют и гаркнул техникам:

— Контакт!

— Есть контакт!

— От винта!

— Есть от винта!

Движок плюнул едким черным дымом, прочихался и зарокотал на холостых. Винт с низким гудением слился в полупрозрачный круг. Сева нахлобучил шлем, опустил очки и, дождавшись, когда техники вытащат из-под колес стопорные башмаки, поехал по рулежке.

— Давайте связь, Дейл.

— Э-э-э… мистер Грандер, на этой модели рации нет.

— Блин! Остановите его!

Но Сева уже выкатился на взлетку, помахал рукой и втопил газ.

Глядя на взлетающий самолет в ожидании лихаческих выходок, я бессильно матерился, но нет — Сева аккуратно взлетел, как паинька прошелся по квадрату и ровненько сел. Дорулил до нас, остановил движок и вылез из кабины:

— Хорош! Держится уверенно, летит медленно, рации нет, но хорош!

Я повернулся к Беллу:

— Скорость какая?

Белл набычился, отчего стал заметнее его второй подбородок:

— Почти четыреста у земли, на высоте на пятьдесят больше.

— Даже так? — обрадовался Сева. — Но приборов, кстати, маловато.

— Да, что-то вы совсем ободрали модель.

Но Белл выложил неожиданный козырь:

— Все по требованиям заказчика, максимально удешевленный. Двигатель послабее, без рации, кабина открытая.

— Какого заказчика?

— Так у нас военные делегации были, все в голос сказали, что самолет, — тут Белл махнул рукой в сторону желтого, — интересный, но дорогой. Вот мы и сделали подешевле, предварительные контракты подписаны на двадцать семь штук.

— Вот сучье вымя! — восторженно ахнул Сева.

Да уж, что крест животворящий делает — стоило малость ограничить конструкторов, как они начали работать быстро и в полную силу. Страшно подумать, чего бы они навертели, если бы я им настоящую шарашку устроил.

— Прекрасно, Дейл, просто великолепно! Премию всем участникам разработки!

— Мы можем вернуться по домам?

— Разумеется! Запускайте серию и готовьте большую презентацию для рассылки.

А что он с открытой кабиной — так еще лет десять это будет в порядке вещей, «ишачки» советские вообще до пятидесятых годов летали. Придет время делать самолеты для себя — и фонарь поставим, и движок помощнее, и шасси убирающееся. Незачем делать «экспортный вариант» круче, чем «домашний». Сейчас времена такие, что лучше все карты не открывать.

— Мистер Грандер, а вы не хотите показать Aircuda на Всемирной выставке в Чикаго?

— Она же скоро заканчивается?

— Мне сообщили, что правительство США из-за большого успеха возобновит ее в мае 1934 года.

Да уж, успех там был что надо — итальянская флотилия гидросамолетов перелетела через океан, вел ее министр авиации и чернорубашечник Итало Бальбо. Так власти Чикаго на радостях назвали в честь него улицу, а Рузвельт навесил фашисту орденок. Ну а что, уважаемый государственный деятель, выдающийся организатор авиации, все крайне респектабельно.

— Ну что же, готовьте показ.

Белл повеселел, а я добавил пряников:

— Если реализуете, то поедете под названием Aircobra, от фирмы Bell Aviones, опознавательный знак — «В» в круге.

Все, теперь Белл до завтра неработоспособен, расцвел и расплылся.

До вечера я успел на пару с Севой проинспектировать барселонский хаб авиакомпании Asturia. По идее, его надо бы ставить «на родине», в Овьедо, но сложилось иначе. В основе маршрутной сети лежал треугольник Овьедо-Барселона-Мадрид, плюс рейсы в пределах Пиренеев — Севилья, Валенсия, Гибралтар и Лиссабон. Международные рейсы шли из Барселоны через Тулузу-Бурже-Париж в Лондон и через Марсель-Геную в Рим.

Так что Каталония самим ходом вещей превратилась в главную базу авиакомпании, прямо хоть переименовывай. А так — летчики, штурмана и бортмеханики набирались опыта, рос парк самолетов, из чего в будущем я легко мог получить эскадру бомбардировщиков. Естественно, после небольшого дообучения и дооснащения. И оно втихую готовилось в Овьедо.

Вместе с канистрами для бензина.

Еще когда полезли в андоррскую авантюру, неожиданно всплыло, что привычных мне двадцатилитровых канистр нет и в помине, а существующие круглые или треугольные сильно неудобны. Панчо осторожно навел справки, но знаменитых Jerrycan не нашлось и у самих Jerry, то есть немцев. Засели с Суриным на вечер и состряпали заявку на патент — три ручки, воздушный карман, стальная штамповка, зажимной замок. А уже через неделю металлисты из Ла-Фельгуэры нашлепали нам пробную партию. Глядя на готовое изделие, я вспомнил еще несколько мелочей, а после испытаний Сурин предложил напрочь забытую мной сифонную трубку.

Несколько сотен канистр, все, что мы успели сделать, готовилось к отправке со вторым эшелоном парагвайской экспедиции. Хосе слал отчеты регулярно, на их основании я решил сформировать нечто вроде батальонной тактической группы. Основная ударная сила — танковая рота из четырех танков, двух штурмовых и двух зенитных самоходок.

Зенитными и танковыми орудиями служили «эрликоны», «бофорсов» оставили на будущее — в Чако только танкетки да легкие «виккерсы». Зато некоторая унификация по калибрам, хотя зенитные пушки тоже избыточны. У боливийцев, согласно нашим данным, пока всего два десятка самолетов — деревянные фанеропланы Breguet XIX и Fokker C. Vb, а также дюралюминиевые Junkers F13. Все конструкции начала двадцатых годов, что в нынешних условиях стремительного развития авиации означает «безнадежно устаревшие». Даже наша «экспортная» Aircobra превосходила их по скорости почти вдвое!

К танкам прилагалась рота разведки, слепленная мной по мотивам английской Long Range Desert Group, которая прославится лет через семь-восемь в Северной Африке. С «Атлантов» для максимального облегчения ободрали все лишнее — двери, лобовые стекла, крыши, зато добавили усиленные рессоры и широкие шины. Каждая машина Long Range Chaco Group имела спереди станковый «гочкис», а в кузове — или крупнокалиберный пулемет, или миномет, или радиостанцию.

«Мотопехоте» полагались грузовики попроще, без модификаций, всего лишь с фольмеровским ручником AMG, переделанным из «дегтярева», да с бронещитком, и джипы «Атлантико» со станкачами или минометами.

Танков и мотопехоты получилось совсем немного, хотя поначалу я замахивался на танковый полк по мотивам сочинений Триандафиллова и Калиновского. Но когда мы сели и посчитали, сколько всего потребуется для снабжения и обеспечения, то резко погрустнели. Не под силу такое, и вовсе не из-за отсутствия техники — людей не хватает. Какой танк или самолет не сделай, без экипажа все равно пустая железка. Пусть мы набрали сослуживцев Панчо, Ларри и частично французов, но все равно, никак больше батальона не выходило.

Почти сотня «боевых» грузовиков и семь гусеничных машин требовали бензина, масел, боеприпасов в изрядных количествах. Люди не могли воевать без еды, табака, бытовых мелочей, одежды и еще десятков нужных вещей. Вот и вышло у нас на четыре роты первой линии еще три автомобильных. С цистернами, водовозками и полевыми кухнями.

Грузовики эти непременно будут ломаться, попадать под обстрел и другими способами (в том числе военно-морскими) терять свою функцию. Ближайшая ремонтная база — в Асунсьоне, что делало фактически невозможным возвращение машин в строй. Значит, нужно чинить на месте… Ремонтная рота, получите и распишитесь. С импровизированным краном, автомастерской, набором станков, генератором и так далее. Одно счастье — с комплектацией персоналом никаких проблем, воевать-то не требуется, сиди себе в Пуэрто-Касадо да крути гайки. Или паяй схемки.

Для роты связи, ага. Полевые станции я постарался сделать максимально простыми, включил-выключил, но базовые требовали серьезного подхода и обученных радистов. И опять — грузовики, генераторы, запас батарей и прочее.

А еще аэродромная команда. «Аэрокобры» пойдут, когда мы в Парагвае хоть немного обживемся, сделаем нормальную взлетку, а лучше не одну, построим капониры и хранилища. Силами, блин, инженерной роты.

С бульдозерами и кранами.

А чтобы все воинство не попередохло от малярии, не говоря уж о ранениях — медицинский взвод, ради которого я ободрал наши больницы и санатории в Каталонии и Астурии.

Итого на четыре сотни «боевиков» — шесть сотен «тыловиков», и то мало. Остается надеяться, что сможем нанять людей по дороге через Аргентину и Парагвай.

Одно счастье, что пресс-центр как бы сам по себе, но кормить-поить Эренбурга, будущего «папу Хэма» и бог весть еще кого все равно надо, пишем сверхплановый груз.

Ну и всякого дополнительно — пистолет-пулеметы А2, взрывчатку и детонаторы для моих забав, носки в бешеных количествах и прочие мелочи по заявкам Хосе.

Натуральный айсберг, на верхушке четыре танка, в основании — сотни людей, тонны бензина, иголки, аспирин, консервы, палатки, шнурки, масленки, палатки, раскладные койки, ложки, одеяла, йод, фляги, плащи, мыло, кружки…

Блин, даже нитки и спички!

В общем, у меня к частной военной компании сам собой прилип целый отдел, который занимался логистикой, закупкой или изготовлением тысяч предметов снабжения, от снарядов к «эрликонам» до пуговиц. Но все равно, каждый день всплывала очередная забытая фигня вроде, блин, знаков различия! Или специальных топоров, чтобы могли врубаться в адски твердую древесину кебрачо.

Когда все было готово, осталось маленькое, но очень ответственное мероприятие — свадьба. Наметили ее давно, приглашения разослали, удрать из-под венца не вариант, собрал чемоданы и отправился в Нью-Йорк. Тем более Барбара категорически отказалась отпускать меня одного в неженатом статусе, а тащить ее с собой в Парагвай — слуга покорный.

— Автомобили? — встрепенулась мама.

— Все заказано, Анна, не волнуйся, — успокоил ее отец.

— Торт, я беспокоюсь, успеют ли?

— Миссис Грандер, мои люди за всем проследят, — галантно шаркнул ножкой Ося.

Вся усадьба в Лоренсвилле стояла на рогах уже второй месяц целиком по моей вине — я продавил свадьбу вдали от Нью-Йорка. Но как я ни крутился, как ни старался срезать, меньше двухсот гостей не выходило. Родители, ближайшие друзья, ближайшие подруги, деловые партнеры и вообще бомонд…

— Это невозможно! Луиза моя подруга, ее обязательно нужно пригласить!

— С мужем? — намекнул я на историю, после которой Барбара стала моей невестой.

Только мне Мдивани на церемонии и не хватало.

— Она развелась!

— Не вижу препятствий, приглашай, — выдохнул я.

Делали все в «сельском стиле», даже столы и стулья решили поставить прямо на траве, разве что постелить ковровые дорожки, чтобы каблучки не вязли. Уж небо осенью дышало, и ради этого над столами, сценой и танцполом (блин, пришлось брать уроки вальса прямо на пароходе из Франции!) воздвигли легкие павильоны. Поль и Френан с ног сбились, занимаясь организацией приема — куда деть сотню автомобилей? Их водителей? Блин, да еще сколько места нужно, чтобы дамы могли припудрить носики! Нанять поваров, официантов, распорядителей, музыкантов, декораторов… Слава богу, платьем Барбара занималась сама, оставив мне время на доставку свадебного подарка.

Самолет Lockheed Vega выпускался и широко эксплуатировался уже шесть лет, за это время родимые пятна устранили, конструкцию довели практически до идеала, а престижа добавил кругосветный перелет* летом 1933 года.

Плюсом шла приятная неожиданность — год назад, приводя в порядок наши активы, Ося прикупил компанию Lockheed Aircraft Company за какие-то сорок тысяч долларов.

Кругосветный перелет — в июле 1933 года Уайли Пост совершил за восемь дней первый в истории одиночный перелет по маршруту Нью-Йорк-Берлин-Москва-Аляска-Нью-Йорк.

Машину начали строить, как только мне пришла в голову идея с подарком, от серийных ее отличала отделка и небольшие изменения, чтобы повысить комфортность управления. Оставалось только перегнать самолет из Калифорнии в Нью-Джерси, что было поручено Севе. А потом втихую привезти с ближайшей посадочной полосы Трентона в Лоренсвилль и упрятать в специально построенный ангар, ничем не отличавшийся от свадебных павильонов.

Мальчишник мы отгуляли скромно, хотя Осю все время тянуло на подвиги, но мы с Панчо выдохлись и предпочли тихо бухнуть. По докладам агентуры, относительно спокойно прошел и девичник — я опасался взбрыков со стороны Рокфеллеров, Мдивани и других персонажей, которым успел оттоптать ноги, ради чего нанял охранное агентство.

Вместо венчания мы торжественно расписались в городском холле Принстона, сели в машину под салют магниевых вспышек и поехали праздновать. Репортеров набежало больше, чем гостей, внутрь запустили только пятерых избранных, остальные толпились за оградой усадьбы, стараясь разглядеть хоть что-то, достойное сенсации.

Такая возможность им предоставилась, когда по моей команде вечером вспыхнули прожектора, распахнулись створки ангара и на газон выкатили ярко-оранжевый самолет. Из кабины выпрыгнул Всеволод Марченко в смокинге, красном поясе-камербанде и черном галстуке-бабочке. Пилот-лихач и светский пшют тридцатых годов преклонил колено и протянул Барбаре документы на самолет.

Завизжала она так, что я чуть не оглох, повисла у меня на шее и дрыгала ногами совершенно неподобающим для замужней дамы образом.

Дальше почтенная публика конвейером полезла смотреть самолет, восторгаясь лаковой поверхностью и, в особенности, салоном — с креслами тисненой кожи, отделкой красным и черным деревом, резьбой и прочими финтифлюшками. Блин, да салон мне обошелся дороже, чем весь самолет!

Я наблюдал процессию чуть издалека, под Осино перечисление гостей — работая в Нью-Йорке больше, чем я, он лучше знал местный бомонд:

— Феликс Вартбург… Винсент Астор… Гарри Гугенхайм… Вилли Вандербильт…

— Банкиры и бизнесмены?

— Ага, шоб они так жили, как мы им рады.

Два дня свадьбы остались в памяти сплошным пестрым потоком, из которого я запомнил ровесницу жены, лихо плясвшую под джаз-оркестр. Девчонку с длинным треугольным лицом Барбара назвала Никой Ротсчайлд и, только оклемавшись от свадебного безумия, я допер, что это английское произношение фамилии Ротшильд. Интересное кино, надо бы проверить список гостей — глядишь, еще кого интересного встречу.

Но все рано или поздно кончается, лимузин с Ларри за рулем довез нас до Перт-Амбоя, где ждала под парами яхта Lady Hutton.

Медовый месяц чистая формальность — мы жили вместе уже больше года, но приличия требовали свадебного путешествия. Как было официально объявлено, на Карибы и в Латинскую Америку. Такой оригинальный маршрут был принят общественностью с пониманием — обычно ездили в Европу, но мы и так только что оттуда. До Буэнос-Айреса доплывем с Барбарой вместе, а дальше я один.

На яхту трудами инженера Понятова установили дальнобойную рацию, и едва взойдя на борт, первым делом попытался связаться с Парагваем.

Сводки оттуда поступали вполне благоприятные, боливийцы под командованием немецкого генерала Кундта только обломались под фортином Фалькон, а парагвайцы решили не упускать инициативу и контратаковали. Хосе все-таки решил отправить часть передовой группы в бой, понюхать пороху и… тоже обломался.

Отряду вместе с 14-м пехотным полком предстояло блокировать опорный пункт Чакалтайя. Сплошного фронта в Чако отродясь не было, ближайшие соседи находились в двенадцати километрах, короче, в отряде возникла типичная для новичков паника — «Нас бросили! Окружают! Генералы предали!» В результате полк потерял почти сотню человек, а вот соседи успешно прижали боливийцев.

— Здесь Грандер, Хосе, как связь?

— Вполне разборчиво!

— Что у тебя?

— Разоружил пятнадцать зачинщиков и посадил под арест.

Ого, лихо у нас анархисты используют государственные методы подавления!

— Одного, наверное, расстреляю.

Глава 14

Зачем, скажите, вам чужая Аргентина?

Не обращая внимания на шорох и скрипы эфира, я вцепился в Хосе — как расстрелять? за что?

— Ушел с позиции, увел с собой десять человек.

Я скрипнул зубами и долбанул кулаком в стену так, что радист Ульв Соренсен, румяный блондин, вздрогнул и уронил фуражку, вечно надетую набекрень.

Обстановка в отряде Хосе Буэнавентуры к идеалу даже не приближалась. После скучного морского перехода испанская анархистская вольница, несмотря на костяк из инструкторов и служивших, оторвалась в Буэнос-Айресе по полной. Выпили, пошли по бабам, сцепились с местными — вуаля, массовая драка, да еще с ножами-навахами. По счастью никого не зарезали, а царапины не в счет.

Все-таки пара сотен организованных бойцов дадут фору неорганизованным, пусть и численно превосходящим. А наши после стрелковых и охотничьих клубов хоть немного походили на подразделение. Все обошлись почти без потерь, если не учитывать троих, ввергнутых в кутузку полицией, весьма оперативно прибывшей по вызову припортовых кабатчиков.

В дороге вверх по рекам Паране и Парагваю отмечали победу, потом боролись со скукой, пропили все командировочные, но малость прочухались, когда один нагулявшийся сверзился за борт и утонул.

Уйти в загул отряд попытался и в Асунсьоне, однако наученный горьким опытом Хосе немедленно поставил всех на работы. Бойцы разгрузили привезенное по контрактам с Парагваем, затарили питание, после чего Хосе, не дав и дня в городе, велел отчаливать. От таких притеснений удрал еще один человек, итого минус пятеро еще до вступления в бой. Да какой там бой, еще до прибытия в район действий!

А вот на месте, после строительств базы, когда отряд выдвинулся на позиции, выяснилось, что выполнять приказ — это совсем не по-революционному. Настоящий же революционер чувствует все пятой точкой и твердо знает, когда надо на митинге орать, а когда из траншей сдристнуть. Блин, организации — ноль, дисциплины — ноль. Вот потому все их «либертарные коммунизмы» накрываются медным тазом на второй или третий день после провозглашения.

— Расстрел отставить, — отстучал Ульв телеграфным ключом.

— Понял, расстрел отставить.

— Зачинщика отправить обратно с позором.

В наушниках заскрипело так, что я с перепугу сорвал телефоны с головы. Сквозь налетевшие помехи мы договорились, что отряд до моего прибытия ждет в тылу. Меры Хосе я одобрил, в дополнение приказал усилить занятия — пусть хоть до звона в ушах обстреляются, но чтобы все время были при деле! Землю пусть роют, взлетку ровняют, что угодно! А зачинщика ославить трусом, о чем объявить всему отряду — не надо путать революционную сознательность со страхом за собственную шкуру.

Так и провел медовый месяц в радиорубке под запах горячих ламп и канифоли.

Только на Дайтону зашли с ее гонками и двигателями, да съездили показать Барбаре владения Грандеров — апельсиновые плантации.

В самом деле, чего я не видел? Ну Багамы, ну Флорида, ну Куба — так это все образца тридцатых годов, на лошадиной тяге, даже казино в Гаване еще толком не раскручены, так, самодеятельность. В Каракасе и прочих городах побережья (за исключением разве что Рио-де-Жанейро) — по одной-две улицы приличных. А за ними начинается такая грязь и нищета, что сразу понимаешь, почему тут каждый второй год — мятеж, а каждый первый — бунт.

Ульв поначалу держал дистанцию и строил добросовестного служаку — «Что, новый хозяин, надо?» — но потом, когда я затеял перепаивать усилитель, проникся и даже начал называть меня словечком «шеф», подслушанным у испанцев.

А уж когда я настраивал КВ-антенну яхты с помощью индуктивности и радиальных проводников… Ну в самом деле, что за миллионер, который сам мотает проволоку на катушки? Свой брат, радист!

— Шеф, а вы пентод прямо из головы придумали?

— А откуда же еще? Из ноги-то куда сложнее!

Он даже малость покраснел — английский Ульв знал очень хорошо, но иногда немного ошибался, видимо, от перевода с норвежского.

— А пьезодинамики?

— А правда Тесла у вас работал?

— А что вы думаете о телевидении?

Вот такой вот маленький почемучка образовался. Но мне не в лом, рассказал парню и про нашу лабораторию, и про Теслу с Терменом, и про все остальное, за исключением секретных тем.

Чистенький и аккуратный Соренсен плохо стыковался с засевшем у меня в мозгу образом матроса. Вся команда Lady Hutton тоже — белые брюки, белые форменки, белые шапочки, белые туфли на веревочной подошве. Даже механики и прочие машинисты, или кто там, ходили в белом. Наверное, у них по четыре-пять комплектов формы, иначе я это объяснить не мог.

И обязательно улыбка до ушей «Чего изволите?», не морские волки, а гламурная прислуга. Врал Толстой, хрен бы чего у Зои Монроз с «Аризоной» выгорело, там ведь тоже экипаж затачивали на обслуживание. Но дело свое знали туго — яхта выдраена до нестерпимого блеска, все работает на отлично, курс и скорость держат идеально.

Но все в белом.

А настоящий матрос должен беску носить, клеши черные, ворот такой, чтобы над тельником татуировки матерные видно было, а поверх — ленты пулеметные и маузер, ага.

Но, кстати, о маузерах — два дня в радиорубке я разруливал проблему с отправкой парагвайского заказа из Испании. С нашей экспедицией поток военных грузов увеличился, и некоторые перевозчики начали отлынивать, якобы из-за объясняя возможного перехвата и конфискации судна. Блин, я что-то не понял — а кто будет перехватывать? У Боливии флота нет, международные санкции с блокадой пока только на словах, а всем остальным без разницы.

Тем не менее, пришлось часть отправок переносить в Ла-Корунью, а там, как на грех, имелся боливийский консул, который немедля побежал с протестами. Если отгрузку винтовок он тормознуть не смог (правительственный контракт, все четко), то наши минометы застряли. Пришлось звать в рубку Панчо, дистанционно формировать в Овьедо группу из его людей и отправлять на разборки.

До гангстерских методов не дошло, консул оказался почетным, то есть гражданином Испании с патентом от боливийского правительства, хватило одного серьезного разговора. Но все равно, напрямую в Буэнос-Айрес поплыли только грузовики, трактора и автокраны, что бы под этими названиями не значилось. А минометы и прочие убийственные штуки пришлось оформлять через Андорру и подставные фирмы там и в Португалии. Задержка вроде бы невелика, но на войне каждый час может оказаться решающим.

Попутно ребята провели съемку бухты Ла-Коруньи и подписали контракт на ремонт штаба бригады, которой не столь давно командовал Франко, ныне отправленный на Балеарские острова. Ремонт наш, фирменный, с привлечением Термена — в угрожаемый период можем выслать группу, чтобы понимать, что в Галисии на уме у военных.

Судя по отчету, Корунья как порт куда удобнее Хихона — бухта обширнее, рейсов в Латинскую Америку больше, даже американские пароходы встречаются, прямо хоть всю логистику переноси. Одно стремно — рядом Ферроль, военно-морская база. Хихон мы точно удержим, а вот как себя флот поведет при мятеже 1936 года, я совершенно не помнил. То ли пополам разделится, то ли нет…

Жаль сейчас у США сплошной изоляционизм, а так бы предложить эти бухты для военно-морской базы, глядишь, в Европе поспокойней будет. Но с другой стороны, потом, когда надобность минует, американцев бульдозером не выпрешь. А страна между английским Гибралтаром и американским Ферролем очень вряд ли останется независимой.

Вот из-за отжатого англичанами Гибралтара и Скосырев не преуспел с арендой Хихона. Сотрудники Оси все тщательно посчитали и выдали такую хитрую схему, что всем сторонам падала лишняя копейка, но все уперлось в суверенитет. Или, простыми словами, в национальные понты — как же так, мало нам Гибралтара, так еще и Хихон своими руками отдать?

Причем в отличие от земли под базу, в Хихоне никто у испанцев ничего не отбирал, нужно всего лишь над портом вывесить андоррский флаг и на одно здание приколотить вывески «Капитан над портом» и «Королевская таможня», как бы это ни было смешно.

Впрочем, испанцы немного зашевелились после того, как авантюрист Скосырев демонстративно съездил на переговоры во французские портовые города Андай, Сен-жан-де-Люз и даже в Байонну. Но все равно, без меня дело шло туго — то ли авторитета не хватало, то ли полномочий дать более крупную взятку.

А еще дела в Нью-Йорке, Париже, Барселоне… Вот такое получилось у нас раздельное свадебное путешествие: Барбара загорает с книжкой и коктейлем, Панчо ее развлекает, я паяю или ловлю волну. Скушно-с. Когда добрались до бразильских берегов, жена стала потихоньку нудеть:

— Джонни, тебе все это не надоело?

— Море и солнце, как это может надоесть?

— Каждый день одно и то же… Я уже домой хочу.

— Но мы еще не завершили путешествие!

— Ну и что? Капитан, какой у нас ближайший крупный порт?

— Через день Форталеза, миссис Грандер, через три дня Ресифи.

— Вот, дорогой, давай я там пересяду на пакетбот обратно в Америку!

Я поначалу недоумевал, в чем дело, а потом Ульв раскололся — Барбаре пришла радиограмма: в поместье Хаттонов достроили частную взлетную полосу, а юристы провели нострификацию ее пилотского удостоверения. Зов неба, ага. Самолет, конечно, дело рисковое, но Сева уверял, что Барбара прирожденная летчица. Со мной в Парагвае тоже всякое может случиться, но будем надеяться на лучшее.

— Ну хотя бы в Рио! — канючила Барбара.

— Послушай, — я обнял ее и чмокнул в капризный носик, — у нас медовый месяц. Я все понимаю, и сам бы улетел в Парагвай самолетом, но если кто-то из нас удерет раньше времени, начнутся ненужные слухи.

Бразильские берега прошли как в тумане, а у меня рос мандраж — по плану в Буэнос-Айрес, или, как его зовут аргентинцы, Байрес, одновременно с Lady Hutton должны прийти несколько важных грузов и очередная партия «добровольцев». Сидевшая в городе небольшая контора из человека Оси, человека Панчо и местного агента уже зафрахтовала речные баржи и пароходы, чтобы доставить все и всех в Парагвай.

Барбара, стоило нам бросить якорь в эстуарии Ла-Платы с видом на федеральную столицу Аргентины, тут же отправила старпома в порт, искать ближайший рейс в США. Следом на берег свезли всех нас с багажом, ночь мы провели в отеле «Альвеар», у которого дежурили репортеры и фотографы, а утром проводили Барбару на пароход.

Что же, мне только легче, никаких слез и душераздирающих сцен.

Помахали друг другу платочками, пароход гуднул и отплыл на север. И тут как выключателем щелкнули — посыпались на нас одна за другой неприятности.

— Ну как вы тут? — Панчо радостно плюхнул на стол конторы портфель.

— Волонтеры арестованы, — сумрачно ответил его подчиненный.

— С чего вдруг??? — ахнул я.

Причин для обалдения у меня хватало: всем, у кого не было собственных, сделали надежные документы, все имели контракт с парагвайскими компаниями, все ехали без оружия.

— Агенты Коминтерна, — бахнул по голове все такой же сумрачный ответ.

Что среди наших добровольцев найдутся люди, связанные с коммунистами, я не сомневался. Но чтобы настолько засвеченные, что их прямо в порту свинтила аргентинская полиция? Ай да Кочек, ай да Эренбург, могли бы и предупредить!

— Блин, — бухнул я свой портфель. — Надо думать, как вытаскивать. Какое точно обвинение им предъявили?

— Да ничего толком не известно! — скривился Осин сотрудник. — Взяли буквально на трапе.

— Выясняйте! Наймите адвокатов, черт побери!

Пароход из Хихона, вставший к причалу на следующий день, немного развеял тревожное состояние, но совсем ненадолго. Два танка в фанерных «контейнерах» спустили на пирс, после чего их немедленно опечатала таможня. Остальной наш груз задержали «до выяснения» и вместо речных барж переместили на охраняемую площадку-отстойник.

С Ла-Платы дул вечный мокрый ветер, напоенный морской солью, отчего на здании пограничного пункта кое-где вылезали пятна сырости. Здесь всех прибывших встречали иммиграционные и таможенные служащие.

Внутри, за стеклянным барьером, под портретом очередного, третьего за год, президента, топтались писатели. Пограничник в траченной жизнью форме уныло разглядывал паспорта Эренбурга, Хемингуэя и Кольцова — два настоящих и один на имя Мишеля Мартеня. В очереди дожидались еще несколько добровольцев, ребят Панчо и нужных специалистов.

Хемингуэй, прислонившись к стене с видом человека, готового разбить витрину кулаком, процедил:

— Предложи ему взятку. Будь я проклят, но тут везде деньги дороже принципов.

— Не поможет, — шепнул Эренбруг. — Ты же видел, как быстро прошли другие, значит, нас мурыжат специально.

Таможенник вдруг оживился, тыча в паспорт Хемингуэя:

— А вы, сеньор, в 1922-м посещали Италию? Случайно не встречались с…

Он протянул раскрытый журнал с фотографией Муссолини, где тот позировал с львом.

— Только с львом, — оскалился Эрнест. — И то, зверь был симпатичнее.

Вот на этих словах мы и прорвались внутрь. В голове клина шел Панчо, за ним два самых дорогих в Байресе адвоката, и замыкали мы с Ларри и Ульвом, решившим податься за приключениями.

Высокий адвокат в светлом костюме пристукнул тростью красного дерева по мраморным плитам пола и звучным, хорошо поставленным голосом, объявил:

— Сеньоры, вы задерживаете совсем не тех, кто опасен для Аргентины. Вызовите ваше начальство, и побыстрее.

Полный больше, чем позволял его ранг, офицер пограничной службы появился через несколько минут, стряхивая крошки с усов:

— В чем дело, Родригес?

И тут же замер, разглядев высокого.

— Я вижу, сеньор Ирригеньо, вы меня не забыли, — растянул губы в змеиной улыбке адвокат. — Будьте так добры, объясните, на каком основании вы задерживаете двух известных парижских журналистов и сеньора Хемингуэя, знаменитого писателя?

Начальник дернул подбородком на подчиненного, и Родригес, давясь каждым словом, промямлил:

— У сеньора Эренбурга нашли масонскую книгу.

Я чуть не икнул, Илья сделал вид «Ну что с дураков взять», а высокий, почуяв добычу, хищной птицей навис над Родригесом:

— Масонскую? Или просто книгу о масонах?

— Прошу прощения, — на пограничника было больно смотреть, — одну секунду…

Он полез под стол, покопался и вытащил томик:

— Эммануэль Реболд, «Общая история франкмасонства в Европе».

— Я пишу эссе о тайных обществах, — вежливо улыбаясь, объяснил Эренбург.

— А сеньор Хемингуэй, — добавил адвокат, — пишет роман об Аргентине, которая, уверен, войдёт в него как образец гостеприимства.

— Прошу прощения, сеньоры, это недоразумение, — начальник подал паспорта, держа их кончиками пальцев, словно боясь обжечься.

Разобраться с задержанным грузом таким же быстрым налетом не получилось, ближе к вечеру мы собрались в номере гостиницы «Альвеар» на диванах зеленого плюша и принесенных из соседних комнат креслах.

— Вполне цивилизованное место, — удовлетворенно заметил Хемингуэй, потягивая коктейль.

— А какие у вас критерии, Эрнест?

— Наличие трех вещей, мистер Грандер: чистых простыней, сухого мартини и рожка для обуви.

— Насчет рожка смешно.

— Зато удобно.

Первым докладывали резиденты Оси и Панчо.

— Три статьи в La Nacion, по две в La Razon и El Mundo, в деловой El Cronista серия статей, все на одну тему: поддержка парагвайского режима масонами, евреями и коммунистами.

— Так, казусы с Ильей и книгой о масонах, а также «агентов Коминтерна» это хоть как-то объясняет, но при чем здесь наши грузы?

— Мистер Грандер, — замялся резидент, — видите ли…

Но Панчо не дал ему дотелиться и рубанул с плеча:

— Короче, Джонни, ты — масон.

— Чего-о???

— Сам читай, — он перекинул мне одну из поименованных газет.

Я быстро просмотрел ее, а потом и все остальные. Три интервью с неким американцем Уолтером Айрой и парочка подписанных им же опусов, все об одном и том же, о масонских связях Джона Грандера-младшего. Ссылки на испанскую АВС, перечисление заведомых масонов, с которыми я встречался или имел дела в Нью-Йорке… Блин, да масонство в Штатах — карго-культ, игрушка для провинциалов! Все равно как некоторые, вроде основателя KFC Сандерса, числятся почетными полковниками, главное, чтобы на визитной карточке смотрелось посолидней! Смысл газетной кампании понятен — американцы (читай: Рокфеллеры) пытаются настропалить общественное мнение Аргентины против помощи Парагваю и выбрали для этого обвинения в масонстве.

— Панчо, отправь запрос в Нью-Йорк, узнай, кто такой Уолтер Айра.

— Уже. Ответ ждем.

— Что с волонтерами?

Высокий адвокат, которому его более низкий товарищ раз и навсегда уступил право высказываться, деловито ответил:

— Арестованы как агенты Коминтерна, доказательств у властей никаких. Насколько мне удалось выяснить, единственное, что им могут предъявить, романы Луи Арагона и Анри Барбюса, которые двое везли с собой.

— Другие книги у них были?

— Да, книг полно, но к ним никаких претензий.

— Что думаете делать?

— Требовать освобождения, — вежливо улыбнулся высокий. — У нас свободная страна, чтение романов не запрещено.

— Груз?

— Задержан в рамках выборочной проверки, стандартная процедура.

За вечер мы выработали тактику и стратегию: адвокаты угрожают газетам исками за клевету, я отправляюсь к американскому послу, чтобы он повлиял на таможенные власти, Панчо роет землю, а Эренбург, Кольцов и Хемингуэй пишут статьи в поддержку героической борьбы Парагвая. Зря что ли я писателей и журналистов через пол-мира вез? А с публикацией посмотрим — может, за деньги пропихнем, а может, вообще не потребуется.

Визит к американскому послу Уэдделу, карьерному дипломату, прошел впустую. Седой джентльмен с благообразным лицом, украшенным серебряным пенсне, мягко отказал в помощи:

— Сейчас крайне неудачное время для таких демаршей, мистер Грандер. После заметного охлаждения между нами и Аргентиной, вплоть до обвинений в экономической войне, президент Рузвельт провозгласил политику «доброго соседа». Однако, нужно время, чтобы настроения в аргентинском обществе переменились, и совершать резкие действия — значит поставить улучшение политического климата под угрозу.

Я позволил себе гримаску неудовольствия.

— Вы зря кривитесь, мистер Грандер. У нас на руках отношения не только с Аргентиной, но и со всем континентом. Недавно министр Сааведра Ламас предложил антивоенный пакт, который подписали почти все латиноамериканские страны, и он мог быть направлен против США. Только мудрая позиция госсекретаря Халла позволила избежать этого. Сами понимаете, я просто не могу рисковать.

Блин, да ему лет шестьдесят, скоро в отставку, вот и опасается под конец влипнуть в скандальчик.

Тем временем Панчо нанял местных детективов и раскрутил, откуда растут ноги у «агентов Коминтерна». Аргентинская полиция за драку арестовала пробиравшегося из Парагвая испанца, как следует тряхнула… и выгнанный из отряда Хосе нарушитель по злобе наплел три короба. Анархисты уже перестали быть таким пугалом, как десять или двадцать лет назад, сейчас в моду вошел как раз Коминтерн, вот под него и подверстали волонтеров, едущих в Парагвай.

Ренегат попытался отпереться, да только тут не Европа, ноги вырвут и скажут, что так и было. Впрочем, и в большей части Европы сейчас точно такое же отношение. Панчо буквально выкупил его, в присутствии нотариуса взял у него письменные объяснения, заверил и запихнул на первый же пароход в Испанию.

Юристы прошлись по газетам, предлагая опубликовать опровержение, но везде получили одинаковый ответ — если автор откажется от своих слов, то легко. А так опровергать написанное другим неэтично. Блин, где они раньше со своей этикой были?

К вечеру пришел ответ из Нью-Йорка, нашелся Уолтер Айра. Точнее, нашелся Уолтер Эзра Дьюк, писавший корреспонденции из Латинской америки под этим псевдонимом.

— Кролик… — ахнул я, когда вспомнил своего школьного врага. — Блин, а что он делает в Аргентине? У него же семейный бизнес?

— Уолтер замазан в гангстерские дела, с кланом Беннини.

— И Маццарино, — добавил я.

— И Маццарино, — с удивлением повторил Панчо. — Откуда знаешь?

— Да так, старый знакомый.

— Вот он и предпочел свалить куда подальше, чтобы Лаки Лучано его случайно не достал.

— Лаки Лучано, говоришь…

Кролика мы застукали в ресторане El Imparcial, где он, по своему обыкновению, жрал. Изменился он в основном в размерах, а так повадки остались прежние — вздернутая губа перемазана жиром, два крупных резца вгрызались в мясо, пузо упиралось в стол.

Дальше я все разыграл по старым нотам — в туалете.

Под запертой дверью кабинки торчали туфли Кролика. Панчо долбанул ногой, я шагнул в раскрывшуюся дверь и сгреб галстук Кролика.

Кролик побледнел и попытался слиться с унитазом или в него, но жирная задница не позволила.

— Жить хочешь?

Кролик затряс головой.

— Чтобы сегодня же принес опровержения, во все газеты, где ты нашкодил. И не вздумай удирать, тебя проводят.

На этих словах в сортир зашли двое ребят Панчо. Кролик немедленно поклялся, что все исполнит в точности, Панчо прикрыл дверцу, и мы вышли обратно в зал ресторана. Через несколько минут все еще побелевший Кролик трясущимися руками рассчитался с официантом-месеро, а потом, под ручку с одним из ребят, помчался по редакциям.

Утренние газеты вышли с опровержениями на первой полосе. Да, за это пришлось доплатить, но оно того стоило.

Но маленькую радость смазали расклады с грузом: все, кроме танков, разрешили отправлять дальше, но тальманы* доложили, что ряд коробов вскрыты, а половины канистр попросту нет. То есть всю логистика моторизованной группы перекособочило — воевать без бензина нельзя, возить бензин не в чем. Выкрутиться можно, но уж больно жалко канистр…

Тальман — ответственный за учет при выгрузке с судна (или при погрузке на него).

К этому моменту адвокаты добились освобождения арестованных, Панчо собрал всех в порту и провел стремительное расследование. Или вытрясание — на процедурные тонкости времени не было, просто брали за шкирку портовых чиновников и получали информацию. Ниточки тянулись в Главное таможенное управление, куда мы и отправились всем скопом.

Панчо заканчивал наведение последних справок и вычисление корня зла, а мы болтались в скверике имени одного из многочисленных аргентинских генералов, в тени пятиэтажного управления. Солидное здание, с рустовкой во весь фасад, главным входом-пассажем в три света, обрамленным парными колоннами, с двумя башенками над крышей и высокими окнами чуть ли не от пола до потолка. Во всяком случае, подоконники в нем где-то на уровне колен.

Через полчаса ожидания на парадной лестнице показался Панчо и решительно скомандовал:

— За мной!

И мы всей толпой ломанулись внутрь. Панчо вел нас по сплетению коридоров на второй этаж, наш клин распугивал клерков и чиновников, попадавшихся по пути. Наконец, он остановился у высокой двери темного дерева и молча дернул ручку на себя.

В приемной из-за стола привстал секретарь, но после рыка Панчо «Сидеть!» плюхнулся назад, а мы в едином порыве ввалились в кабинет.

Нам в лицо дунул ветер из окон, раскрытых нараспашку по случаю обычных для ноября двадцати пяти градусов, и возмущенно закричал хозяин, срывая с горбатого носа круглые очки:

— Куда? Я не принимаю! Выйдите!

Но когда сухощавый до тщедушности Хосе Мария Абехоро Гонзало разглядел среди пришедших меня, его темные глаза полезли на высокий лоб, он вскочил и попятился спиной к низкому подоконнику…

Глава 15

Вдоль да по речке, вдоль да по Паране

Адъютант военного министра, высокий майор в белоснежном кителе, при любой возможности демонстрировал такие же белоснежные, крупные и ровные зубы. Он появился в разгар скандала в таможенном управлении — выпавший из окна Абехоро изображал умирающего лебедя и стонал на газоне, а вокруг собирались зеваки.

— Разойдитесь, я медик! — гаркнул Панчо, рассекая густеющую толпу.

Он навис над пострадавшим и довольно ловко, не обращая внимания на повизгивания, ощупал тело:

— Переломов и вывихов нет, нужен покой и холодный компресс на голову! А ну, взяли!

Слабо вякнувшего Абехоро дружно подняли на руки и потащили обратно, тут-то весьма эффектно и нарисовался майор — он чертиком из коробочки выпрыгнул из резко тормознувшей машины и застыл у парадной лестницы, как памятник, с изумлением наблюдая за происходящим.

Из окон высовывались клерки, любопытные настолько, что еще чуть-чуть — и они могли бы повторить полет Абехоро, тыкали в него пальцами и хихикали.

Майор отмер, снял белую фуражку и промокнул лоб под густыми волосами белым платком, поправил галстук в вороте белой сорочки и решительно двинулся в нашу сторону.

Некоторое время он перебегал глазами, пытаясь определить старшего, а потом обратился к Хемингуэю:

— Сеньор Грандер?

— Увы, — буркнул Эрнест и подтолкнул меня вперед.

— О, прошу прощения, — козырнул адъютант, — майор Перон, я здесь по поручению министра, он заинтересовался вашими танками…

Я показал большим пальцем за спину, на здание управления:

— Танки опечатаны таможней, ничем не могу помочь.

Все-таки режим после военного переворота имеет определенные плюсы: появление майора изменило ситуацию в нашу пользу. Таможенное начальство тут же распорядилось снять все ограничения, прибывшие адвокаты взяли с Абехоро расписку об отсутствии претензий, я поехал в порт, а майор отправился за министром.

Военные желали посмотреть на танки — еще бы, через океан добираться не надо, производитель все сам привез, такой удобный случай не каждый день!

Матернувшись, убедил себя что это еще малая плата за разруливание непоняток с таможней. Дождавшись министра в порту, приказал снять фанерную упаковку, и глазам собравшихся предстали куски брони, торчащие среди тюков и ящиков.

Высокий гость, худощавый блондин, похожий на немца больше, чем на аргентинца, недоуменно сверкнул очками, адъютант раскрыл рот для вопроса…

— Все очень просто, сеньоры, чтобы не возить воздух, мы делаем как можно более плотную укладку. Запасные части, инструменты, принадлежности, дополнительные магазины и пулеметные ленты…

Волонтеры под мои объяснения скидывали лишнее, обнажая угловатые корпус и башню танка.

— Канистры с маслом, спецодежда для техников и тому подобное.

— А где пушка или пулемет?

— Это частный груз, их тут нет, — с внутренним удовольствием сообщил я, — все вооружение, а также снаряды и патроны идут с государственным перевозками Парагвая, во избежание лишних проблем.

Военные поскучнели — ну как же, такую игрушку отобрали! А я чертыхнулся про себя (их поддержка нам еще пригодится) и постарался сгладить разочарование:

— Тем более, танк не заправлен, в консервационной смазке, часть механизмов заблокирована в транспортное положение. Но у меня есть другое предложение.

На остатках интереса военный министр слегка повернул голову в мою сторону.

— Со следующим транспортом мы отправим танк и самолет непосредственно в ваш адрес для проведения испытаний.

— Их надо будет выкупать? — тут же уточнил министр.

— Если пожелаете. Если нет — мы удовлетворимся подробным отчетом.

— Что за самолет?

— Новейший Bell Aircobra, на сегодняшний день он превосходит все строевые истребители по скорости, маневренности и вооружению.

— Какова цена?

— В зависимости от комплектации, может различаться чуть ли не в два раза. Я пришлю вам подробную роспись.

Министр кивнул, а майор все-таки попросил разрешения осмотреть танк.

— Сделайте одолжение, только белый китель не самая лучшая для этого одежда. Эй, ребята, найдите комбинезон сеньору адъютанту!

Министр от участия отказался. Но задавал снаружи вопросы лазавшему внутри майору. Наконец, тот выбрался обратно:

— Гораздо удобнее, чем другие машины, которые я видел!

За спиной громыхнуло жестью, все обернулись — из очередного набега на порт вернулись Панчо и трое его ребят, в каждой руке они тащили по две канистры.

— Вот, нашли полтора десятка! — гордо отрапортовал Панчо.

— А остальные?

— Ищем.

Майор, пользуясь тем, что не успел снять комбинезон, полез знакомиться с канистрами — крутил, открывал, хватал по две…

Расстались на предложении поужинать, но министр отговорился семейным торжеством, а вот адъютант согласился.

А то бы меня в ресторан не пустили — тут строгие нравы, без галстука вечером никак нельзя, будь ты хоть десять раз миллионер. Мало того, одиночные мужчины должны сидеть в особом зале, не там, где семьи. Хорошо хоть отдельные кабинеты были.

Разговор крутился вокруг танков и самолетов, а также прочего оружия и хода боевых действий в Чако. Когда официанты притащили асадо — целую гору жареного мяса — разговор добрался до канистр.

— Что за история с ними? — из всего разнообразия на блюде майор выбрал почки и полил их соусом чимичурри.

— У нас разграбили часть груза, пропало две сотни канистр, — я же предпочел классику, говяжьи ребра.

— Сожалею. Могу подсказать, где закупить бочки для бензина.

— Бочки у нас есть, нам нужны именно канистры.

— Да, я оценил, удобная модель. Хотелось бы иметь такую и в нашей армии, — закинул удочку Перон и добавил: — А я бы завтра попросил департамент контрразведки заняться вашими канистрами. Это не дело, когда грабят военное имущество да еще у гостей!

В моей голове включился калькулятор — что можно с этого поиметь и что потерять, и через минуту я сделал предложение:

— Вы сможете производить их самостоятельно?

— Конечно! Мы богатая страна, со своей промышленностью! — гордо приподнял подбородок майор.

— Тогда я готов предоставить вам лицензию на производство для армии, без права продажи или экспорта.

Честно говоря, я был уверен в обратном — распробуют и попытаются сделать на них бизнес, но латиноамериканский рынок меня не интересовал. Вот когда для большой войны их начнет штамповать Америка — это будут совсем другие цифры.

— Это щедрое предложение, — в глазах майора тоже прокрутились колесики арифмометра, но закончил он с фирменной улыбкой:. — Вот если бы еще лицензии на танк и самолет…

— Ну уж нет, — расхохотался я, — «Тетенька, дайте напиться, а то так есть хочется, что переночевать негде!»

Мы посмеялись, чокнулись прекрасным местным вином и таким образом закрепили сделку.

— Вообще я считаю, сеньор Грандер, что Аргентина должна развивать свое военное производство. Мы богатейшая страна Латинской Америки, мы в состоянии многое делать сами, даже танки!

— Зачем же вам тогда мои?

— Ваши я рассматриваю как образцы для учебы.

Утренняя La Nacion порадовала заметкой, которую громко зачитал Панчо:

— «Выпал из окна! Вчера на улице Асопрадо выпал из окна таможенного управления сеньор Х. Абехоро. Пострадавший отделался легким испугом».

— Попал под лошадь, — не очень понятно отреагировал Кольцов, а Эренбург ему понимающе улыбнулся.

— Неплохо день начинается, — завязал я ненавистный галстук.

А куда деваться, еще вечером прибыл второй адъютант, на этот раз самого президента, с приглашением в Casa Rosada*. Чего там ожидать не сказал, но от визитов в президентский дворец не отказываются, заодно хоть город посмотрю, а то все метались между гостиницей, портом и таможней.

Casa Rosada — букв. «Розовый дом», президентский дворец

Хренушки — дворец от здания таможенного управления отстоял на полкилометра. Так что прокатились с Ларри по авениде Девятого Июля мимо театра Колон не то в романском, не то в барочном стиле и свернули на Диагональ Норте, вот и все путешествие. Разве что в ожидании поворота полюбовались на регулировщика в белых нарукавниках и белом же назатыльнике. Настоящий артист, движения отточенные, четкие, смотреть приятно. Тем более под музыку — из раскрытого окна доносились звуки танго.

Обелиск Мая, памятник генералу Бельграно, въезд во дворец, охраняемый двумя вояками в парадной форме, с аксельбантами-эполетами, вот мы и внутри.

Чего от нас хотел президент Аугустин Хусто, приятный дядька в генеральском мундире, я так и не понял. Нет, само собой, он хотел денег в виде инвестиций, но куда и зачем? С военным производством в условиях Великой Депрессии аргентинцы решили не затеваться, а для подъема экономики Хусто ввел план, похожий на рузвельтовский «Новый курс», то есть в основном развитие инфраструктуры. А мне, как настоящему буржую, это неинтересно.

Тем более они сейчас носятся с только что подписанным пактом, про который упоминал американский посол — «Южноамериканский антивоенный договор». Даже представили меня автору, министру иностранных дел Карлосу Сааведре, чертовски похожему на актера Юрия Соломина, если бы не внушительный орлиный нос.

Когда я совсем заскучал, все благолепие аудиенции в президентском дворце пошло прахом — за дверями послышалась возня, створка распахнулась со стуком, и в кабинет президента ворвался всклокоченный мужчина лет тридцати в сбившемся набекрень галстуке. За ним по полу катилась оторванная пуговица.

— Коррупция! — возгласил он, тыча пальцем в президента. — Всюду коррупция!

Я на всякий случай отодвинулся — вдруг покусает, явно же не в себе человек!

— Либорио, выйди, — покрасневший генерал поднялся с кресла, — у меня гости.

Названный Либорио наконец обратил внимание на меня, на секунду запнулся, а потом заорал:

— А-а-а, Грандер! Кровопийца! Долой империализм янки!

Я начал вставать ему навстречу, примериваясь, с какой руки заехать в челюсть, но тут запыхавшиеся служители буквально вынесли его, приподняв за локти.

Президент даром что пар из ушей не пускал, сжимал и разжимал кулаки, наконец, совладав с собой, проговорил:

— Извините, сеньор Грандер. Это мой сын, Либорио, он… не совсем здоров. Начитался всякой марксистской дряни и приобрел идею-фикс.

После чего Хусто предпочел свернуть наше общение, в чем я его с удовольствием поддержал. И чего ездили? Только время зря потратили.

А время уходило, мы и так опаздывали уже на два дня, а тут еще Хосе прислал список дополнительного снаряжения, без которого в пампасах не выжить. Буэнавентура затребовал фонари, средства от москитов, бинокли, керосиновые лампы «летучая мышь», лопаты и еще местных топоров, пригодных для рубки кебрачо. Назатыльники я вычеркнул — есть полотно, сами выкроят. Часы срезал наполовину — слишком жирно каждому второму. Где-то среди последних пунктов значились расчески. Тут я просто озверел — блин, это что, вся эта анархистская братия не удосужилась взять самые обычные вещи, необходимые в личном обиходе? Я должен еще и об их гигиене заботиться? Может, и задницу каждому вытирать?

Хрен им расчески, будут машинки для стрижки волос. И причесывать ничего не надо, и вшей не нахватают.

Зато за этот день армейская контрразведка, применяя методы, на которые мы не решились, сыскала почти все наши канистры, а парочка адвокатов освободила последних сидельцев-волонтеров и закрыла все дела против них. Все наше хозяйство перегрузили на речные баржи и пароходы, даже танкер плоскодонный нам сыскали под запас бензина. Ну и нам кораблик пассажирский, чтобы не между ящиков и мешков путешествовать.

Памятуя события в отряде Хосе, мы с Панчо и Ларри, как только тронулись вверх по реке, учредили круглосуточные караулы на каждом плавсредстве, с регулярной сменой и проверками. А на прогулочных палубах — гимнастику, тактику, картографию, изучение матчасти и другие полезные занятия. Благо среди волонтеров высокий процент служивших и даже пяток человек с военным образованием.

У меня между сеансами связи образовалось изрядно свободного времени, но вместо приятных бесед с Эренбургом, Кольцовым и Хемингуэем я мучался склерозом. Потому как «Учебник сержанта инженерных войск» книжка крайне полезная, но, к сожалению, воспроизвести ее близко к тексту та еще задачка.

Вспоминал кусочками, сводил в единое целое, рисовал схемки и все время жалел, что не умею входить в то состояние, что накрывало меня несколько раз в острые моменты, когда голова работала вдвое быстрей, а кристально ясная память выдавала любую справку. Научиться бы вызывать его — цены бы мне не было.

После истории с канистрами в Буэнос-Айресе все шло без сучка, без задоринки — резиденты приняли корабль с ЗСУ и САУ, корабль со строительной техникой, корабль с самолетами, несколько кораблей со снабжением и боеприпасами и отправили все это богатство нам вдогонку.

На третий день я упарился писать учебник и вылез проветриться — а наверху меня встретила влажная жара, пальмовые рощи по берегам и зеленое бревно, ловко занырнувшее вглубь при нашем приближении.

Из прибрежных зарослей сорвалась изрядная стая диких уток.

— Здесь должна быть отличная охота, — приложился к бокалу с мартини Хэмингуэй, — птица непуганая.

— Крокодилы, пальмы, баобабы… — расслабленно прокомментировал из шезлонга Эренбург.

— Баобабы здесь не растут, — оторвался Кольцов от писанины в репортерском блокноте, — они в Африке.

Шли ходко, почти без остановок — пароход мы заняли без малого полностью, а так бы торчали для посадки-высадки пассажиров у каждых мостков на реке. За аргентинским Коррьентесом Парана повернула на восток, а мы на север — здесь в широченный трехкилометровый плес впадала река Парагвай.

Она запетляла по равнине, оставляя справа и слева старицы и лагуны с фламинго, марабу или цаплями.

— Вот тебе и Чако, — подошел сзади Панчо, указывая на аргентинский берег.

Как-то иначе я себе представлял полупустыню, а тут по берегам попер тропический лес с бамбуком, лианами и кучей незнакомых мне деревьев с непременными обезьянами. Небольшие поселения из дендрофекальных хижин, крокодильи пляжи и лес, лес, лес километр за километром.

— Черт побери, да они купаются в двух шагах от крокодилов! — ахнул у очередной лачуги Хемингуэй.

— Я читал, что здешние крокодилы на людей не нападают, если их не разозлить, — оторвался от писанины Кольцов.

— А крокодилы об этом читали? Но вообще правильно, незачем зазря тиранить животину.

На мою реплику неожиданным образом отреагировал Хэмингуэй:

— Вы не американец.

— Это почему же?

— В вас нет наглого напора. И не англичанин, в вас нет презрения.

— Мама русская, отец француз.

— Вы русский? Это многое объясняет, — он отсалютовал сухим мартини.

А я дурашливо заголосил на мотив «Стеньки Разина»:

— Ой, Парана ты Парана, аргентинская река!

— Не видала ты подарка… — грянули хором Эренбург и Кольцов, но запнулись.

Ну да, блин, какой тут донской казак? И какая Парана, она далеко позади.

Тропическая ночь, черная, как битва негров на угольном складе, подарила нам фантастическое зрелище — бессчетное множество светлячков искрами простреливало мрак. Мы долго стояли на палубе, любуясь, как вспыхивают и в ту же секунду меняются огненные рисунки.

До полудня я ковырялся с наставлением по инженерному делу и ругательски ругал себя, что в свое время пропустил между ушей всю эту военную педагогику, воспитание и обучение подчиненных. И что почти ничего не помнил о водообеспечении, которое ой как пригодится нам в условиях Чако. На этом фоне слабым утешением служило полная ненужность в пустыне мостовых и паромных работ — но если прицеливаться на войну в Испании, то вспоминать все равно придется.

С грехом пополам закончил главу о полевой фортификации и наметил план разделов о маскировке, любимой минно-взрывной подготовке, военных дорогах и колонных путях. Часть материала здесь просто неприменима, часть я не помню, оттого текст получался куцым и несистемным.

Самобичевание мое прервал вопль с прогулочной палубы:

— Асунсьон!

Мы все выскочили наверх — еще не конец нашего путешествия, но очень важный пункт.

Хемингуэй, слегка навеселе с самого утра, хохотнул:

— Матерь божья, задница мира! Будь я проклят, если здесь найдется сухой мартини.

Столица независимого Парагвая не шла ни в какое сравнение с пышным Буэнос-Айресом, хотя и пыталась выглядеть благопристойно. Застройка за исключением нескольких зданий одноэтажная, деревьев почти нет, центральные улицы замощены крупными камнями, на которых с грохотом тряслись повозки и редкие автомобили.

Наш пароход дошлепал до Главного Национального Причала — деревянной пристани, обросшей зелеными водорослями. Слева и справа теснились баржи с углем, зерном, на берегу сохло белье, из трюмов ближайшего кораблика доносился запах нагретых солнцем апельсинов.

Интересно, а нужен ли здесь концентрат сока?

На противоположном берегу затона, почти вплотную окруженное обшарпанными кварталами, возвышалось двухэтажное здание с квадратной башней. Поначалу я принял его за речной вокзал или таможню, но нет — это оказался президентский дворец. И он тоже, как большинство домов Асунсьона, требовал срочного ремонта, хотя бы косметического. В общем, бедненько, и даже не сказать, чтобы сильно чистенько.

На пристани нас встречал Хавьер с двумя десятками бойцов передового отряда, но сразу обломал — до трех часов дня о выгрузке не может быть и речи. Сиеста, блин! Причем это еще не худший вариант, на макушке здешнего лета, как раз на Новый год, сиеста длится с одиннадцати до четырех часов.

А так да — все вымерло, все закрыто, и не только конторы, но и магазины, и кафе, и рестораны, если их можно назвать таким словом.

Но у нас с собой было. Особенно у Хемингуэя.

В половину четвертого явился весьма предупредительный и расторопный лейтенант лет двадцати, наорал куда-то внутрь припортовых хибар, и началось движение. Вверх по течению река не такая глубокая, и большое судно могло влететь на мель, так что бок о бок с нами встали два пароходика поменьше, а за ними по две баржи.

Грузчики-гуарани неторопливо перекинули широкие сходни и поволокли из трюмов наше имущество.

Все волонтеры таскали, как проклятые, даже я не избежал этой участи — грузили не только привезенное, но и лежавшее на складах в ожидании оказии.

Ночью работали при свете фонарей, до самого ливня — вода рухнула с неба стеной и два часа не давала возможности даже высунутся из-под крыши. С берега неслись потоки, прихватывая с собой неосторожно оставленные вещи, до бочек и ящиков включительно.

— Если так льет хотя бы раз в два дня, то зря мы перегружались, — философски заметил Эренбург, когда мы утром освободили пароход, пришедший из Буэнос-Айреса.

Лейтенант повторно явился часам к одиннадцати, когда вода покинула город и улицы наконец стали проезжими:

— Ужасный ливень, сеньоры! В районе Хенераль Диас прямо на улице утонул человек! Еле добрался до вас…

Он хотел было распорядиться продолжить перегрузку, но увидев, что из всего имущества на берегу стоят только три «Атлантико», оставленные для разъездов, захлопнул рот и в изумлении покачал головой:

— В таком случае, мне остается только передать вам просьбу прибыть в Генеральный штаб после сиесты.

Что мы и сделали вместе с Панчо и Ларри, пока писатели забурились в отель «Палас», одно из немногих мест в Асунсьоне с горячей водой и канализацией.

В генеральном штабе, куда мы, как честные Маши, прибыли ровно к трем, еще никто не работал, и Панчо, наконец-то сумел вывалить на мою голову кучу добытой информации:

— Тут полно русских.

— «Полно» — это как?

— Триста-четыреста человек, офицеры, чиновники, доктора, инженеры, профессура…

Нефигово так, высший слой местного общества составляет от силы процента три-четыре из ста пятидесяти тысяч жителей Асунсьона. То есть чуть ли не каждый десятый член местного бомонда — русский. Мои умозаключения тут же подтвердили два офицера, они не торопясь явились после сиесты, разговаривая при этом на языке родных осин.

Пока штаб просыпался, Панчо выдавал мне все расклады:

— Русские поделены на две большие группы, одна за генерала Беляева, другая за генерала фон Эрна, оба терпеть друг друга не могут.

— Слушай, когда ты успел все подробности узнать? И как?

Панчо оглянулся и, убедившись, что никто не подслушивает, прижал руку к губам и сказал страшным шепотом:

— Кино.

— Что-о?

— Кино! — повторил Панчо.

— Кто же это добывает информацию в кино? — хмыкнул Ларри.

— Я! — сказал Панчо. — И не в кино, а за кино.

Кинотеатров на весь Асунсьон насчитывалось ровно четыре штуки, причем наш древний кинозальчик в армейской учебке, с деревянными скамьями и протекающей крышей, дал бы трем из них очков сто вперед.

В город, не избалованный развлечениями, кино возили не то чтобы часто, и не то чтобы полностью — так, наиболее кассовые (с точки зрения прокатчиков) фильмы. Поэтому наш киноман с тридцатью кинолентами в багаже мгновенно превратился в набоба — за одно обещание показать никогда ранее не виденную картину люди были готовы на подвиги и преступления.

Киносеанс, правда, чуть не сорвался.

После завершения всех дел и подписания всех бумаг в штабе (что удивительно, почти без волокиты — вот что значит воюющая страна), мы присоединились к нашему пресс-центру и спустились в ресторан отеля на ужин.

Местное общество каждый вечер заполняло это место, одно из очень немногих приличных в столице Парагвая. А куда деваться, если театров нет, книги все давно прочитаны, танцы в силу строгих нравов устраивали не часто, радио вещало еле-еле? Оставались только карты и рестораны.

На этот раз зал набили почти до отказа — слухи о привезенном Панчо новом фильме взбудоражили весь город, в ожидании сеанса люди все прибывали и прибывали.

Мы прошествовали к сбереженному для нас столу и огляделись.

Семейные благопристойно ужинали, публика посолиднее накачивалась аргентинским вином, публика попроще — копеечным ромом-каньей со льдом и лимонным соком. Некоторые успели накидаться до состояния, в котором кино уже неинтересно.

Парочка таких остановилась у нашего стола, насупившись и тяжело дыша. Правый с зализанным пробором оглядел нас мутным глазом и безошибочно ткнул в Кольцова:

— Краснопузый!

Блондинистый и рябой приятель его встрепенулся, как строевой конь при звуке трубы, уставился на писателей и прошипел:

— У-у-у, жиды!

Эренбург и Кольцов закаменели лицами.

Хэмингуэй безмятежно спросил у меня:

— Что он сказал?

— Он обозвал их кайками.

— А, вот оно что…

Сразу после этих слов и подтвердился дебош — Эрнест не вставая впечатал в рябую морду первую попавшуюся бутылку.

Вспыхнуло необыкновенно быстро и по всему залу, как не бывает даже в кино. Дрались, конечно, от чистого сердца — над дракой реяли женский визг и русский мат. Из кухни бежал на подмогу персонал. Запах пота перешиб запах выпивки.

Мы бились вчетвером — Хэм в паре с Ларри, я с Панчо, отбиваясь, как в дрянном вестерне. Или как в белогвардейском гнезде из советского фильма.

Хотя почему «как»? Натуральное белогвардейское гнездо и есть.

А посреди зала бился как лев американский писатель с подбитым глазом. Он ревел раненым бизоном и наскакивал на обидчиков — двое из них уже корчились на полу. Ларри не отставал, неплохо рубились и мы с Панчо, завалив каждый по одному противнику. Молодость и трезвость побеждали опыт и алкоголизм, но противников больше, а мы начали уставать.

— Уходим! Эрнест, валим, последний глаз подобьют! — одновременно со мной сообразил Панчо.

Я еще успел подумать — хорошо, что мы не взяли в экспедицию Махно, вот был бы номер…

Но тут мне сбоку засветили по голове чем-то тяжелым, и все потонуло во мраке.

Глава 16

Чакский Верден

Одноклассники Миши грезили приключениями и всякой индейской экзотикой, вроде чеховского мальчика, что придумал себе звучное имя — Ястребиный Коготь. Но Миша, несмотря на книжки Майн Рида и Фенимора Купера, предпочел бы оказаться не в прериях, а в Париже.

С чемоданом денег.

Денег у него не так много, как хотелось бы, зато вместо них было рекомендательное письмо от парагвайского посла в Вашингтоне. И десяток книг и книжиц о Южной Америке. Собственно о Парагвае было крайне мало, больше о Боливии и много об Аргентине, но Крезен решил, что если Гран-Чако накрывает все три страны, то без разницы, про какую читать.

Путешествие сроком в месяц по морям и океанам не стоило и упоминания — так, две мимолетные интрижки и ненавистная мелкая зыбь, мотавшая душу почище крупной волны.

В Буэнос-Айресе он купил билет на пароход до Асунсьона, отходивший через два дня, поселился в приличный отель не в самом центре и отправился искать отделение РОВС. Членом которого он так и не стал, но посчитал нужным уведомить местное «начальство», а заодно получить если не сопроводительное письмо, то побольше информации.

И не прогадал. В одном из конторских зданий на задворках авениды Санта-Фе Михаил нашел пыльный закуток, в который с трудом влезли два стола, два шкафа и давнишний знакомый.

— Коля? — на всякий случай спросил Крезен у потертого, но не утратившего кавалерийской выправки дроздовского поручика Добровольского.

Тот снял очки, прищурил глаза и вгляделся, потирая кончиками пальцев поседевший висок. Наконец, его глаза уставились на правую бровь гостя, пересеченную шрамом.

— Миша! Крезен!

Радостный порыв несколько притормозила теснота — выбраться из-за стола оказалось не просто, но поручик к такой акробатике давно привык.

Чуть позже, в соседнем кафе они, перебивая друг друга, вспоминали бои гражданской войны, рассказывали об эмигрантской жизни, пока Николай не задал главный вопрос:

— Какими судьбами?

— В Парагвай еду, на службу.

— Самотеком или наши направили?

— Через посольство завербовался, — приврал Крезен.

— А как у тебя с испанским, Миша?

— Говорю и понимаю, во всяком случае, все военные дела обсудить могу.

— Сам выучил?

— В Марокко два года провел, советником при Иностранном легионе

— Отлично, тогда тебе гораздо легче будет. Но я тебе письмо тоже напишу, генералу фон Эрну, это представитель РОВС в Парагвае. Только… — замялся поручик.

— Пьет? — выдал предположение Крезен.

— Да лучше бы пил, — скривился, как от лимона, Добровольский. — Там, понимаешь, такая петрушка, есть еще генерал Беляев, так они собачатся, что твои Иван Иванович с Иваном Никифоровичем.

— Ну, эмигрантские дрязги везде одинаковы, — философски заметил Михаил.

— Да если бы! Вся община поделилась на две партии, лаются, подсиживают, нам доносы строчат, просто беда! Ты смотри, сразу в эту кашу не лезь, а лучше вообще держись подальше.

— Спасибо за предупреждение, учту. А как там вообще жизнь? Здесь-то все прямо как в Европе…

— Европа здесь в Байресе да паре-тройке других городов, вроде Росарио, а все остальное — дикая пампа, про Парагвай и говорить нечего. На фоне Асунсьона любой уездный Кологрив пупом земли смотрится.

— Не привыкать. Из наших там кто-нибудь есть?

— Через нас никто не проходил. Все больше марковцы, они сейчас большую партию колонистов готовят, из Югославии. Как раз Беляев пробивает, чтобы всех вместе поселить и земли нарезать.

Пароход отчалил под танго «Мой любимый Буэнос-Айрес» в исполнении «Креольского дрозда» Карлоса Гарделя, следующие пять дней Крезен наслаждался слабым покачиванием на речных волнах, а также читал справочники и журналы, которые ему в дорогу собрал Николай. Может, из-за обилия разнообразной информации и предупреждения Добровольского, Асунсьон не вызвал оторопи — что называется, видали мы дыры и поглубже. Во всяком случае, кварталов пять вокруг президентского дворца и авенида Испания, где в пышной зелени прятались посольства и особняки, выглядели не так уж страшно.

В военном министерстве Михаила принял одноглазый майор в форме хаки с витыми погонами, как у немцев. Но стоило ему прочитать сопроводительное письмо, как майор немедленно перешел на русский:

— Ротмистр Щекин, майор парагвайской службы, к вашим услугам.

— Весьма рад, штабс-капитан Крезен. Вы не подскажете, как мне найти отделение РОВСа, у меня письмо из Буэнос-Айреса?

— Тому не нужно далеко ходить, у кого черт за плечами, — широко улыбнулся одноглазый и постучал в стенку.

На стук явился еще один офицер, подполковник Дмитриев, отрекомендовавшийся заместителем фон Эрна.

Через пятнадцать минут, с шутками и прибаутками, Крезена поставили на довольствие в чине капитана.

— Вам полагается две недели на акклиматизацию, — передал ему пачечку документов Щекин. — Вы где остановились?

— Пока нигде.

— Извините за нескромность, — осторожно спросил майор, — с деньгами у вас как?

— Не бедствую, спасибо испанской службе.

Одноглазый рацвел:

— Тогда рекомендую Grand Hotel del Paraguay, там есть горячая вода, а по вечерам собирается хорошее общество.

До загородного отеля Крезен доехал сквозь пыльные и немощеные улицы на громыхающем трамвае, а наутро встал с очень странным ощущением. Некоторое время он прислушивался к организму, пока с облегчением не понял — качка, донимавшая его всю дорогу на кораблях и даже в трамвае, прошла!

Следующие два дня он приходил в себя, закупал полезные мелочи, которые ему насоветовали в министерстве, и фильтровал льющееся в уши:

— Дроздовец? Прекрасно! У нас тут больше марковцы, немного корниловцев и казаков, а дроздовцев нет совсем. Давайте-ка по стаканчику за встречу товарищей по оружию!

— «Русский очаг» генерала Беляева на ладан дышит и прахом пойдет, если не будет притока русских колонистов из Европы!

— Штабс-ротмистр Голубинцев, артиллерии капитан Зимовский, инженер Шмагайлов, присоединяйтесь, каждую среду преферанс, расписываем пулечку-другую. Вина уругвайского вчера привезли, очень способствует!

— Генерал фон Эрн? Неблагодарный карьерист! Беляев все подготовил, договорился с правительством, а фон Эрн попросту оттер Ивана Тимофеевича!

— О-о-о, у нас тут такая демократия была, когда старосту прихода выбирали, чуть не поубивали друг друга!

— Иван Тимофеевич объездил в экспедициях все равнины Чако, составил карты, наладил контакты с племенами индейцев!

— Надо смотреть на Германию, там поднимается сила, с ее помощью мы сокрушим большевиков!

— Беляев? Ха-ха, потомственный почетный… нет, не гражданин, индеец! Представьте себе, раза три в год к нему являются беспортошные гуарани, он их снабжает поношенными штанами, и они шатаются по всему городу, выпрашивая старье!

— Русский Клуб? Это наш оазис, где теплится культурная жизнь Асунсьона! Обязательно приходите! У нас прекрасная канья, а еще Алексей Никандрович чудесную водочку гонит!

— Вы видели те карты? Это не топография, это индейские сказки!

— Беляев и Эрн? Видите ли, голубчик, глупейшее противостояние, которое отнимает силы, так нужные для развития русской жизни в Парагвае, и все из-за мелочных амбиций! Больно смотреть, ей-богу! Кстати, вы хинином запаслись? Как врач даже не рекомендую, а настаиваю!

Еще при отеле действовал своего рода загородный клуб, где раз в полгода ставили любительские спектакли, а раз в день напивались. И без того скучная жизнь, да еще с двухпартийной грызней, иных развлечений не давала. Пили со всей широтой русской души, по-семейному и в одиночку, по любому поводу и просто так, с мордобоем и без.

На четвертый день Крезен понял, что за две недели он не акклиматизируется, а сопьется и явился в министерство с просьбой как можно скорее отправить его к месту службы. На этот раз он попал в руки к полковнику-парагвайцу:

— Почему вы не желаете выдержать двухнедельный срок?

— Недостойно офицера уклоняться от огня.

— Похвально, капитан, похвально! Могу предложить батальон в 7-м полку.

— Прошу прощения, но я никогда не командовал больше, чем пулеметным взводом.

— Пулеметным? Отлично! С «виккерсами» знакомы?

— Системы Максима? Разумеется.

— Тогда назначаю вас начальником пулеметной команды.

Вырвавшись из водоворота слухов, алкоголя и сплетен, Крезен вздохнул с облегчением. И печально подумал, что вряд ли кто через сто лет вспомнит генералов русской службы Беляева и фон Эрна, а вот автора словаря индейских языков, исследователя Гран-Чако наверняка будут помнить.

Команда численностью в роту имела на вооружении одинаковые английские Виккерс-Максимы под испанский маузеровский патрон, все относительно новые, из одной партии — у нескольких серийные номера шли вообще подряд. Пулеметчики выделялись среди парагвайских солдат-гуарани знанием испанского и хотя бы тремя классами образования, и Михаил довольно быстро среди них освоился. Тем более что ему старательно помогал второй офицер команды, лейтенант Стресснер, мальчишка лет двадцати.

Выглядел он абсолютно стандартно — полевая форма, уставной тропический шлем, невыразительное лицо, прическа на пробор. Даже усов, которыми так любили щеголять его коллеги, не носил, но дело свое он знал неплохо и обстановку Крезену довел в подробностях.

Основой парагвайской обороны служили три фортина, связанных дорогами — Арсе, Сааведра и Нанава. Немецкий генерал Кундт, руководивший весенним наступлением боливийцев, решил действовать, прикрыв свой фланг пограничной с Аргентиной рекой Пилькомайо. По ней же на мелких катерах таскали кое-какое снабжение, но все остальное, в особенности пушки, приходилось везти шестьсот километров.

— Вот тут, — Стресснер показывал на очень условной карте, испещренной множеством рукописных дополнений, — у нас образовался разрыв километров в пятьдесят, боливийцы бросили туда свежую дивизию и захватили фортин Алиуата, перерезав дорогу от Арсе до Сааведры.

— Тяжело было?

— Очень. Наш командующий, полковник Эстигаррибия, лично водил в атаки охрану штаба армии.

— Как вы думаете, Альфредо, почему так вышло?

— Боливийцев больше, — пожал плечами Стресснер.

— Но я же вижу, что вы имеете свое мнение, поделитесь.

— Мы слишком цепляемся за территорию, оттого растягиваем боевые порядки. А в Чако сто квадратных километров погоды не сделают.

— Дороги и вода, я правильно думаю?

— Так точно, сеньор капитан!

— Вне строя зовите меня Мигелем. Каковы перспективы?

— Боливийцы особого успеха не достигли, но они угрожают Нанаве. Если фортин падет, рухнет весь наш центр, откроется дорога на Консепсьон…

— … и боливийцы отрежут армию от столицы.

А что произойдет с войсками без снабжения в суровых условиях Чако, понимали оба.

— Потому-то нас туда и перебрасывают, — задумчиво почесал голову карандашом Крезен.

Мимо домика или даже хижины где разглядывали карту офицеры, протопала рота патапилас — «босоногих». Кличку эту парагвайские солдаты получили в самом начале войны, когда большинство действительно воевало босиком. Крезен представил, каково это — прорубать мачете дорогу в зарослях без обуви, и содрогнулся.

Едва улеглась пыль, поднятая пехотой, как ее снова взбаламутила колонна из десяти грузовиков. Урча моторами и воняя бензином пополам с выхлопом, грузовики медленно ползли на юг, когда раздался панический вопль:

— Боливийцы!

Крезен схватил портупею с кобурой и выскочил наружу, заполошно оглядываясь — где? сколько? откуда?

— Рота, в укрытие! — крикнул за спиной Стресснер и добавил, показав рукой вверх: — Самолеты!

В небе плыла четверка бипланов в красно-желто-зеленых цветах Боливии, заходя цепочкой вдоль дороги.

— Пулеметами не достанем? — Крезен успел застегнуть ремни и успокоиться.

— Нет, слишком высоко. А ниже они не летают, опытные. Отойдемте подальше, капитан.

От самолетов отделились черные точки, потом еще, еще… Бухнул первый разрыв, за ним второй, третий… Каждый раз все ближе и ближе к обочине, на которой стояли брошенные водителями грузовики. Крезен выругался — даже не разъехались веером, как двигались вереницей, так и встали.

Стресснер потянул его за собой, под деревья, когда бомба взорвалась прямо в кузове, раскидав машину горящими обломками.

Вдалеке протарахтел пулемет, за ним второй, но боливийцы неспешно развернулись и удалились на север.

— И часто они так?

— Раз в неделю минимум, у нас самолеты старые и медленные, вот и творят, что хотят, — Стресснер сморщил нос и оттирал щеку от налипшей грязи.

За два часа, пока подсчитывали убытки, грузили пулеметную роту и пытались стронуть с места колонну, натянуло туч, и хлынул дождь. Почти сразу дорогу развезло, и легкая автопрогулка на тридцать километров превратилась в толкание вязнущих машин, пулеметчики вместо Нанавы добрались только до фортина Арсе.

Там-то Крезен и принял первый бой на этой войне — в конце мая боливийцы наступали из Алиуаты, пытаясь отрезать правый фланг парагвайцев.

Поначалу им повезло: они вышли на дорогу от Арсе до Фернандеса и подловили на ней конвой парагвайских грузовиков, а потом, используя захваченное снаряжение, обрушились на Арсе.

В утренней дымке на краю расчищенных вокруг фортина полей заколебались тени в хаки — фортин атаковала почти тысяча боливийцев. Они появлялись один за одним, как муравьи, выползающие из-под земли, только с винтовками наперевес.

Крезен сам проверил все пулеметные гнезда, сектора обстрела и выставил прицелы на триста метров.

— Без моей команды не стрелять, что бы вам не говорили! — гаркнул он так, что его услышали все десять расчетов.

— Капитан, — осторожно спросил Стресснер. — Что-то я побаиваюсь. Думаете, справимся? Дистанция уж больно короткая.

— Да успокойтесь, Альфред! Мы сто раз так делали в России! Выучка у боливийцев, как вы мне говорили, слабая, если разом ударим, они не выдержат.

— Кто откроет огонь без команды сеньора капитана — застрелю! — как можно более уверенно рявкнул Стресснер.

Боливийцы приближались.

— Почему молчат пулеметы? — в окоп Крезена свалился посыльный

— Рано, еще минуту.

Михаил напряженно вглядывался в боливийские цепи. До приметного куста оставалось пятьдесят шагов… двадцать… десять…

— Огонь!

Грохот пулеметов заложил уши.

Первые ряды атакующих сложились, как кегли. Сыпались на землю и звенели гильзы, пороховая гарь забивала ноздри, но боливийцы, повинуясь командам офицеров, перешли на бег, стреляя на ходу.

Рядом с Крезеном вскинул руки, хватаясь за пробитую голову, и упал пулеметчик, заливая кровью утоптанное дно ячейки. Второй номер растерянно сжимал в руках ленту.

— К пулемету!!! — Михаил толкнул лейтенанта вперед.

Секунда — и «максим» заговорил снова.

Через полминуты, не выдержав убийственного огня, боливийцы покатились назад, оставив на поле десятки трупов и раненых.

Спустя час последовала вторая атака, за ней третья, но каждый раз стрельба и натиск боливийцев слабели, к вечеру они предпочли отступить. Перед позициями пулеметной роты, потерявшей пятерых бойцов, насчитали около двухсот убитых.

За пару недель затишья пулеметчики не только добрались до Нанавы, но и значительно укрепили свои позиции, за этим надзирал полковник Сергей Эрн, брат генерала. Еще с Мировой войны Крезен усвоил, что окопы, траншеи и стрелковые ячейки необходимо совершенствовать каждую минуту. Вырыл основную — рой запасную. Вырыл запасную — рой ход сообщения. Вырыл ход — обшей траншею досками. Обшил — перекрой, и так далее, без конца. Если пулеметчики не рыли, то Михаил устраивал занятия.

Командование тоже не сидело сложа руки, в фортин тянулись один за одним конвои, среди которых все больше попадалось новеньких грузовиков «Атлант» — их делали в Испании, на тех же заводах, откуда большинство винтовок парагвайской армии. По всему фортину тянули полевую телефонную связь, а рядом с командансией вырыли блиндаж для радиостанции.

— Сейчас им будет туго, — улыбнулся Стресснер, подавая командиру чашечку мате-поро с серябряной трубочкой.

К парагвайскому чаю мате Крезен привык от безысходности — тут горьковатую йербу пили все. Тянули солдаты, посасывали офицеры, не гнушались старшие командиры и все, вплоть до главнокомандующего и президента. Чашка из тыковки и трубочка служили показателями статуса — чем выше положение, тем больше серебра и насечки с гравировкой, некоторые комплекты могли украсить любой музей.

— Почему туго? И почему сейчас? — втянул первый, самый горячий глоток, Крезен.

— Так мы им войну объявили.

— Не понял логики.

— Очень просто, Мигель: Аргентина закрыла границу.

Крезен нахмурился, а потом сообразил, что противник наверняка закупал продовольствие в соседней стране, чтобы не таскать его за тридевять земель из Боливии. И что сейчас вдоль пограничной реки Пилькомайо буйным цветом расцветет нелегальная торговля.

— Жаль, что мы не на реке…

— Почему, Мигель?

— Могли бы заработать.

— Контрабанда? — мгновенно сообразил Стресснер.

— Да-да, безгрешные доходы.

Дожди кончились, и в первый же ясный день над Нанавой застрекотали боливийские самолеты. Они кружили, высматривая позиции артиллерии, но полковник Эрн, предупрежденный разведкой, создал не только замкнутое кольцо траншей, прикрытое колючей проволокой, но и ложные позиции с макетами пушек.

В батальоны спешно передали гранаты и по полторы тысячи бронебойных пуль — боливийцы, как сообщала та же разведка, подтянули к Нанаве целых три танка и пару танкеток. Крезен до одури гавкался с командиром полка, требуя отдать все бронебойные патроны ему, но выцарапал только треть, на две ленты.

Первую неделю июля Крезен пережил в состоянии дежа-вю: линии траншей, бомбардировка с самолетов, накатывающие цепи пехоты, крики на немецком… Даже жуткие взрывы стокилограммовых бомб походили на действие австрийских снарядов-чемоданов, косивших пехоту целыми взводами.

Орудия дивизии полковника Брисуэлы пережили налеты, а вот бочки с дождевой водой, которую подчиненные Крезена тщательно собрали для охлаждения пулеметов — нет.

— Бомба взорвалась прямо в окопе, — доложил Стресснер, — ни одной целой бочки, вода ушла в землю.

— Хоть сколько-нибудь осталось? — сквозь зубы процедил Крезен.

— Треть бочки, не больше.

Крезен от души выматерился — этого хватит на час боя.

— Лейтенант, пошлите людей к пехотинцам, пусть поделятся, без воды мы их не прикроем.

Стресснер козырнул и уверенным твердым голосом ответил:

— Слушаюсь, мой капитан!

Михаил невольно улыбнулся — он видел таких в Гражданскую, юнкера и гимназисты либо умирали первыми, либо превращались в настоящие машины убийства.

Как только самолеты легли на обратный курс, раздался чудовищный взрыв, от которого вздрогнула земля.

— Это у седьмого полка… — побелевшими губами прошептал Стресснер.

Но тут поднялась в атаку боливийская пехота.

А перед ней, переваливаясь на неровностях, выползли два английских «виккерса», поливая из башенных пулеметов траншеи.

— Бронебойные ленты на второй и третий пулеметы, — скомандовал Крезен. — Альфредо, замените стрелка.

Сам Михаил тоже встал к «максиму», облизнул губы, проверил винт вертикальной наводки, пошевелил стволом туда-сюда и даже перекрестился, чего не делал довольно давно. В прорезь щитка он видел, как танки сминают колючую проволоку и двигаются вперед.

— Пулеметчики кроме лейтенанта! Огонь по пехоте! — скомандовал Крезен, но тут же добавил: — Лейтенант, мы ждем, когда они дойдут до овражка.

— И тогда что?

— Тогда они повернутся боком, а мы будем стрелять в щель между гусеницей и полкой, там броня тонкая.

Следующие четыре дня Крезен запомнил урывками.

Брошенные перед его позицией танки.

Попытка боливийцев вытащить их.

Слившиеся в полупрозрачные круги от бешеной молотьбы рукоятки ускорителей на пулеметах.

Подрыв обеих бронекоробок парагвайцами.

Атаки волна за волной.

Кипящие «максимы».

— Нет воды! — отчаянный крик Стресснера.

— Нассыте в кожухи!

Внезапно накрывшее паническое сожаление — нахрен он вообще сюда приехал? И тут же трезвое понимание, что трусить нельзя, что трусы погибают первыми.

Прорвавшиеся почти до пулеметных гнезд боливийцы.

Контратака с мачете в руках и рукопашная, после которой к грязи на лице добавились кровавые ошметки.

Миска с горячим варевом, которую он выхлебал, не замечая вкуса.

Горящий парагвайский самолет с дымным шлейфом, упавший на боливийцев.

Дрожащий свет «летучей мыши» в блиндаже командира роты и спящий без задних ног Стресснер.

Неожиданная тишина, которую не мог заглушить даже звон в ушах.

Сладкий трупный смрад над полем.

Все кончилось вечером 7 июля — Нанава выстояла, боливийцы отступили. Крезен снова не досчитался пятерых человек.

И двух пулеметов — один вместе с расчетом накрыло снарядом, второй насмерть заклинило.

После месяца боев у Нанавы, Гондры и Фалькона, роту отвели в Исла Пой, где находилась ставка полковника Эстигаррибии, на пополнение и переформирование.

Туда от Пуэрто-Касадо тянулась узкоколейка, там были вода, снабжение и прочие мелочи, так нужные на отдыхе. И неизбежная скука — развлекаться, кроме выпивки, было совершенно нечем.

До момента прибытия в начале августа отряда добровольцев из Испании, что немедленно стало главнейшей новостью в округе. Все, имевшие свободное время, хоть разок выбирались посмотреть на испанцев.

Не удержался и Михаил.

Офицеры цокали языками у ряда «Атлантов», щупали невиданные раньше легковые «Атлантико», ревниво подсчитывали количество ручных пулеметов. А солдаты, набранные из индейцев, завистливо вздыхали, разглядывая снаряжение новичков — все эти фляги, подсумки, аптечки, фонарики, ботинки с холщовыми гетрами и так далее. Вокруг лагеря «испанцев», невзирая на запреты командиров с обеих сторон, возник импровизированный рынок, но обмен затух, как только новоприбывшие удовлетворили свое любопытство и поменяли свои береты на более практичные в Чако панамы. Испанцам, как оказалось, почти ничего не требовалось. Что могли предложить парагвайцы? Сигареты, мясо, мате — но всего этого у испанцев тоже в избытке. Да что там сигареты, у них даже зубной порошок был!

Обмен трансформировался в мелкие кражи — если нельзя, но очень хочется, то можно. Командир испанцев, Хосе, распорядился выставлять вокруг складских палаток караулы, и вот тут Крезен понял, что вояки из новичков еще те.

Караульные дрыхли, отходили покурить, трепались на посту — в общем, не службу несли, а номер отбывали. Закончилось это большим скандалом, когда сперли целый жестяной бочонок спирта, и вокруг лагеря отряда поставили проволочное заграждение.

Вскоре Исла Пой всколыхнули слухи, что это только передовая группа, а за ней следует еще тысяча человек, чуть ли не с танками, самолетами и кучей другой техники. Крезен уже догадался, кто стоит за этими добровольцами — большая их часть работала на заводах Грандера, где как раз выпускали «Атланты», самолеты, танки, пулеметы и винтовки.

Но оружие не воюет само, в который раз Крезен вспоминал солдат Иностранного легиона или марокканских регуларес — вот бы их сюда, они бы показали, как надо! А эти… вооружены на отлично, но разболтанность испанцев не давала Михаилу считать их настоящим боевым подразделением.

Что подтвердилось в начале сентября при атаке на северный сектор Алиуаты.

Испанцы при первом же отпоре со стороны боливийцев ударились в панику и отступили от фортина Чакалтайя, оставив 14-й полк драться в одиночку. Михаил был уверен, что Эстигаррибия сорвет на них всю злость от неудачи, но 9-й полк дожал окруженных боливийцев у Кампо-Гранде, превратив поражение в победу.

Снова начались дожди, война свелась к перестрелкам патрулей, и в эту паузу Михаила догнали две новости — смещено левое правительство в Испании, а в Парагвай едет сам Грандер.

Интересно будет посмотреть на «золотого мальчика» в бою.

Глава 17

Чакский котел

С юга, где 7-я дивизия атаковала Алиуату, доносились нечастые пушечные выстрелы — снарядов на этой войне в обрез, особенно у парагвайцев.

Мы же потягивали терере — это как мате, только йербу берут грубого помола, так сказать, «рубят вместе с будкой», и заливают не кипятком, а холодной водой. Денщик свежеиспеченного генерала Эстигаррибии делал по-богатому — с добавлением корицы и сока лимона, обычно же пили без всяких изысков.

Генерал со стаканом в руке торчал у радиостанции Grander Inc. И если рация понятна мне целиком и полностью, до последней лампы и самого мелкого контакта, то переговоры — темный лес, генерал принимал доклады и отдавал команды на гуарани. Заметив мои мучения, Эстигаррибия проявил истинное гостеприимство и приставил ко мне лейтенанта-галисийца из числа штабных. Наверное, из недавних выпускников, лет двадцати, но таких тут много. А этот прямо чистенький, будто не война, только форма мятая, тут гладить некогда и нечем.

— Что сказал генерал?

— Он передал майору Родригесу, что его 17-й полк — наша главная надежда.

До воздушной тревоги я также узнал, что нашей главной надеждой, помимо БТГ «Дуррути» являются 9-й, 12-й, 15-й пехотные, а также 1-й и 7-й кавалерийские полки. Хотя ехидство здесь не к месту — генерал воодушевляет подчиненных, как умеет. А каждый из них после назначения «главной надеждой» упирается изо всех сил.

— Сеньор Грандер, в небе боливийские самолеты, генерал просит вас пройти в укрытие, — настойчиво, но вежливо лейтенант пригласил следовать за ним.

Блиндажик так себе, но все-таки лучше, чем ничего, в него набилось человек пятнадцать офицеров, пока в небе парагвайские «потезы» носились за боливийскими «оспреями». Или наоборот, из блиндажа плохо видно. Оспреев, как обычно, больше, что вызвало недовольную реплику генерала:

— Где наши чертовы самолеты?

Да, сейчас сюда бы хоть одну аэрокобру…

— И ваши тоже, Грандер!

А то он не знал! Но вместо того, чтобы сказать это вслух, я максимально дипломатично улыбнулся:

— Как только закончат взлетную полосу в Исла-Пой, генерал.

Вот нехрен было задерживать нашу баржу с бульдозером, да еще буквально разбоем забирать с нее радиостанцию. И нехрен было пускать вперед «груз особой важности»! Дальше все прямо, как в стишке про гвоздь и подкову: бульдозера нет — не взлетки, нет взлетки — нет авиаподдержки, нет авиаподдержки…

Снаружи донесся неприятный вой и скрежет, нараставший с каждой секундой. Лейтенант выскочил наружу, за ним, не удержавшись, вылез из блиндажа я, за мной — еще несколько офицеров.

Небо по диагонали перечеркнула чадная полоса, с каждым мгновением горящий самолет все ниже, удар!

Даже земля вздрогнула, а столб дыма стал гуще.

Свалка в воздухе распалась на отдельные самолеты, улетавшие в разные стороны. Постреляли и разошлись.

— Лейтенант, — скрипуче выдавил Эстигаррибия, — на место падения.

Лейтенант пронзительно свистнул, через минуту к нему подъехал джип «Атлантико», и они умчались.

— Когда будет готова полоса, сеньор Грандер? — генерал стряхнул песок с фуражки и водрузил ее на голову.

Все остальные предпочитали куда более практичные в здешнем климате панамы, но понты никто не отменял.

— Бульдозер доставили узкоколейкой еще вчера, он уже работает. День-два и мы будем готовы.

— Лучше бы день.

Кто бы спорил, лучше. Техники уже собирали самолеты, не дожидаясь достройки полосы, Сева там как ужаленный вокруг них прыгал. Дайте только взлететь — устроит боливийцам небо в овчинку!

Самолеты окончательно скрылись из вида, офицеры разбрелись по своим местам. Снова затрещало и запиликало радио. Уловить, какая часть вышла на связь, я не мог, только надеялся, что это голоса наших «говорящих с ветром», которых ради секретности придали всем радиостанциям.

— Группа «Дуррути» разворачивается для атаки, — склонился ко мне лейтенант, но я уже сам уловил название в речи радиста.

«Разворачивается» — это значит, она перестроилась в пять колонн, по числу прорубленных с немалым трудом просек. Три следующих часа я ходил, как привязанный, около радиостанции — полки шли в атаки, после появления одного нашего танка боливийцы втянули свой левый фланг, отчего вся группа Хосе вполне успешно (не считая неисправных машин) вышла в назначенную точку.

— Ваши люди перерезали дорогу, сеньор Грандер, — сиял лейтенант.

— Уточните, они окапываются или нет? Если они не работают лопатами, то руки им нахрен не нужны, я лично их пообрываю.

— Так и передать? — изумился лейтенант.

— Так и передайте. Можете добавить, что неокопанный боец — преступник.

— Зачем так строго?

— Затем, что за них сейчас возьмутся с двух сторон.

Еще полчаса — и Хосе сообщил, что они отбили первую, слабую контратаку. Боливийцы при виде заходящих во фланг танков попросту сбежали, не дав им сделать и выстрела.

Полковник Карлос Банцер пытался сбить группу Хосе и освободить дорогу на Сааведру, до вечера он трижды бросал своих солдат в бой. Но почти две сотни пулеметов, пять пусть малокалиберных, но пушек и три десятка минометов не дали ему шанса. К тому же Эстигаррибия давил с севера, и выделять силы против Хосе боливийцам с каждым часом становилось все труднее. Убедившись в бесплодности боливийских контратак, генерал приказал роте Хавьера начинать рейд по тылам и до выхода на запланированные точки держать режим радиомолчания.

А я изводил себя и хотел туда, к ребятам, но рядом все время ходил Ларри, которому Панчо делегировал свои полномочия на прострел колена. А сам он вился около штабных, хотя наверняка рвался в бой, как мы изначально планировали!

Но после того, как танков стало три из-за поломки трейлера, делить их на две группы стало бессмысленно, тем более, что задача им ставилась общая. Вот и остался Панчо при штабе и при мне, но где он там шныряет — неизвестно. А Хосе ударил одним кулаком и пока действовал вполне успешно.

Ночь прошла тихо, тут во мраке не воюют — и выучка слабая, и карты хреновые, запросто можно вломить не противнику, а своему.

Зато утром обнаружилось, что исчез Панчо, причем не один, а с разъездным «Атлантико» и двумя бойцами. Сменившиеся часовые дрыхли, а кто нет — неопределенно махали руками в разные стороны. Не знали ничего и в штабе у генерала, но там своих забот выше крыши, бой вокруг Алиуаты разгорался с новой силой.

— Новости есть? — я ввалился в палатку к радистам.

— У Хосе все в порядке, в Исла-Пой сегодня проверяют полосу…

— Запроси Хосе, там Панчо не появлялся?

Радист принялся бубнить в эфир позывные Дуррути, но дозвался только тамошнего радиста — Хосе укреплял оборону. Но радист побожился, что никакого Панчо у них нет.

— Блин, авантюрист хренов… От Хавьера есть что?

— Тишина.

Ну, хоть так. Случись там какая драка, нам бы сообщили, а то и привезли раненых, правда, медики наши только начали перебазироваться из Исла-Пой.

— Новостные станции слушал?

Радист замялся — на дежурстве это не приветствовалось, но в минуты затишья, а особенно ночью, все шарили по диапазонам, пытаясь хоть как-то себя занять.

— Не жмись, что в мире?

— В Монтевидео Панамериканская конференция, в США празднуют, — лаконично доложил радист.

— Чего вдруг? Депрессия кончилась? До Рождества-то еще далеко.

— Сухой закон отменили.

Вот и закончился тринадцатилетний геморрой под девизом «Хотели как лучше, а вышло как всегда». Конституция США обзавелась Двадцать первой поправкой, отменяющей поправку Восемнадцатую — случай уникальный, но англо-американская правовая система вообще затейлива. Лазейку конгрессмены себе оставили, оговорив право штатов ограничивать производство, продажу и употребление алкоголя, но в условиях депрессии и сокращения бюджетов не так уж много округов сохранят запрет.

Рынок, естественно, поколебался, и я прямо-таки уверен, что Ося не упустил своего. А насчет преступных синдикатов, выросших и окрепших в условиях борьбы за трезвость, пусть голова болит у властей.

До полудня на 31-й километр ушла наша колонна снабжения из восьми грузовиков, но доехали только шесть — один сломался, второй словил бомбочку с боливийского самолета. Но Хосе держал оборону уверенно, продолжая закапываться в землю, а вот Хавьер молчал.

Сейчас бы посыльного к нему на мотоцикле отправить, да только нету у нас мотоциклов, не предусмотрел, надо на будущее себе записать, чтобы не забыть.

Немного отвлекло от беспокойства за ребят прибытие четвертого танка. Ремонтники со вчерашнего утра возились на дороге с неисправным танковозом, но все-таки справились. Посылать его на подмогу я не стал — у Хосе все в порядке.

Только после обеда, когда я изнывал от беспокойства, Панчо вынырнул из небытия, но ничего не сказал, а сразу бросился на кухню. Глядя, с какой скоростью он молотил кашу из тапиоки, даже не сдобрив ее маслом, я понял, что сейчас соваться к нему с вопросами бесполезно.

Наконец, он выскреб миску досуха, закусил полоской вяленого мяса и блаженно присосался к стакану терере.

— Как говорит наш друг Ося, где у нас случилось? — тряхнул я разомлевшего от еды Панчо.

— Мотался в Исла-Пой.

Я прикинул расстояние, в одну сторону никак не получалось меньше трех, а скорее четырех часов. И не потому, что дорога плохая, а потому, что по ней везли все необходимое для наступающих дивизий. Самое нудное последнее плечо, от узкоколейки до «фронта». Даже если Панчо встал до рассвета, то все равно он же не приехал-уехал, он там какое-то время провел.

— Ты рехнулся? — выдал я результаты своих расчетов.

— Почему?

— Блин, это как ты гнал?

— Нормально, даже не особо торопился.

— И чего тебе приспичило?

— Москитные сетки, — Панчо невозмутимо выковыривал из зубов волокна мяса.

— Я тебя сейчас пришибу, если ты немедленно не расскажешь, в чем дело!

Вид оскорбленной невинности с довольной рожей Панчо сочетался плохо, но он старался:

— Ну вот так всегда, делаешь людям добро, и тебя же пришибут. Ладно, не зуди, я про твоего убийцу с рассеченной бровью узнавал. Он здесь под именем Мигель Крезен.

И вывалил мне все расклады — белогвардеец, ранее служил советником в Иностранном легионе, принят на службу с рекомендательными письмами от посла в Вашингтоне и от отделения, как сказал Панчо, «Русского военного союза» в Буэнос-Айресе.

Интересные дела получаются — это что же, он за мной по всему миру таскается?

— А насчет американских связей не узнавал?

— Запрос сразу же отправил, но пока дойдет, пока там пройдут по следу…

— А как ты насчет этого Крезена узнал?

— Как Лавров научил, так и узнал.

Среди прочего Лавров научил, что не надо вербовать начальников, вполне достаточно рядовых сотрудников — и дешевле, и амбиций меньше. Вот Панчо и раскидывал сети среди писарей, клерков и всякой мелкой сошки, включая уборщиков и уборщиц. Один принес кусочек информации, другой, третий, а сложить все вместе — вполне цельная картина.

Вопрос писарю штабной канцелярии Панчо закинул, как только я потребовал «присмотреть» за Крезеном. Писарь почти сразу маякнул, что готов поделиться сведениями, но картотека осталась в Исла-Пой, куда он как раз выезжает. Вот Панчо и рванул с утра пораньше, вроде как за москитными сетками, а попутно забрал справочку. И все довольны — писарь при денежке, мы при информации, контакт не засвечен. Грузовик сетками закидали, а сами на джипе быстренько обратно, а что одно колесо по дороге менять пришлось — ну что же, бывает, втроем справились быстро.

Панчо, как самый хитрый, почти всех своих ребят оставил при резерве, и тут я с ним целиком и полностью согласен — нехрен кидать в бой людей, заточенных на контрразведку.

Зашли с ним еще разок к радистам — все без изменений, Хосе копает, стервец Хавьер молчит.

В командансии загомонили, от нее волнами пошло возбуждение, причем радостное.

— Пошли, узнаем, все равно делать нечего.

Эстигаррибия за два дня боев несколько потерял лоск: глаза с недосыпу покраснели, щеки утратили пухлость, их покрыла жесткая даже на вид щетина, но генерал излучал злорадное удовлетворение:

— Они отступают, сеньор Грандер, они отступают!

— Прошу прощения, «они» — это кто?

— А, вы еще не знаете! — генерал поискал глазами лейтенанта-переводчика и приказал: — Алонсо, введите сеньора Грандера в курс дела!

Основной вклад русских офицеров, как оказалось, состоял не в создании цепи опорных пунктов-фортинов, до этого самостоятельно додумались обе стороны. И даже не в намеченном Беляевым картографировании Чако, продолженном «батареей топографической разведки» полковника Леша, который в звании парагвайского майора вел 12-й полк в атаки на Алиуату.

А в создании войсковой и агентурной разведки Парагвая, чем занимался капитан-марковец Сергей Керн, в тот числе системы радиопререхвата и дешифровки сообщений противника. Вместе с генералом Эрном он вскрыл боливийские военные коды, что позволило Эстигаррибии быть в курсе почти всех планов и действий противника.

— Мы перехватили сообщение генерала Кундта, — лейтенант светился от радости, будто он это сделал лично, — полковнику Банцеру предписано отступать и разрешено выбрать направление самостоятельно. Поскольку ваш отряд держит перекресток на 31-м километре, полковник решил отступать в сторону Гондры.

При этих словах и без того веселые парагвайские офицеры развеселились еще больше, а я все еще оставался в недоумении — ну отступает, и что? В Гондре сидит еще одна боливийская дивизия, а теперь их станет две.

— Гондру взяли сегодня утром! — торжествующе поставил точку Эстигаррибия.

Если так, то к вечеру обе боливийские дивизии окажутся в котле.

— Прекрасно, просто прекрасно! А нет ли вестей от моей скоростной группы? Я беспокоюсь, они молчат уже сутки.

— Не волнуйтесь, за ними следом идут 6-я и 8-я дивизии, — Эстигаррибия покровительственно похлопал меня по рукаву. — Они пока не сообщали ничего дурного.

Ну хоть так, но утешение слабое — отсутствие плохих новостей вовсе не равно наличию хороших.

— Готовьтесь, сеньор Грандер, завтра с утра я переношу ставку в Алиуату.

Когда мы возвращались из командансии, Панчо тихонько спросил:

— А ты заметил, что генерал ни разу не назвал фамилию командира дивизии, взявшей Гондру?

— Обычное дело, военные весьма ревнивы к успехам других, а уж здешние и подавно… А кто там отличился, кстати?

— Франко.

Нет, даже не родственник, однофамилиец. И вообще, мало ли в Бразилии, то есть в Парагвае, Франко? И не сосчитаешь! Тем более этот — подполковник и Рафаэль, а не Франсиско.

Радисты подтвердили, что атаки на Хосе прекратились, но генерал предупредил его о возможной попытке деблокады ударом от Сааведры, так что копать им не перекопать, разворачивая фронт на юг.

А от Хавьера по-прежнему ничего. Блин, вернется — голову оторву.

Пока все готовились к утреннему переезду, я торчал у радистов и даже постелил себе в их палатке. Под новенькой москитной сеткой, как раз грузовик с ними добрался.

Вот удивительное дело — ну ладно там штаны на бегу порвал или рубаху прожег, винтовку заклинило или в рации лампа сгорела, но как можно испортить москитную сетку? Так поди же ты — такой же расходник, как носки! Сетки рвутся, их тырят, портят сигаретами, несмотря на запрет курить в койках, неосторожно рвут… И за что не возьмись — такая же картина, война сжигает имущество со страшной силой, вещи горят, прямо как на мальчишке лет семи-восьми!

Уже после заката на связь вышел Сева Марченко и доложил, что полоса в Исла-Пой готова, опробована и что завтра он назначил первый боевой вылет.

Я отобрал микрофон и наушники у радиста и минут пять уточнял, что да как — очевидно, что боливийцы, пользуясь своим преимуществом в воздухе, попытаются окруженных поддержать. А раз так, у Севы хороший шанс их подловить.

Ночь я провел в полудреме, под слабое попискивание и шорохи станции, вскочил с первыми лучами. И тут же Сева доложил, что к нам вылетел наблюдатель, которому предписано торчать на высоте и отслеживать приближение боливийцев, но в бой ни в коем случае не соваться. Сам же Сева с третьим пилотом готовы к старту в любую минуту.

— Земля, я Сокол, вас вижу, — через пятнадцать минут доложил первый летчик.

Не удержался, вылез наружу посмотреть, как он там петли выписывает, и довольно долго пытался его найти, что оказалось непросто — не зря мы снизу выкрасили самолеты в небесный цвет.

На юге бухнула пушка, через минуту другая, а боливийцы соизволили появиться только когда весь наш лагерь свернулся и погрузился:

— Земля, вижу противника, северо-восток, две группы по три самолета.

— Jefe, взлетаем! Ждите через восемь минут.

Пока боливийцы куражились в небе, Сева с ведомым забрались на четыре километра и зашли классически, от солнца. А потом, приказав ведомому держаться за ним, Сева с высоты атаковал головной Оспрей и тремя залпами разнес его в щепки.

Боливийцы кинулись врассыпную. Ну как кинулись… Аэрокобра, даже с неубираемым шасси, давала скорость на сто километров больше, чем максимальная у Оспрея, а уж Веспа уступала все полтораста!

Сделав вираж, Сева поднырнул под медленные этажерки, задрал нос и продырявил второй Оспрей. Затем вместе с ведомым догнали удиравшие Веспы и сделали дуплет, а последнюю Веспу свалил подключившийся наблюдатель.

Сева рвался добить оставшийся Osprey, но тот пошел вниз, набрал скорость и прижался к земле в надежде, что второй член экипажа сможет отбиться из авиапулемета.

— Сева, возвращайтесь, на сегодня достаточно.

— Jefe, как детей! Как детей! — орал в микрофон Марченко. — Сучье вымя, это песня, а не машина!

— Спокойней, Сева, аккуратно возвращайся, не дай бог что случится при посадке.

— Почему не дай бог?

— А тогда не получишь сто грамм за сбитого.

Сева отключил микрофон, но я прямо-таки слышал, как он жизнерадостно заржал. Минут через пятнадцать с полосы в Исла-Пой доложили, что все трое сели без происшествий.

Парагвайцы тем временем послали машины на места падения самолетов, привезли шесть трупов, трех раненых и контуженного летчика-немца, охреневшего от таких раскладов.

Поздравления от генерала я принимал уже в Алиуате, вернее, в том, что от нее осталось — при отступлении дивизия Банцера сожгла все постройки. Впрочем, окопы и блиндажи остались, а палатки вообще встают где угодно, так что жить можно.

Но с каждым часом меня все больше и больше тревожила группа Хавьера, не радовали ни наши воздушные победы, ни успешно замкнутое кольцо вокруг двух боливийских дивизий, ни общий победный кураж.

Когда я уже решил ехать к Хосе, выделять вторую группу и двигать ее на поиски LRCG, на связь вышла 6-я дивизия с докладом о захвате Сосы. По словам комдива, мои архаровцы отработали на отлично и ушли в рейд дальше.

И только ночью Хавьер отбил сообщение, что занял Морено и окапывается в ожидании подхода 8-й дивизии.

Триумф ждал нас на следующий день: 6-я дивизия заняла не только Сосу, но и Пабон, 8-я дошла до Морено и тем самым над всей линией снабжения от Муньоса, где была ставка генерала Кундта, до Сааведры нависла весьма реальная и прямая угроза. Тем более, что Хавьер тремя машинами подкрался почти до самого Муньеса и даже обстрелял его из миномета.

То есть в случае промедления боливийцы могли лишиться не только еще двух дивизий у фортина Сааведра, но и самого командующего.

Кундт отдал приказ срочно отступать к Муньосу.

Оставшись без шансов на спасение, окруженные дивизии Банцера и Гонсалеса сдались.

В идеале Эстигаррибии стоило бы организовать преследование, но солдаты после нескольких дней непрерывных маршей и боев выдохлись, а часть машин вышла из строя.

— Поехали к Хосе!

— Ты что, собрался на одном джипе ехать? — удивился Панчо.

— Ну да, а что?

— Возьми еще грузовик и человек десять охраны, на всякий случай.

Так мы и прибыли на 31-й километр, где Хосе малость привел группу в порядок после боев.

— Потери?

— Трое убитых, одиннадцать раненых, из них двое тяжело.

— Молодцы! — я обнял Дуррути. — Думал, будет куда хуже.

— А мы их к себе почти не подпускали, даже танки в бой не пришлось бросать.

— Это как?

— Пойдем, покажу.

В тылах позиции бойцы Хосе оборудовали укрытия для танков и САУ, оттуда через заросли веером расходились промятые гусеницами колеи.

— Пустили танки, они наделали дорожек, — показывал Хосе. — Только не насквозь, а метрах в десяти перед опушкой, там покрутились на пятачке, кусты смяли и вернулись.

— Что-то вроде скрытых огневых позиций?

— Ага, боливийцам наступать только с дороги, а мы их от опушек простреливали. Как только они разворачивались для атаки, САУ выезжали на точку, с пятачка пробивались к опушке и высаживали обойму-другую.

— Погоди, а как боливийцы их не замечали?

— Так она же низкая, два метра всего, а мы еще спереди веток натыкали. Так вот, постреляет и резво обратно. А боливийцы в панику — танки обходят! — невесело усмехнулся Дуррути.

Я посмотрел на закопченные лица бойцов, они грузили снаряжение и покидали вырытый собственными руками опорник:

— Напиши, кого поощрить надо, а я поехал этого разгильдяя Хавьера искать.

Но он нашелся сам — рейд закончился, позиции остались в рукаха парагвайских дивизий, вот LRCG и вернулась. Как раз к подсчету трофеев.

Парагвайцы взяли почти восемь тысяч пленных, включая две с половиной сотни офицеров и двух полковников — командиров дивизий. Но куда ценней для казны были материальные приобретения: двадцать девять орудий, шестьдесят пять минометов, безумное количество пулеметов (говорили, что тысяча, но наверняка привирали), без малого одиннадцать тысяч винтовок, почти сотня грузовиков и горы патронов.

Грузовиков могли бы взять и больше, но полковник Банцер еще до переговоров о сдаче отдал приказ уничтожать технику и несколько машин сожгли. Однако Франко потребовал отменить приказ, мотивируя тем, что иначе не на чем будет доставлять воду пленным.

— Jefe! — кинул руку к панаме Хавьер. — Потери только ранеными, машины все целы и на ходу.

— И как это тебе удалось?

— Вы как-то говорили «быстрота и натиск», вот мы и попробовали.

— Кто отличился?

— Умберто Сантамария.

— Тот, что бриться не хотел?

— Ага!

Этот тип из числа все знающих торчал метрах в двадцати от нас на подножке рейдовой машины и увлеченно вещал о своих подвигах, размахивая руками и хлопая по капоту в качестве подтверждения, каждый раз поднимая тучу пыли.

— В Сосе заслон слабенький, меньше роты, так он свои три машины выстроил в колонну и въехал в фортин, как на парад.

— Он что, слабоумный? — я почувствовал, что закипаю.

— Он авантюрист, jefe. Въехал-то он с запада, и заявил боливийскому лейтенанту, что они — авангард аргентинских войск, которые входят в Чако по решению Лиги Наций и всех интернируют.

Лейтенант, поглядев на незнакомую форму, вооружение, неизвестные машины и очевидно европейские рожи бойцов, принял все за чистую монету и приказал сдать оружие. Тут подоспела основная колонна, а лейтенант жестоко поплатился — Умберто еще два часа толкал пленным речи про ужасы капитализма, про солнце анархии и тому подобные вещи, крайне необходимые в тот момент боливийцам.

К вечеру мы насколько смогли подготовили наше небольшое войско к преследованию — Хосе прямо говорил, что нельзя ждать, Хавьер грозился взять Муньос с лету, а уж как бил копытом Сева, требуя дать ему воздушную цель!

Но нет, приказа не последовало — в условиях очевидного разгрома боливийской армии президент Парагвая посчитал, что у Боливии нет иного выхода, кроме как сдаться, и предложил на двадцать дней перемирие.

Боливийцы его с радостью приняли.

Глава 18

Ни мира, ни войны, армию не распускать

На второй день перемирия Кольцову пришел вызов из Москвы — хватит, нагулялся, бросай все и возвращайся.

— Можно подумать, они там без него не справятся, — буркнул Панчо.

— Ты не поверишь, — обнял я друга за плечи, — у Советов не хватает не только техников и квалифицированных рабочих, но и журналистов. А такое перо, как у Мигеля, просто на вес золота.

Названный Мигель, загорелый, как и все мы, до черноты, махал рукой с борта отвалившей от пристани «Умайаты» и выглядел сущим колонизатором: полотняный френч цвета выгоревшего хаки, пробковый шлем (их тут носили все, кто смог раздобыть) и даже сигара в зубах. Грешным делом я тоже подумывал о курении — дым неплохо отгонял неугомонных комаров и москитов, но здоровье дороже.

Несмотря на регулярные полеты деревянных фанеропланов в Асунсьон, Михаил решил возвращаться по реке, чтобу успеть отредактировать разросшуюся папку с очерками и заметками, которые он решил свести в книгу «Огненный континент». Некоторые я успел прочитать, но вопреки внешнему виду Кольцова, его статьи, наряду с этнографией и географией, напичканы марксизмом и обличением империалистической войны. Но свое путешествие Михаил отработал честно, неоднократно отметив, что буржуазия неоднородна, что наряду с негодяями вроде Генри Детердинга или Гуго Стиннеса и прочих капиталистических хищников есть относительно приличные люди, типа оружейного магната Грандера.

Пара фельетонов специально описывала наши гуманитарные потуги, помощь индейцам, заботу о раненых, исподволь подводя к выводу, что надо искать слабые места у классового врага и действовать через них.

Тактически все верно, но лет через пять Кольцову такие строки могут припомнить.

Эренбург деятельно пропагандировал продукцию Grander Inc, выстреливая чуть ли не по статье в день, описывая новую технику в новых условиях — танки, грузовики, самолеты, радиосвязь и прочее. В своих черных очках Илья больше походил на кота Базилио с трубкой, чем на парижскую богему, друга Модильяни, Риверы и прочих авангардистов, но жизнью был вполне доволен, тем более что компанию ему составлял Хэмингуэй.

Вот уж кто не изменился: дубленое лицо с усами, да вечный стакан в руке. Он писал в своем излюбленном стиле про суровых людей в суровой обстановке, испытание мужества и приключения. Среди его героев водились эксцентричный американский миллионер, мексиканский партизан, парижский журналист и прочие узнаваемые фигуры. Кстати, сухой мартини он почти забыл, переключившись на канью. На мой взгляд, вполне правильно — местные точно знают, что следует пить в Чако. Вот и сегодня он наготовил каньи на всех, так что проводы Кольцова вышли нескучные, и обратно из Пуэрто-Касадо в Исла-Пой мы выехали только на вечернем поезде.

Узкоколейка в дни перемирия работала весьма напряженно, вовсю используя шанс доставить необходимое для войск без риска попасть под бомбежку или обстрел с самолетов. Но поезда из небольших вагончиков ходили не быстро, мы вполне успели выспаться.

Совещание командиров начали после сиесты, когда немного отпустила жара. Собрали на него всех наших взводных, ротных, командиров отделений, не включенных в роты и взвода, то есть всех относительно самостоятельных начальников.

Обсуждение первого этапа кампании и обмен опытом — как же без этого. Начали с самого главного, с еды:

— Э, куда столько? Тебя что, не кормят?

— Не твое, не жадничай!

— Двигайтесь оба, на задерживайте!

— Поесть спокойно не дадут…

При входе в три составленных вместе палатки госпитального типа с поднятыми для вентиляции стенками поставили еду и питье. И разговор может затянуться, и неформальность обозначили.

Минут пятнадцать я смотрел, как наши «гачупины» из Испании, Франции, Аргентины, Мексики, США и так далее рассаживались и устраивались за длинными столами.

А потом слово взял Панчо и довольно сухо, без эмоций, изложил в подробностях, кто как воевал. Кто стоял впереди, кто предпочитал держаться в укрытии, кто торопился довезти груз до боевых рот, кто постоянно ремонтировался и так далее.

Я же сидел и удивлялся даже не тому, сколько он успел нарыть, а когда — он же почти все время рядом со мной, все время на виду. И с необыкновенной ясностью понял, что нам не хватает штаба. Панчо, я и Хосе это хорошо, но военного образования нет ни у кого. На нынешней, полупартизанской стадии, мы еще справляемся, например, вся наша логистика построена по тем же принципам, что и логистика моих предприятий. Но мне почему-то кажется, что в реальной большой войне, к которой я изо всех сил готовлюсь, все будет иначе.

Меньше всего замечаний набралось в адрес «тыловиков», что подтвердил Хосе:

— Товарищ Панчо верно сказал, что лучше всего показали себя авторота, медики, ремонтники и обслуживание.

— Так они не воевали! — вскочил пылающий недовольством курчавый взводный.

Его поддержали согласным гулом те, кто бился на 31-м километре и ходил в рейд Хавьера.

— Есть такое, — согласился я. — Поэтому будем проводить частичную ротацию.

— Почему частичную? — хором возмутились курчавый и несколько «тыловиков», рвавшихся в бой.

— А ты сможешь заменить врача?

— Сможет-сможет, — заржали в дальнем углу навеса, — он личинки здорово вырезает!

Здешние насекомые вроде земляных блох, только гораздо мельче, портили жизнь всем новичкам. Эта тварь внедрялась под кожу на ступнях и там устраивала себе капсулу, а затем делала кладку. Начинался зуд, кладка росла с размеров спичечной головки до горошины, и тут главное ее вовремя вырезать, иначе она раздувалась и врастала еще глубже. Если на поздних стадиях заниматься этим приходилось уже хирургам, то в самом начале вполне справлялись некоторые бойцы. Наука нехитрая, просто требовала ловкости и аккуратности: рассечь кожу, поддеть капсулу, вытащить наружу, ранку промыть спиртом и затереть табачным пеплом, как делали парагвайцы.

Впрочем, парагвайцев и тех, кто прожил тут полгода и более, эти твари практически игнорировали, предпочитая свежее мясо. В первые дни нахватать десяток-другой паразитов было за норму, а кое-кто устроил из этого даже соревнование — чемпион «сдал» за день штук шестьдесят, после чего три дня лежал с задранными ногами.

Причем никакие «домашние средства» вроде нафталина, керосина или эфирных масел, не помоглали. Только резать да терпеть. Правда, наша резидентура в Буэнос-айресе закупила и отправила нам бочку «патентованного» репеллента, но я отнесся к сообщению с известным скепсисом — нет еще той убойной химии, от которой дохнет все членистоногое, даже ДДТ еще не открыт.

— Врачи ладно, но остальные, зачем они вообще нужны? — не унимался курчавый. — Мы воевать ехали!

Знаю, знаю — «… а не по телефону разговаривать».

— Зачем нужны? Чтобы ты грязью не зарос, например, — оторвался от записей Хэмингуэй.

Под навесом опять захихикали — курчавый даже на фоне не слишком чистой формы у остальных выглядел бомжевато, а к Эрнесту относились с уважением. Еще бы, если «писака-гринго» спуску не давал, а самым борзым расквасил пару носов.

— К тому же, кроме медиков, есть и другие специалисты, — продолжил я. — Вот ты на радиостанции умеешь работать? Нет? А кто тогда должен связь держать?

— Получается, — встал командир третьего взвода автороты, — мы сюда не воевать приехали, а грузовики водить? Мы так не договаривались!

Ну вот опять. Долбишь, долбишь…

— Современная война — это не только и не столько перестрелки и штыковые атаки. Товарищи из других стран, кто успел повоевать, могут это подтвердить.

Волонтеры-иностранцы важно закивали.

— Нам нужно, чтобы любой боец в любую минуту был здоров, сыт, одет, обут, снаряжен и снабжен всем необходимым!

— А расчески нам так и не привезли! — вякнул курчавый.

— Правильно, в полевых условиях лучше бриться наголо.

— А сам-то не бреешься!

— Хм… а пошли, только все разом!

— Замучаемся волосы вытряхивать! — предложение ожидаемо энтузиазма не вызвало.

Но у меня был козырь:

— Водовозка пришла, кто постригся — моется.

Очередь образовалась мгновенно, и пять человек с ручными машинками принялись за дело — заматывали простыней и вжик-вжик-вжик срезали отросшее. Иногда подопытные вскрикивали, когда не слишком опытный парикмахер цеплял слишком большой клок волос, но терпели до конца.

Две бурильные установки (больше не нашлось), войлочные и угольные фильтры для воды я выписал из Буэнос-Айреса, но они еще не дошли. Вода ведь в Чако есть — между привычными к засухе ксерофитами тут и там растут зеленые рощи-ислас, что говорит о близости подпочвенной влаги.

Влез в тенек такой рощи, пробурил дырку-другую, отфильтровал и наслаждайся. А где бурить — укажут лозоходцы, они тут вполне эффективно заменяли геологоразведку и водяные горизонты определяли весьма уверенно. Во всяком случае, никто колодец без них рыть не начинал.

— Илья Григорьевич, — повернулся я к Эренбургу, наблюдавшему за растущей кучей срезанных волос. — Надо бы памятку по тыловому обеспечению и по ротации написать, а то вон какие вопросы задают, и главное, кто! Это же командиры, представляю, что в головах у рядовых бойцов творится.

Эренбург вздохнул (ну а кто любит лишнюю работу?), но согласился:

— До послезавтра сделаю.

— Обязательно укажите, что тыловиков, может, и слишком много, но впереди у нас большие события, делаем на вырост.

После ужина совещание, пользуясь относительной вечерней прохладой, продолжил Хосе:

— Парагвай переносит операции в северную часть Чако, там очень неровный рельеф, лабиринт неглубоких каньяд. Метров триста — и вы уже не увидите, что происходит у соседей. Поэтому особое внимание на боевое охранение, сторожевую службу и наблюдение!

— Только зря ботинки стаптываем, боливийцы ослабли, мы при нападении отобьемся! — все тот же лысый, недавно бывший курчавым, изображал главного оппонента.

И нес в массы принцип «в жизни всегда есть место подвигу». Так-то да, но лучше держаться от этого места подальше.

— Вы что думаете, за два месяца научились воевать? — воздвигся я над столом. — Дисциплина слабая, одно бахвальство!

— Мы разбили боливийцев!

— Не мы, а парагвайцы. Мы только помогли им.

— Мы все атаки отразили!

— Еще бы, при таком превосходстве в огневой мощи! Так что вы эту самоуверенность бросьте, она до добра не доведет. Жаль нет с нами товарища Нестора, он бы мог многое на эту тему рассказать.

Но много рассказал и товарищ Хосе. Его слушали гораздо внимательней, чем меня — как бы анархисты ни хорохорились в своем непризнании авторитетов, на самом деле их лидеры эти самые авторитеты и есть.

Хосе разобрал бой на 31-м километре, упирая на сознательную дисциплину, Хавьер рассказал подробности рейда, но все чуть было не испортил Умберто.

Он весь день, к моему удивлению, помалкивал, но под конец встал:

— Почему мы вообще воююм за интерес империалистических держав?

И нехорошо так зыркнул в мою сторону. Что характерно — никто не возразил, Хосе для себя все давно решил, а вот остальные, видимо, задавались тем же вопросом…

Ну, раз так, опять молчаливое сопротивление преодолевать мне:

— Как вы знаете, мы приехали сюда, чтобы научится воевать, чтобы научиться использовать технику, чтобы иметь возможность при необходимости создать народную армию для защиты республики.

— Учиться можно и дома!

— Дома мы пока слабы и в случае поражения многим из вас грозит расстрел. Здесь же — максимум плен.

Меня накрыло удивительное ощущение: я физически чувствовал, как эти упрямые головы отталкивают мысль, которую я пытаюсь в них вложить. Но вместо растерянности во мне взыграло самолюбие: неужели я, такой умный, опытный и образованный, не сумею убедить? И так меня проперло, что я задвинул первую в своей жизни речь на полчаса.

Выдал все, о чем думал, что знал и умел, приводил десятки примеров, вспоминал Гражданскую в России и завершил триумфальным пассажем о необходимости учиться военному делу настоящим образом.

И сам себя испугался, но тут же выдохнул с облегчением: Кольцова-то нет, спалить меня некому! Эренбург же мои слова пропустил мимо ушей, а остальные источника наверняка не знали.

Я поспешно переключился на минно-взрывную подготовку и раздал заготовленные чертежи — коробка с подвижной крышкой, внутри немного взрывчатки и ампула-детонатор. Почти советская ПМД-6, только еще проще. Для скептиков подготовил имитацию срабатывания — уронили на мину кусок бревна, взрыв разнес его в щепки.

Расходились непривычно тихо, только Хемингуэй громко спорил с экс-курчавым.

Вот что у нас хорошо — так это авиация. Сева и два пилота из числа наших курсантов аэроклуба даром что пылинки с самолетов не сдували, хотя летали ежедневно, для практики. Сева таскал обоих за собой ведомыми, заставлял ходить друг на друга в атаки и вообще старался дать молодым как можно больше практики. Техники, разумеется ворчали — каждый раз надо «аэрокобры» обиходить, проверить, заправить, смазать, но дело свое делали исправно.

Сегодня в запах бензина вплелась нотка краски, и я решил было, что опять подкрашивают фюзеляжи, но нет. Все три красавца демонстрировали голубое пузо и землисто-зеленоватого цвета спинку (камуфляж мы решили приберечь на потом), а на крыльях, корпусе и киле несли так приятные Севиному сердцу сине-бело-красные цвета Парагвая.

У крайнего самолета возились двое с небольшим трафаретом. Я присмотрелся — наша стандартная буква «А» в круге, одна штука. На втором самолета тоже одна, на третьем — три.

— За сбитых, jefe, — пояснил вынырнувший из-под навеса Марченко.

— Да я уж догадался. Как машины?

— Тьфу-тьфу-тьфу, — поплевал, чтобы не сглазить, Сева, — все отлично. Приборы работают, движки крутят, рация вообще выше всяких похвал. Надел шлем и все, разве что тангенту куда-нибудь поудобнее переставить.

— А ну-ка, покажи…

Полчаса я провел в кресле летчика, следуя указаниям стоявшего на крыле и пытаясь вычислить, куда лучше воткнуть кнопку приема-передачи. Самое удобное место, конечно, на рукоятке управления, но там же и гашетка, спутать — как два байта переслать.

Очередной груз успел вовремя, точнехонько утром 24 декабря, к празднованию Рождества. Так-то анархисты безбожники, но многовековая традиция, то-се, опять же, лишний повод выпить и закусить.

К тому же Панчо, который с утра вился коршуном над тремя ящиками, обещал к вечеру большой сюрприз и весь день со своими ребятами тянул провода от грузовика, сколачивал, таскал, натягивал… После торжественной службы, на которой мы присутствовали «по должности», Панчо пригласил «на кино» оставшихся в Исла-Пой офицеров (Эстигаррибия и многие другие предпочли сгонять до Асунсьона, встретить праздник по-семейному).

Днем мы устроили торжественный обед, хотя меню разнообразием не блистало — мясо, маниока, кукурузный хлеб чипа гуасу. Зато каждому бойцу перепало по банке консервированных персиков и плитке шоколада. А уж апельсинового сока было вообще залейся.

А вечером все ломанулись к нам. Новый кинопроектор с динамиками, новые фильмы с музыкой и речью, и пофиг, что они на английском — несколько человек язык знали и перевели. Новые, еще не дошедшие даже до Буэнос-айреса ленты — «Кинг-Конг», «Человек-невидимка», «Римские сплетни»…

Я предполагал, что наибольший успех выпадет на долю гигантской обезьяны, но абсолютным фаворитом стала комедия про заснувшего и попавшего во сне в Древний Рим американского почтальона — из-за полуголых (а в одной сцене прикрытых только длинными волосами) танцовщиц. «Зал» ревел, как может реветь только одичавшая мужская компания.

Наверное, до конца перемирия через кинопередвижку Панчо прошла вся парагвайская армия. Во всяком случае, «кинозал» пришлось ставить на склон оврага, а полотно растягивать на другом склоне и во всей ложбине свободного места на было.

Но все рано или поздно кончается, закончилось и перемирие. Насмотревшись на тренировки LRCG, Эстигаррибия решил возродить Guerrilleros de la muerte* для действий на коммуникациях противника. Их прежний вариант, созданный с подачи Беляева, был неплох ровно до того момента, как боливийцы начали охранять коммуникации, но более серьезное вооружение LRCG давало все шансы на успех.

Guerrilleros de la muerte — диверсионные группы «Партизаны смерти», действовавшие в 1931−32 годах.

Возвращаться в окопы никому не хотелось, и целый месяц вместо лихих заруб стороны перестреливались патрулями да летали на разведку.

Но за время перемирия и паузы боливийцы не только воссоздали армию, но и отгрохали солидную (по чакским меркам, конечно) линию обороны с опорой на фортины Ла-Чина, Магариньос и реку Пилькомайо. С дзотами и траншеями в полный рост — как сапер, я прямо гордился своим неизвестным коллегой с той стороны фронта. Ну и заставлял своих бойцов тренироваться и строгать коробки для мин, чтобы не расслаблялись.

Мне расслабиться не дали сообщения от Оси, которого угораздило приехать в Париж аккурат во время то ли кризиса, то ли путча — с пальбой, тремя десятками убитых и почти полутора тысячами раненых. Но полиция справилась, по результатам левые сплотились, правые тоже собрались в кучу, и все точили друг на друга зубы.

А генерал Эстигаррибия точил зубы на боливийскую «линию Мажино»:

— Сеньоры, главная проблема боливийцев в том, что фортины не имеют прямой связи.

Мы все дружно проследили за генеральским пальцем на карте: ну да, между фортинами по прямой восемьдесят километров дебрей, а по дорогам — двести сорок!

— Сейчас противник перебрасывает из Магариньяса подкрепления в Ла-Чину. Чтобы предотвратить это, приказываю 1-й дивизии полковника Фернандеса провести отвлекающую атаку, а силам сеньора Грандера при необходимости поддержать дивизию.

Вечером, после сиесты, тщательно проверили, заправили и подготовили к маршу технику и снаряжение, а с утра выдвинулись вторым эшелоном за парагвайцами. Они справлялись и без нас и даже взяли парочку дзотов, но на второй день стало ясно, что боливийцы уже не те. Противостоящая армия состояла из новобранцев во главе с неопытными офицерами, отбивались они кое-как, вплоть до того, что на большинстве пулеметов неверно выставили прицелы.

Эстигаррибия приказал усилить нажим, 1-я дивизия атаковала и продвинулась на семь километров к Магариньясу. Появление из-за ее спины танков и САУ Хосе (он даже поставил в линию ЗСУ для пущего эффекта), с «тачанками» Хавьера в промежутках, да еще с пальбой из всех стволов стало для только что призванных настоящим шоком.

Боливийцы дрогнули и побежали, парагвайцы ломанулись в штыки и мачете, к фортину мы подошли, что называется, «на плечах отступающего противника». Группа Хосе рванулась вперед и отсекла дорогу, окружив в Магариньясе тысячи полторы боливийцев с техникой и запасами, они даже не успели сжечь укрепления и завалить колодцы.

У них, объезжая редкие воронки, выстраивались парагвайские водовозки, а соплеменные интенданты описывали захваченное в фортине, отгоняя слетевшихся на халяву патапилас.

Мы же снова собрали командиров, на этот раз чтобы показать, как надо закапываться в землю. Но это привело к большой ругани. Умберто словил головокружение от успехов, а Хосе пытался ему втолковать, что обучение еще только начинается.

— Мы разбили боливийцев!

— Умберто, необученных новичков разбить много усилий не надо!

— Зато без потерь!

Да, очень все удачно повернулось, у парагвайцев всего десять убитых, у нас вообще ни одного, даже две санитарные потери не по ранению, а вывих и ожог.

— А сядь в эти траншеи прежняя боливийская дивизия — мы бы умылись кровью!

— Так мы бы ее атаковали иначе! — некогда курчавый взводный все еще играл в оппозицию.

— Ты лучше скажи, — насупился Хосе, — сколько у тебя машин не дошло, а? Две из трех?

Взводный пристыженно замолчал, и Хосе потащил всех осматривать укрепления, а я объяснял, что и почему тут сделано, где ошибки и как надо.

После сдачи Магариньяса боливийцы отступали день за днем, а Эстигаррибия предпочел преследовать их, не ввязываясь в большие сражения.

Радио время от времени доносило известия из большого мира — утонул пароход «Челюскин», летчик Ляпидевский вывез из ледового лагеря первую партию женщин и детей, а у нас дикая жара, медленное продвижение и борьба не столько с боливийцами, а по большей части с насекомыми.

— Я бы сейчас не отказался пару денечков провести на льдине, — Панчо вытирал красный лоб под панамой и отгонял москитов.

— Лучше просто ящик с колотым льдом, — клацнул я зубами, когда «Атлантико» подпрыгнул на очередной кочке.

Влажная жара давила с затянутых тучами небес, второй день мы двигались вперед без авиаразведки и это начинало меня напрягать. Пусть впереди шла 7-я дивизия, а справа — 2-я, но в этом лабиринте долин-каньяд можно ждать какие угодно сюрпризы. Я включил радио и вызвал Хосе:

— Барселона, ответь Овьедо.

Через несколько секунд в шорохе помех прорезался голос Дуррути:

— Здесь Барселона.

— Здесь Овьедо. Вышли дозоры влево-вправо, что-то мне не по себе, слишком хорошо идем.

— Уже выслал, жду результаты, сразу сообщу. Конец связи.

Когда заканчивалась сиеста (а мы все еще двигались вперед), немного развиднелось, а Хосе передал, что патрули Хавьера возвращаются и новости у них странные: вопреки прежней тактике, на всех возможных путях обхода стоят укрепленные заставы боливийцев. Но еще хуже, что через труднопроходимый массив вдоль дороги, служившей осью нашего наступления, прорублены несколько свежих троп.

— Наверняка боливийцы готовятся ударить нам в бок, — заключил Панчо, — как Ферро у Азуфроста.

— Это в Мексике, где тебя контузило?

— Ага.

Расположение наше как нельзя лучше подходило для такого удара — передовые части упрутся в укрепления, если перерезать их растянутые коммуникации, получится натуральный котел.

— Панчо, передай Хосе, чтобы немедленно занял круговую оборону! — я встал в полный рост и, держась руками за дугу с пулеметом, замахал остальным машинам в колонне: — Прибавить ходу!

Но гнать не потребовалось, Хосе остановился, мы соединились через полчаса и немедленно выслали группы для минирования троп.

— Йанера вызывает Овьедо, — прорезалось в динамике рации.

— Овьедо на связи.

— Jefe, у нас снесло тучи, мы вылетаем на разведку!

Что он сказал напоследок, я не разобрал — сбилась настройка. Пока радист искал наших летчиков, вернулся Хавьер и притащил боливийского лейтенанта, на чей взвод LRCG напоролась при возвращении.

События уплотнялись — едва Хавьер передал пленного в лапы Панчо, как над нами появились боливийские самолеты, три Оспрея и три Веспы. Загрохотали эрликоны обеих наших ЗСУ, но вскоре замолчали — из-за уходящих облаков вынырнула тройка Аэрокобр, и пошла потеха!

Они спикировали на боливийцев, но первый заход прошел впустую, если не считать, что по удиравшему Оспрею отработала зенитка, самолет задымил, прижался к земле и с трудом перевалил невысокий гребень, густо заросший лесом. Судя по тому, что там грохнуло и поднялся столб дыма, экипаж ЗСУ мог рисовать звездочку.

Второй заход получился успешнее — ведомый достал Веспу, после чего бой за отсутствием бежавшего противника заглох.

Панчо раскрутил лейтенанта: впереди стояла в подготовленной обороне 8-я боливийская дивизия, на фланге сосредоточилась усиленная 9-я, чуть ли не пятнадцать тысяч человек.

А еще через полчаса Сева передал, что наблюдает на юго-запад от нас три колонны боливийских грузовиков с солдатами.

Похоже, мы влезли в хорошо подготовленный мешок.

Глава 19

Горячее лето 1934 года

Километрах в пяти на северо-запад по Эль-Лобрего, единственной дороге в здешних зарослях, разгорался бой. Михаил приказал остановить машины и прислушался — тонко тявкали 20-миллиметровые «эрликоны», басовито гудели станковые «гочкисы», стрекотали ручные пулеметы.

— Похоже, «золотой мальчик» крепко влип. Альфредо, ставь машины в оборону и вышли вперед усиленный дозор!

Стресснер козырнул и помчался выполнять указания, а Крезен выбрал самое высокое кебрачо и попытался на него залезть. Получилось не сразу, а только после того, как солдаты подогнали грузовик и выстроили в кузове нечто вроде пирамиды.

Там, впереди, поднимались два негустых столба дыма, но больше ничего рассмотреть не удалось. Поминая всех родственников до пятого колена, Михаил с грехом пополам спустился вниз, ухитрившись не выронить бинокль, и хотел было запросить штаб о дальнейших действиях, как проезжавший мимо посыльный из передового батальона крикнул на ходу:

— Впереди боливийцы! Девятая дивизия!

А еще через минуту его вызвал майор, командир полка, которому придали пулеметную роту.

— Сеньоры, положение крайне серьезное. 9-я дивизия противника перерезала Эль-Лобрего, а 3-я — тропу Пикада-Гарсия, наши головные части в окружении.

— Радио из штаба! — к машине подбежал радист и протянул клочок бумаги.

Майор просветлел — есть приказ, не надо думать самому.

— Отряд Грандера окапывается на Эль-Лобрего, нам приказано отбросить полки третьей боливийской и расчистить проход по Пикада-Гарсия. Сеньор капитан, — обратился он к Крезену, — вы остаетесь здесь в качестве заслона.

Следующие часы прошли в непрерывном рытье, следующие сутки — в попытках боливийцев сбить Крезена. В паузах между атаками пулеметчики углубляли окопы, а из тыла исправно подвозили воду и патроны. Самолеты с красно-желто-зелеными ронделями пару раз пытались атаковать транспортные колонны, но дважды над позициями появлялись «аэрокобры» Грандера, и боливийцы предпочли очистить небо.

Пехота противника после трех безуспешных атак в лоб на пулеметы тоже снизила активность, и большую часть времени Михаил болтал с итальянским наблюдателем, лейтенантом берсальеров Альдо Бертони.

— Синьор Крезен, а вы видели эти новые машины Грандера в бою? — берсальер любовно стряхивал пыль с черных петушиных перьев, приколотых к выгоревшей панаме.

— Только слышал, отзывы самые хвалебные. Говорят, они разнесли «виккерсы» и танкетки боливийцев…

Танкетки эти поставила Италия, и потому лейтенант согласился довольно кисло.

— А самолеты?

— Только издалека. Но судя по тому, что боливийцы предпочитают не принимать бой, а удирать, это неплохие машины.

— О, вы бы видели, какие прекрасные самолеты сейчас поступают в Regia Aeronautica! Фиаты CR-32! Это короли неба!

— Бипланы? — Крезен постарался спросить как можно более нейтрально.

— Да, и что? — вскинулся Бертони. — Дуче и маршал Бальбо дают нам самое лучшее!

Стресснер закончив дела, подобрался поближе — он очень интересовался реформами в Италии и не упускал возможности послушать человека оттуда. А берсальер разливался соловьем, нахваливая корпоративную структуру и единство общества.

— Да, полковник Родольфо Франко говорил, что хотел бы устроить все по итальянскому образцу, — подключился Альфредо. — И здорово, что у вас не церемонятся с этой красной сволочью…

Но разговор прервала ожившая рация — аппарат производства все того же Grander Inc оставили в пулеметной роте для координации, и офицеры прекрасно себе представляли, где и что происходит.

— Штаб Крезену, мы пробились на Пикада-Гарсия. По данным разведки 9-я дивизия готовит на вас решительную атаку. Если они сумеют опрокинуть заслон, то окружат не только головные дивизии, но и нас тоже. От вашей стойкости зависит судьба всей операции!

Михаил тягуче сплюнул — вот не было печали! Какого хрена он вообще полез в Парагвай? Геройствовать? Да ему эти геройства в хрен не вперлись еще с Гражданской!

— Продержитесь хотя бы час, подмога близко!

— К бою! — проорал пересохшим ртом Михаил и спрыгнул в окопчик в тени грузовика.

Держаться пришлось не час, а целых два, отбивая кипящими пулеметами волну за волной боливийцев. По окопам роты выпустили два десятка снарядов, но по большей части мимо, а ближе к вечеру сверху подкрались самолеты и сыпанули бомб. Не густо, не метко, но судьба зла, и Крезен увидел, как метрах в десяти от него вспыхнул оранжевый шар и разорвал в кровавые клочья то, что секунду назад было лейтенантом Стресснером.

Когда в строю оставалось меньше половины бойцов, да и те по большей части раненые, к пулемету встал даже итальянский лейтенант, но уже минут через десять подошла обещанная подмога. Михаил тяжело опустился на дно окопа и только тут понял, что ранен.

* * *

Гость, прежде чем решился сесть, долго рассматривал мебель на каркасе из гнутых хромированных трубок.

— Не бойтесь, Диего, они выдержат, — подбодрил Ося мощного и тяжелого посетителя.

К изрядному росту прилагались плотное пузо, крупный нос, большие губы и высокий лоб.

— Нет, я не боюсь… Странные кресла, никогда раньше таких не видел. Похожи на Баухаус, но не Баухаус. Кто-то из модернистов?

— Корбюзье.

— А, Шарль! Как же я не узнал его руку…

— Я купил их на выставке в Париже, а Корбюзье сделал дизайн всей конторы.

Визитер плюхнулся на прямоугольные подушки, обтянутые прочной черной кожей, стальное основание чуть слышно скрипнуло.

— Мы так и будем обсуждать мебель?

— Вы прямолинейны как рельс, сеньор Ривера, — Ося подвинул гостю сифон с содовой. — Разумеется, нет. Что у вас с Рокфеллер-центром?

Диего буквально взорвался:

— Эти сволочи, покровители искусств, уничтожили мою фреску! И даже не подумали оплатить расходы, не говоря уж о гонораре!

— Да, я так и слышал. А вы не хотите повторить мурал в другом месте?

— В каком? В Америке ее вряд ли захотят видеть…

— Овьедо или Барселона, заводы Grander Inc.

— А ваш «золотой мальчик» потом уничтожит ее, как эти, — Диего сжал губы, чтобы с них не сорвалась ругань.

— Джона не волнует, будет там изображен Ленин или нет. Если результат удовлетворит, последуют новые заказы.

— Мне надо посмотреть место.

— Так за чем дело стало? Ваш контракт с Рокфеллерами расторгнут, а я послезавтра отплываю в Европу, присоединяйтесь!

Когда Диего Ривера ушел, Ося поставил галочку, захлопнул переплетенный в толстую кожу блокнот и потер лоб.

Хорошо быть Грандером — захотел и свалил. Сам в Парагвай, а дела на Осину голову, чтоб он был здоров! Все заводы, все брокерские операции, советское золото, махинации с долларами, отправка снабжения в Буэнос-Айрес… Все равно приходиться заниматься самому, несмотря на кучу помощников и сотрудников.

Но пятидневный рейс через Атлантику, который с натяжкой можно считать отпуском, несколько примирял Осю с нагрузкой.

Ривера явился буквально за пару минут до отхода, красный и всклокоченный — в очередной раз поцапался то ли с заказчиками, то ли с товарищами по партии, то ли с женой. Но к исходу первых суток расслабился, разомлел и гулял вместе с Осей по верхней палубе.

— О, смотрите! — художник показал в небо, где высоко-высоко плыла серебряная сигара дирижабля. — А почему вы не летаете?

Ося тяжело вздохнул:

— Ну, смотрите сами. Дирижаблю требуется четыре дня, а пароходу пять. На дирижабле нет таких удобств, как на пароходе. Со мной едут, не считая вас, личный телохранитель, референт, секретарши, камердинер, два охранника-водителя, круглым счетом человек десять, а билеты на дирижабль сильно дороже.

— Считаете, что переплачивать такие деньги за сутки выигрыша слишком расточительно? — скептически хмыкнул Ривера, намекая на состояние Оси.

— Дороговато, да, но главное, это «Гинденбург» или «Цепеллин», больше никто через Атлантику не летает.

— И что же?

— Они приземляются во Франкфурте или Фридрихсхафене, оттуда еще полдня добираться до Парижа. Хотя времени жалко до ужаса, тут я согласен.

— Думаю, что еще год-два и авиация сможет решить эту задачу.

Ося умолчал, что лично вкладывал деньги в разработку самолета-трансатлантика, но ленивые авиаконструкторы все тянули и тянули. Сикорский вон, когда обещал испытать S-42, четырехмоторную летающую лодку? Но все застопорилось, никак не могут решить, делать герметичный пассажирский салон или нет.

— К тому же, мне не стоит лишний раз появляться в Германии.

Ривера нахмурился, но тут же сообразил, что нацисты сильно не любят евреев:

— Но вы же гражданин Америки, Хосе!

— Как говорит в таких случая Джон, бьют по морде, а не по паспорту. Вы же знаете про «арийский параграф»?

Диего кивнул — за год с небольшим после прихода к власти наци запретили все партии, ввели квоту на поступление «неарийцев» в школы и университеты. А еще выгнали с государственной службы всех лиц сомнительного происхождения или состоявших в браке с таковыми. Из Германии в Англию, Францию, Австрию, Америку потянулся пока еще тонкий ручеек эмигрантов, но Джонни утверждал, что это еще цветочки, и потому Ося не собирался соваться в лапы к нацистам.

Несмотря на ночные забавы с секретаршами, встал Ося рано и вопреки «отпуску» засел за бумаги по транзиту советского золота. Судя по тому, что хлебный экспорт из СССР сократился примерно втрое по сравнению предыдущим годом, а цена на зерно медленно поползла вверх, схема работала исправно. Просмотрел Ося и котировки Curtiss-Wright, они шли вниз после неудач в Боливии. А вот нехрен было продавать самолеты тем, кому не надо!

— Сейчас доставят ваш завтрак, мистер Шварц, — прошелестел камердинер, и Ося отложил документы.

Он встал, запахнул халат и вышел в гостиную, куда державший бесстрастный вид стюард вкатил тележку с завтраком на троих.

Ося меланхолично наблюдал, как на столе появляются сверкающие металлом и стеклом кофейник, масленка, сырница, несколько тарелок под полусферическими колпаками, два мармита, хрустальные графины с соком.

Стюард поклонился и вышел, не удержавшись напоследок стрельнуть косым взглядом в сторону спальни.

Ося снял кольцо с салфетки и вдруг мысленно чертыхнулся — мог ли он думать, когда отбивал атаку белых на Волноваху, что будет есть на серебре, носить вместо стоптанных сапог лаковые туфли и ворочать миллионами?

Буржуй, как есть буржуй.

В Париже Ривера умчался восстанавливать старые, «ротондовские» связи, а Ося отправил водителя с письмом в советское торгпредство. Вскоре на авеню Опера появилась целая делегация — торгпред, советник торгпреда, два инженера и еще два молчаливых человека, представленных как сотрудники Наркомата внешней торговли.

«Кого вы лечите», — подумал Ося, глядя на неестественно прямую осанку «торговцев» и сидящие на них как седло на корове костюмы, — «это же военные, чтоб я сдох!»

Тем более, они показали превосходную осведомленность о характеристиках и производстве танков в Овьедо — не знай Ося о пакетах с документами, регулярно уходивших в «Рекламное агентство Кочека», решил бы, что Панчо недорабатывает.

— Мы хотим закупить несколько образцов, а после испытаний, возможно, и документацию с лицензией, — начал торгпред.

— А чем объясняется такой внезапный интерес? — вежливо улыбнулся Ося. — Мы же направляли предложения еще три года назад…

— Три года назад у ваших танков не было опыта боевого применения, — отрубил один из «торговцев».

— По нашим сведениям, в Чако «виккерс-шеститонный» по всем статьям уступил танкам «Атлантико», — несколько сгладил прямоту военного советник.

— Не вижу препятствий, если желаете, вы можете лично отобрать образцы на заводе.

В грандеровский поезд сели, помимо обычного состава путешественников и делегации, Ривера и Маяковский с Татьяной Яковлевой. Но первую остановку состав сделал не в Овьедо и не в Барселоне, а на маленькой французской станции L’Hospitalet у самой границы Андорры, где Осе предстояла инспекция полигона.

Вдоль всех сорока километров пути до Андорра-Вьехо что-нибудь да строилось. На въезде — уже третий дьюти-фри бункерного типа, фланкирующий окнами подвала первые два, вокруг которых копошились легковушки с французскими номерами. Чуть поодаль — линии электропередачи, дороги, подпорные стенки. Под окнами резиденции Скосырева — новая больница и новое училище, а также офисный центр.

Оставив гостей любоваться красотами Пиренеев и строительством горнолыжного курорта, которое с удовольствием показывал лично король, Ося умчался в долину Йортиса, откуда переселили немногочисленных жителей и где полным ходом завершали небольшой артиллерийский полигон.

Причем почти бесплатно — в налоговый рай Андорры перенесли свои штаб-квартиры некоторые европейские контрагенты Грандера, в том числе Etablissements Brandt. Минометчики и еще несколько оружейных компаний весьма заинтересовались местом, где можно «тихо-тихо пострелять». И откуда можно тихо-тихо продавать (например, в Боливию и Парагвай) всякие полезные вещи без оглядки на эмбарго Лиги Наций, куда Андорра не входила.

Бизнес ширился, от финансовых итогов 1933 года Генеральный совет Андорры едва не впал в прострацию: доходы выросли многократно! На короля Бориса I разве что не молились, к словам управляющего строительством Рикардо прислушивались очень внимательно, а Джона Грандера почитали вообще за благодетеля.

В Овьедо, при въезде на заводской комплекс полпред, и без того пришибленный увиденным в Андорре, протянул:

— Да-а, не так я себе представлял капиталистическую эксплуатацию, совсем не так. Это же соцгород, как в Сталинграде или Магнитогорске!

— Даже получше, — поправил негустые усы советник полпреда.

На этом фоне делегация по инерции продолжала выдуривать снижение цены, а Ося мысленно хохотал — он вообще имел инструкцию отдать хоть даром, лишь бы добиться обучения в СССР двух-трех сотен специалистов.

Договорились быстро и разошлись довольные — внешне Ося сохранял вид, что ужасно продешевил, но внутренне ликовал, вспоминая слова своего преподавателя из коммерческого училища в Одессе:

— Сделка считается успешной, если обе стороны убеждены, что надули друг друга!

И совсем подскочило настроение, когда Ривера, сметая с дороги охрану и референтов, ураганом вломился к Осе и потребовал измерительный инструмент, помощников и материалы — он будет делать мурал, которого еще не видел свет!

* * *

После первых двух атак Хосе и я убедились, что боливийцам нас не сдвинуть. Сыграли и минирование обходных троп, и наличие нескольких бронемашин, которые Дуррути использовал как подвижный резерв на угрожаемых направлениях, и высокая плотность пулеметов, и вовремя отрытые окопы.

Штаб запросил нашего мнения — мы честно сказали, что продержимся, лишь бы хватило патронов и снарядов.

— Генерал принял решение сбить 3-ю боливийскую, вам приказано обороняться.

Мы с Хосе и Панчо уткнулись в карту — если замысел сыграет, то вместо окружения нас 9-я дивизия сама окажется в мешке.

Мы закапывались в землю, слушая пальбу в пяти километрах на юго-восток, где стоял заслон, а потом в пяти километрах на северо-восток, где дивизия подполковника Меначо ударила во фланг 3-й боливийской.

К исходу третьих суток боев самая лучшая, самая многочисленная и самая вооруженная 9-я дивизия боливийцев — шесть полков при батарее артиллерии и батальоне саперов общим числом четырнадцать тысяч человек — оказалась в котле.

Еще через три дня мы принимали ее капитуляцию, и это означало, что после второго крупного поражения у боливийцев практически нет армии. Путь на север открыт.

Новый штаб «фронта» развернули в бывшем фортине Балливиан, недавно отбитом у противника, туда я перетащил нашу тыловую базу и журналистов. Там меня и догнали новости:

— Jefe, срочное радио из Асунсьона!

Потребовался я ни много ни мало послу США в Парагвае, вполне успешному писателю и активисту Демократической партии Николсону. Дипломатическую синекуру ему подпортил малолетний негодяй Джон Грандер, влезший в Парагвай с изяществом слона в посудной лавке.

— Что там? — глянул через мое плечо Панчо.

— Если отбросить экивоки и необходимые церемонии, то мне приказано валить отсюда и побыстрее.

Пока я обдумывал, что предпринять, заявился Хемингуэй и без всяких проволочек выпалил, что на него тоже надавили из Штатов, чтобы мы побыстрее убрались из Чако.

Последние сомнения развеяло сообщение от Лаврова, который утверждал, что власти США в случае неподчинения готовы лишить мистеров Вилью и Шварца американского гражданства.

— Это кто ж такой резкий, Джонни? Неужто Рокфеллеры прищемили яйца самому Рузвельту?

— Похоже, что так.

— А что с ребятами? И техникой?

— Радиостанции заберем, технику оставим. И все запасы тоже.

— Жалко…

— Конечно, — я пихнул друга в плечо, — но никто не запрещал ребятам податься добровольцами на парагвайскую службу. У нас, между прочим, демократия!

И мы довольно заржали.

Генерал Эстигаррибия неожиданному подарку обрадовался: одно дело, когда у тебя под рукой приключается своевольный миллионер, и совсем другое — когда добровольческая часть в прямом подчинении.

И буквально через неделю, когда мы уже в Асунсьоне визитировали посла и готовились к отъезду, бросил посаженную на наши «Атланты» пехоту вперед, не дожидаясь, кода наступит сезон дождей и раскиснут дороги.

В конце апреля в Буэнос-Айресе нас догнала весть — дивизия Франко достигла реки Парапети, исторической границы Боливии и нависла над Камири, единственным нефтяным участком на все Чако. Боливия запросила мира и согласилась передать вопрос о границе в международный арбитраж.

Больше всего по этому поводу убивался Сева Марченко. Он летал гонять боливийцев чуть ли не ежедневно, но такого головокружительного успеха, как над Алиуатой, больше не достиг. Правда, парагвайцы чуть было не обратили победу в поражение, когда угробили при посадке два своих Потеза, но летчики выжили, а из двух самолетов собрали один.

Сева за все остальное время обзавелся четвертым значком «за сбитого», а считаться асом можно только начиная с пяти!

— Ну что им стоило еще недельку повоевать! — горевал Сева, догнавший нас на Аэрокобре.

— У тебя четыре сбитых лично и еще четыре в группе, — утешил я его маленькой хитростью, и Сева даже распрямился.

Самолет его, чтобы не тащить назад в Испанию, сдали майору Перону для испытаний, а сами принялись ждать прихода Lady Hutton. Я потихоньку шерстил подшивки газет, наверстывая упущенные новости и офигевал от событий в мире: на Кубе переворот, в Австрии неудачное восстание шуцбунда, в Никарагуа расстрелян Сандино, в Эстонии переворот…

Советский Союз носил на руках челюскинцев и летчиков, Германия и Польша подписали пакт о ненападении (ха-ха). Для меня важнее всего была новость о новом премьер-министре в Испании — из тех же радикальных республиканцев, что переметнулись к правым.

Нас дважды навещал посол Уэддел, словно проверяя, действительно ли Джон Грандер с присными отваливает из Латинской Америки или просто тянет время. Но я съездил с ним встретить прибывших с севера по Паране бойцов и объяснил, что они отправляются в Испанию.

Это была правда, но не вся — большая часть «гачупинов» осталась в Парагвае, а в Испанию ехали аргентинцы, чилийцы, уругвайцы и другие завербованные с опытом военной службы.

15 мая правый переворот случился в Латвии, 19 — в Болгарии, а 20, за три дня до прибытия яхты, появилась Барбара.

— Я соскучилась и решила прилететь! — и сразу потащила меня в спальню.

— Погоди, что значит «прилететь»? — слегка оторопел я.

— Я села в Каракасе на самолет Pan American и даже немножко рулила!

— А если бы ты гробанула самолет с пассажирами?

— Я дипломированный пилот! — нахмурилась Барбара. — К тому же, капитан страховал. И вообще, сейчас не время для разговоров!

Ну так-то да, до утра мы особо и не говорили. Детская округлость Барбары окончательно уступила место подтянутой фигуре, а пухлые щечки и несколько растерянное выражение глаз — обострившимся скулам и взгляду летчицы.

Перемена мне понравилась.

Барбара настаивала на обратном полете, благо Pan American запустил рейсы до самого Вашингтона, но я прикинул маршрут — пять суток в обход большой воды, черт знает сколько промежуточных посадок — и решил, что лучше на яхте. Дольше, но спокойней. Тем более рвавшейся в небо Барбаре это нисколько не помешало — на Lady Hutton установили катапульту и водрузили небольшой поплавковый самолет, на котором она совершала облеты кораблика.

Ульв Соренсен занял свое место в радиорубке, Панчо выхватил в Байресе знойную красотку, сманил за собой обещанием «показать Америку» и теперь почти не выходил из каюты.

Сообщения из Овьедо и Барселоны радовали новыми контрактами, в том числе и для испанской армии и авиации. А вот в Вашингтоне сгущались тучи, и я никак не мог понять, почему.

Тяжелый крейсер «Хьюстон» нависал над Lady Hutton всей мощью бронированного борта, а на его мачте хлопал на ветерке штандарт президента Соединенных Штатов.

Сюда, в Панаму, крейсер зашел в ходе круиза Рузвельта по латиноамериканским странам, и сюда же президент вызвал меня. И сразу же продемонстрировал недовольство, отказавшись провести наш разговор на гораздо более удобной яхте. Формально придраться не к чему — скакать с борта на борт человеку в его состоянии на самая лучшая идея, но ничто не мешало спустить коляску на талях.

Так что мы сидели в тесноватой «адмиральской» каюте, ее владелец выселил капитана крейсера, капитан — старпома и так далее, по нисходящей. Я устроился сбоку от столика, приткнутого к стенке под круглым иллюминатором, Рузвельт вполоборота смотрел на меня, как на заигравшегося ребенка.

— Мистер Грандер, вы нарушили наши договоренности.

— В чем же? — вот уж где-где, а тут я за собой никаких косяков не знал.

— Вы искали нефть в Чако.

—???

Сдержать изумления я не смог, Рузвельт, перекатив желваки на скулах, дополнил:

— Вы заказали несколько буровых установок.

— О господи… ну да, там очень плохо с водой, приходилось бурить до водоносного слоя, иначе приходиться пить мутную жижу. Во всяком случае, я использовал буровые только так, а если парагвайцы сейчас используют установки иначе, то это на их совести. Я по-прежнему убежден, что нефть в Чако есть только у Камири, но я туда даже не приближался.

Рузвельт подвигал бумаги под лампой с абажуром зеленого стекла:

— До окончательного прояснения вопросов я ставлю все наши договоренности на паузу.

Я только пожал плечами:

— Думаю, англичане вскоре сами откажутся от поисков нефти.

— Посмотрим.

Мы распрощались без рукопожатий, буквально под дулами орудий крейсера.

Я спустился по трапу на борт Lady Hutton и усмехнулся — тут практически Рио-де-Жанейро, все поголовно в белых штанах, от последнего матроса до президента.

Жаль, что так повернулось, военные заказы из Америки могли бы крепко помочь республиканцам. Но у меня и так все неплохо — дырка для обхода эмбарго пробита, французы загружены моими заказами и не рискнут от них отказаться, чтобы не вызвать волну забастовок и не нарваться на штрафы.

Через двадцать дней яхта пристала в «андоррском» Хихоне, одновременно с новостью о смерти рейхспрезидента Гинденбурга. Гитлер, недавно разделавшийся с оппозицией в рядах штурмовиков, лишился последнего ограничителя.

Ну что же, все шло по плану, танки и самолеты обкатаны, костяк личного состава понемногу складывается, у меня есть еще пара лет на подготовку, так что я смогу обеспечить «Кондору» горячий прием.

Но…

Хочешь рассмешить бога — расскажи ему о своих планах. Через два месяца я почувствовал это на своей шкуре.

Конец третьей книги

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Магнат. Люди войны

Content

Магнат. Люди войны

Глава 1 Степь да степь кругом

Глава 2 Мятеж не может кончиться удачей

Глава 3 Хозяйка заводов, газет, пароходов

Глава 4 Сельская идиллия

Глава 5 Новое приобретение

Глава 6 Casa Blanca

Глава 7 На волю, в пампасы!

Глава 8 Промежуточные успехи

Глава 9 Творя стремительный полет

Глава 10 В далекий край товарищ уплывает

Глава 11 Кто тут в цари крайний?

Глава 12 Выборы, выборы…

Глава 13 В чужом пиру похмелье

Глава 14 Зачем, скажите, вам чужая Аргентина?

Глава 15 Вдоль да по речке, вдоль да по Паране

Глава 16 Чакский Верден

Глава 17 Чакский котел

Глава 18 Ни мира, ни войны, армию не распускать

Глава 19 Горячее лето 1934 года

Nota bene