Благородство духа

Утраченный идеал

От переводчика

Прежде всего о заглавии книги. На английском языке книга Роба Римена вышла под заглавием Nobility of Spirit, что является точным переводом нидерландского Adel van de geest. Русское благородство в заглавии книги — лишь второе значение слов Adel, Nobility. Первое значение — аристократия. Оригинальное заглавие книги говорит об аристократии духа, то есть о людях, достойное поведение которых определяется не происхождением знатных предков, а благородством духовным, стоящей за ними многовековой духовной традицией. Последнее неотделимо от человеческого достоинства, присущего свободному человеку, который превыше всего почитает стремление к истине.

Люди, о которых говорит эта книга, — свидетели разных исторических эпох. Перед нами проходят Сократ, Спиноза, Эразм, люди нашего времени. Их жизненные перипетии различны. Но сохранение человеческого достоинства при любых обстоятельствах было для них дороже жизни. Драматичность переживаемого нами момента определяется нарастающей демократизацией, охватившей весь земной шар. Демократизацией, искореняющей само понятие аристократичности, в чем бы она ни проявлялась. Демократизацией, потворствующей вкусам большинства и формирующей власть, разделяющую эти вкусы. И это уже совсем не та юная демократия, которую пел старый Уолт Уитмен. Эту книгу можно считать неординарным документом эпохи, с ее самодовольством, пустозвонством, фальшивым пафосом, с ее мелочностью и духовным бесстыдством, как важную попытку указать направление выхода из нравственного и культурного кризиса.

Выдающиеся умы нашего времени стояли перед дилеммой: как сочетать свободу для всех — с сохранением элитарного, лучшего. Томас Манн, после долгих раздумий, делает выбор в пользу демократии, в пользу свободы, считая, что именно демократия создает наилучшие условия для провозглашения истины. Но честность по отношению к истине несовместима с политизированным поведением, которое свойственно столь многим интеллектуалам, освободившимся от моральной брезгливости.

Караян и Фуртвенглер процветали в годы нацизма. К новейшей российской истории обращен страстный памфлет Аркадия Белинкова «Сдача и гибель советского интеллигента». Наум приходят и некоторые нынешние имена людей, сервилизм которых, порой неожиданный, вызывает чувство недоумения и протеста.

Немало горьких страниц книги отведено «предательству интеллектуалов», «стражей культуры», которые, при всех своих достоинствах, увы, так часто лишены именно благородства духа. Утраченным идеалом называет автор это высокое свойство человеческой личности. Но как может существовать такой идеал, когда жизнь все более настоятельно требует всеобщего равенства — равенства сословий, равенства культур, равенства религий. Единственной гарантией сохранения спокойствия в глобализированном мире со все более расшатывающимися границами поневоле становится политкорректность. И вот сам автор ставит антиисламизм на одну доску с антиамериканизмом и антииудаизмом, как бы не замечая того, насколько разную роль играют в нынешнем мире эти три «изма» без приставки «анти».

Политкорректность размывает границы между собственно культурой, которая элитарна по определению, — и массовой культурой, искореняющей всякую элитарность, рассчитанной на усредненного потребителя. Книга Римена обращена к массовому читателю и сочетает стилистические приемы, свойственные разным литературным жанрам. Мы находим здесь живой диалог, фрагменты дневниковых записей, лирические отступления, теоретические рассуждения, но также и вымышленные автором монологи исторических лиц, явно отвечающие повышенному читательскому интересу к мемуарной литературе. Подобные монологи драматизируют повествование, но опасны тем, что могут соблазнять автора модернизировать действительные события прошлого, а также политизировать их (в угоду все той же политкорректности), как, например, в монологе католического священника-фашиста, говорящего о вероятной будущей экспансии еще не существующего еврейского государства.

В стремлении быть близким «общезападному» читателю автор ограничивается наиболее известными авторитетными именами. Неизбежно, что многие замечательные личности, принадлежавшие к подлинной аристократии духа, остались вне этой книги. Нельзя, однако, не сожалеть, что мы не находим здесь имени Йохана Хейзинги, выдающегося соотечественника автора, ярчайшего образчика благородства духа в самый мрачный период нашей истории.

Книга Римена, с ее страстной защитой благородства духа, свободомыслия, человеческого достоинства, получила сочувственные отклики во всем мире. Для нынешнего русского читателя она никак не менее актуальна, чем для читателя западного.

Римен много говорит об искусстве, о призвании, о месте художника, и прежде всего писателя, в обществе. Для русского читателя этот вопрос приобретает особое значение в связи с литературоцентричностью русской культуры, и особенно важной ролью в ней поэзии. В силу самой природы языка русская поэзия как никакая другая продолжает сохранять традиционные формы. Живые традиции способны возродить утраченные идеалы. Говоря о русской поэзии, уже наш выдающийся соотечественник заметил: «Форма, традиционная форма понимается нами как воплощение человеческого достоинства» (Иосиф Бродский). Пожалуй, наиболее афористическое определение благородства духа.

Дмитрий Сильвестров

Благородство духа. Утраченный идеал

Освещающим мою жизнь КИРСТЕН, ЛИЗЕТТЕ, МАРГРИТ посвящается эта книга

Кто хочет понять, на самом деле понять что к чему в этом мире, должен по меньшей мере один раз умереть. И поскольку таков закон, лучше всего умереть молодым, потому что тогда у тебя еще много времени, чтобы возродиться вновь…

Джорджо Бассани.

Сады Финци-Контини

Прелюдия

Обед в Ривер-кафе

Who are you indeed who would talk and sing to America?

Walt Whitman. Leaves of Grass

Кто же ты, кто станет говорить и петь Америке?

Уолт Уитмен. Листья травы

I

Важнейшие события своей жизни устраиваешь не ты, они сами происходят с тобою. Неожиданно наступает день, когда в твою жизнь приходит дружба или любовь; неожиданно наступает час, который отнимает жизнь близкого человека; неожиданно случается событие, изменяющее наше существование. И в такие моменты человеческая душа — в сознании своей власти судить о том, что важно и что не важно, что навсегда останется с нами, а о чем можно забыть, — словно бы взывает ко всем нашим чувствам и велит памяти сохранить всё до мельчайших подробностей, для того чтобы она, душа, могла вобрать это внутрь. Наш мозг хорош для конкретных данных и фактов, которые, будучи оставлены без употребления, уходят в забвение. Но то, что спрятано в нашем сердце, не забывается никогда. Просто, но как впечатляюще показано это в классическом голливудском фильме When Harry met Sally [Когда Гарри увидел Салли]: пожилую супружескую чету спрашивают, когда они встретили друг друга впервые, и они с поразительной точностью помнят детали того, что произошло пятьдесят, шестьдесят лет назад. Многое они уже позабыли, но не это, не встречу, которая запечатлелась в их сердце.

II

У меня вовсе не было оснований ожидать чего-либо необычного от поездки в некоторые американские города и университеты в ноябре 2001 года. Один из наиболее волнующих и впечатляющих аспектов моей работы для Нексус-института — международные встречи с интеллектуалами, которых мы приглашаем приехать для чтения лекции на ежегодной конференции. Нам нужно предварительно обсудить с каждым содержание его лекции или тему общей дискуссии. Тема предстоящей конференции уже была установлена: The Quest of Life. Part II. Evil [Поиски в жизни. Часть II. Зло], — так же как имена участников. Среди прочего была запланирована встреча в Нью-Йорке с литературоведом и знатоком Мелвилла Эндрью Делбэнко, я с интересом ожидал также встречи с Джоном Коутзи в Чикаго. Кроме того, я надеялся увидеть в Стэнфорде биографа Достоевского Джозефа Фрэнка, а также познакомиться с Ричардом Рорти. Участие Михаила Игнатьева, уже с самой первой конференции тесно связанного с Нексус-институтом, и Дэниела Голдхагена было прекрасным поводом еще раз посетить Гарвард. Все встречи, я знал, будут необыкновенно приятными, интересными и поучительными. Рассчитывать, что они окажутся незабываемыми, пожалуй, было бы чересчур.

К счастью, и в деловой поездке не каждое собеседование обязательно должно быть работой, и я особенно радовался обеду с Элизабет Манн-Борджезе в знаменитом Ривер-кафе вечером того же дня, когда я прилетал из Амстердама в Нью-Йорк. Наш разговор давно уже был помечен в моей записной книжке, но даже и эта встреча вовсе не давала повода ожидать большего, чего-то большего,

нежели приятной беседы со старинной знакомой. Боюсь, и это беда нашего времени, далеко не многие знают, кто такая Элизабет Манн-Борджезе. Стоит в разговоре с кем-либо назвать ее имя, и обычно ловишь на себе вопрошающий взгляд. Я тут же добавляю: «Это младшая, любимая дочь всемирно известного писателя Томаса Манна». При этом я сознаю, что мое пояснение прежде всего говорит о том, сколь значителен для меня Томас Манн, но никоим образом не свидетельствует о заслугах его младшей дочери. Я в большей степени отдам должное Элизабет, если замечу, что Эл Гор своим фильмом An Inconvenient Truth [Неудобная правда] продолжает дело, начатое Элизабет Манн-Борджезе.

Поскольку вечер в Ривер-кафе оказался совсем не таким, как я ожидал, это побуждает меня более подробно рассказать о женщине, которой в значительной степени обязана своим возникновением эта книга.

Она родилась в 1918 году в Мюнхене, бежала в 1933-м с родителями в Швейцарию и в 1938-м вместе с ними эмигрировала в Соединенные Штаты. В 1939 году в Принстоне она вышла замуж за итальянского ученого-литературоведа, политического активиста и известного антифашиста Джузеппе Борджезе, в браке с которым родила двух дочерей. Во время войны они вместе с мужем были душой движения, ставившего себе целью обеспечение послевоенного мира посредством учреждения всемирной федерации и разработки всемирной конституции. Среди прочих, они могли рассчитывать на поддержку Ганди, Сартра, Альбера Камю, Бертрана Расселла, Альберта Эйнштейна и Томаса Манна. В середине 60-х — муж, бывший значительно старше ее, к тому времени уже скончался — Элизабет поняла, что этот идеал был полнейшей утопией, и решила посвятить себя тому, что более непосредственно касается человека: защите окружающей среды. Элизабет Манн-Борджезе стала единственной женщиной, вошедшей в небольшую группу, основавшую Римский клуб, первую международную организацию, придававшую вопросам экологии политическую остроту, в старании дать человечеству сознание того, что окружающая среда находится под угрозой и мы все несем ответственность за ее защиту. Но и деятельность Римского клуба оказалась недостаточно эффективной, и Элизабет стала одним из инициаторов создания IOI, International Ocean Institute [Международного океанографического института]. IOI присоединился к конвенции ООН, устанавливавшей, что не отдельные государства, а всё человечество владеет морями и несет за них ответственность. Принятие конвенции Генеральной Ассамблеей ООН в 1982 году и ее ратификация в 1994-м (без участия США) произошли главным образом благодаря усилиям Элизабет Манн-Борджезе. Она разговаривала со многими людьми, и они оставались под впечатлением ее интеллигентности, страстной увлеченности и обаяния. Встреча с Элизабет — это встреча с XX столетием. В обширный круг ее друзей входили Владимир Горовиц (в юности, когда она еще надеялась концертировать как пианистка, она взяла у него несколько уроков игры на фортепьяно), Бруно Вальтер, Альберт Эйнштейн, Херманн Брох, Джавахарлал Неру, Индира Ганди, У.Х. Оден, Агнес Майер, Игнацио Силоне, Роберт Хатчинс, Роджер Сешонз и немало других.

Когда мы встретились с ней впервые, ей было 80 лет и она жила у моря, в Галифаксе, в Новой Шотландии, где всё еще была профессором международного морского права на политическом факультете университета Делхаузи.

Я пригласил ее прочитать весной 1999 года ежегодную лекцию в Нексус-институте и предложил тему: Мое время. В 1950 году ее отец, которому тогда было 75 лет, выступив с лекцией под этим названием, рассказал о своей волнующей жизни. Мне казалось стоящим делом почти полвека спустя послушать рассказ его дочери — о ее жизни. Сначала она колебалась: «Не могу же я подражать своему отцу!» Но мне удалось ее убедить, и 12 мая 1999 года она прочитала незабываемую лекцию в переполненном зале — в первом ряду сидели ее величество королева Беатрикс и тогдашний премьер-министр Рююд Любберс, друг и политический соратник Элизабет. Наша дружба укрепилась, мы регулярно беседовали, и, когда в июне 2001 года выяснилось, что в ноябре мы оба должны быть в Нью-Йорке, мы сразу же назначили встречу: в среду, 7 ноября, в 19.30 в Ривер-кафе.

III

Из-за двух событий, которые невозможно было предвидеть заранее, обед в Ривер-кафе оказался совсем не таким, каким я его представлял, отмечая в записной книжке соответствующие имя, время и место.

Прежде всего — это И сентября. Никогда не забуду вид Нью-Йорка в день, когда после долгого перелета я около шести вечера вышел на улицу, чтобы немного прогуляться перед ужином. Город, который никогда не спит, спустя почти два месяца после роковой даты был погружен во тьму, холоден, но главное — пуст. Не считая нескольких такси, почти никакого уличного движения; да и таксисты много не заработали бы, потому что пешеходы исчезли. Нью-Йорк превратился в нечто пустынное, он походил на покинутое поле битвы. В Сохо я зашел к знакомым, но не застал их дома. Потом из чистого любопытства направился к Западному Бродвею, в сторону Ground Zero. Не знаю, так ли оно было на самом деле или меня морочила фантазия, но вдали, там, где должен был находиться Ground Zero, я увидел гигантское, закрывающее все небо черное облако. «The horror! The horror!» [«Ужас! Ужас!»] — вопль из конрадовского Heart of Darkness [Сердца тьмы] — пронеслось у меня в голове, я повернул, возвратился на Вашингтон-сквер и взял такси до Ривер-кафе, что у Бруклинского моста.

Первым захожу я в наполовину заполненный ресторан, где для нас заказан столик у окна. Держа в руке бокал шардоне, смотрю на одинокую статую Свободы, которая светом в ночи словно охраняет город. Из глубины ресторана доносится фортепьянная музыка Дон Сальвадора, — его I'll Be Seeing You [Я буду видеть тебя] звучит более меланхолично, чем когда-либо, — я жду своих двух гостей.

Да, именно двух! Ибо таково было следующее неожиданное событие. За несколько дней до моего отъезда позвонила Элизабет. После ее «Как дела? Мы, значит, вместе обедаем?» она спросила, доводилось ли мне слышать о Джозефе Гудмене.

— Боюсь, что нет. А что, я должен был его знать?

— Нет. Он очень замкнут, не так уж много людей его знают. Но это мой старый друг, он знает, что я еду в Нью-Йорк, и очень хочет со мной повидаться. Было бы просто замечательно, если бы ты с ним познакомился. Ты не против, если я приглашу его к нашему обеду?

— Ну конечно! Но, может быть, ты расскажешь мне немного о нем?

Когда Элизабет в 1938-м эмигрировала с родителями в Америку, то все еще собиралась стать концертирующей пианисткой. Для этого она каждый день ездила из Принстона в Нью-Йорк заниматься у Изабеллы Венгеровой, прославленной русской пианистки и педагога, преподававшей в Кёртис-институте в Филадельфии Среди ее учеников, помимо Элизабет, был и Джозеф Гудмен. Джо был на три года моложе Элизабет, также прибыл из Германии и, как позже выяснилось, на том же пароходе Ньиу Амстердам, который пришвартовался в нью-йоркской гавани 24 сентября 1938 года. Правда, Джо плыл третьим классом, на промежуточной палубе. И без родителей, которые остались в Германии и которых он с тех пор больше не видел. Элизабет же, вместе со своими знаменитыми родителями, делила трапезы с капитаном. По словам Элизабет, Джо был блистательным пианистом: «Послушал бы ты, как он играет Hammerklaviersonate [Сонату для молоточкового фортепиано] ор. 106 Бетховена». Эта музыка была создана для него. Никто не играл так эту сонату, как Джо. Молодой Джо был столь же замкнут, сколь и блистателен. Элизабет, которая испытывала к нему симпатию и заботилась о нем, сумела в конце концов завоевать его доверие. Между ними возникла совершенно особая дружба — до тех пор пока Элизабет, убедившаяся, что не обладает талантом Джо, через полгода не отказалась от своей мечты стать пианисткой. Элизабет полюбила Джузеппе Борджезе, который был на тридцать шесть лет старше ее. Вместе они хотели осуществить свой идеал: создать всемирную конституцию, всемирную федерацию, чтобы обеспечить мир во всем мире. Хотя Элизабет заверила Джо, что с ее замужеством в их дружбе ничего не изменится, он не появился на ее свадьбе и исчез из ее жизни.

По чистой случайности в конце 60-х она увидела его продавцом в одном из антикварных магазинов Нью-Йорка, в окрестностях Четвертой авеню. Борджезе к тому времени уже умер, и Элизабет жила и работала в Санта-Барбаре, в Калифорнии, где — до того, как занялась вопросами экологии, — руководила Центром изучения демократических институций. Джо, который так и остался холостяком, отказался от попыток сделать карьеру пианиста и теперь отдался своей второй страсти: книгам.

— Ты больше не играешь?! — Она знала его нелегкий характер и поэтому была не особенно удивлена тем, что, по всей вероятности, он ни с кем не мог ужиться надолго. Но чтобы человек, рожденный для музыки, больше не музицировал? Элизабет едва ли могла в это поверить.

— Этим не проживешь, Элизабет. Хотя иногда я сочиняю.

На вопрос, можно ли ей увидеть что-либо из его сочинений, он ответил:

— Может, попозже. Не знаю, действительно ли оно того стоит.

Джо нравилась его новая жизнь, прежде всего потому, что давала ему время для чтения. Одно из своих собраний он особенно ценил: произведения американского поэта Уолта Уитмена…

— Ты должен понять: то, что мой отец значит для меня, Уолт Уитмен значит для Джо, — сказала Элизабет. — Наряду с музыкой, это его величайший герой и его величайшая страсть. Быть может, Уитмен захватывает его больше, чем тебя — творчество моего отца.

— А у него не было книг Томаса Манна?

— Только одна, Doktor Faustus, и еще две лекции, к которым отец особенно был привязан: Von Deutscher Republik [О Германской республике] и Vom zukünftigen Sieg der Demokratie [О грядущей победе демократии]. И как ты думаешь, почему именно эти лекции?

— Вероятно, потому, что твой отец цитирует там Уитмена.

— Да! Может быть, ты такой же сумасшедший, как Джо. Как бы то ни было, я рада, что вы с ним познакомитесь.

— А он еще работает в антикварном магазине? Тогда я с удовольствием зайду туда, раз уж я здесь, в Нью-Йорке.

Но магазин больше не существовал. В середине 70-х годов его владельцу пришлось убедиться в отсутствии у предприятия цветущего будущего, и Джо пришлось искать другую работу. Он снова сделался пианистом, выступая на круизных судах, плавающих вдоль западного побережья Мексики.

24 апреля 1978 года, в день своего шестидесятилетия, Элизабет получила по почте конверт, содержавший два сюрприза. Джо положил для нее на музыку стихотворение Уолта Уитмена, присовокупив к нему объявление о рождении своей дочери. На карточке было написано: «Now all is well. The little girl is beautiful. I feel peace and happiness» [ «Теперь всё прекрасно. Малышка великолепна. Я обрел мир и счастье»].

Хотя Джо вместе с женой-певицей и маленькой дочерью продолжал плавать вдоль тихоокеанского побережья, а Элизабет получила профессуру в Галифаксе, их контакт не прервался. «О’кей, ты видишь перед собой Атлантику, а я Тихий океан, но эти океаны в любом случае связывают нас друг с другою), — сказал он ей в разговоре по телефону. И впервые за сорок лет у Элизабет появилось ощущение, что у него всё в порядке. Он объявлялся раз в несколько месяцев, спрашивал Элизабет о ее работе и с упоением рассказывал о своем ребенке. Но в начале 1988 года пришла грустная весть. Его дочь, которой тогда было уже десять лет, умерла от какой-то тропической болезни. Две недели она была в лихорадке, и врачи так ничего и не смогли сделать. Джо был убит, а Элизабет чувствовала себя так, словно потеряла собственного ребенка, хотя она ни разу не видела эту девочку. Два года спустя Джо перебрался в Нью-Йорк. Его брак, по-видимому, не выдержал тяжелой депрессии, в которую он безнадежно впал. И словно этого было еще недостаточно, его поразил тортиколлис, весьма неприятное заболевание, при котором происходят непроизвольные движения головы и играть на фортепиано становится невозможно. Он сказал Элизабет: «Я американец. Я не могу жить в Канаде. Но я хочу быть не совсем далеко от тебя и жить в городе Уолта Уитмена». Где именно он живет, ей неизвестно. Где-то в центральной части, больше он ничего не сказал. Наверное, потому, что стыдился своей бедности. Элизабет никак не отваживалась намекнуть, что могла бы ему помочь. Его телефона она тоже не знала. Он звонил ей сам. Они встречались несколько раз в год, всегда в его излюбленном месте: на скамейке в Центральном парке, на западном берегу большого водоема, неподалеку от 91-й улицы. Он приходил туда всегда во второй половине дня — глотнуть свежего воздуха — и обычно встречал там своего друга Эмилио Контини, итальянца, которого знал еще со времен работы в антикварном магазине. 11 сентября 2001 года Элизабет в отчаянье ждала звонка Джо, после того как узнала, что Twin Towers [Башни-Близнецы] подверглись воздушной атаке. Как только телефон заработал, он позвонил: «Не беспокойся, Элизабет. Со мной всё в порядке». Элизабет сообщила, что через два месяца будет в Нью-Йорке, и он ответил: «Я хотел бы с тобою увидеться».

Так получилось, что Элизабет позвонила мне, когда я еще был в Нидерландах. Меня тронула и сама история, и то, что она рассказала ее именно мне. Хотя она ни словом не обмолвилась, у меня было сильное чувство, что это история двух людей, которые были рождены друг для друга, хотя никогда не признавались во взаимном влечении, но — в конце концов — никогда не упускали друг друга из виду. И еще сильнее у меня было чувство, что на их встрече в Ривер-кафе мне ни в коем случае не нужно присутствовать. Но Элизабет настаивала: «Нет, я хочу, чтобы ты пришел. И Джо тоже хочет. Ты должен прийти».

IV

Человек, ровно в половине восьмого занявший место за нашим столом, был низкого роста, худой как щепка, старый, борода его вполне подошла бы поэту, которого он выбрал своим героем. Его пиджак, судя по всему, был куплен лет двадцать тому назад, отважные попытки удалить несколько пятен не вполне удались. Он заказал пиво и, сделав первый глоток, прижал голову к плечу, чтобы сгладить покачивание. Испытываешь странное чувство, сидя напротив человека, голова которого находится в постоянном движении; несмотря на всю историю его жизни, рассказанную Элизабет, я никак не мог придумать, что мне сказать. Поскольку мой сосед по столу был полностью поглощен попытками пить свое пиво и потому молчал, в конце концов я спросил — глупо, ибо вполне мог бы предвидеть ответ, — бывал ли он здесь когда-либо раньше.

— Нет.

— Какой отсюда прекрасный вид!

— Нет, этот вид вовсе не кажется мне прекрасным. Нет, с тех пор как эти две башни больше не стоят там.

Он, должно быть, заметил мое смущение и добавил уже более дружелюбно:

— К счастью, the Mighty Woman [Могучая Женщина] стоит, как прежде. Вид на нее отсюда прекрасен, и к тому же это так утешает.

— The Mighty Woman?

— Да, статуя Свободы! Вы знаете стихи Эммы Лазарус на ее постаменте?

A mighty woman with a torch, whose flame

Is the imprisoned lightning, and her name

Mother of Exiles.

[Огонь плененной молнии воздет

Могучей женщиной, и не погасит свет

Матерь Изгнанников.]

Никогда не забуду минуту, когда увидел ее впервые. Вы знаете, что Элизабет и я приплыли в Нью-Йорк на одном и том же пароходе?

— Да, она мне рассказывала. Я сам еще не был около статуи Свободы и вообще на Эллис-Айленд. Но недавно я выяснил, что мой дальний родственник, Исаак Римен, прибыл из России 13 апреля 1909 года в Нью-Йорк пароходом компании Гамбург — Америка, и мне было бы интересно узнать, что с ним стало потом. Если завтра у меня будет время, попробую порыться в архивах на Эллис-Айленд, а потом побывать и у статуи Свободы.

— Боюсь, что это невозможно. Я могу ошибаться, но, насколько я знаю, Эллис-Айленд все еще закрыт. Меры безопасности. А что привело вас в Нью-Йорк?

В эту минуту в ресторан вошла Элизабет. Тоже небольшого роста, тоже старая — но сколько жизненной силы излучали ее сверкающие карие глаза! После того как мы сделали заказ и Элизабет взяла себя виски (Scotch, single malt), я стал рассказывать о предстоящей конференции в Нексус-институте. Какова ее тема, кто должен присутствовать и центральный вопрос: откуда берется зло? Почему в человеческом существовании так много зла, несправедливости и страданий? Существует ли ответ, серьезный и убедительный ответ на эти вопросы Иова, или жизнь в конечном счете лишена всякого смысла?

— Из-за 11 сентября, — продолжал я, — могло показаться, что мы выбрали эту тему, чтобы быть актуальными; во всяком случае я снова и снова слышу о подобном намерении. Но мысль эта совершенно нелепая. Тема конференции 2002 года была определена много месяцев назад, и на самом деле не нужно никакого 11 сентября, чтобы конференция на тему зла была актуальна. На эту тему будут говорить Лешек Колаковский, выдающийся польский философ, и Роджер Скрутон; Пумла Гободо-Мадикизела, член Truth and Reconciliation Commission [Южноафриканской Комиссии Правды и Примирения] будет говорить о том обличии зла, которое ей довелось видеть своими глазами; Марио Варгас Льоса, который уже однажды был нашим гостем, приглашен в связи с выходом его книги Праздник козла, впечатляющего произведения, проникающего в самую суть некоего зловещего политического режима; израильский философ Моше Хальберталь будет говорить об Иове. Всё еще впереди, но я думаю, это будет знаменательная конференция.

Элизабет одобрительно кивает, но Джо не убежден:

— Конечно, всё это интересно и важно, но после того, что здесь произошло, весь мир будет устраивать конференции о природе зла, все будут писать книги об этом. Уже теперь газеты полны читательских писем и по радио ведутся бесконечные дискуссии. По мне, так именно теперь вы должны были бы заставить всех этих интеллектуалов говорить не о зле, потому что весь мир только этим и занят. Кроме того, чего, по-вашему, вы этим добьетесь? Разве станет человечество лучше хоть на йоту? Почему вы не делаете того, что имеет позитивный характер? Устройте конференцию о свободе. Ведь эти мерзавцы, эти трусливые некрофилы хотели уничтожить the Mighty Woman! Америка is a great country [великая страна], и я узнал это уже в тот день, когда в сентябре 1938 года прибыл сюда и в первый раз в жизни увидел эту величественную матрону, истинный символ Соединенных Штатов Америки. Ты помнишь, Элизабет?

— Конечно, Джо, этот день и я никогда не забуду: нахлынувшее ощущение счастья, из-за того что тебя приветствует Mighty Woman. Но, откровенно говоря, я не думаю, что Америка все еще a great country. Для меня это уже давно не так. Я стала канадкой и отказалась от американского гражданства, хотя могла бы и сохранить американский паспорт. Это больше не моя страна. И мне кажется, хорошо, что в Нексус-институте состоится конференция о природе зла, хотя бы для того только, чтобы показать, что недостаток свободы связан прежде всего со злом в нас самих. Не говоря уже о том, что 11 сентября, надо надеяться, это wake-up call [сигнал проснуться], чтобы дать нам понять, как сильно Запад и особенно Америка отступили от своих идеалов. Насколько мы лицемерны, если дело касается экономических интересов и внешней политики. Лицемерие — следствие жажды наживы, которая как слепая власть, некий демон, охватило все наше общество. Маркс, во всяком случае, хорошо разглядел: капитализм — тоже разрушительная сила! Ну и глупость, которую мы культивируем; декадентство. Такое не остается без последствий.

— Ты, стало быть, полагаешь, что okay, что такое произошло?! Что нам теперь только остается постичь, почему три тысячи невинных людей были убиты кучкой религиозных безумцев?! Словно трудно понять, что снова пришли фашисты, люди, которые хотят зла!

Джо разволновался, голова его стала трястись еще сильнее, и ему с большим трудом удавалось подносить пищу ко рту. Элизабет, положив руку ему на плечо, мягко сказала:

— Нет, Джо, совсем не okay, и ты достаточно хорошо меня знаешь: я никогда не стала бы оправдывать убийство невинных людей. И я тоже слишком хорошо знаю, что это — зло. Я никогда не забуду март 1933-го. После двух недель каникул с родителями в Швейцарии я вернулась в Мюнхен, чтобы продолжить учиться в школе. Как раз в течение этих двух недель Гитлер с нацистами захватили в Германии полную власть. Для меня было жутким шоком, когда я заметила, что учителя вдруг стали утверждать совершенно обратное тому, что говорили перед каникулами. И девочки, которые за три недели до этого восхищались одним учителем, теперь доносили на него, потому что он запрещал им перед началом урока приветствовать его словами «Хайль Гитлер!». За каких-нибудь три недели они стали убежденными, действительно убежденными нацистками. Мне было около пятнадцати, и с тех пор у меня нет никаких иллюзий относительно зла, которое заключено в человеке. Но я знаю также, что зло не уничтожить ни бомбами, ни гранатами. Мы должны придумать лучший ответ, чем the war on terror [война террору]. И меня пугает, что Бушу и Чейни не приходит в голову ничего другого. Это не только глупо, но и делает мир еще опаснее, чем он есть.

— Я с тобой согласен, Элизабет, — сказал я. — Но вот вопрос: что именно теперь делать?

Мы с Элизабет удивленно посмотрели на Джо, когда он спокойно, голосом, какого в тот вечер я от него еще не слышал, проговорил:

— Я знаю, что мы должны делать, я знаю ответ!

Из пластикового пакета он вытаскивает темно-красную кожаную папку, кладет ее на стол, отодвигает стаканы, открывает папку и достает оттуда стопку нотных листов. На первом листе нетвердым почерком написано большими буквами:

Symphonic Cantate for Solo,

Choir and Orchestra

NOBILITY OF SPIRIT

Words of Walt Whitman

by

Joseph Goodman

[Симфоническая кантата для солиста,

хора и оркестра

БЛАГОРОДСТВО ДУХА

Слова Уолта Уитмена

Музыка Джозефа Гудмена]

— Вот что я хотел тебе показать, Элизабет.

В основу произведения положены строки из Листьев травы Уолта Уитмена, его восхваление свободы, демократии, Америки и поэзии. Вначале идут речитатив и ария, в которой он воспевает Нью-Йорк:

I too work'd the streets of Manhattan Island

Give me faces and streets

Let me see new ones every day

Give me such shows — give me the streets of

Manhattan!

[Я тоже ходил по улицам Манхеттен-Айленда

Дай мне его лица и улицы,

Дай мне каждый день новые видеть,

Дай мне эти зрелища — дай мне Манхеттен!]

А затем хор:

People, endless, streaming, with strong voices, passions,

pageants

Manhattan streets with their powerful throbs, with beating

drums as now,

Manhattan faces and eyes forever for me.

[Люди, нескончаемые, устремленные, с сильными

голосами, страстные, видные,

Улицы Манхеттена, с их биением пульса, как сейчас,

с их барабанным боем,

Лица, глаза Манхеттена для меня навеки.]

Мои познания в музыке, к сожалению, ограниченны, но у меня сложилось впечатление от этих набросков — ибо это были наброски, партитура в целом все еще пребывала in statu nascendi [в состоянии зарождения], — что Нью-Йорк, Манхеттен воспеваются здесь в форме lamento, плача. Вторая часть опуса, о самом поэте и свободе, более созерцательная и мелодичная (Andante grazioso), была написана для сопрано и оркестра:

The poets are the voice and exposition of liberty,

Whatever satisfies the soul is true.

Liberty, let others despair of you,

I never despair of you.

For the great Idea, the idea of perfect and free individuals,

For that, the bard walks in advance, leader of leaders.

For the great Idea,

That, О my brethem, that is the mission of the poets.

[Поэты — голос, проявленье свободы,

Истинно то, что приемлет душа.

Свобода, если кто-то отчаивается в тебе,

Я в тебе никогда не отчаюсь.

Ради великой Идеи, идеи совершенных и свободных

людей,

Ради того, что бард идет впереди, вождь из вождей.

Ради великой идеи,

Той, которая, братья, призванье поэтов.]

Третья, и последняя, часть, для альта, хора и оркестра с литаврами и тромбонами, — гимн Америке, озаглавленный: So Long! [Пока!]:

Any period one nation must lead,

One land must be the promise and reliance of the future

When America does what was promis’d,

When through these States walk a hundred millions

of superb persons,

I announce justice triumphant,

I announce uncompromising liberty and equality,

I announce the justification of candor and the justification

— of pride.

I announce splendors and majesties to make all

the previous politics of the earth insignificant

[В любую эпоху одной нации быть впереди,

Одной стране быть обетованием и надеждой.

Когда Америка сделает, что было ею обещано,

Когда через Штаты пройдут миллионы достойных людей,

Я возвещаю торжество справедливости,

Я возвещаю бескомпромиссные свободу и равенство,

Я возвещаю право на искренность и на гордость.

Я возвещаю великих и славных, так что все

Прежние политики на земле утратят значение.]

Меня заинтриговало название произведения, и, пока Элизабет явно с лучшим пониманием дела, чем я, изучала партитуру, я спросил Джо, почему он выбрал такое название.

— Nobility of spirit, благородство духа — замечательная идея. Именно в ней осуществление подлинной свободы, ибо ни демократия, ни свободный мир не могут существовать вне морального основания. Шедевр Уитмена, его взгляд именно таков: жизнь как путь в поисках правды, красоты, добра и любви. Это искусство становления человека, искусство воспитания его души. Всё это сводится к «благородству духа» — человеческому достоинству. Вы читали Уитмена?

— Нет, по-настоящему никогда, пришлось мне сознаться.

— Начните тогда с его Democratic Vistas [Демократических далей]. Это блестящий комментарий, посвященный Америке, и в то же время философское введение к поэтическим образам Листьев травы. Элизабет, конечно, права: в Америке много плохого. Моя Америка, та Америка, которая поистине великая страна, это Америка, какой ее видит Уитмен; и его Vistas — острый анализ пропасти между американской мечтой и американской действительностью. Уитмен знал, что только государственной системы, политических институтов и избирательного права недостаточно для подлинной демократии. Он пишет о разложении и коррупции высших деловых кругов; о том, что материальному прогрессу сопутствуют растущие вульгарность, лицемерие, глупость и разобщение. Но, как знает уже Уитмен, истинная цель демократии в том, чтобы высшая свобода стала законом, тогда за этим сами собой последуют и добро, и добродетели. Без высшей свободы, правды и справедливости демократия долго не просуществует. Одной политической свободы недостаточно, должен измениться духовный климат, должна наступить эпоха литературы. Настоящий поэт учит тому, что такое подлинная свобода. Истинное духовное созидание не что иное, как воспитание в себе благородства духа. Уитмен питал непоколебимую веру «in the spirit of the American people» [«в силу духа американского народа»], и я — тоже. Этим произведением, моей музыкой, я хочу вновь пробудить к жизни дух Уитмена и заставить американский народ осознать свою миссию в мире.

— Элизабет, — повернулся к ней Джо, — я никогда прежде не просил тебя оказать мне любезность. Но если я сумею добиться, чтобы благородство духа обрело новый голос, голос, который будет способен тронуть человеческую душу, сможешь ли ты мне помочь исполнить это произведение? Меня не знает никто, а тебя знают все.

По лицу Элизабет было видно, что ее глубоко тронуло, что этот столь гордый человек, который на протяжении шестидесяти лет их дружбы ни о чем ее не просил, сейчас обратился к ней за помощью, чтобы осуществить нечто такое, что для него гораздо важнее, чем произведение искусства. Для Джо это было также художественное завещание, единственный след его существования, свидетельство, что он тоже жил в этом мире. Родители его умерли, единственное дитя погибло, жена его бросила, книжная торговля сошла на нет, и во второй половине жизни он пустился в одинокое плавание по океану. Его ода благородству духа во всяком случае должна означать, что существует произведение — художественное произведение, в котором он продолжит свое собственное существование.

Элизабет поцеловала его в щеку и шепнула:

— Думаю, что с этим не будет проблем.

Густой румянец выступил на его бледном лице; судорожно прижав левой рукой голову к плечу, чтобы сдержать сильную дрожь, он собрал свои наброски, намереваясь уйти.

— Куда ты идешь? — спрашивает Элизабет.

— Сегодня среда, а я никогда не пропускаю радиопередачу Фортепьянная музыка с Дэвидом Дюбáлом. Большое спасибо, Элизабет. Я позвоню тебе сразу, как всё закончу.

— Джо, подожди, мы возьмем такси и поедем вместе.

Но он и этого не захотел. Я сказал, что с удовольствием пришлю ему свою статью о Томасе Манне, и он написал на карточке номер почтового ящика и имя Эмилио Контини.

— Лучше всего искать меня по этому адресу. Я очень рад, что встретился с вами. Have a great time in the country of freedom! [Всего наилучшего в стране свободы!]

Через три шага он обернулся и сказал:

— Нет ли в тексте примечаний? Терпеть не могу примечания!

Я его заверил на этот счет, и он продолжил свой путь.

— А что он имеет против примечаний? — спросил я Элизабет.

— А, давным-давно, когда он еще мечтал о карьере пианиста, ему предложили место приглашенного профессора на факультете музыковедения. Джо надеялся получить там постоянную должность, но, зная его, не приходится сомневаться, что он сам отрезал себе такую возможность, потому что не хотел приспосабливаться к существующим академическим правилам. С тех пор примечания для него высшая степень проявления академического абсурда.

Элизабет не удержалась от смеха, но я бы не удивился, если ее развеселило нечто большее, чем лишь оторванная от жизни антипатия ее друга к академическому миру.

V

В конце ноября 2001 года, возвратившись в Нидерланды, я послал Джо английский перевод своей статьи Thomas Manns bezonnen tijd [Время раздумий Томаса Манна]. Эту статью я написал и опубликовал в Нидерландах по случаю лекции Элизабет в Нексус-институте как обзор всего того, что я извлек из Томаса Манна после многолетнего углубленного изучения его творчества. В письме, сопровождавшем статью, я писал Джо, как высоко я ценю знакомство с ним, что я с громадным удовольствием прочитал Democratic Vistas Уолта Уитмена и что я не мог не обратить внимания, насколько его поэт и мой писатель близки друг другу.

После рождественских праздников, 7 января 2002 года я нашел среди своей почты коричневый пакет с подержанным экземпляром Leaves of Grass Уолта Уитмена. В дарственной надписи Джо уже знакомым мне неровным почерком приписал: «The American Man. То continue the nobility of spirit» [«Американец. Продолжить благородство духа»]. В пакете было коротенькое письмо. После нескольких хвалебных слов относительно моего текста и замечания, что действительно существует большое духовное родство между Томасом Манном и Уитменом, он писал:

«В Комментарии к Листьям травы (Взгляд в прошлое) Уитмен замечает: “В наше время творческие способности должны использоваться для того, чтобы одухотворять факты, науку и жизнь обычных людей, одарять их блеском, славой и великолепием, которые присущи каждой подлинной вещи, единственно лишь подлинной вещи. Без сущего вдохновения — на которое способны лишь поэты и вообще художники — действительность неполна, и наука, демократия, да и сама жизнь, в конце концов тщетны”. К этому я хочу добавить, мой дорогой друг, факты хороши для ученых, а наш долг — писать правду! Write well, be well. Your friend [Пишите хорошо, всего Вам хорошего. Ваш друг] Джо».

Позже, в этот же день, ровно через два месяца после нашего обеда в Ривер-кафе, я позвонил Элизабет, чтобы рассказать о пакете, который мне прислал Джо. Она сняла трубку, и я услышал о том, что случилось. Несколько часов тому назад она узнала, что днем раньше, 6 января, Джо умер от инфаркта. Его итальянский друг, обеспокоенный тем, что не нашел Джо на их скамейке в Центральном парке, пошел к нему домой и застал его уже мертвым. Элизабет задала Эмилио тот же вопрос, что и я: «А его сочинение? Он закончил Nobility of Spirit?» Но печальный ответ гласил: у Джо опять был приступ депрессии и он уничтожил все свои записи и наброски.

— Элизабет, какая ужасная новость! Прими мои соболезнования. Хотя я видел его всего один раз, он произвел на меня очень большое впечатление. Не was a great man [Это был великий человек].

— Нет, он не был a great man. Он был хорошим человеком и по-своему верным другом. В нем действительно было нечто гениальное. Джо высказывал иногда просто блестящие и оригинальные идеи. Пока он рассказывал тебе об идеалах Уитмена, я просмотрела наброски его партитуры. Это могло бы стать настоящим шедевром — своеобразное смешение собственных мыслей в комбинации с мотивами мастеров, которые его восхищали. Помнишь Вторую часть? Ты обратил внимание, что она написана как cantilene? Я точно знаю, что она частично основывается на одной мелодии, в которую Джо был просто влюблен, когда у нас обоих были еще только пианолы. Это cantilene из Kantate auf den Tod Josephs II. [кантаты На смерть Иосифа II молодого Бетховена, сочинения малоизвестного, но просто великолепного. Чудесная мелодия, звучащая светом, и Джо использует ее, чтобы воспеть поэта, который несет людям the great Idea [великую Идею] свободы. План заключительного песнопения So Long! [Пока!] также был поразительным. В гимне Америке он использовал мотивы концовки рапсодии Брамса для альта и хора. Так что музыка освобождает текст Уитмена от присущего ему пафоса. Америка как страна свободы и справедливости — это больше не утверждение, но желание этого, глубокая надежда на это.

— Но почему же он всё это уничтожил?

— Потому что, как я уже сказала, великим человеком Джо не был. Что нужно для завершения произведения? Как говорил мой отец, durchhalten, Ausdauer [выдержать, упорство]. Как бы это сказать по-английски? Endurance [Выносливость], хотя перевод и не вполне точный. Как бы то ни было, сил у Джо не хватило. Он никогда не был в состоянии заклинать своих собственных демонов или справиться с ними. В то же время он был слишком горд и слишком робок, чтобы оставить людям то, что в его глазах не было великим искусством. И вот он кончил ничем, абсолютно ничем. Ну что, завершишь теперь его труд?

— Я? Его Nobility of Spirit?

— Ну да. Ведь именно об этом он просил тебя, поэтому он и послал тебе свою любимую книгу, «to continue the nobility of spirit» [«продолжить благородство духа»].

— Но я не в состоянии написать ни одной ноты, хорошо, что я хоть что-то понимаю в самих композициях.

— Но при чем тут музыка? Тебе не нужно сочинять музыку, ты же можешь писать.

— Но я ничего не знаю об Уитмене и, в отличие от Джо, я не American man [американец].

— Речь здесь вовсе не об Уитмене! И не об Америке. Ужас И сентября, чудовищное начало XXI века — всё это должно заставить каждого осознать, что на карту поставлено наше человеческое достоинство и что мы ни в коем случае не можем его утратить. В этом Джо был совершенно прав, и это самый важный урок, которому мой век, XX век, учит всех нас. Мой отец говорил в свое время о благородстве духа как единственном факторе, корректирующем историю человечества. Там, где этот идеал исчезает, исчезает культура. Ты знаешь творчество моего отца. Он тоже всю жизнь боролся, верный своему идеалу и этому посвящены его важнейшие сочинения. Пройди по его следам и сделай старый идеал пригодным для нашего времени, для XXI века.

— Может быть. Не знаю, смогу ли.

— Думаю, что ты просто обязан это сделать. И чтобы сделать приятное Джо, никаких примечаний! Только «поэзия» и «правда». Даже для Гете этого было бы вполне достаточно.

Она сама не удержалась от смеха.

— Ясно. Да, наш обед в Ривер-кафе был знаменательным, этот вечер я никогда не забуду.

— Именно так, незабываемый вечер. Не забудь рассказать о Джо в своей книге. Он это заслужил, и, кроме того, пусть будет хоть одно место, где он существует.

— А ты знаешь, что эта дата была символической?

Символической? Что ты имеешь в виду?

7 ноября во времена Ренессанса вспоминали день рождения и день смерти Платона, в этот день философы навещали друг друга, чтобы вести приятные беседы в платоновском духе.

— Мне кажется, всегда хорошо сохранять платоновскую традицию. Мы увидимся снова в Швейцарии и тогда продолжим наш другой разговор?

VI

Элизабет каждый год отправлялась в Швейцарию кататься на лыжах. Мы — Кирстен, моя жена и одновременно исполнительный директор (и много больше) в Нексус-институте, и я — также собирались в этом году в Санкт-Мориц. Помимо всего прочего, почти восьмидесятитрехлетняя женщина собиралась преподать нам урок катания на лыжах; она не понимала, как это мы, будучи на поколение моложе ее, до сих пор этого не освоили. Меня же гораздо больше интересовало продолжение того, что она назвала «нашим другим разговором». После того как Джо Ушел из Ривер-кафе, она достала из своей сумки большой толстый запечатанный конверт со словами: «Это сюрприз. Распечатай его в отеле и утром позвони мне».

Но мы не поехали в Швейцарию, и долгий разговор по телефону 7 января оказался моим последним разговором с ней. За неделю до нашего отъезда у Элизабет, которая никогда не болела, началось вдруг воспаление легких. 8 февраля 2002 года она умерла — в стране, где подростком мечтала о карьере пианистки и где ее родители, Томас и Катя Манн, провели последние годы жизни. Там и она похоронена, в фамильном склепе, в Кильхберге, у Цюрихского озера.

Вместо того чтобы отправиться в Швейцарию, я остался дома, в своей библиотеке, окруженный книгами Томаса Манна и писателей, близких ему по духу. Вспоминая свой последний разговор с Элизабет, я стал перелистывать Dichtung und Wahrheit [Поэзию и правду] Гёте, и не могло быть случайностью, что мое внимание привлек эпизод, где поэт описывает, как в конце своей жизни, в 1824 году, он наткнулся на письмо прославленного немецкого гуманиста Ульриха фон Гуттена.

В письме, написанном 25 октября 1518 года своему другу Вилибальду Пиркхаймеру, фон Гуттен сообщает, что он и вправду хотел бы принадлежать к благородному сословию, но не к тому, в которое попадают за особые заслуги или по праву рождения. «Принадлежность к благородному сословию, приобретенная по воле случая, не имеет для меня никакой ценности. Я ищу источник благородства в другом месте и черпаю из него». Это письмо ф- важнейший документ времени, когда (вновь) родилась на свет идея nobilitas literaria: истинная аристократия — это аристократия духа. Классика, науки, но также красота и формы (Придворный Бальдассаре Кастильоне и его выступление в защиту sprezzatura [изящной небрежности] относятся к этому времени) существуют для того, чтобы человек мог открыть свое высокое достоинство.

Когда Гёте, тремя столетиями позже, читает письмо фон Гуттена, он настолько захвачен его значением для своего собственного времени, что обширную часть письма публикует в своей биографии Dichtung und Wahrheit.

Я читал и перечитывал эту часть письма, но по той или иной причине не только не находил в себе убежденности, но испытывал даже некоторое раздражение против положения, которое там защищалось: что благородство духа есть идеал познания. Разве Джо в своей Симфонической кантате имел в виду знание? Разве идеал познания, восходящий к XVI веку, — тот самый, который, согласно Элизабет, должен подходить и веку XXI? Из произведений ее отца я уяснил важную роль Bildung [образования], однако великий писатель стал свидетелем предательства как раз тех, которые обладали весьма многими знаниями: предательства интеллектуалов. Нет, благородство духа — нечто большее, нежели провозглашенный XVI веком идеал знания. Джо это знал, Томас Манн это знал, а что Гёте тоже знал это, стало мне ясно, как только я начал читать его жизнеописание. О том, что является самой сутью благородства духа, он узнал очень рано благодаря одной книге, Этике, нидерландского философа, еврея-сефарда Баруха Спинозы. Именно в этом трактате 1677 года о Боге, природе человека, человеческом духе Гёте находит убедительный ответ на свои вопросы о правильной жизни, истинном счастье и истинном смысле свободы. Силу этого произведения Гёте видел не только в математической точности и ясности аргументации, но прежде всего в том, что своей жизни Спиноза сумел придать форму, соответствовавшую его строгим, высоконравственным жизненным принципам.

Из того, что Гёте пишет о Спинозе, мне скоро стало ясно, что воспеваемая Джо Mighty Woman, статуя Свободы, которая приветствовала его, так же как и Элизабет, в гавани Нью-Йорка, могла быть не чем иным, как духовным чадом, гордой символической дочерью нидерландского философа. «Пройди по его следам», — советовала мне Элизабет. Не в Нью-Йорке, не в Швейцарии, не в Германии, но в моей собственной стране, в Нидерландах, попытался я найти следы утраченного жизненного идеала. В последующие недели я погружался в произведение человека, которому в столь высокой степени было свойственно благородство духа.

VII

Барух Спиноза был двадцати четырех лет от роду, когда расстался со средой, в которой он вырос, — с торговлей, чтобы всю оставшуюся жизнь в абсолютной воздержанности искать истину и жить в соответствии с ней. Почему? В кратком, незаконченном, Трактате об усовершенствовании разума, который может служить подготовительным чтением к Этике, философ, которому тогда не исполнилось еще и тридцати, обосновывает сделанный им выбор. Опыт научил его, так начинает он свой трактат, что почти всё в жизни тщета и ничтожество. Неизбежно возникает вопрос, есть ли все же что-либо истинное и неизменно благое, притом достижимое для человека, так чтобы он мог жить с ним в согласии. Юноша вполне понимает, что такая жизнь означает радикальный разрыв с обществом, в котором люди преисполнены жаждой «богатства, почестей и чувственных наслаждений». Но он уже понял, что исполнение этих желаний не принесет ни прочного счастья, ни душевного покоя. Кроме того, он убедился, что лишь сосредоточенные размышления, стремление понять, что такое истина и правильный образ жизни, дарят ему — пусть на мгновение — покой и радость, которые он ищет. Этот почти физический опыт, столь же простой, сколь и фундаментальный, приводит Спинозу к пониманию двух вещей, которые в дальнейшем будут определять всю его жизнь.

Разум — величайший дар человеку. Размышляя о себе и постигая себя, можно постичь суть прочного и истинного добра и сообразно этому жить. И наилучшая жизнь — жизнь, целиком посвященная размышлению, любви к мудрости. Он признается в письме другу: «Пусть каждый живет соответственно своим личным склонностям, как я хочу жить ради истины». И он сознает, что истина и свобода всегда неразрывно соединены друг с другом. Кто не свободен, тот не сможет жить в истине. Анафема, провозглашенная Спинозе Амстердамской еврейской общиной — не только из-за его образа мыслей, но также из-за его образа жизни, — в то же время была для него освобождением. Освобождением от ущемлений со стороны религиозного фундаментализма, когда недопустимо независимое мышление, культивируется косность и ненависть к инакомыслящим, — свойства, как чуть позже узнает Спиноза на собственном опыте, присущие любой форме фундаментализма.

Освободившийся от власти религии и денег, он будет теперь «жить ради истины и свободы», и всегда будет им верен.

Деньги, почет и власть были обещаны ему одним из немецких курфюрстов, приглашавшим его в свою блестящую академию в качестве профессора философии. Приглашению сопутствовало обещание: «Вы получите неограниченную свободу философствовать, и мы полагаем, что вы не будете злоупотреблять ею, дабы не нанести ущерба установленной государством религии». Учтиво, но решительно Спиноза сообщает обратной почтой, что не может принять это почетное предложение. Он понимает, что профессорство не может не повредить его жизненному идеалу. Настоящее мышление требует независимости. Власть и деньги — сколь парадоксальным это ни показалось бы — лишь ограничивают эту свободу.

Но Спиноза думал не только о своем собственном счастье. Напротив. Кто стремится к истинному добру, не может закрывать глаза на несчастье других. К тому же общество, которому неведомы истина и свобода, однажды неминуемо перестанет существовать. В Этике Спиноза показывает, что подлинное счастье может заключаться лишь в мудрости и знании истины, знании, которое может быть достигнуто только посредством разума. Предрассудки, нетерпимость и ненависть влиятельных богословов и проповедников стали препятствием для опубликования трактата при жизни Спинозы. Ему удалось напечатать, да и то под псевдонимом, лишь Богословско-политический трактат. В нем утверждается, что политическая свобода является фундаментальным условием возможности обретения подлинного счастья. Основную мысль трактата Спиноза сформулировал на первой странице книги:

«Несколько рассуждений, показывающих, что свобода философствования не только может быть допущена без вреда благочестию и спокойствию государства, но что она может быть отменена не иначе как вместе со спокойствием государства и самим благочестием».

Свобода суждений, свобода выражения мнений, терпимость, по мнению философа, должны быть целью политики. Они также в интересах самого государства: «Можно ли выдумать большее зло для государства, чем то, что честных людей отправляют как злодеев в изгнание потому, что они иначе думают и не умеют притворяться?» Поэтому, заключает Спиноза свой трактат 1670 года, демократия — это в конце концов такая форма правления, которая лучше всего обеспечивает свободу.

Менее чем через два года, 20 августа 1672 года, в Гааге, чернью, приверженной Оранскому дому и подстрекаемой кальвинистскими проповедниками, правители Нидерландской республики, братья Йохан и Корнелис де Витт, были убиты и вздернуты вверх ногами на виселице, тела их затем были изрублены на куски и распроданы как сувениры. Спиноза, искренне восхищавшийся Йоханом де Виттом и знавший, что своей относительной политической свободой он был обязан существованию Республики, был в ужасе. Он редко позволял себе поддаваться эмоциям, но теперь — как житель Гааги — он хочет отправиться к месту убийства, чтобы там повесить плакат, на котором всего два слова: «Ultimi barbarorum» [«Последние варвары!»]. Хозяин дома удерживает его и запирает на ключ. Свободолюбивый философ вполне мог стать жертвой опьяненной кровью толпы.

Каково будущее демократии, политической свободы, если людям более неведома сама суть свободы? Бели они не позволяют себе думать и руководствуются не доводами разума, но суеверием, страхом и похотью?

В заключительной части Этики Спиноза формулирует один из важнейших выводов, который он извлек из своего философствования и из своей жизни. Сущность свободы, учит он, не что иное, как человеческое достоинство. Только тот, кто им обладает, способен следовать призыву, повелевающему человеку быть человеком. Только тот, кто не позволяет, чтобы им руководили похоть, страсть к наживе, честолюбие, жажда власти или страх, только тот, кто привержен прочным, подлинным добродетелям и верен свободе и истине, добивается свободы духа и знает настоящую свободу. Волнующими словами завершает Спиноза свою книгу:

«Если же путь, который, как я показал, ведет к этому, и кажется весьма трудным, однако все же его можно найти. Да он и должен быть трудным, ибо его так редко находят. В самом деле, если бы спасение было у всех под руками и могло бы быть найдено без особенного труда, то как же могли бы почти все пренебрегать им? Sed omnia praeclara tarn difficilia, quam rara sunt — Но все прекрасное так же трудно, как и редко».

Вот чему Спиноза учил Гёте, раскрывая сущность свободы. И эту столь же прекрасную, сколь трудную и редкую свободу, этот жизненный идеал ученый поэт называл не иначе как благородство духа.

Всю свою жизнь Томас Манн читал и перечитывал Гёте. К концу жизни он собрал эссе, написанные о книгах мастеров, бывших для него друзьями и современниками. Это Шопенгауэр, Ницше, Толстой, Фонтане, Лессинг, Сервантес, Фрейд и более всего Гёте. Заглавие сборника: Adel des Geistes. Sechzehn Versuche zum Problem der Humanität [Благородство духа. Шестнадцать эссе о проблеме гуманности]. Идет 1945 год. Редко когда подобное заглавие звучало бы с такой горечью. С тех пор о понятии благородство духа мы едва ли где слышали или читали. В нашем обществе эти слова неуместны, да и сам этот идеал забыт.

I

Время раздумий Томаса Манна

Know then thyself, presume not God to scan;

The proper study of Mankind is Man.

Alexander Pope.

An Essay on Man

He Бога изучай — себя; закон от века:

Пусть Человечество познает Человека.

Александр Поуп.

Опыт о человеке

I

Когда 1 сентября 1939 года в двенадцать часов дня по радио передали сообщение о том, что в Европе вновь разразилась война, жена и дочь Томаса Манна советовались друг с другом, можно ли побеспокоить его, чтобы сообщить эту новость. Ведь он еще пишет, еще не кончились священные часы, когда он погружен в создание своих произведений. Нельзя помешать ему сильнее, чем оторвать от работы в такое время, и обе женщины решают его не беспокоить.

«Береги время! Трать его с пользой! Будь собран каждый день, каждый час! Если люди не следят за собой, они скользят по наклонной слишком легко и быстро!» Это предостережение в дневнике самому себе лишь одна из многих иллюстраций того, что Томас Манн, вместе со своим любимым учителем Гёте, разделял убеждение, что время — наше самое ценное достояние. Отсюда ценность, которую он придает повседневному ритму. В семь часов подъем, кофе и завтрак. В девять он удаляется в тишь своей библиотеки, где за письменным столом красного дерева — который побывал вместе с ним во всех местах, где ему довелось жить, — трудится над своим ежедневным pensum [заданием]. В час дня ланч, газета и прогулка. Затем корреспонденция и изучение материалов. В пять часов чай и встречи с друзьями. После обеда музыка или чтение, и перед сном ежедневные записи в дневнике, где он отчитывается в том, на что употребил свое время.

В небольшом эссе, которое под названием Lob der Vergänglichkeit [Похвала прошлому] он опубликовал за три года до смерти, Томас Манн раскрывает мотивы своего ревностного отношения ко времени. Это дар, пишет он, который мы должны почитать как нечто священное, ибо время дает возможность раскрыть лучшие наши таланты. С помощью этих талантов все мы, и прежде всего художники, должны попытаться отвоевать у преходящего непреходящее. Время — это простор, чтобы неутомимо стремиться к самоусовершенствованию, вырасти в человека, которым должен стать каждый из нас.

Таковое признание — нечто большее, нежели отголосок призыва Августина в его Исповеди, что каждый день каждый из нас должен размышлять над тремя вещами: кто я есмь, чтó я знаю и чего я хочу. Это также выражение веры Томаса Манна в суть ответа Гёте — устами ангелов — на вопрос, почему Фауст, несмотря на все его прегрешения, может быть все же спасен:

В стремлении кто жизнь ведет,

Того спасти мы можем.

Человек, который всю жизнь боялся и один день провести без пользы, который — несмотря даже на разразившуюся мировую войну, даже на самоубийство сына продолжал каждое утро писать, с головою уйдя в работу, видел в этом свой нравственный долг, глубоко затаив надежду, что его старания не щадить своих сил послужат оправданием собственного существования.

6 июня 1950 года Томасу Манну исполнилось 75 лет. По случаю праздничной даты он должен был выступить с лекциями в ряде городов Соединенных Штатов и Европы. В феврале этого года он откладывает в сторону рукопись романа Der Erwählte [Избранник] — о покаянии и чуде дарованной милости — и обдумывает тему своей лекции. Сначала у него возникает намерение говорить о пессимистическом взгляде на человека у Шопенгауэра. Изгнанник, с 1938 года живущий в США, он настолько обескуражен послевоенной политической ситуацией, что подобная тема кажется ему наиболее подходящей. Но Катя, его жена, убеждает его прочитать по случаю своего юбилея, на переломе развенчанного столетия, нечто более «личное и всеобщее». На следующий день Томас Манн записывает в своем дневнике: «Сообщение должно быть по характеру персонально-историческим, автобиографическим». И спустя еще четыре дня: «Шопенгауэровская тема — слишком академично. Я бы предпочел Мое время».

Мысль, что он мог бы чему-то учить человечество, не говоря уже о том, что его жизнь могла бы представлять собой педагогическую ценность, Томас Манн отбросил еще в свои молодые годы. Кем он был, как ни одиноким художником, занятым прежде всего перипетиями собственного существования? Узнав, что в 1919 году университет Бохума присудил ему почетную степень доктора, он спешит сообщить в благодарственном письме: «Я не ученый, не учитель, я скорее мечтатель и скептик, в первую очередь думающий о спасении и оправдании своего собственного существования, а не мечтающий, вместе с гётевским Фаустом, “людей уча, улучшить их, исправить”». Но так было тогда. После того как он выбрал примером для себя Гёте, а не Вагнера; после того как он прошел по жизни нобелевским лауреатом, вполне отдавая отчет в своей представительской функции; после того как, став изгнанником, в 1938 году, по прибытии в Америку, без тени иронии заявил: «Где я, там немецкая культура». Создатель трех монументальных европейских романов: Der Zauberberg, Joseph und seine Brüder, Doktor Faustus [Волшебная гора, Иосиф и его братья, Доктор Фаустус], уже с начала 20-х годов выступавший против национал-социализма, он по праву носил присвоенный ему друзьями титул Präsident der geistigen Republik [Президент республики духа]. Он видел, что пришло время написать духовное завещание о том, какой урок могло бы извлечь человечество из всего того, чему он научился. Катя была права. Его автобиография могла бы теперь обладать педагогической ценностью. Оглядываясь на свой жизненный опыт и на свое время, он мог бы говорить о нашем неспокойном мире и о вопросах, касающихся единственного создания, которому дано возделать поле эпохи: о человеке.

II

На склоне лет Томас Манн мог с чистой совестью сказать, что в своей долгой и тревожной жизни всегда оставался верен гуманизму, даже во времена, когда еще верил в превосходство Deutschtum [немецкости], бичевал демократию и недооценивал опасности разграничения между Kultur и политикой. Шла Первая мировая война. Томас Манн написал три статьи, в которых воспел хвалу национализму, и оказался среди художников, которые как барды сопровождали германских солдат. Но кризис европейской культуры, разразившийся вместе с войной, сделал для него почти невозможным продолжать спокойно работать над тем, что первоначально замышлялось как юмористическая новелла: Der Zauberberg [Волшебная гора]. Все, что он считал духовным основанием своего творчества, больше не было само собой разумеющимся. Что за существо человек? Какие ценности должно гарантировать общество? В чем роль искусства? Каков дол быть нравственный фундамент его существования как художника?

Все эти вопросы соотносятся друг с другом, и молодой писатель не мог и далее предаваться своим артистическим играм, пока вновь не обретет ясности в том, что касается нравственных оснований своего писательства.  Необходимость подвергнуть тщательному свои идеи относительно человека, искусства и общества усиливается и принимает личную окраску, после того как его брат Генрих в ноябре 1915 года резко и публично порицает его политические высказывания. В отчаянии от собственных выводов, и к тому же глубоко уязвленный — семь лет он не будет разговаривать с братом, к которому испытывает глубокую родственную привязанность, — решает Томас Манн защищаться. Напряженно, с горечью, посвящает он военные годы работе над сборником Betrachtungen eines Unpolitischen [Размышления аполитичного].

Начиная писать, он убежден в том, что Первая мировая война — война не за власть, а за идеи. Он верит, что deutsche Kultur [немецкая культура] находится под угрозой. Это культурное наследие придает бóльшую ценность формированию личности посредством Bildung [образования/воспитания], нежели посредством социальной ангажированности; свобода — это прежде всего свобода внутренняя и духовная, а не политическая. Человеческое счастье — вопрос метафизический и религиозный, а не общественная проблема; личная нравственность важнее, чем общественные институции.

Угрозу культурному наследию несут, по его мнению, Zivilisationsliteraten (непереводимый неологизм Томаса Манна), с их «политизацией духа». Они объявляют, что всеобщее счастье может быть достигнуто благодаря определенной политической идеологии и общественному устройству. Поэтому счастье человечества это не вопрос метафизики или религии, но политическая проблема. Они верят в совершенное общество и в совершенного человека. Именно эта мысль и вызывала у Томаса Манна наибольшее отвращение, потому что фактически означала отрицание всего того, что он не отделял от сущности бытия: смерти, человеческой ограниченности, человека как существа, задающего вопросы, на которые не существует ответов. Отсюда его любовь к Парсифалю. Ибо хотя мы и не столь невинны, как этот простец, но разве не должен каждый почитать свое существование в той мере, в какой он предстает ищущим, сомневающимся? Ведь человеческое существование не может быть смоделировано, и политика не вправе обещать нам счастье. Политическое мышление не в состоянии разрешить ни одного жизненно важного вопроса. Только Bildung [образование/воспитание], этика, религия и искусство могут, по глубокому убеждению Томаса Манна, быть вехами на этом пути.

Однако новые времена, в том виде, как их пропагандируют Zivilisationsliteraten, должны привести, и это ясно писателю, лишь к дальнейшему нивелированию, огрублению и оглуплению. Не останется ни места, ни мотивации для духовного роста, для Bildung, которое, по идее Гёте, в сущности, и должно вести к почитанию: почитанию божественного, земного, наших ближних и, таким образом, — нашего собственного достоинства. Религия — через рассуждения — низводится до полной рационализации картины мира. На смену морали приходит учение о добродетели. Но отличительное свойство морали в том, что в ней есть место отчаянию, даже греху, что ей ведомы демонические глубины, в которых может пребывать человек. Эти знания и опыт плодотворнее и скорее приводят к человечности, чем новейшее вероучение Разум, Добродетель, Счастье, которое отрицает всё человеческое и ведет лишь к фанатизму и бесчеловечности.

В политизированном мире Томас Манн предрекает искусству ту же судьбу, что и морали. Искусство заставляют подчиниться идеологии. Всякое искусство должно быть поставлено на службу обществу, дабы избежать обвинения в эстетизме. Он же, напротив, убежден, что, хотя во всяком великом искусстве и наличествуют моральные Ценности, от искусства нельзя требовать никаких моральных интенций, никакой добродетельности. Эту столь раннюю в XX веке форму political correctness [политкорректности] он вновь подкрепляет цитатой из Гёте: «Хорошее произведение искусства может и будет иметь моральные последствия, но ставить моральные цели перед художником — значит губить его ремесло». Искусство — иррациональная сила, постоянно показывающая, что новая доктрина разума, добродетели и счастья не сулит человеку никакой путеводной нити. Искусство, полагает мастер, разумеется, обладает этической ценностью. Но этика отнюдь не то же самое, что добродетель, буржуазная или какая-либо политическая мораль. Искусство заимствует этическую ценность исключительно из своей эстетической ценности, из своего статуса l’art pour l’art [искусства ради искусства], из своей независимости — с единственной целью воспроизвести красоту и правду. Именно потому, что искусство не отрицает демонического, оно познаёт человеческую душу и дает человеку возможность заглянуть в самого себя, чего невозможно добиться никаким иным способом. Кто низводит искусство до состояния инструмента морали, тот уничтожает искусство.

Будет ли обстоять дело с истиной по-другому, чем с моралью или искусством? Нет, ибо правильный человек, который никогда не попадает впросак — для этого достаточно следовать господствующей политической идеологии, — уверен, что способен обладать истиной, точно так же, как и добродетелью. Сомнения не нужны, более того — они нежелательны. По Томасу Манну, однако, никто не может истину взять в аренду; и кроме того, человечество больше получит от поисков истины, чем от воображаемого обладания ею.

Однако насколько остро писатель видел, какие идеи могли обеспечить или подточить человеческое достоинство, настолько же он был слеп по отношению к социальной действительности.

В узком смысле слова националистом Томас Манн никогда не был. Для этого он слишком хорошо понимал, что настоящее его отечество — мир идей, истинных, прекрасных и добрых, и мир этот никогда не удастся укоренить где бы то ни было на земле. В своих Размышлениях он регулярно ссылается на то, что считает Европу в большей степени своим отечеством, чем собственно Германию. В то же время он совершает почти классическую ошибку, приравнивая культурный консерватизм — сохранение культурного наследия — к политическому консерватизму: поддержанию существующего общественного порядка. Именно поэтому Германская империя для него — лучший мир, чем западные демократии; политика уводит от художественного творчества; но пока она оставляет художника в покое, государственное устройство может оставаться прежним. Томас Манн рассматривал себя как дитя XIX века — и этот мир, собственно говоря, должен был бы продолжать существовать и дальше.

Интеллектуальные возражения против этой много критиковавшейся, но мало читавшейся (и еще менее понятой) книги были позднее сформулированы его старшим сыном Клаусом: «Ученик Гёте, Шопенгауэра и Ницше видел свой первоочередной долг в том, чтобы защищать трагическое величие германской культуры от воинствующего гуманизма западной цивилизации. Он, однако, смешивал брутальное высокомерие прусского империализма с чистыми откровениями немецкого гения от Дюрера и Баха до романтиков и Заратустры».

III

В апокрифической Четвертой книге Ездры рассказывается следующая история. Когда евреи находились в изгнании, случилось так во дни царя Навуходоносора, что все свитки Торы сгорели во время пожара. Пророк Ездра спросил Бога, что ему делать. «Мир лежит во тьме, и обитатели его лишены света. Закон Твой сгорел, и никто не знает теперь Твоего учения». И Бог поручает Ездре всё написать заново.

Этот рассказ известен как еврейской, так и христианской традиции. Во многих монастырях можно найти Фреску с изображением Ездры, который заново записывает все, что изначально случилось, и какой Закон Бог дал людям.

В XX веке Тора, наиболее выдающееся выражение человеческого достоинства, была сожжена вновь.

Поэт Пауль Целан как никто иной осознавал моральное значение этого исторического события. Люди, отмечает он, не в состоянии разговаривать, ибо, помимо того, что слова их «стонут под тысячелетним грузом фальшивой и извращенной искренности», их еще больше тяготит груз «пепла сгоревшего смысла». Смысл слов сожжен, и откуда узнать человеку о значении, ценностях, истине, теперь, когда язык лишен своей выразительности?

Пожар, зажженный Первой мировой войной, еще больше разгоревшийся во Второй и до сих пор не погашенный, не возник неожиданно. До поры тлеющие следы его можно найти как у немецких романтиков, с их приверженностью иррациональному, так и в Просвещении, превозносившем человеческий разум и считавшем его мерой всех вещей.

То, что лишь тлело, вспыхивает как следствие революции, свершающейся в XX веке: вечность решительно сбрасывается с пьедестала. Но и это предвидели. Ницше, Достоевский, Бодлер — который еще в 1863 году замечает в статье Le peintre de la vie moderne [Художник современной жизни]: «…современность преходяща, мимолетна, случайна». Новое понимание времени усиливается достижениями технологии, так что в западном обществе превосходство присваивается новизне, скорости и прогрессу. Происходит отлучение от истории, говорит Осип Мандельштам. Традиции сбрасываются со счетов, вечное и трансцендентное более не распознаются. Неумолимым следствием новоявленного господства становится то, что постоянное значение уже не может существовать, потому что оно более не может быть познано. Оно в лучшем случае приписывается — на время, произвольно. Мера и ценность — постоянное в преходящем мире — исчезают. Их место занимают нигилизм, культ обесценивания. Истина редуцируется в эмпирическую или математическую реальность и более не является идеалом, с которым должна соизмеряться действительность.

«Новые времена» и искусство, которое они производят, не могут быть поняты без осознания утраты этой вечности и последующих реакций. Отданный во власть сегодняшнему и преходящему, человек не может быть иным, кроме как вечно спешащим, задерганным, блуждающим в бессмысленной вселенной, преследуемым нехваткой времени. Но человеку, как Диотима поучает Сократа, свойственна влюбленность в бессмертие, что делает его падким на «суррогаты Бога» (Ницше). И «тысячелетний рейх», и «коммунистическое государство всеобщего благоденствия» намеренно задуманы как мирские альтернативы изгнанной вечности. И нынешнее западное общество не согласно на меньшее. Его важнейшие столпы, массмедиа и социально-капиталистическая экономика не случайно провозглашают вероучение: новизна, скорость, прогресс — разумеется, всё это на уровне потребительских товаров, а потом предлагают свободу, чтобы с этими побрякушками мы были счастливы. Мы должны чувствовать себя вечно молодыми, всё новое всегда считать лучшим, чем прежнее. Никаких ограничений, а о смерти вообще лучше забыть.

IV

Первая мировая война поставила Томаса Манна лицом к лицу с вопросом, остаются ли в силе его идеи относительно человека, искусства, истины и морали. Betrachtungen eines Unpolitischen [Размышления аполитичного] — отчет о трудных, но серьезных раздумьях. Продолжением этого было также осознание факта, что на первое место выступает гораздо более фундаментальный вопрос, который вместе с ним будет занимать многих: вопрос о самом времени. Что такое власть времени? Может ли все еще существовать в это новое время что-либо самоценное, непреходящее? Есть ли еще прибежище для низложенной вечности? И не один художник не уклонится от вопроса, могут ли, должны ли его творения сохранять вечную Ценность. Возможно ли, чтобы в неразрывно связанных с временем формах было выражено нечто непреходящее?

В письме, которое за пять дней до смерти Винсент ван Гог пишет своему брату Тео, он говорит о некоторых своих картинах, «которые даже в разладе сохраняют спокойствие». Если это может быть дефиницией большого искусства — что, как я полагаю, таковой и является, — тогда Ulisses [Улисс] Джойса, Four Quartets [Четыре Квартета] Элиота, Recherche [В поисках за утраченным временем] Пруста, но также и кубистские полотна Пикассо, додекафонная музыка Шёнберга и Sein und Zeit [Бытие и Время] Хайдеггера поистине великие произведения. Они приняли вызов Первой мировой войны и выразили парадокс XX века. Сознавая, что любая попытка выразить новую действительность прежним языком принуждает ко лжи, эти художники сумели создать язык, в котором явлена современность, с ее всевластием времени и с новой перспективой изображения человеческой реальности. Вместе с тем это не только поиски нового измерения в обращении к вечности — которые Пруст типически локализует в тех или иных местах «потерянного рая» и которые мы лишь благодаря случаю можем на мгновение обрести в «навязанной памяти», — они высвобождают благодаря этому новому языку свои творения из-под власти времени. Значительность этих произведений возносится над забвением и бессмысленностью.

Томас Манн также не мог игнорировать этот вызов. Среди исковерканной жизни и упадка ценностей; среди слепой веры во всё новое и в никогда не прекращающийся прогресс, но при том чтобы намертво держаться за старое; среди все более громкого пения сирен о земной вечности — тоталитаризме, он ищет ответ на вопросы своего времени.

В лекции Meine Zeit [Мое время] писатель приходит к выводу, оглядываясь на все эти годы, что уже не разделял образ мыслей своих Размышлений аполитичного почти сразу же после их публикации в 1918 году. Это так. Но он расстался не с ценностями, которые защищал, но с наивной верой в консервативную, националистическую политику как хранительницу его идеального мира. Также и у него наконец созрело понимание, что не только бессмысленно, но и опасно продолжать держаться политических форм, которые изжили себя. Именно для того чтобы сохранить верность своим идеям, нужно быть открытым к изменению существующих форм. Поддерживать исторические формы, утратившие выразительность, всегда будет бегством в обскурантизм.

В январе 1919 года социал-демократическая газета Vorwärts [Вперед!] обращается к интеллектуалам, и среди них — к Томасу Манну и его брату Генриху, с просьбой ответить на короткий вопрос: чего ждать, от новой Германии. Если в Рассуждениях аполитичного человек как существо метафизическое противостоял социальной перцепции Zivilisationsliteraten, на сей раз звучит поразительный ответ; «Не может быть никакого сомнения (в том числе и у тех, кто никоим образом не являются приверженцами марксизма как догмы или мировоззрения) что политическое будущее должен определять социальный вопрос — как в национальном, так и в интернациональном плане». Впрочем, Томас Манн прибавляет, что, если социальное или социалистическое государство откажется от духа гражданственности, общество неизбежно скатится к «диктатуре пролетариата и к варварству».

В его книге понятие Humanismus противопоставляется понятию Kultur как выражение поверхностного, оптимистического и демократического образа человека, выдвигаемое его противниками. В мае 1921 года Томас Манн записывает в дневнике; «Разговор о проблеме немецкой культуры. Гуманизм — это не немецкое, но это необходимо». Эта мысль придает ему силы примириться со своим заболевшим старшим братом. 31 января 1922 года он посылает ему цветы и пишет на карточке: «Мы прошли через трудные дни, но самое страшное уже позади, и теперь всё будет хорошо — в общем, если ты, так же как и я, захочешь этого от всего сердца».

Летом 1922 года Вальтер Ратенау, министр иностранных дел в период Веймарской республики, еврей, был убит правыми экстремистами. Потрясенный, терзаемый вопросом, к чему приведет это злодеяние, Томас Манн в торжественной речи, которую он должен был произнести по случаю шестидесятилетия — ныне почти забытого — писателя Герхарта Гауптмана, решает высказаться публично в поддержку республики — того, с чем он прежде боролся. Тема лекции, прочитанной им 13 октября 1922 года в переполненном Бетховенском зале в Берлине, так и звучит; Von Deutscher Republik [О Германской республике].

Войны, такой, какую описывал Толстой в своем великом романе, войны, с ее стихией мифа, поэзии, более не существует, увещевает он свою аудиторию. Нынешняя война — кровавая оргия, гибель, безусловная подлость. Желание героики — донкихотствующий обскурантизм. С обскурантизмом нужно бороться, ибо под маской Germanentreue [верности всему немецкому] он ведет к грубости и насилию. Демократия и республика — неоспоримые факты. Те, кто отстаивают Kultur, должны быть заодно с теми, кто поддерживает мир и существование демократической республики. Кроме того, зададимся вопросом, разве прежние государственные учреждения не препятствовали реализации германского идеала; разве воззрения Гёте, Ницше, Гёльдерлина не звучат в полную силу лучше всего именно при демократии?

Томас Манн защищается от утверждений, что этими взглядами якобы предает свои собственные идеи. Он объясняет, что написал Betrachtungen eines Unpolitischen, чтобы защитить фундаментальные ценности. Это консервативная книга. Она написана не ради прошлого, но ради будущего. Идеи, которым она посвящена, чтобы оставаться плодотворными, должны обрести новые формы и двигаться дальше вместе с потоком жизни. И, как он понял, необходим третий элемент, дабы соединить дольнее и горнее, Просвещение и Романтизм, разум и мистику, — гуманизм. И для этого, по Томасу Манну, есть древнее, классическое слово: демократия.

Человеческое существование не может быть ни чисто духовным, ни чисто телесным, ориентированным или метафизически, или социально. Желая уважать человека, уже сделавшегося сознательным, нельзя удовлетвориться лишь одной его частью. Нужно признавать полноту бытия. Томас Манн предостерегает, что культура может скатиться к варварству, если будет игнорировать общественно-политическое развитие. Тот, кто все еще отрицает, что в нынешние времена парламентская демократия является необходимым условием обеспечения человеческого достоинства и дальнейшего развития европейской культуры, разделяет ответственность за деяния экстремистов.

В этот период немецкой истории писатель, считая себя интеллектуально ответственным, должен был публично высказаться об общественных нуждах своей страны. Он не мог предвидеть, сколь часто ему еще придется возлагать на себя эту задачу.

Но одно художественное произведение в состоянии показать нам больше, чем смогли бы высказать многочисленные политические выступления.

В эти годы Томас Манн посвящает свои тихие утренние часы все разрастающейся рукописи романа Der Zauberberg [Волшебная гора]. То, что до войны должно было стать всего лишь юмористической новеллой, облекается теперь в серьезную форму пересказа мифа о Граале XX века. Власть времени и чаяние вечности не только великий вопрос этих лет, но и тема этого мифа. Круг хранителей Грааля — так говорит нам история Парсифаля, отправившегося на поиски чаши, — захирел и подпал под власть преходящего, потому что дарующий вечную жизнь Грааль более недоступен нашему зрению. Но и европейская культура также дышит на ладан, так как утратила вечность, вместе с ее атрибутами ценности и значения.

Монсальват, замок рыцарей Грааля, у Томаса Манна превращается в санаторий. Высоко в горах, едва общаясь с дольним миром — повседневной действительностью, — находящиеся там пациенты, и с ними читатели, теряют всякое ощущение времени и пребывают в своего рода вечности.

В это вневременное пространство попадает более или менее случайно молодой человек. Вначале он собирается провести там всего три недели, но остается на целых семь лет. Срок, в течение которого наш Парсифаль должен постараться кое-что понять в жизни. Для этого он должен пройти через многочисленные педагогические испытания. Он встречает Сеттембрини и Нафту. Первый представляет Просвещение и верит в присущее человеку добро и во всемогущество разума. Он также глубоко убежден, что изящные искусства должны побуждать к добрым деяниям. Нафта — его антагонист. Он обращает внимание прежде всего на темные стороны человека, но ожидает спасения исключительно от тоталитарного государства, абсолютного подчинения и насилия. Этим «представителям европейского духа» противостоит третий персонаж, которого встречает герой нашего повествования: Питер Пееперкорн, незатейливый, упитанный человек, этакий символ жизни. Но и он не тот персонаж, которого можно было бы считать образцом. Когда Пееперкорн из-за болезни уже более не в состоянии сполна наслаждаться жизнью, он показывает, что вовсе не обладает настоящей духовной стойкостью и кончает самоубийством.

В чем же стал мудрее Ганс Касторп, «невинный простец», после семи лет, проведенных им в возвышенных сферах? Он научился некоему пессимистическому гуманизму, которому ведомы трагизм и ограниченность человеческого существования. Болезнь и смерть принадлежат нашей жизни и их нельзя игнорировать, так как они предлагают нам более глубокое понимание превратностей нашего бытия, чем это доступно рассудку. Но он учится также тому, что ради добра и любви мы не должны предоставлять этим силам властвовать над нашими мыслями. Он восхищается силой жизни, однако сознает также, что жизнь всегда нуждается в — нравственной — коррекции со стороны духа.

Позднее Томас Манн напишет, что единственный герой его повествования — сам человек: «По существу это был homo dei, человек Божий, со своим религиозным вопрошанием о себе самом, со своими “куда?” и “откуда?”, со своей сутью и целью, своим местом во вселенной, тайной своего существования, вечными загадками, стоящими перед человечеством».

А Грааль, поиски которого занимают этого человека? Это, как учит нас пребывание на волшебной горе, не чаша Тайной вечери Иисуса, но тайна, загадка. Тайна, идентичная той вечной тайне, которой является человек для самого себя: безответные вопросы человеческого бытия. Только в том случае, если человек преисполнен пиетета перед вечными вопросами о смысле своего существования, он будет восприимчив к жизненным ценностям и смыслам, без которых невозможно человеческое достоинство. Это ведет не к вечной жизни — земное существование преходяще, — но к продолжению жизни того, чему должна быть уготована вечность: ценностей, которые, как херувимы — потерянный рай, окружают загадку человеческого бытия.

«Zum Raum wird hier die Zeit» [«Пространством здесь станет Время»], — поет рыцарь Грааля в опере Вагнера, когда Парсифаль вступает в пространство, где скрыта чаша. Время становится там пространством, становится вечностью. Также и Томас Манн дает нам побыть некоторое время в вечности. В вечности своего повествования повторения мифа, вневременного, ибо поиски Грааля нескончаемы во все времена.

Эта вечность, этот Грааль — вечная загадка человеческого существования — современный ответ художника на вопросы о времени и вечности. Это также его вневременное возражение как всяческим Zivilisationsliteraten, которые стремятся отрицать эту загадку, так и политическим и экономическим силам, которые разными путями хотят привести людей к своему собственному Граалю: земной вечности. Создание Размышлений аполитичного было испытанием. Создание Волшебной горы — поисками Грааля. К тому времени, когда Томас Манн, на пятидесятом году жизни, мог написать «finis operis» [«конец действия»] под последней строкой своего романа, он вполне постиг, что отрицание этой тайны, равно как и принятие ее суррогатов, неминуемо ведет к уничтожению того, чему он хотел быть верным, к уничтожению гуманизма.

V

В этот день Томасу Манну, видимо, суждено было в последний раз увидеться с человеком, который был для него почти как отец; который, питая доверие к молодому писателю — «почему бы вам не написать роман вроде этого, но не такой длинный?», — дал возможность расцвести его художественному таланту: с Замми Фишером, еврейским издателем в Берлине, взявшим на себя публикацию всех книг Томаса Манна, в том числе и первого, столь грандиозного романа Buddenbrooks [Будденброки].

Когда весной 1934 года они встретились в Цюрихе, здоровье Фишера было уже сильно подорвано. Он постарел, оглох, часто был рассеян и пребывал в ужасе от террора, развязанного национал-социалистами в его любимом Берлине. И менее чем через полгода Томас Манн уже должен был писать In memoriam [некролог]. Он вспоминает один из моментов их встречи. Старый Фишер высказывается об общих знакомых:

— Не европеец, — говорит он, покачав головой.

— Не европеец, господин Фишер, но почему же?

— Не имеет никакого понятия о величии гуманистических идеалов.

И Томас Манн продолжает: «У меня нет слов, чтобы описать, насколько глубоко я был поражен. Так говорило, почти уже на краю собственной гибели, поколение, которое было намного значительнее и лучше того, которое теперь приходит ему на смену».

Великие гуманистические идеалы. Европейская культура. Традиция, к которой он сознательно себя причислял, работая над романом Der Zauberberg. Однако одновременно с выходом в свет этого памятника европейского гуманизма встает пугающий вопрос, продолжится ли существование этой самой культуры или она останется в памяти лишь как один из эпизодов нашей истории?

В Германии, той самой Германии, где столь многие великие умы создавали европейскую культуру, со все большим размахом заявляет о себе доселе невиданная ненависть к этой культуре. Когда в сентябре 1930 года нацисты добились первых крупных успехов на выборах, Томас Манн вновь публично возвысил свой голос. В уже знакомом месте, в Бетховенском зале в Берлине, где в 1922 году он обосновывал свое предпочтение демократии, писатель говорит о политических изменениях в своей стране. О том, как в атмосфере обожествления техники, спортивных рекордов, звезд кино, больших чисел создались условия для «политики в гротескном стиле, приемов Армии спасения, массовой истерии, балаганного шума, аллилуйи и — как у примитивных племен — шаманских заклинаний и выкрикивания монотонных лозунгов с пеной у рта. Фанатизм становится залогом спасения, энтузиазм обращается в припадок падучей, политика — в опиум для народных масс Третьего рейха или пролетарскую эсхатологию, и разум прячет свое лицо».

Культура уничтожается ради утверждения нового культа. Воспитанию, нравственному и духовному формированию человека уже нет места. Народ жаждет погрузиться в коллективное опьянение, быть освобожденным от индивидуальной ответственности. Нацизм — отвратительная форма религии. Человеконенавистнический, оргиастический природный культ. Для Томаса Манна очевидна конечная цель этой веры: уничтожение истины. Потому что тоталитаризм может существовать только милостью лжи и насилия.

В лекции Meine Zeit [Мое время] Томас Манн заявляет, что его отвращение к тоталитаризму во всех его видах вызвано тем, что эти идеологии неизменно поклоняются лжи. Как писатель, изображающий человеческое, он не может посвятить себя ничему другому, нежели истине.

Но что есть истина? Для Томаса Манна истина — не эмпирическое или математическое понятие. Истина — не действительность. Совсем наоборот. Истина — мера и ценность, идеал, к которому должен стремиться каждый. И журналу, соучредителем которого Томас Манн становится в 1937 году, желая предоставить слово «другой Германии», он дает название Maß und Wert [Мера и ценность]. В редакционном вступлении к первому номеру он говорит, что настало время вернуть понятиям их истинное значение. Для истины это означает, что она не может больше быть относительным и субъективным понятием, с которым каждый обращается по собственному произволу. Истина вновь должна стать абсолютным мерилом, мерой человеческого достоинства.

Взгляды Томаса Манна, не слишком соответствующие Духу времени, опять-таки логическое следствие понимания им образа человека. В той степени, в какой человек является человеком, он больше своей природы. Это больше входит в дефиницию быть человеком. Одной частью своего существа человек — животное, но другой своей частью он связан с духовной сферой: «Благодаря сознанию человек наделен способностью различать; он, говорит Бог в Книге Бытия, создан “по образу Нашему”; каждый человек знает, что хорошо и что плохо, ему присуще обладание Абсолютом. Обладание Абсолютом дано ему в знании истины, свободы, справедливости, и вместе с этими идеями в него заложена также мечта об избавлении от недоступно-природного, мечта о совершенном бытии человека».

В период работы над Волшебной горой Томас Манн определяет сущность человека как «вечную загадку, которую человек представляет для самого себя». Загадка состоит из двух элементов. С одной стороны, человеческая природа, преходящее, и слишком часто — трагичное в жизни. Этот элемент он подчеркивал в споре с Zivilisationsliteraten, приверженцами идеи совершенного человека. С другой стороны, человек, с его духовным богатством, знает об Абсолютном; знает о непреходящих ценностях, на претворение в жизнь которых, не устает повторять Томас Манн, должны быть направлены неустанные старания каждого.

И здесь Гёте — главный свидетель. «Все законы и нравственные правила ведут к одному: к истине», — заметил веймарский ученый поэт. Не менее важно и то, чему он учил своего собрата по духу, раскрывая сущность свободы. «Не то делает свободными, что мы ничего не желаем признавать выше себя, но то, что мы почитаем нечто над нами».

Истина дает нам свободу, потому что обладает властью над нами; онá говорит нам, а не наоборот. Но эта абсолютная, недоступная истина, которую мы распознаем своей совестью, но никогда ею не обладаем, не может per definitionem [по определению] быть ограничена рамками преходящей формы. Отсюда следует, что никто из смертных никогда не может считать, что обладает правом аренды на истину. Ортодоксия — теистическая или атеистическая — становится фундаментализмом, если не признает эту сущность истины. Постоянно меняющийся мир всякий раз требует новых форм проявления истины. Для этих форм существует другое слово: культура. Уничтожение культуры есть уничтожение истины. А уничтожение истины — не что иное, как грубое посягательство на человеческое достоинство.

VI

Если гуманность, истина, вечность — возможно, слова чересчур громкие, во всяком случае, более громкие, чем те, к которым мы в нынешнее время привыкли, — сформулируем оправдание существования художника так:

верность языку на протяжении жизни. Поэты знают, что не огонь, а язык является даром богов. «Dichterisch wohnet der Mensch auf dieser Erde» [«Поэтически живет человек на этой земле»], писал Гёльдерлин. Язык — суть человека. Благодаря языку человек может думать, ибо мысль существует, будучи выражена словами. Наш опыт и наши чувства формируются в языке. Именно язык позволяет нам именовать и познавать мир. Мы даем о себе знать через язык, будь то молитва, признание, поэзия. Благодаря языку существует мир, простирающийся за пределы действительности; существует прошлое (это было…) и будущее (это будет…). В языке есть место для вечности, и там продолжают говорить мертвые: «defunctus adhuc loquitur» [ «и по смерти говорит еще»] (Евр. II, 4). Благодаря языку существуют и смысл, и истина.

Язык не выносит лжи. Ложь делает слова немыми, отнимает их душу. Не случайно язык был величайшей заботой таких поэтов и писателей, как Александер Ват, Анна Ахматова, Примо Леви, Виктор Клемперер. В своей жизни им пришлось испытать, что такое культ лжи. Так же как и Пауль Целан, они знали: там, где сжигают значение слов, вместе с ними сжигают истину и человека.

Томас Манн считал, что на нем лежит ответственность освободить язык из-под власти лжецов. Поэтому он продолжал писать, поэтому он заново пересказывал старую историю. Ему не нужно было стремиться к оригинальности. Разве его великий учитель не признавался Эккерману, что повторять истину в расстроенном мире это уже заслуга?

В то время как в его отечестве тевтоны праздновали торжество антигуманизма, видя в себе избранный народ, а в Гитлере — своего Спасителя, Томас Манн противопоставляет этому другой миф, другую религию и другого Бога. С 1927 по 1942 год он пишет «die schöne Geschichte und Gotteserfindung von Joseph und seine Brüder» [«прекрасную, придуманную Богом историю об Иосифе и его братьях»]. Миф о человеке, который утверждает свое человеческое достоинство, следуя по стопам Авраама. Ибо идеей выходца из Ура было, что самое главное для человека то, кому он служит. И он решает: «Я, Аврам, и во мне человек, вправе служить исключительно Высшему». С этого всё началось. Сначала он думал, что важнейшее из всего — земля, но она нуждается в дожде с неба. Потом он думает: то, что он ищет, — солнце, но солнце заходит, так же как и луна и звезды. Осознав, что его Бог должен быть выше всего этого, он открывает Бога. Бог есть пространство мира, но мир не есть Его пространство. Бога невозможно представить, это чисто духовнонравственный Бог, который открывается Аврааму, и оба заключают между собою Завет.

Мифы — древнейшие следы человеческого духа. Человеческий опыт обрел язык и мог облечься в слова. Миф существует вне времени, потому что человеческий опыт столь же стар, как само человечество. Всякая исполненная значения жизнь — это жизнь мифическая и означает: идти по следам. Но каждый человек несет ответственность за то, по каким именно следам он идет.

Иосиф, сын Иакова и герой этой истории, сознает, что он — и мы вместе с ним — должны идти по следам Авраама, Исаака и своего отца, чтобы обрести Бога, обрести собственное достоинство. Повторяет ли Иосиф уже бывшее до него? И да, и нет. Он учится тому, что тайна мифа, в пользу которого он сделал свой выбор, есть не только повторение прошлого, но также дальнейший шаг, изменение, открытость новому. Однажды мифа — прошлое, но также и будущее. Вечное означает не только всегда, но также и то, что еще должно свершиться. Религиозность Иосифа формируется также благодаря «Вниманию и послушанию; вниманию к внутренним изменениям в мире, к меняющимся образам истины и справедливости; послушанию, которое неустанно приспосабливает жизнь и действительность к этим изменениям, к этой смене и следует таким образом велениям духа. Жить во грехе — значит жить вопреки велениям духа, по невнимательности и из непослушания, придерживаться устаревшего и отсталого и продолжать жить во всём этом».

Иосиф, учит эта история, должен направлять свою жизнь «Gottessorge» [«заботой о Боге»].

Когда в январе 1943 года Томас Манн заканчивает свое повествование, Европа находится во власти тех, кто не желает знать о «Gottessorge» [«заботе о Боге»]. Они следуют другому мифу.

После романа о начале Священной истории, о поисках Бога и утверждении человеческого достоинства, рассказчик осознает, что должен написать еще одну книгу, которая может стать для него последней. Это уже другой миф; вневременная история о гордыне, о договоре с дьяволом и конце времен.

В воскресенье 23 мая 1943 года Томас Манн приступает к роману под названием: Doktor Faustus. Das Leben des deutschen Tonsetzers Adrian Leverkühn, erzählt von einem Freunde [Доктор Фаустус. Жизнь немецкого звукослагателя Адриана Леверкюна, рассказанная его другом]. По ходу жизнеописания автор воссоздает картину событий в Германии, кризис века, кризис искусства. Это горькая история об интеллектуальном высокомерии и нравственной слепоте; о соседстве эстетизма и варварства как следствии культа искусства; о безумной мысли, что человек может спасти себя сам.

Два грандиозных произведения создаст Адриан Леверкюн. Первое, в 1919 году, — Apocalipsis cum figuris [Апокалипсис с картинами]. Этот опус — поставленное перед человечеством зеркало Откровения, чтобы оно увидело там, что вскоре свершится: конец, Страшный суд, неотвратимо близящийся приговор. В Плаче Иеремии хор поет:

Что плачет человек живущий?

Всяк плачь о грехах своих!

Дай нам испытать и исследовать пути свои

И обратиться к Господу!

Мы ослушались и преступили —

Ты не простил нас;

Ты преисполнился гнева,

Нас умерщвлял беспощадно.

Ты сделал нас сором и мерзостью

среди народов.

Творение, по словам Зеренуса Цайтблома, его друга, рассказывающего эту историю, отмечено, в противоположность романтической музыке избавления, теологически негативным и беспощадным характером. Композитор сумел посредством музыки разоблачить глубочайшую тайну человека: его двусмысленность, присущее нам тождество животного начала и чистейшей возвышенности.

Последнее сочинение — после которого гениального творца постигает безысходное помрачение рассудка — симфоническая кантата Dr. Fausti Weheklang [Плач д-ра Фауста]. Опус намеренно был написан как антипод бетховенской Девятой симфонии. Гимн добру, радости и надежде Леверкюн заменяет плачем, ужасающим обвинением, направленным против человека и против Бога.

Зеренус Цайтблом указывает на характерное для этого творения постоянное обращение темы. Так, Фауст отвергает мысль о спасении. Не только из формальной верности заключенному договору, но также потому, что он искренне презирает позитивность этого мира и ложь его благочестия. Это гордое и отчаянное «Нет!» фальшивому и блеклому буржуазному ханжеству. Однако Цайтблом, знающий творчество своего друга как никто другой, указывает и на совершенно иное, последнее обращение темы, изменение смысла, в финале кантаты, где прорывается глубочайшее отчаяние, которое звучит как плач Бога над гибелью Своего творения, как горестное «Я этого не хотел» Творца. И рассказчик здесь вопрошает, «не таится ли в этой мрачной музыкальной поэме, которая вплоть до самого конца не дает никакого утешения, примирения, просветления; не таится ли в ней религиозный парадокс, когда из глубочайшей скверны, пусть только как едва слышный вопрос, пробивается росток надежды? Это была бы надежда по ту сторону безнадежности, трансценденция отчаяния, — не предательство надежды, а чудо, которое превыше веры».

Томас Манн никогда не делал секрета из того, что Doktor Faustus наиболее личное его произведение, его исповедь. Без ложной скромности, в начале своего изгнания в Соединенных Штатах он объявляет: «Где я, там немецкая культура». Всю свою жизнь он ощущал в себе наследие XIX столетия и немецкого романтизма. Он был воплощением Deutschtums [немецкости] и как никто другой понимал, что национал-социализм был не просто политическим явлением, но коренился в самой культуре — егó культуре. Чтобы в будущем люди знали, как величайшая катастрофа могла разразиться в величайшей культуре ему не оставалось ничего другого, как заглянуть в глубины собственной души и рассказать историю своей жизни и своего времени.

VII

Годы расставания наступили после того, как 22 апреля 1950 года Томас Манн выступил перед полуторатысячной аудиторией Чикагского университета с лекцией Meine Zeit [Мое время].

Разочарование омрачает его последние годы. Верность идеям гуманизма в конце концов привела его к выводу, что главное, в чем прежде всего нуждается мир, — общественное устройство, защищающее человеческое достоинство, — может быть достигнуто только благодаря новому гуманизму. Религиозному гуманизму, который уважал бы непостижимую тайну человека; который не отрицал бы трагизм и демонические глубины; коему ведома истина, знать которую дано лишь нашей совести, абсолютному мерилу, по которому все мы должны равняться; гуманизму, который охватывает все наше бытие и не игнорирует политическую реальность.

Сразу же после окончания войны Томас Манн в лекции Nietzsches Philosophie im Lichte unserer Erfahrung [Философия Ницше в свете нашего опыта] предостерег, что никакая конференция, никакие технические средства, юридические институции или идея world government [всемирного правительства] не приблизят ни на шаг новое общественное устройство, если предварительно не изменится духовный климат и не возникнет новая восприимчивость к проявлениям благородства духа.

Однако единственным изменением было еще большее отравление политического климата. Началась «холодная война», повсеместное политизирование и националистическая истерия — теперь уже из-за маккартизма в Соединенных Штатах. ФБР подготовило обширное, более чем на тысячу страниц, досье на Томаса Манна и его детей И Клауса и Эрику. Главный упрек: premature antifascism [преждевременный антифашизм], то есть сопротивление фашизму до того, как Соединенные Штаты в конце 1941 года объявили войну Германии. По мнению ФБР, это вполне могло указывать на симпатии к коммунизму.

Томас Манн не скрывает разочарования из-за цинизма западных демократий. Сначала в угоду своим экономическим интересам они допустили появление фашизма и национал-социализма как лучшего оружия против большевизма, а в 1938 году принесли в жертву чешский народ. Теперь же вновь правят недальновидность и те же экономические интересы. В оправдание своей политики Запад ссылается на демократию, не имея при этом ни малейшего понятия о самой сущности демократии. В лекции Vom zukünftigen Sieg der Demokratie [О грядущей победе демократии] (1938 г.) Томас Манн указал на то, что аристократизм и демократия вовсе не противоречат друг другу. Более того, если аристократизм действительно означает господство хорошего, лучшего, то он и есть именно то, что следует понимать под демократией. Истинной демократии присущ некий аристократизм — не природной аристократии, но аристократии духа: «Демократия, которая не питает уважения к более высокой жизни духа и не определяется ею, открывает путь демагогии, и общественная жизнь опускается до уровня людей невежественных и некультурных, вместо того чтобы поощрять образование и повышать культурный уровень общества».

В этих обстоятельствах Томас Манн не устоял перед соблазном высказываний и выступлений (так, он посещает советскую оккупационную зону Германии), которые могли произвести впечатление, что он вроде бы принимает русский тоталитаризм. Дабы избежать нежелательного политического скандала, Библиотека Конгресса в Вашингтоне, округ Колумбия, — месте, где, собственно, впервые должна была прозвучать лекция Meine Zeit [Мое время], — дала знать своему Consultant in Germanic Literature [Консультанту по немецкой литературе], чтобы он в этом году там лучше не появлялся. Он действительно там больше не появлялся. Томас Манн покидает Америку, страну, которую после смерти столь восхищавшегося им Рузвельта он уже не может считать своей.

Он возвращается в Европу, в Швейцарию, ибо Германию также больше не может считать своей. Здесь предстоит ему распрощаться с земным существованием, в сознании, что вместе с ним уходит мир буржуазного гуманизма, так же как уходит и его время. Европа Замми Фишера, культура великих гуманных идей предана забвению. В свои наиболее мрачные минуты он предвидит для Запада долгую «ночь невежества и беспамятства».

Томас Манн находился в зените славы, но никогда еще отчаяние относительно смысла своего существования не охватывало его с такой силой. Он строил свою жизнь на провозглашенном Гёте нравственном принципе Entsagung [самоотречения]. Он был верен аскезе. Она предохраняла его от соблазнов и позволяла интенсивно использовать свое время. Он все еще ровно в девять садился за свой стол красного дерева, чтобы работать в тиши раннего утра. Но как медленно тянутся часы, если бумага остается неисписанной! В чем было теперь оправдание его существования? «Я отдаю предпочтение меланхолии, которая надеется, и стремится, и ищет, перед меланхолией, которая уныло и праздно отчаивается», — писал Винсент ван Гог в одном из писем.

Эту меланхолию Томас Манн находит в произведениях Чехова, и в самом человеке, и в его творчестве, которому в последний год жизни он посвящает одно из лучших своих эссе. В жизни и в произведениях молодого новеллиста он узнает свойственные ему самому нравственное отношение к работе, гуманный скептицизм, иронию и мысль, что способность изменять самого себя является важнейшим моральным долгом. Его затрагивает рассказ Скучная история. Молодая женщина в отчаянии спрашивает старого, заслуженного ученого, что же ей делать. Со всем своим жизненным опытом и своими знаниями старый профессор не может ответить ничего иного, как: «По совести, Катя: не знаю…»

Чтение рассказов Чехова укрепляет Томаса Манна в оком жизненном убеждении, что ни один человек не может предложить «спасительной истины». И искусство также не может спасти человека. Искусство, красота, рассказывание историй могут самое большее освободить душу от страха и ненависти и таким образом помочь человеку на его жизненном пути. Искусство не обладает властью, разве что дает утешение. Не в том смысле, что оно говорит нам, что жизнь хороша, — это было бы ложью. Нет, утешение в том смысле, что мы находим в искусстве отклик на наши вопросы и наши чувства. Томас Манн питал надежду, что его романы выдающийся плод времени его раздумий — принесут читателям такое утешение. Тогда время его не пропало бы даром и его жизнь была бы оправдана. Тогда, возможно, он мог бы рассчитывать на пощаду.

II

Несвоевременные разговоры о насущных вопросах

There is too much betrayal, there is too much a general sphere of intellectual disgrace…

Stephen Spender.

World within World

Слишком много предательства, слишком велика сфера интеллектуального бесчестия…

Стивен Спендер.

Мир внутри мира

I

Бывают разговоры, которые остаются в памяти навсегда.

В великолепном доме недалеко от Пирея, гавани Афин, собрались несколько состоятельных молодых люде в ожидании предстоящих празднеств, которые должны были состояться вечером в честь Артемиды, богини охоты. Близится лето, после полудня тепло, и часы тянутся медленно. Случайно хозяин дома встречает поблизости друга, известного своей искусностью в споре. С мягко настойчивостью он приглашает его присоединиться к их Дружку, ибо что может изгнать леность и праздность лучше доброй беседы? Странный человек его друг. Его платье и отсутствие сандалий дают понять, что он либо не слишком состоятелен, либо нисколько не интересуется тем, как он выглядит. Это невысокий человек средних лет, плотного телосложения. Доброжелательный взгляд его глаз на обрамленном бородою лице свидетельствует как о добродушии, так и об остром уме. Кефал, престарелый отец хозяина, видя входящего в дом Сократа, сердечно приветствует неожиданного, но желанного гостя. Сократ вежливо осведомляется, в добром ли здравии человек, вступивший в зиму своего земного бытия. Кефал ответствует, что не имеет повода жаловаться. Как человек обходится со своим возрастом, объявляет он, это вопрос характера. Если ты сам общителен и приветлив, то и к тебе так же относятся, и возраст нисколько не бремя. Сократ соглашается, однако спрашивает при этом, а что, если дело здесь не столько в характере, сколько в немалом богатстве его старого друга, каковое и облегчает ему жизнь в старости? Кефал же полагает, что хотя и есть разница в том, располагает человек деньгами или нет, но в расчет прежде всего следует брать характер. Любезности Сократа вновь приходится уступить место его непрестанному любопытству относительно значения того или иного утверждения, и он спрашивает старика, что бы он считал самым важным, обладая столь значительным состоянием. Ответ гласит, что тот, кто чувствует приближение смерти, должен исследовать свою жизнь, была ли она правильной, не причинил ли он кому-либо несправедливости — из страха перед тем, что может ожидать его в Аиде. «Мое богатство, — продолжает старик, — помогло мне жить праведно, ибо тому, кто богат, не нужно опасаться того, что он когда-либо прибегал ко лжи или к обману или что он оставит после себя долги».

Но разве справедливость — то же самое, что «честность» и «возврат одолженного»? Разве богатство — условие того, чтобы человек мог быть справедливым? Что такое справедливость? Каково значение справедливости? Почему следует стремиться к справедливости? Действительно ли человек справедливый более счастлив в жизни, чем несправедливый? Неожиданно возникают бесчисленные вопросы относительно предмета, предстающего наиболее дорогим для Сократа: «Здесь обсуждается вовсе не что попало; здесь ставится единственный вопрос: как нам следует жить».

Послеполуденные часы все еще длятся, прекрасное время для доброй беседы.

Глаукон, старший брат Платона, формулирует проблему во всей ее остроте, прибегая к следующей истории Однажды некий пастух нашел золотой перстень, который делал его обладателя невидимым. И вот пастух смог проникнуть во дворец, соблазнить царицу, убить царя и захватить власть. Допустим, говорит Глаукон, есть два таких кольца, и одно из них носит человек справедливый, а другое — несправедливый. Зачем оставаться справедливым, если обладаешь властью взять себе то, что хочешь, если можешь вступить в связь с любой женщиной по желанию, можешь убить, короче говоря — можешь позволить себе всё и, будучи среди людей, уподобиться богу. Для Глаукона это убедительное доказательство того, что никто не бывает справедливым по своей воле и что всякий, если он честен, в несправедливости увидит куда больше преимуществ, чем в справедливости.

Верх несправедливости — казаться справедливым, вовсе не будучи таковым. Ведь истинно справедливый желает не казаться хорошим, а быть им. Ни вознаграждение, ни слава ничего не значат для истинно справедливого. Сократ должен теперь убедить своих друзей в том, что справедливость — это добро. Несправедливость же всегда зло, и что поэтому справедливый в конце концов более счастлив.

Чтобы обосновать сущность справедливости, Сократ прежде всего предлагает исследовать значение слова на основании наибольшего примера, а именно — государства. Опираясь на добытые знания, будет легче установить, какие именно свойства присущи справедливому человеку. В последующей за этим дискуссии констатируется, что наилучшим государством является сообщество, которое обеспечивает всем своим жителям сохранение человеческого достоинства. Там будут царить мудрость, мужество и рассудительность. И к тому же там будет справедливость, в том смысле, что каждый будет обладать тем, что ему подобает и что ему больше подходит.

Справедливый человек будет вместе с тем образцом человеческого достоинства. Справедливый будет мудрым и будет любить истину; ему чужды неверность и прелюбодеяние, он будет оказывать внимание старшим и почитать богов. Поскольку рассудок обуздывает неразумную часть его души, он будет неколебим в воздержанности и мужестве. Справедливость, как становится ясно из дальнейших рассуждений, не может существовать без знания добра. Эта наивысшая добродетель сообщает справедливому наиважнейшее знание: распознавать наилучшее и уметь различать между добром и злом. Желание справедливости ведет к неутомимым поискам добра, к бытию в гармонии с собственной душой и ближними.

А что же тогда может предложить несправедливость? Необузданность, трусость, невежество. Может ли несправедливый быть счастлив? Сократ отвечает риторическим вопросом: «Существует ли кто-либо — на основании всех рассуждений, — кто извлечет пользу из обладания золотом, приобретенным неправым путем, если следствием было то, что ради обладания золотом он наилучшую свою часть подчинил наиболее недостойной?» Нет, самая счастливая жизнь — это жизнь справедливого.

Вслед за этим Сократ формулирует логичное и, однако, поразительное заключительное следствие. Если каждый будет должен делать то, в чем он наиболее искусен, тогда руководителям государства — ответственным за составление и проведение в жизнь, законов, которые должны стоять на страже красоты, справедливости и добра, — следует довериться тем, кто наиболее поднаторел в понимании наилучшего и понимает различие между добром и злом. И Сократ торжественно произносит: «Если в стране не будут царствовать философы; либо цари, сегодня зовущиеся таковыми, и другие властители не станут истинными и хорошими философами и если политическая власть и философия не попадут в одни руки, до тех пор, мой Глаукон, государства не покончат со злом, так же как, по моему мнению, и весь род человеческий».

II

Еще не вечер. Беседа Сократа с друзьями продолжается. Но последнее замечание Сократа — государство могло бы быть идеальным, только если им управляют философы, интеллектуалы, — эта провокационная мысль вызывает в памяти другой, не менее памятный разговор. Время тоже после полудня, воскресенье, чтобы быть точным; летний день, но ленивой медлительности, которую приносит средиземноморская теплынь, нам опасаться не следует. В горах Швейцарии летние послеполуденные часы необычайно приятны. В полдень, в довольно просторной комнате небольшого дома в Давос-Дорфе мы встречаем четырех человек. Гостей принимает сухой, довольно безобразный, но элегантно одетый иезуит, впрочем — по происхождению еврей, ранее преподававший классические языки. Состояние здоровья — у него обнаружили туберкулез — вынуждает его дышать чистым горным воздухом. Время от времени он еще дает уроки в местной гимназии, однако его пребывание здесь финансирует главным образом его орден. Самый младший из членов кружка — белокурый молодой человек, которому чуть больше двадцати лет, только что ставший инженером-кораблестроителем. Он, собственно, прибыл в Давос, чтобы провести три недели в обществе своего старшего кузена, лейтенанта прусской армии, который в это послеполуденное время здесь тоже присутствует. Но за три недели и у него нашли легкое туберкулезное заболевание и посчитали желательным, чтобы он пока что не возвращался в долину и остался в санатории Бергхоф.

Сначала оба кузена собирались всего лишь нанести визит вежливости учителю, но как только они вошли, появляется третий гость: элегантный господин с черными усами и в клетчатых панталонах. Это итальянец, литератор, страстный приверженец классической гуманистической традиции. Педагогика — его любимая специальность, и в молодом инженере он видит того, ого может посвятить в мудрость своей традиции. Иезуит его сосед по дому, ибо наш гуманист живет этапом выше, в мансарде, — его оппонент, отстаивающий прямо противоположные убеждения. С одной стороны, оба интеллектуала, как и подобает людям воспитанным, высказывают полный респект, общаясь друг с другом, с другой стороны — обладают столь различными взглядами, что об истинном взаимопонимании и речи быть не может.

Из-за принадлежащей хозяину Пьеты — деревянной скульптуры XIV века, увидев которую, молодой инженер задается вопросом, как это возможно, что она столь прекрасна, будучи в то же время столь безобразной, даже ужасной, — разворачивается дискуссия о примате духа или природы, в том, что касается красоты. Гуманист утверждает, что всё духовное, если оно не передает красоту и достоинство человека, не может быть поистине честным. К тому же эта скульптура — разве не относится она к эпохе инквизиции с ее мерзостями, времени, когда воображаемое спасение души считали гораздо более важным, чем свободу личности.

Иезуит откликается замечанием, что по-настоящему падение человека началось лишь с наступлением Ренессанса, когда с развитием естественных наук в центр всего были поставлены так называемые объективное знание и объективная истина, которым вообще нечего было сказать о духовном благе человека. Было бы лучше, если бы Церковь обладала абсолютной властью и человечество под водительством Церкви занималось единственным знанием, которое важно: познанием Бога.

«Но ведь это абсолютизм государства! — восклицает в сердцах гуманист. — Все равно что распахнуть дверь перед любым злодеянием! А достоинство человека, индивидуальная справедливость, демократия — да от них вообще ничего не останется…»

На его оппонента, однако, это нисколько не действует. «Ваши идеалы, — возражает он своему соседу-гуманисту, — давно уже отошли в прошлое, идеалы свободы и прав человека мертвы или, во всяком случае, находятся при последнем издыхании, и те, кто их прикончат, стоят уже у порога. Вы называете себя, если не ошибаюсь, революционером. Но если вы полагаете, что будущие революции принесут людям свободу, то вы глубоко заблуждаетесь. Принцип свободы за пятьсот лет выполнил свое назначение и изжил себя. Педагогика, которая все еще признает себя дочерью Просвещения и усматривает в критике, в освобождении и пестовании своего Я одно из средств воспитания, — отсталость такой педагогики для людей сведущих не подлежит никакому сомнению.

Все воспитательные союзы, достойные этого наименования, издавна знали, к чему действительно сводится всякая педагогика: к категорическому приказу, железной спаянности, дисциплине, жертвенности, отрицанию собственного Я, подавлению личности. И наконец, только бездумным невниманием к юношеству можно объяснить представление, будто желание молодежи — свобода. Ее подлинное желание — повиновение. Нет! Не освобождение и раскрытие собственного Я составляют тайну и потребность нашего времени. То, что ему необходимо, то, чего оно жаждет и чем завладеет, это… террор».

Воцарилось молчание. Обычно столь словоохотливый гуманист, все еще под впечатлением от только что выслушанного заявления, несколько смущенно спросил: «А кого или что вы мыслите себе носителем этого террора?»

И католик объясняет, что не случайно в своей традиции главенство над светским государством Церковь обрела как средство, могущее привести человечество к его исходному состоянию земного рая. «Вы, — бросает он побледневшему литератору, — вы пытаетесь исправить государство небольшой дозой либерального индивидуализма, вашей демократией; но ваше основополагающее отношение к государству ничуть не меняется. И все-таки душа государства — деньги. Античность была капиталистична, поскольку душой и сердцем была преданна государству. Христианское Средневековье ясно осознавало, что капитализм имманентно присущ светскому государству. “Деньги станут кесарем” — предсказание относится к одиннадцатому столетию. Станете вы отрицать, что оно исполнилось слово в слово и что тем самым дьявол одержал полную победу над нашей жизнью? Такова политическая идеология вашей буржуазии, свобода вашей капиталистической демократии, которая губит истину. Но уже со времен Григория Великого, учредителя Града Божьего, Церковь ставила себе задачей вернуть человека под водительство Божие. Папа требовал полноты власти не ради нее самой, диктатура наместника Божия на земле была средством и путем ко спасению, переходной формой от языческого государства к Царствию Небесному. Ваше государство верит в свободу торговли, в капитализм. Но Отцы Церкви называли слова мое и твое пагубными, а частную собственность — узурпацией и кражей. Они отвергали частное землевладение, ибо согласно Божескому естественному праву земля есть общее достояние людей и потому плоды свои приносит для всех. Они учили, что только алчность, следствие грехопадения, защищает права владельца и создала частную собственность. Они были настолько гуманны, настолько презирали торгашество, что считали коммерческую деятельность гибельной для души, то есть для человечности. Они ненавидели деньги и денежные операции, а созданное капиталом богатство называли топливом адского пламени. Они уважали землепашца, ремесленника, но никак не торговца, не промышленника. Ибо они хотели, чтобы производство исходило из потребностей, и порицали массовое изготовление товаров. И вот все эти погребенные было в веках экономические принципы и мерила воскрешены в современном движении коммунизма. Совпадение полное, вплоть до внутреннего смысла требования диктатуры, выдвигаемого против интернационала торгашей и спекулянтов интернационалом труда, мировым пролетариатом, который в наше время противопоставляет буржуазно-капиталистическому загниванию гуманность и критерии Града Божьего. Пролетариат взял на себя дело Папы Григория, в нем тот же Божественный огонь, и он так же не побоится обагрить руки кровью. Его миссия устрашать ради оздоровления мира и достижения спасительной цели: не знающего государства, бесклассового братства истых сынов Божиих».

Также и этот разговор имел свое продолжение, там же, на волшебной горе, где повседневность равнинных земель казалась такой далекой. И все же маленький иезуитско-коммунистический интеллектуал, который не только столь безжалостно пророчил эпоху террора, но и был убежден в исторической необходимости диктатуры пролетариата, различал знаки времени лучше, чем его гуманистический, гораздо более симпатичный, противник. Повсюду еще царил «das goldene Zeitalter der Sicherheit» [«золотой век надежности»] буржуазно-капиталистического общества. Но крушение этого мира уже давало о себе знать. Разразилась Первая мировая война, в России вскоре вспыхнула большевистская революция. Та самая революция, которой, как и предвещал интеллектуальный страж человеческой души, предстояло нести с собой не свободу, а террор. И в личности Владимира Ленина нашла воплощение мысль Сократа: интеллектуал, обладающий абсолютной властью.

III

Еще один разговор вписан в память европейской истории. Хотя он состоялся всего лишь через шесть лет, и в Мюнхене, не столь далеко от горы, где пребывали наши прежние собеседники, европейский мир коренным образом изменился. Первая мировая война была позади, Германской империи более не существовало. В России диктатура пролетариата стала осуществившимся фактом. Как теперь должно было выглядеть будущее Европы?

В Швабинге, мюнхенском квартале художников и интеллектуалов, в доме известного графика и книжного иллюстратора Сикста Кридвисса, регулярно собирается блестящий кружок, чтобы провести «diskursive Herrenabend» [вечер за разговорами в мужской компании]. Так происходит и в один из весенних дней 1919 года; среди прочих присутствуют: приватный ученый, эрудит, д-р Хаим Брай-зЗхер] д-р Эгон Унруэ, философствующий палеозоолог, профессор Георг Фоглер, историк литературы; профессор Хольцшуэр, историк искусства и исследователь творчества Дюрера. Один богатый фабрикант и несколько представителей аристократических семейств — приветливые моло-Дые люди, впрочем не блиставшие особым умом, — также отвели себе этот вечер, для того чтобы побыть в избранном обществе. Кроме того, присутствует прославленный поэт Даниэль Цур Хёэ, читающий выдержки из своих Прокламаций, из которых одна оканчивается призывом: «Soldaten! с Überliefere euch zur Plünderung — die Welt!» [Солдаты! Я отдаю вам на разграбление — весь мир!»] «Великолепно, прекрасно, просто великолепно!» — слышится, когда поэт вновь занимает свое место за общим столом.

После высокого поэтического искусства опять возвращаются к теме разговора: взглядам на нынешнее состояние общества. Со всей объективностью нужно констатировать, что из-за всего случившегося во время войны индивидуум претерпел ужасающую утрату ценностей и поэтому также возросло равнодушие к человеческим страданиям. Это может объясняться только что закончившейся четырехлетней кровавой бойней, однако не нужно себя обманывать: война лишь завершила то, что началось уже значительно раньше и что заложило основы нового отношения к жизни. Демократическую республику и свободу, которую предоставляет последняя, наш кружок никоим образом не принимает всерьез. И вновь приходится беспристрастно констатировать, что нынешние времена — это эпоха масс, которые возможно держать под контролем только с помощью принуждения деспотического правления.

В разговорах культур-критического авангарда важную роль играла вышедшая за семь лет до войны книга Жоржа Сореля Réflexions sur la violence [Размышления о насилии]. Неумолимо предсказываемые автором война и анархия, его определение Европы как арены чудовищных военных сражений, его теория, что народы этой части земного шара всегда могли объединяться лишь одной идеей: ведением войны, — все это сделало ее книгой века. Восторгались выводами Жоржа Сореля, о том, что отныне стимулами политической энергии станут близкие восприятию масс мифы: басни, кошмары, химеры, которые вообще не имеют ничего общего с правдой, разумом, наукой, — чтобы тем не менее бесповоротно влиять на жизнь и историю. Важнейший тезис книги гласил, что насилие выступает победоносным партнером истины. Из книги становилось ясно, что участь истины близко родственна, фактически идентична, участи индивидуума и что эта участь — крушение. Книга открывала постыдную пропасть между истиной и силой, истиной и жизнью, истиной и человеческим обществом. Она неявно давала понять, что последние гораздо предпочтительней первой. Общество должно иметь мужество решиться на sacrificium intellectus [жертвоприношение духа]: на то, чтобы, жертвуя духом, отказаться от истины и разума в пользу насилия.

Наши интеллектуалы оживленно обсуждают приближение старо-нового, революционно-реакционного мира. В этом мире такие связанные с идеей индивидуума ценности, как истина, свобода, право, принесены в жертву насилию и диктаторской власти. Человечество вновь впадает в состояние средневековой теократии. Регресс и прогресс, старое и новое сплавляют воедино. Кружок единодушен во мнении, что гуманная тепличность буржуазной эпохи должна уступить место обществу, которое примет форму, приспособленную для суровой и мрачной эпохи, глумящейся над гуманностью и культурой. Культура, гуманность. С ними покончено. Пришло время реварваризации.

Таков был диагноз будущему Европы, там, в Мюнхене, в тот свежий весенний вечер 1919 года. Примечательно, что начитанные интеллектуалы, сами представители европейской культурной традиции, совершенно беззаботно ставят этот диагноз грядущего. Больше того: пусть придет варварство, обращенное вспять продвижение к эпохе, предшествовавшей европейской цивилизации, — считалось, что это весьма интересно, даже хорошо, потому что это — грядущее, и познать его — достижение и удовольствие. Удовольствие, ибо как можно было не симпатизировать разрушению жизненных ценностей, которые слишком долго считались несокрушимыми.

Когда Томас Манн, который в Волшебной горе (192) уже написал хронику заката европейской культуры, с содроганием запечатлевает для будущих поколений эту беседу в Докторе Фаустусе, видения культурной элиты его города уже стали реальностью. Основания более чем двухтысячелетней культуры разрушены, власть и насилие торжествуют над истиной и свободой.

«Пока в государствах не будут царствовать философы; либо цари, сегодня зовущиеся таковыми,  и другие властители не станут истинными и хорошими философами и пока политическая власть и философия не попадут в одни руки, до тех пор государства не покончат со злом,  так же как и весь род человеческий». Так ли это, Сократ?

IV

11 сентября 2001 года четыре самолета в США были захвачены девятнадцатью террористами. Один самолет рухнул, по всей вероятности, из-за того, что пассажиры вступили в борьбу с захватчиками; один самолет разрушил крыло американского министерства обороны, два других врезались в башни World Trade Center [Всемирного торгового центра] в Нью-Йорке. Более трех тысяч человек погибли, среди них все авиапассажиры и четыре сотни пожарных, находившихся в башнях в тот момент, когда те обрушились в результате атаки.

Политические лидеры и большая часть западного общества рассматривают это нападение как атаку на западную культуру. Значительная группа видных, желающих задавать тон интеллектуалов не разделяет этого мнения. «Обездоленные, бессильные, терроризируемые, несовершеннолетние отвечают террором на террор», — формулирует нидерландский журналист Стан ван Хуке. Итальянский интеллектуал и нобелевский лауреат Дарио Фо заявляет: «Крупные спекулянты позволяют себе сладострастно плескаться в экономике, которая год за годом обрекает на гибель миллионы людей. Что такое для Нью-Йорка даже и двадцать тысяч трупов? Насилие — законное дитя культуры голода и бесчеловечной эксплуатации». Сьюзен Зонтаг, икона интеллектуального истеблишмента Нью-Йорка, задается вопросом: «Где признание того, что это была не “трусливая” атака на “цивилизацию”, “человечность” или “свободный мир”, но атака на Соединенные Штаты, провозгласившие себя единственной мировой сверхдержавой; атака как следствие особых интересов и действий Соединенных Штатов?» Всемирно известный писатель Норман Мейлер поведал в Амстердаме восхищенной интеллектуальной публике: «Всё, что неправильно в Америке, создало почву, на которой эта страна воздвигла свою Вавилонскую башню, которая также должна была быть разрушена. Америка — страна, не имеющая ни корней, ни культуры, где господствуют телевидение и коммерция. Страна отупевшая, становящаяся всё глупее, деньги сделали второразрядными все прочие ценности, мы одержимы ими. Эта атака должна рассматриваться как критика; и подлинный тест для великой страны состоит в том, в состоянии ли она вынести эту критику».

Подобный взгляд на 11 сентября исходит из того, что об атаке на «нашу цивилизацию» не может быть и речи. Напротив, террористические акты — это логичный ответ обществу, которое предало душу деньгам: коммерции, капитализму, глобализации, политике «интересов». Три тысячи убитых в стране, которая является воплощением всего этого зла, неизбежное следствие недостатка культуры.

Споры между верующим-коммунистом и гуманистически настроенным литератором в Давос-Дорфе накануне Первой мировой войны заканчиваются дуэлью. Дело было не только в основополагающих противоречиях — основополагающей является сама тема нескончаемого конфликта: что такое культура? Какой образ, какой идеал человеческого достоинства должен быть здесь соединительной тканью? Какие ценности, какие качества жизни, снабжающие кровью этот идеал, должны уважаться и поддерживаться? Это основополагающие вопросы, потому что ответы на них являются определяющими для нравственных мерок нашего поведения; для различия, которое мы делаем между добром и злом; для ответа на вопросы Сократа: что такое идеальное государство? и что такое правильный образ жизни?

Томас Манн в хронике того, что происходило в его отечестве, не без содрогания воспроизводит разговоры своих интеллектуальных сограждан, потому что культуру Запада снова оспаривали — и отвергли. Национал-социализм пришел к власти в Германии.

Чем же было 11 сентября? Атакой на нашу культуру пли следствием недостатка культуры? Это важный вопрос, так как ответ на него определит будущее нашего общества: в чем же состоит культурный идеал западного мира? Но одно пока что мы знаем точно. Когда противоречие между политикой и народом с одной стороны и культурной элитой с другой стороны — «стражами культуры», как их называет Сократ, — столь непреодолимо велико, тогда культурный идеал, каким бы он ни был, пребывает в глубоком кризисе.

V

Понятие «культура», или «цивилизация», в истории духовного развития Запада сравнительно молодое понятие. Лишь в во второй половине XVIII века вошло в употребление слово civilisation, и именно в значении, которое придавал ему французский мыслитель Кондорсе: общество, которому не нужно насилие для осуществления политических изменений. Никто не обладает абсолютной властью вследствие разделения властей, и политические, интеллектуальные, религиозные свободы, так же как и свобода искусства, гарантируются основным законом и соответствующими институциями, которые должны защищать демократию.

В трактате Observations concerning the distinction of ranks in society [Наблюдения касательно различий положения в обществе] (1771 г.) относительно малоизвестный шотландец Джон Миллар, вероятно, впервые использовал термин civilisation, определяя его как «this gentility of mores which is the natural consequence of abundance and security» [«смягчение нравов, как естественное следствие богатства и безопасности»]. Не может быть цивилизации без благосостояния и безопасности. Прорыв из замкнутой феодальной системы, появление буржуазии, развитие городов, торговли, денежного хозяйства и демократических свобод суть одновременно важнейшие стимулы культурного расцвета и развития форм культуры. Но хотя очевидно, что оба фактора — благосостояние и безопасность — необходимы, чтобы культура могла возникнуть и продолжать существовать, они вовсе не гарантируют действительного существования культуры. Благосостояние и безопасность — предварительные условия, они не самоценны, не они образуют самоё суть культуры. Если общество строится исключительно на безопасности, возникает полицейское государство, в котором отсутствует свобода, питающая культуру. А общество, возвышающее благосостояние и деньги до абсолютных ценностей так же мало обладает культурой и погибает от вырождения

Западное общество с точки зрения своего собственного идеала культуры находится в глубоком кризисе Тем кто привержен этому культурному идеалу, невозможно не критиковать это общество. Дело, однако, в том, что одна элементарная культурная норма все еще действует: для осуществления политических изменений обществу не нужно насилие. Профсоюзы, защитники окружающей среды, защитники прав человека и множество других общественно ангажированных групп могут свидетельствовать, что — хотя и все более мучительно медленно и не без бесконечных трудностей и затраты колоссальных усилий — возможно ненасильственно осуществлять глубоко идущие общественные преобразования. И эти возможности существуют, потому что имеется разделение властей и гарантируются демократические свободы и права человека. После мрачных эпизодов тоталитарного насилия — от которого именно Америка освободила Европу — это один из немногих уроков истории, который запечатлелся во всех клеточках нашего общества. Кто в западном обществе для достижения своих политических целей прибегает к насилию, тот больше не участвует ни в каком диалоге и порывает с культурой.

Дело также и в том, что террористическая акция И сентября 2001 года вовсе не была делом рук «обездоленных, бессильных, терроризируемых, несовершеннолетних». Совсем наоборот. Акция, стоившая полмиллиона долларов, была совершена людьми, получившими образование, принадлежавшими к среднему классу, с идеологией, соответствующей средневековым теократическим идеалам, подобных тем, которых домогались немецкие фашисты образца 1919 года. Картина мира у талибов секты, причастными к которой чувствуют себя террористы, тоталитарная, фашизоидная картина мира, на этот раз лежит в русле ислама. Стоит к ним прислушаться, сразу же распознаёшь голос иудео-католического коммуниста из Давос-Дорфа. Нетерпима никакая свобода: ни политическая, ни интеллектуальная, ни художественная, ни религиозная, ни сексуальная. Есть лишь абсолютное подчинение всемогущим религиозным вождям, которые согласно своей идеологии должны очистить мир от всего, что может повредить душе истинно верующих и поэтому может угрожать их земному Священному Граду. Вред начинается с существования неверных, то есть всех тех, кто не обратился к истинному учению, и охватывает в особенности ту часть человечества, где и вправду существует политическая, интеллектуальная, художественная, религиозная и даже сексуальная свобода. Символ западной военной мощи, Пентагон в Вашингтоне, и символ западного благосостояния, Всемирный торговый центр в Нью-Йорке, в котором находились бюро более чем шестидесяти стран, — эти здания стали целью насилия именно потому, что символизировали условия дальнейшего существования западной культуры, с ее ценностями и свободами.

Мозг, разработавший все эти атаки, постарался через многочисленные послания устранить все недоразумения и дать ясно понять, что конечная цель — уничтожение неверных, их культуры, их ценностей, их свобод. Цель, которая может быть достигнута, только если победит его тоталитарная идеология. 11 сентября было лишь началом священной войны. И именно в этой цели, проистекающей из неописуемо чудовищной ненависти, следует искать столь интенсивно разыскиваемые причины, основание и питательную среду для 11 сентября.

VI

В тоталитаризме талибов и их верховного мозга, планирующего акты насилия, женщины не имеют никаких прав, гомосексуалисты истребляются, произведения искусства — в том числе тысячелетние статуи Будды — уничтожаются; нетерпимо не только инакомыслие, но и вообще любая инакость, хоть сколько-нибудь отходящая от предписаний религиозной власти.

Бросается в глаза, что эта творящая насилие средневековая теократия могла угнездиться в мире, в котором ничто не может оставаться скрытым, без того чтобы западная культурная элита предприняла хоть какую-либо серьезную попытку положить конец подобному варварству.

Бросается в глаза, что вышеупомянутые критики не проявляют ни малейшего сочувствия ко всем тем мужчинам, женщинам и детям, от которых среди гигантских руин не осталось ничего, кроме праха. Имена их не вспоминают, ими не интересуются, они у них даже отняты — тем, что тысячи жизней сводят к абстракции: не они подверглись нападению, но капитализм, глобализм, американизм.

Бросается в глаза, что анализ 11 сентября и суждения относительно этого со стороны многих лиц, формирующих общественное мнение, определяются подобным редукционизмом.

Несомненно, дело здесь в антиамериканизме. Что касается типа мышления, здесь нет никакого различия между, скажем, антисемитизмом, антиисламизмом или антиамериканизмом. Всякий раз многообразие сводится к единственному, одномерному образу, которому приставка анти- придает всякого рода неприемлемые свойства. И такая карикатура предлагается в качестве истинного облика иудаизма, ислама или Америки. Что касается последнего случая, для антиамериканистов Америка всего лишь капитализм, коммерция, общество потребления, кич, бросовая продукция, гамбургеры, отсутствие традиций, телевидение, поверхностность, милитаризм, империализм и т. д. И всякий раз, когда такой антиамериканист сталкивается с чем-либо из перечисленного, он видит в этом Америку. Америка всегда всё плохое, поскольку ничто положительное не вписывается в этот замкнутый образ. И так же как до совсем недавнего времени в подобной редукционистской близорукости всё, что касается пролетариата, всегда было хорошо, а всё, что касалось буржуазии, всегда плохо, так же точно бедные всегда жертва, а богатые всегда преступники. Америка богата, и поэтому она никогда не может быть жертвой, ибо всё, что с ней происходит, происходит исключительно по ее собственной вине. Это яркий пример интеллектуального подхода идеологов, которые действительность сводят к политическому взгляду, для которого существует только левое и правое. Понятия хорошего и плохого, всё, что относится к морали, политизируется и подгоняется под идеологические шаблоны. Всё, что слева, — хорошее, всё, что справа, — плохое. Поэтому опять-таки неудивительно, что антиамериканисты циничное убийство трех тысяч ни в чем не повинных людей наделяют моральной легитимацией. Разумеется, покушение на убийство есть преступление, но… капитализм, глобализация, империализм, милитаризм ведь не без вины, более того: сами же виноваты. Так жертвы делаются виновными, преступники не столь виновны, и зло не такое уж и плохое. Так как Америка всегда плохая и любое нападение на эту страну всегда должно быть хорошим, массовое убийство представлено, и тем самым оправдано, как не-называемое-хорошим-но-хорошо-понимаемое и тем самым вполне согласующееся с критикой общества, которое, применительно к выдвинутому им самим культурному идеалу, оказалось несостоятельным. Эта форма аргументации отнюдь не нова. Салонные фашисты из Мюнхена, Хайдеггер, этот шварцвальдский мудрец, интеллектуальные апостолы коммунистического государства всеобщего благоденствия — все они на основании в принципе не безосновательной критики вполне искренно оправдывали акции Людей Дела: Гитлера, Сталина и их приспешников. Рэймон Арон справедливо заметил, что эти интеллектуалы неизменно беспощадны к промахам демократии, но при этом снисходительны к преступлениям куда более тяжким, если те вписываются в их идеологическую картину мира.

Также вовсе не ново, что столпы духовного мира приходят в восхищение, вплоть до обожествления, от деяния и насилия. Не случайно мы встречаем яркую иллюстрацию такого почитания в Фаусте Гёте:

Написано: «В начале было Слово!»

Нет, что-то здесь не так. Приступим снова.

Не возношу я Слово до высот.

Не так звучал бы перевод,

Когда бы Дух меня наставил в смысле.

А если написать: «Начало — в Мысли»?

И не нестись на всем скаку,

Не обгоняло чтоб перо строку!

Но разве Мысль всё зримое творила?

Нет, напишу: «Была в начале — Сила»!

Я написал, но не рассеял мрак

И чувствую, нельзя оставить так.

Вновь озаряет Дух мои старанья,

И с облегчением пишу: «Всё началось с Деянья»!

Поднялась невероятная шумиха, когда средства массовой информации назвали это нападение «трусливым». Знаменательным был комментарий американского автора Нормана Мейлера, который вскоре после 11 сентября при посещении Амстердама открыто заявил перед публикой: «Мы целиком утратили уважение к слову. Демократия не может функционировать без уважения к действенности и точности слова. Возьмем опытного бюрократа вроде министра иностранных дел Колина Пауэла. Как может он говорить о трусливой атаке? Это чудовищное злоупотребление словом. Пусть это ужасное, подлое, дьявольское злодеяние, но как можно назвать этих террористов “трусливыми”? Американцы не могут переступить через себя и сказать, что здесь необходимо мужество, — что могло бы вызвать восхищение террористами. Потому что могло бы быть неверно истолковано. Решающий момент здесь заключается в следующем: мы в Америке убеждены в том, что это были слепые, психически ненормальные фанатики, и они не ведали, что творят. Но что если именно они были правы, а мы неправы?» Таков этот самозванный блюститель чистоты речи.

Несколько недель спустя верховный мозг всей это террористической сети вновь нарушил молчание. На се раз он сообщил, что большинство похитителей не знали о том, что должно было произойти. Только как они были уже в самолете, они получили инструкции, что должны захватить самолеты, но даже тогда ещё они не знали, что полетят навстречу неминуемой смерти. И после того как верховный мозг разгласил в слушателям, он радостно заржал, довольный собственной хитростью. Людям, которым предстояло управлять самолетами, весь план был известен, но они ведь могли рассчитывать на главный выигрыш: лучшие места в раю — а что еще можно предложить, будучи на земле, не правда ли? Остается вопрос: насколько мужествен тот, кто даже не знает, что участвует в собственной смерти? И насколько мужествен тот, которому нечего терять, ибо его ожидает рай? И почему нужно восхищаться теми, кто, руководствуясь безмерной ненавистью, хочет уничтожить столь много человеческих жизней, сколь это возможно? Насколько уместно в данном случае слово восхищаться? Однако нью-йоркских пожарных, которые исключительно из сознания своего долга в последней попытке спасения человеческих жизней устремлялись в ад, эти ревнители языка не могут назвать героями. Они были, как нам объясняют, всего лишь наивными.

Как расчленяют реальность? Ее разрезают на три част Правду выбрасывают, ибо у каждого своя собственная идеология. Хорошее отодвигают в сторону, ибо у политической доктрины своя мораль. Что остается в остатке, есть чистая красота и возвышенное деяние, приводящее в безмерное восхищение аморальных эстетов.

Язык существует для того, чтобы именовать действительность, и в этом отношении он выполняет почти священную функцию, так как без языка мы никогда не можем знать, что истинно, хорошо или красиво. Карл Краус, Виктор Клемперер, Александер Ват, Томас Манн, ess писатели достаточно часто обращали внимание на то, что там, где язык подвергается насилию, ложь убивает в истине ее душу. Но именование истины начинается с того, чтобы дать действительности существовать во всей ее целостности, а не сводить ее к собственному образу и подобию.

Не всё может быть поименовано, знает поэт. Не всё поддается объяснению, знает философ. И человек, обладающий жизненным опытом тоже это знает. Ненависть и зло никогда не могут быть полностью объяснимы, так же как любовь и добро. Эти явления не могут быть сведены к разуму или причине. Именно в том, что они не поддаются рационализации — и тем самым удобны в обращении и неразрешимы, — кроется их великая власть. Безумие, ненависть, ревность — неразумные, слепые силы. Охваченный ими уподобляется слепцу и — опять-таки — искажает действительность. Таков секрет, как именно возникает всякий образ врага. Редуцируй человека к понятию Untermensch [недочеловек], и ты можешь убить его без зазрения совести; редуцируй думающего иначе чем ты, к понятию неверный, и фундаменталисту уже не нужно никакого другого рецепта; редуцируй друзей, матерей, отцов, детей, возлюбленных, ближних в World Trade Center к капитализму и глобализации, и ты не будешь проливать слез над их гибелью.

О! Matter and impertinency mix’d

Reason in madness

[Какая смесь нелепости и смысла!

Ум и безумье!], —

шепчет потрясенный Эдгар, услышав, как впавший в безумие король Лир обрушивается в поле на Глостера, отца Эдгара, которому коварные дочери Лира велели выколоть глаза. Не всё, что изрекает безумец, лишено смысла. Время от времени в его утверждениях содержится истина. Однако «reason in madness», разумеется, не означает, что безумие может стать рациональным и обоснованным. Не случайно подавляющее число объяснений и теорий питательной среды — если они вообще не явно бессмысленны — объясняют либо очень мало, либо вообще ничего. Если они что-то и проясняют, то всего лишь желание любую критику Запада (Америки) проецировать на деяние, чтобы затем более не возвращаться к тому, что не удается прояснить, а именно к существованию зла. Верховный мозг и его сторонники пришли в восторг от уничтожения тысяч «неверных… в количестве куда большем, чем мы могли бы надеяться». Бесами назвал бы таких людей Достоевский. Единственно верная характеристика.

Нидерландский журналист Стан Хуке пишет в своем блоге: «Чем яснее выражаются художники, мыслители, писатели, тем явственнее недостаток понимания среди политиков». На самом деле напротив. Многие, слишком многие интеллектуалы оправдывают то, что не может быть оправдано никогда: массовое убийство. Интеллектуалы, которые различие между добром и злом подчиняют догмам своей политической идеологии. Интеллектуалы, которые поднимают словесный шум, но никоим образом не вникают в реальность, ибо они сводят ее лишь к вызывающему у них злобу образу врага. Таково предательство интеллектуалов, но начиная с XX столетия также и это уже не ново.

VII

Есть еще один разговор, который не следует забывать, поскольку он имел большое значение. Но, в отличие от трех уже упоминавшихся разговоров, он так и не получил известности, которой заслуживает; он остался за кулисами европейской истории.

Вечером 29 октября 1946 года четыре человека вошли в дом в парижском предместье, у Булонского леса. Дом большой, его украшает впечатляющее собрание картин и скульптур. Хозяин приветствует четырех гостей, которых хорошо знает. Хозяин дома — Андре Мальро. Писатель, интеллектуал, общественный и политический деятель не только богат и прославлен, но как человек, который может полагаться на благосклонное внимание генерала де Голля, находится в центре власти в послевоенной Франции. Его посетители — австро-венгерский интеллектуал Артур Кёстлер, в годы войны получивший известность своим романом Darkness at Noon [Слепящая тьма] (1940), тяжким обвинением, направленным против лжи и насилия сталинизма. Австрийский писатель и психолог Манес Шлербер, еврей, сопровождает Кёстлера, своего друга. Сартр, в противоположность Кёстлеру, симпатизант Советского Союза и убежденный антиамериканист, также среди гостей. Четвертый, и самый молодой из присутствующих, — писатель и журналист Альбер Камю.

Поводом для разговора стала тревога, которую ощущают все пятеро, за политическое положение и его последствия для поверженной европейской культуры. Война закончилась. Америка — победитель и атомная держава. Сталинистская Россия также победитель и почти уже атомная держава. Все четверо убеждены, что интеллектуалы должны захватить инициативу в противостоянии обеим сверхдержавам. Теперь нужно защищать права человека повсюду. В самой Франции Ligue des droits de l'homme [Лига прав человека] слишком связана с французской коммунистической партией, которая находится на поводу У Москвы. Разговор вращается вокруг вопроса, не лучше ли было бы основать новую организацию по защите прав человека, которая обладала бы большей независимостью и международным значением.

Кёстлер берет слово. «Необходимо сформулировать подходящий для каждого минимум политической морали. И мы, интеллектуалы, должны перестать манипулировать всякого рода софизмами, которые якобы служат делу, которому они подобным образом никак служить не могут. Недавно один интервьюер спросил меня, ненавижу ли я Россию. Я ответил ему, что я так же сильно ненавижу сталинский режим, как ненавидел гитлеровский режим, и именно по тем же причинам. И приходится это признать, после того как столь многие годы сражался за коммунистические идеалы! Надеяться больше не на что. Что нам еще остается? Какими средствами воздействия мы располагаем?»

Мальро, который сам был коммунистом, намечает свою политическую позицию. В принципе он тоже так или иначе заинтересован в общем сотрудничестве, но он не может и не хочет иметь дело с людьми или организациями, которые все еще верят, что пролетариат является воплощением истины. Он делает паузу и подает знак официанту наполнить его бокал. «Почему именно пролетариат представляет собой наивысшую ценность в истории?» — заключает он таким тоном, словно этим всё уже сказано.

Сартр принимает это на свой счет и чувствует себя неуютно. Мальро никогда не был ему особенно симпатиxен, этот самодовольный буржуа, капиталист под маской левых. Не следовало приходить сюда вместе со всеми. Он не желает иметь дела с Мальро, и к изумлению своих друзей Сартр неожиданно выступает против их совместного плана. «Я передумал. Ваша организация будет направлена против французских коммунистов, и я не хочу и не брошу на произвол судьбы защитников интересов угнетенных. Я не могу обратить свои моральные ценности исключительно против СССР. Разумеется, депортировать миллионы людей хуже, чем линчевать одного негра. Но линчевать одного негра оказывается возможно в результате ситуации, которая длится уже больше ста лет и которая за эти годы в конце концов принесла несчастье стольким же миллионам негров, сколько было депортировано миллионов чеченцев».

Кёстлер реагирует с раздражением. Разве он не говорил о том, что интеллектуалы, прежде чем они смогут предпринять какую-либо политическую акцию, должны оставить в стороне собственные софизмы ради чести и славы священной цели? Размеренно и твердо он произносит: «Неужели ты действительно не понимаешь, что мы, писатели, совершаем предательство против истории, если не обличим то, что должно быть заклеймено позором? Заговор молчания станет приговором для нас со стороны тех, кто придет после нас».

Мальро улыбается. Сартр молчит и бросает взгляд на Камю. То, что Кёстлер отрекается от пролетариата, его вовсе не удивляет, но ему интересно услышать мнение молодого Камю. Тот знает, чего ждет от него философ, но его симпатии на стороне Кёстлера. Что значит жить в бедности, они оба испытали на собственном опыте, которого не имелось у этого философа, проповедующего от лица пролетариата; и Кёстлер, и он окончательно отвернулись от коммунизма. Кроме всего прочего, Кёстлер прав. Если интеллектуалы не в состоянии сделать истину единственным мерилом своих рассуждений, это означает банкротство их политической морали. «Разве вы не считаете, что все мы в ответе за недостаток ценностей? И что мы, вышедшие из ницшеанства, нигилизма или исторического материализма, должны были бы открыто заявить, что заблуждались, что моральные ценности существуют и что мы будем делать веб необходимое, чтобы утверждать и разъяснять их. Вы не считаете, что это было бы началом некоторой надежды?»

Кёстлер одобрительно кивает. Мальро, поглядывая на свою сигарету, думает о том, что никакая политика здесь практически невозможна, а Сартр решает, что ноги его больше не будет в этом доме и что нужно будет всё как следует растолковать Альберу Камю. Разговор был недолгим, всё уже было сказано. Пора расходиться. По возвращении домой Камю только что состоявшийся разговор передает в нескольких словах в своем дневнике.

Нам нельзя забывать об этом разговоре — каким бы коротким и малоприятным он ни был, — ибо он запечатлел суть того, что собой представляет культура и как ее можно утратить; что является задачей интеллектуалов и в чем выражается их предательство.

VIII

Культура. Никакая культура немыслима без осознания того, что человек — существо двойственное по природе. Обладая телесным, земным бытием, он отличается от животного, потому что являет собой также и существо духовное: ему присуще знание мира идей. Этому созданию ведомы истина, добро, красота, суть свободы и справедливости, любовь и милосердие. В основе каждой культуры лежит идея, что человек выводит свое достоинство и свою личность не из того, что он есть — из крови и плоти, — но из того, чем он должен быть: носителем непреходящих жизненных ценностей, которые образуют всё лучшее человеческого бытия: образ человеческого достоинства. «Вес материальный указывает цену золоту, моральный — личности», как сказал Балтазар Грасиан в своем шедевре Карманный оракул и искусство благоразумия (1646).

Эти ценности универсальны, ибо справедливы для всех людей, и вневременны, ибо действенны на все времена. Культура — это знание и формирование нематериальных духовных качеств, представленных в виде культурного наследия. Лишь те произведения, которые независимы от времени, ибо продолжают от поколения к поколению говорить с нами, обладают должными качествами, потому что только они способны выразить вневременную реальность, нести идею. И именно из-за этого требования, этого качества вневременности культура, духовные ценности беззащитны. Культура должна быть беззащитна, нефункциональна и бескорыстна. В этом заключается секрет ее вневременного значения. К собору, стихотворению, скульптуре, вневременному повествованию, струнному квартету, песне — по самой их сути не могут быть применимы такие характеристики, как функция или польза. Все эти творения имеют что сказать нам, не наоборот. Единственно правильная позиция в отношении к вневременному — отзывчивость, непредвзятость. Лишь тогда, когда мы непредвзято вслушиваемся, всматриваемся, переживаем, эти творения человеческого духа, «без слов», о «peinzensgrond en van het eeuwige mysterie spreken» [«сути помыслов своих и вечной тайне говорят»], как писал нидерландский поэт Я. X. Леополд. Человек, приобщенный к культуре, поэтому представляет собой противоположность всем тем (утилитаристам, материалистам, идеологам), которые всё сводят к вопросу: какой мне от этого прок, что мне это дает, как мне этим воспользоваться? Никакую истину, никакую ценность никогда невозможно познать без непредвзятости, которая необходима, чтобы отбросить внешнее и кажущееся. Не случайно Кант говорит о необходимости «interesselosen Wohlgefallens» [«незаинтересованного удовольствия»], а Грасиан отмечает в своем Карманном оракуле: «Непредвзятое мышление было во все времена питательной почвой житейской мудрости и источником радости для достойных людей».

Что такое культура? В небольшом, но блестящем трактате Грасиан дает краткую и выразительную формулировку: «Человек рождается варваром; воспитываясь, он изживает в себе животное. Личность создается культурой, и чем ее больше, тем личность значительнее». Вернемся ненадолго в Пирей, в теплые послеполуденные часы; Сократ со своими друзьями рассуждает о значении справедливости. Глаукон продолжил беседу своей историей о кольце, которое могло сделать невидимым и тем самым сообщить человеку всемогущество, так что он получал возможность вести себя как животное. Это тот самый варвар, о котором говорит Грасиан. Ты варвар, если не располагаешь единственным знанием, которое нужно для поддержания твоего человеческого достоинства: что необходимо упражняться в совершенствовании добродетелей и восприятии духовных ценностей — того, что делает возможным сосуществование в гармонии с ближними. В непревзойденном определении Гёте: «Культура — постоянное упражнение в почитании того, что выше нас, то есть Божественного; того, что ниже нас, то есть земли; и того, что равно нам, то есть ближних; и тем самым — почитание собственного достоинства». Вот культурное воспитание, о котором говорит Грасиан, восхождение из того, чем также является человек: слепой силой, варваром.

Пусть так: этот образ, этот идеал человека есть аристократический идеал; и всё же не аристократизм в силу рождения, но приобретаемая самим индивидуумом принадлежность к аристократии духа — вот суть культурного идеала для всех времен. «Аристократизм — везде, где добродетель, но добродетель — не везде, где аристократы» (Данте).

Заботиться об этом идеале, об этом наследии — задача, которую Сократ возлагает на интеллектуалов. Как нужно жить? нравственный вопрос, с которого начинается культура. И интеллектуалы — те привилегированные, чья влиятельная позиция (distingué) определяется их главной задачей: способностью различать (distinction). Перед интеллектуалами — ради дальнейшего существования культуры — стоит задача хранить и передавать самое лучшее, самое ценное в накопленном знании. Они должны заниматься этим ради познания истины, ради того, чтобы различать между ценным и цены не имеющим, между добром и злом. И именно потому, нто духовные качества бытия универсальны и вневременны, эти ценности трансцендентны и абсолютны. Однако ни одно смертное существо никогда не сможет стать обладателем абсолюта. Поэтому никто из знатоков наилучшего никогда не сможет претендовать на абсолютную истину, и всё это, как в Талмуде, разговор, который не имеет конца.

Таковы суть — неужели нам следовало бы написать были? черты идеального государства и идеального человека, поисками чего был занят Сократ, когда хотел найти значение такой ценности, как справедливость.

IX

Одинокий человек живет в скромной комнате в окруженной высокими холмами небольшой деревушке у моря. Кровать, столик с тазом для умывания, диван, большой стол и стул. Днем — если жестокая мигрень не вынуждает оставаться в постели, — он предпринимает долгие прогулки в лес и вдоль берега моря. Вечером, в своей оторванности от мира, при скудном свете керосиновой лампы, едва выхватывающем из темноты его рабочее место, Ницше пишет заметки и письма. 2 июля 1885 года он пишет одному далекому другу:

«Наше время, вообще говоря, безмерно поверхностно, и я достаточно часто стыжусь, что уже так много сказал publice [публично] такого, что ни в какое время, даже в куда более ценные и глубокие времена, не было бы услышано “публикой”. Нельзя не нанести вреда инстинктам и вкусу среди “свободы печати и свободы бесстыдства” нашего века. Я обращаюсь к образам Данте и Спинозы, которые лучше справлялись с участью одиночки. Правда, в отличие от меня, они придерживались такого образа мыслей, который позволял им выносить одиночество; наконец, для всех тех, кто сколько-нибудь разделял компанию с “Богом”, еще вовсе не существовало того, что я понимаю под “одиночеством”». Он смотрит в окно и видит стену тьмы и свое зеркальное отражение, обмакивает перо в чернильницу и добавляет еще одну фразу: «У меня теперь в жизни единственное желание: чтобы со всеми вещами дело обстояло иначе, чем я их постигаю, и чтобы кто-нибудь сделал мои “истины” недостоверными».

Да, это так. Быть одному еще не значит быть в одиночестве. Имея далеких друзей — тем более. Но кроме того, есть друзья, которые никогда не покидают тебя и с которыми всегда можно беседовать о чем-нибудь путном. Книги. Данте. Спиноза. Гёте. Но и они бы не понимали меня. Настоящей дружбы, родства душ — этого и с ними не удалось бы достигнуть. Я их понимаю, они меня — нет. Столь же мало понимает меня нынешний век. Я пришел слишком рано. Одиночество. У меня нет выбора. Что сказал Лютер, когда вынужден был защищаться? «На том стою, и не могу иначе». Ах, Лютер. Писать — уж это он умел. Сравнить его мастерство с убожеством нынешнего богословского сброда. Бумагомаратели! Образованные филистеры! Лютер — он любил драматизм. Внимание, слава — это же грандиозно. Папская тиара, власть. Кто ищет публичной славы, всегда к ней стремится. «Bene qui latuit, bene vixit», Tristia [Скорби, IV, 4, 25] Овидия. — А студенты должны были это переводить: «Кто прожил уединенно, прожил во благе». Они ничего не поняли. Публичность! Газета! Это их Валгалла. Что я еще тогда сказал? «Вместо утренней молитвы вы читаете газету». Им понравилось. Этого они тоже не поняли. Таковы образованные. А я читал им лекции об Образовании, где разъяснял, что никто бы не стремился к Образованию, если бы понимал, как невероятно мало число действительно образованных людей и как мало их вообще может быть. У людей бесчисленное количество способов делать себя дураками. Гордое слово Bildung [образование/воспитание] лишено всякого смысла; оно всего лишь разукрашенная, пустая кукла. Пользу провозгласили важнейшей целью жизни. Зарабатывать больше, желательно же — еще больше. И я, возложивший на себя благородную задачу воспитания молодежной элиты, довел свой труд до такого низкого уровня, чтобы формировать courante [годных к обращению] людей. Всё должно было бы стать courant, сиюминутным, приспособленным, ходовым, прежде всего не инаким, не трудным, не тяжелым, привычным, лучше всего — привычным. Только так можно было бы быстрее всего заработать, только так каждый был бы счастлив. Не так сложно, господин профессор! Пожалуйста! Ведь всякое образование, которое ведет к одиночеству, где речь идет не о деньгах и приобретении, которое требует времени, образование, нацеленное на создание собственного Я, было бы «höheren Egoismus» [«в высшей степени эгоизмом»], было бы «unsittlichen Bildungsepikureismus» [«безнравственным образовательным эпикурейством»]. Комедия, если бы это не было трагедией. Университеты. В 25 лет стать профессором. Хорошо еще, семь лет спустя я от всего этого отказался. Мигрень. Эти адские боли всё же принесли какую-то пользу, ни Верситет наш испорчен. Люди, годные к обращению. Вот где они сидят. Вот где их формируют. Конформируют. Новая дефиниция наилучшего. Приспосабливаться. К деньгам и публике, разумеется. Интеллектуалам не спасти мир. Да это и не нужно. Ведь мир погибает. Они способны только ускорить гибель. И писать они тоже уже не могут. Пусть они улучшат свой стиль. Тогда улучшится и их мышление. И что? Я живу, как Овидий, в изгнании, которое я сам себе выбрал. Пишу книги, которых никто не читает. Я открыл истину, которая никому не понятна. Мне сорок лет и я чувствую себя стариком. Как будто никогда не состарюсь. В моей истине кроется мое одиночество. Я никогда не позволял себе идти на уступки. Всегда оставался верен чистому мышлению. Паскаль. Конечно, помешанный на самобичевании. Но блестящий и истинный. Мошенничество. В нынешнем христианстве сплошное мошенничество. Добродетели — лицемерие, и усердное послушание сходит за благочестие. К Паскалю я отношусь с уважением. «Toute notre dignité consiste donc en la pensée» [ «Всё наше достоинство заключается в мысли»]. Безусловно. Совершенно верно. У меня нет другого выбора, кроме как думать и впредь. Оставаться этому верным. Смотреть прямо в глаза действительности. Сократ. С него всё началось. Данте, Спиноза, Паскаль, Гёте! Хотя веймарский гений и был язычником, своей глубокой симпатией к морали Евангелий он принадлежал к их числу. К одиноким вместе с их Богом. Если они одиноки, то я еще более одинок. Мое время еще придет. Гёте. Более европеец, чем немец. И поэтому великий человек. «Unser ganzes Kunststück besteht darin, daß wir unsere Existenz aufgeben, um zu existieren» [ «Весь наш фокус состоит в том, что мы отрекаемся от нашего существования, чтобы существовать»]. Блестяще сформулировано, но неверно, мой дорогой Гёте. Повседневное, телесное существование, и ничто иное. В этом всё. То, что после него, и то, что сверх него, где тоже ничто. Ничто! Вот оно, ключевое слово моей истины. Нигилизм. Нет непреходящих, универсальных, вневременных ценностей, ибо нет никакого безвременья, никакой трансценденции. Ибо там — пусто. Великая пустота. Ни истины, ни красоты, ни добра. Я существую. В этом всё. Есть только моя истина, моя красота, моя мораль, моя справедливость. Каждому своё. Как угодно. Нигилизм. Он уже на пороге, но всё еще никто не понимает последствий. Дамы и господа! Истины не существует. Иникогда не существовало. Но вас пытались убедить в обратном, потому что без вашей религии, вашей морали, ваших метафизических пут вы со всей вашей доморощенной нравственностью вели бы себя как животные. Лекции бесполезны. Вы их не слушаете, а понимаете еще меньше. Величайший секрет нигилизма. Смысла больше не существует. Только бессмыслица! Ибо всё, что могло бы сообщить смысл человеческому существованию, все ценности, которыми руководствуется человек, так как они универсальны и вечны, вместе с вечностью исчезли в этом Великом Ничто. Нет мира идей. Есть только природа. Оставайся верен своему телу, своим инстинктам, своим побуждениям, своему хаосу. Всё дозволено, потому что ничто не стоит над нами. Безграничная свобода без всякого смысла. Такова жизнь. Сократовский идеал человеческого достоинства был idée fixe. Единственные идеи, которые действительно продолжают жить. И всегда должны были бы жить. Ибо что станут делать эти ungebildete Gebildeten [необразованные образованные], утратив высшие ценности? Утратив смысл жизни? Появятся новые божки. В каждом сообществе свой собственный божок, своя собственная idée fixe. Божок националистам, божок социалистам, божок капиталистам, божок рационалистам. Каждому свой божок. Евреи будут их ненавидеть. Рядом с каждым божком по козлику отпущения. Поразительно, что человек не может обходится без абсолюта. Мой человек был бы другим. Übermensch [Сверхчеловек]. Он не нуждается в абсолюте. У него достаточно сил, чтобы принять бессмысленное. Он побеждает не других, а самого себя. Я освободился. Они — нет. Они не доросли до свободы. Свобода для них — проклятие. Уже Сократ понимал это. Теплый полдень в Пирее. Эту прославленную беседу я читал по-гречески со студентами. Справедливое государство, философ троне, и вслед за этим дискуссия об упадке идеального государства. При олигархии, с властью богатых, народ, бедняки восстают и устанавливают демократию. Каждый теперь свободен, каждый может говорить что хочет и устраивать жизнь по своему усмотрению. Принуждения больше не существует, а без принуждения первым делом исчезает образование. С устранением образования исчезают и добродетели. И вот великолепный пассаж: «Душу, избавленную и очищенную от прежних ее добродетелей, захватят и посвятят в последние таинства новые господа: Наглость, Разнузданность, Расточительность и Бесстыдство, великолепно украшенные, увенчанные венками и сопровождаемые многими толпами. И те будут петь им хвалу и называть милейшими именами: наглость — благовоспитанностью, разнузданность — свободою, расточительность — великодушием, бесстыдство — мужественностью». Рука Платона. А затем, на следующей странице, тирада против свободы: демократическое государство, обуреваемое жаждой свободы, теряет всякое чувство меры: «Стоит гражданам почувствовать хотя бы видимость принуждения, их это уже раздражает. Они просто не могут его выносить! И каков же конец всему этому? Ты знаешь, вероятно, не хуже меня. Они перестают считаться с законами, писаными или неписаными, чтобы вообще никогда не иметь над собой господина». К счастью, ничего не забыл. Единственный способ постичь текст — это его перевести. И после эпохи свободы люди, уставшие от нее, приветствуют диктатуру. В одном я с этим греком согласен. В конце концов свобода становится для человека обузой. Лучше подчиняться. Точно. Нет, Сократ не был глупцом. Propositio 1: Без аристократии духа демократия гибнет от собственной же свободы. Demonstratio: Возьми наше время. Образование исчезает, добродетели исчезают, аристократизм исчезает, искусство различения исчезает, тишина исчезает, vita contemplativa [созерцательная жизнь] исчезает, дух исчезает, мораль исчезает, принцип ты должен исчезает. Propositio 2: Вышеупомянутое неизбежно. Demonstratio: Стремление Сократа к истине. Только истина должна быть весомой. Так вот, вера в абсолютное — ложь. Исследовано и доказано. Логика, господа. Прошу вас, немного логики. Никакой трансценденции не существует! Вечности не существует! Непреходящего не существует. Вы с ним не сталкивались, я с ним не сталкивался, никто с ним не сталкивался. Так что нет никаких непреходящих ценностей. Так что нет никакого универсального идеального образа человека, к достижению которого каждый должен стремиться. Вы можете снова быть верными земле и природе. Всё дозволено. Вы приговорены к свободе. Nichts ist wahr, alles ist erlaubt. Versteht man mich? Hat man mich verstanden?! [Ничто не истинно, всё дозволено. Меня понимают? Меня поняли?!] Это неизбежно, Сократ, неизбежно: расчеловечивание природы и оприродывание человека. После свободы — террор. Я это знаю. И искусство это знает. Ах да, Бог. Да, искусство тоже исчезнет. Divina commedia, картины Рафаэля, фрески Микеланджело. Всё исчезнет. Величайшие творения искусства прославляли религиозные и философские заблуждения человечества, они верили в абсолютную истину этих идей. С концом этой веры никогда уже не будет расцвета искусства, и эти творения утратят свое значение. А музыка? Твоя музыка? Два года как ты уже умер. Два. Или семь. Потому что в последние пять лет твоей жизни мы с тобой не обменялись ни одним словом. Наша дружба умерла. Ты умер. Я умер. Души не существует, но если я когда-либо имел душу, то тогда она умерла. Из-за тебя. Только тебя я любил. И никого другого. Пусть этого никогда больше не будет. Один раз умереть от любви вполне достаточно. Это была настоящая дружба. Männer-freundschaft [Мужская дружба]. Я тебя понимал, и ты меня понимал. И как часто мы не бьши вместе? Сколько наших планов так никогда и не исполнилось? Сколь многого я для тебя так и не сделал? Мои коллеги стали меня ненавидеть, потому что я провозгласил тебя гением. Но я всегда был тебе вереи Верен, как Елизавета Тангейзеру, Сента — Голландцу, Эльза — Лоэнгрину, Брюнгильда — Вотану, Курвенал — Тристану. А ты Почему ты должен был меня предать? Ты прокрался обратно к христианству и вновь бросился в объятья проклятой Римской церкви. От моей истины ты отрекся. Ты не должен был бы этого делать. Не ты. Всё мог бы я простить тебе. Твои трезы об этом  глупом народе, твое глупое юдофобство, твое тщеславие, твою страсть к роскоши, твою жажду славы.  Всё, но только не провозглашение лжи, которую я, я разоблачил. Ты никогда не был достаточно силен, чтобы достичь духовной свободы. Мир был для тебя важен. Именно из-за своей алчности, своей жажды славы, своего юдофобства и национализма ты меня предал. Ты не смог сохранить верность. Ты не мог выносить критику, и тебе приятны были воскурения, которыми окутывал тебя твой тесть. Я любил тебя. Я был тебе верен. Почему мне пришлось стать твоим злейшим противником? Почему мне пришлось убить свою любовь к тебе? К тебе и к твоему божественному искусству. Ты хотел быть чревовещателем Бога. Спасителем! А я? Что поведал тебе мой врач? Что я стал сумасшедшим из-за чрезмерного онанизма? И что я педераст? Не что иное, как проекция, мой дорогой. Проекция. Ну ничего. Прошло. Всё прошло. Холодно здесь. Мне холодно жить. Я чувствую себя мертвым. Кругом всё мертво. Абсолютной истины не существует. Любви не существует. И это хорошо. Только твоя любовь сделала бы мои истины недостоверными. Твоя любовь стала бы для меня вечной. С твоей любовью всё, что для меня мертво, казалось бы мне живым. Seht ihr’s Freunde? Seht ihr’s nicht? [Вам ясно, друзья? Не ясно?] Голова раскалывается. Нужно лечь.

X

Эпоха Ницше — «nachdem der alte Gott abgedankt ist, werde ich von nun an die Welt regieren» [«после того как старый Бог отрекся, отныне я буду править миром»],— эпоха нигилизма, манифестировала себя намного раньше, чем сам Ницше в состоянии был предвидеть. Через четырнадцать лет после его смерти разразилась Первая мировая война. Европа подпала под власть фашизма, коммунизма и национал-социализма. Пришла Вторая мировая война. Оргия насилия восторжествовала над истиной, добром, красотой. К культурному идеалу относились с презрением. Десятки миллионов людей приветствовали насилие, восхищались им и способствовали ему. Десятки миллионов жизней были уничтожены. Нигилизм всегда и неминуемо заканчивается насилием и уничтожением.

Нигилизм — и ясный анализ Ницше исключает здесь какие бы то ни было недоразумения — начинается тогда, когда у человеческого существования похищена возможность возвыситься над своей животной природой. Похищены как вечность, так и дух, который наделяет человека благородством, превращающим его в образ универсальных и вневременных ценностей. С этого похищения начинается Umwertung aller Werte [переоценка всех ценностей] и предвещаемое Сократом обращение всех значений. Свобода из простора, необходимого человеку для упрочения человеческого достоинства — трудная и трагичная свобода, — превращается в потерю этого достоинства ради возвеличения животного идеала всё дозволено. Смысл более неведом, он вытесняется целью. Приятно и нравится вытесняют знание добра и зла. Поскольку неизменное не существует, всё должно быть сейчас, новым, и быстро. И никто не может знать что-либо лучше других, так что все правы. И все одинаковы, и поэтому то, что трудно, недемократично. Искусство становится развлечением, и важно только то, что известно всем. Высказывание Грасиана, что вес материальный указывает цену золоту, моральный — личности, обращается в свою противоположность. Мораль? Каждому — свою собственную мораль! Воцаряется материальное, и из всех божков, которые корчат из себя невесть что, золото — верховный божок. Что хорошо для золота, хорошо для тебя. Будь courant, годным для обращения, приспосабливайся! Всё, что делает тебя богаче, на пользу; что или кто неприятно, не нравится, с тем должно быть покончено. Каждый за себя, и ни один за всех.

Нигилизм массового общества, как рак, захватывает и разрушает культуру, соединительную ткань общества. То, что остается без этой соединительной ткани, бесконечное скопление отдельных существ, которые, Не объединенные никакой универсальной ценностью и совращенные правилом «я свободен, стало быть, всё досолено», в конце концов уничтожат друг друга. В какой мере разросшийся бурьян нигилизма заглушает западное общество, каждый должен решать для себя. Гораздо важнее вопрос: откуда приходит этот нигилизм?

Целостность — это способность осознавать свою ответственность. После войны Альбер Камю, в силу своей интеллектуальной ответственности, осознал, что интеллектуалы, подобно ему вышедшие из школы нигилизма, были ответственны за разрушительный потоп, затопивший Запад. Ибо они последовательно подкапывали фундамент, на котором была возведена дамба культуры: вечные ценности, не подвластное времени различие между добром и злом. Отсюда его сдержанный, но убедительный вклад в разговор у Андре Мальро: «Разве не все мы несем ответственность за недостаток ценностей? Разве не именно мы должны были бы открыто заявить, что заблуждались, что моральные ценности действительно существуют и что мы будем делать всё необходимое, чтобы утверждать и разъяснять их? Разве это не было бы началом некоторой надежды?» Еще во время войны он записал в том же дневнике: «Может ли человек собственными силами создать свои собственные ценности? В этом заключается вся проблема». Убеждение, высказанное им на встрече с Мальро, Сартром, Шпербером и Кёстлером, не что иное, как ответ на этот вопрос. Нет, ради человеческого достоинства свободный индивидуум не имеет права отрицать универсальные, неподвластные времени ценности. Именно интеллектуалы должны противостоять подобному нигилизму. Не всё дозволено. Свобода человека, в соответствии с его сущностью, относительна и подчинена непреходящему, никогда полностью не реализуемому идеалу человеческого достоинства. Кроме того, при абсолютной свободе не может существовать никакое право. Есть абсолютные ценности, которые над нами и которые для каждого обязательны. Тот, кто сегодня всё еще защищает нигилизм или релятивизм, моральный пигмей, беспомощный перед насилием и массовыми убийствами.

Камю знал, что для интеллектуала единственным оправданием его существования является принятие на себя ответственности за мир идей, за аристократизм духа. Первейшая обязанность интеллектуала как стража культуры состоит в том, чтобы показывать и публично отстаивать всё лучшее в человеческой жизни. Распространять осознание ценностей, вырабатывать понимание, устанавливать различия, оберегать значение слов. Пусть не для того, чтобы как можно быстрее изменить мир. Но разве не достижение публично показать, что ложь это ложь и что ни власть, ни слава не могут ложь возвысить до истины?

Если миллионы людей могут верить в нигилизм, значит, хранители культурного наследия отказались от своей миссии или даже совершили предательство. Жаловаться на капитализм, коммерцию или поверхностность и в то Же время поддерживать всё это, продолжая чирикать, что, мол, нет ничего ни вневременного, ни универсального, поскольку всё относительно. Не спрашивай, как правильно жить. Делай то, что приятно и нравится. На свое усмотрение. Ты ничего не знаешь. Неважно. Всё одинаково, везде всё одно и то же. Anything goes, you see [Всё, знаешь, годится]. Не забивай себе голову, life is easy [не усложняй себе жизнь]. Не принимай всё всерьез, немного иронии! Не надо различий, мы не будем делать различий. Ведь делать различия — это же элитарно. А элитарное — это неверно, потому что недемократично, и мы против этого, потому что мы против фашизма.

Это предательство культурного наследия par excellence: аристократии духа, стремления к наилучшему. Интеллектуальная целостность, к сожалению, в высшей степени элитарное свойство.

XI

В Пирее, гавани близ Афин, в тот теплый послеполуденный час, Сократ и его друзья уже пришли к пониманию, что свобода, если ее абсолютизируют, по существу извращается и никогда не может быть основанием для построения идеального общества. Абсолютная свобода всегда впадает в бесправие, а бесправие влечет за собою Убийство. Не свобода, а справедливость должна служить незыблемым основанием. Но поскольку справедливость не может существовать без мудрости, без понимания добра, истины и красоты, справедливое общество нуждается в руководстве, коему ведомы самые высокие истины. «Если не будут царствовать философы, не будет конца бедам, опустошающим человечество».

Знаменательно для XX столетия как эпохи — эпохи, начавшейся Первой мировой войной и, несмотря на все сообщения, до сих пор не закончившейся, — исполнение сократовского идеала: философ воцаряется во главе государства, интеллектуалы обретают столь горячо желанную политическую власть. И в то время пока этот идеал медленно, но верно обретает форму, Томас Манн пишет в долгие годы войны свои Betrachtungen eines Unpolitischen [Размышления аполитичного] (1918), где страстно сражается против того, что он называет «политизированием духа». В 1927 году Жюльен Бенда публикует книгу La Trahison des Clercs [Предательство интеллектуалов]. Ставший классическим, его анализ предательства интеллектуалов основывается на сформулированной Томасом Манном мысли, что сфера духа должна сохранять свою независимость.

Политизирование духа означает опять-таки сужение действительности. Так же как коммерциализация — когда дух ослеплен золотом, маленьким верховным божком, — способна рассматривать мир только в терминах прибыли и убытков, политизированный дух видит лишь общественные интересы. Как старо человечество, так же старо и его разделение. Всегда есть богатые и бедные, могущественные и беспомощные. Что справедливо? Кому что полагается? Политизированный дух, в свою очередь, разделен, ибо может смотреть на всё лишь одним глазом. Правым глазом он смотрит сквозь стекло обладание и видит прежде всего богатство, порядок, закон, сохранение, традицию, прошлое, культуру, нацию. Левым глазом он взирает сквозь стекло неимение и видит нищету, беспорядок, бесправие, обновление, будущее, науку, интернационал.

Универсальная и вневременная истина, добро, красота, справедливость, таким образом, сводятся к исторически и социально окрашенным политическим взглядам. Они теряют свою универсальность, ибо всё историческое и политическое всегда ведет к разделению. Ведь в реальном обществе всегда есть люди, которые упорно работают — и которые не работают, безупречные семьи — и бессемейные, свой круг — и чужой, привычное нам — и непривычное, богатые и бедные, могущественные и беспомощные. Политизированные умы сводят действительность к этим различиям и на этом основывает свои ценности. Что хорошо и что плохо? Что истинно и что ложно? Что прекрасно и что уродливо? Вопросы, которые с давних пор не имели ответа, теперь получат решение на основе общественно-исторического анализа, который только и способен дать правильный ответ, правда, в зависимости от того, взирают на всё это левым — или же правым глазом. Левый — или правый, один из них ошибается. Но ответ в любом случае будет иметь чисто политическую окраску.

Сфера духа замалчивается. Больше не существует потребности ни в мудрости, ни в искусстве, которое не всегда однозначно, пробуждает сомнения, неуловимо, требует восприимчивости. Есть лишь единственный взгляд на всё, что касается должной морали, искусства, философии, литературы, истины и правильного образа жизни. Обладателем этой мудрости является современный правитель-философ: партийный идеолог, законодатель общественного мнения, левый мыслитель, правый мыслитель.

Время ограниченно. Историческая задача, решение которой предстоит обладателю того, что Единственно Правильно, и к тому же наделенному политической властью: уничтожение зла — противной стороны — и утверждение и охрана Блага для человечества. Право победит и благословенное государство возникнет. Поэтому в Давос-Дорфе иудео-католик и коммунист вызывает на Дуэль своего противника-гуманиста. Политика должна освободить человечество, и кто против нас… Оправдывает ли бесконечное земное счастье — идеальное государство! — принесение человеческих жертв?

Да! — с полной убежденностью отвечают политизированные умы. «Нужно быть реалистами. Без борьбы и жертв ничего не выйдет. Подумайте о том, какова цель!»

«Нет!» — сказал Иван Карамазов. Высшая гармония не стоит слезинки невинного замученного ребенка.

«Нет!» — сказал Альбер Камю. Ему был задан вопрос, почему он, к тому же сам выросший в Алжире, с такой пассивностью относится — в 1957 году — к борьбе за независимость своего «отечества». Камю ответил: «Я стоял и стою за справедливый Алжир, в котором алжирцы и французы жили бы в мире и равенстве. Я неоднократно повторял, что с алжирским народом нужно поступать по справедливости и что там должен быть установлен демократический режим без каких-либо ограничений. Но я замолчал, потому что интеллектуалу уже не следует в это вмешиваться, ибо слишком велика опасность, что его декларации могут лишь усилить террор. Я всегда осуждал террор. Я должен также осудить терроризм, который существует, например, на улицах Алжира и в своей слепой ярости может однажды обрушиться на мою мать или мою семью. Я верю в справедливость, но прежде чем я стану защищать справедливость, я сначала защищу свою мать».

Политизированные умы не видят конкретных людей, которые живут, любят, любимы. Они видят только абстракции: капитализм, коммунизм, глобализацию…

Сократ знал, что «демократический человек», пресыщенный всевозможной свободой, без труда примиряется с диктатурой. Ницше знал это и согласно кивал. Верующий-коммунист в Давос-Дорфе в желании абсолютного подчинения видел знамение времени. Высокоученые интеллектуалы в Мюнхене способны были радоваться времени, которое прикончит демократию вместе с ее свободами.

В той же дискуссии, в которой Камю излагал свои взгляды на справедливость, он высказался также о значении свободы. «Холодная война» в разгаре, и вопрос в том, допустимо ли, чтобы Советский Союз, в котором хотя и нет свободы, но существует равенство для всех, подвергался критике именно со стороны общества, которое само далеко не право. Камю: «Один мой друг, который погиб, сражаясь против нацистской Германии, сказал во время войны: “Мы сражаемся с ложью во имя полуправды”. Он считал себя пессимистом, но если бы он сейчас был жив, он пришел бы к выводу, что мы снова сражаемся с ложью, но теперь уже во имя четверти правды. Той четверти правды, которую мы называем свободой. Но свобода — единственный путь к достойному человеческому обществу. Без свободы можно совершенствовать тяжелую индустрию. Но не справедливость и истину». Камю не нуждался в рассказах о недостатках Запада. Но опыт тоталитаризма научил его, что без прав человека и без закрепленных в конституции и защищаемых ею демократических свобод человеческое достоинство не имеет никаких шансов на существование. Без свободы мыслить, говорить, мыслить иначе, быть иным, иметь иное мнение — без этих свобод все прочие ценности беззащитны. И что бы ни думали о капиталистическом Западе, такая свобода существовала здесь снова. Люди были свободны.

Свобода и истина друг без друга не существуют. Всё более возмущенный Сартром, который, будучи ослеплен своим политическим абсолютизмом, хочет поддерживать ложь, — «дело идет о цели, ты должен быть реалистом», — Камю пишет другу: «Иногда я испытываю ненависть к своему времени. Я не идеалист. И не реальность я ненавижу, сколь отвратительной и жестокой она бы ни оказалась. Но нас пичкают ложью. Россия сегодня — окруженная сторожевыми вышками страна рабов. Я до конца буду бороться против того, что режим концлагерей превозносят как орудие освобождения и школу грядущего счастья. Лишь одна вещь в мире кажется мне более важной, чем справедливость: если не сама правда, то стремление к правде. Нам не нужно надежды, нам нужна только правда».

XII

«Разве не все мы в ответе за отсутствие ценностей? Не Должны были бы именно мы открыто объявить, что мы заблуждались и что моральные ценности действительно существуют?» Эта мысль никогда не покидала Камю. Ни общественные интересы, ни историческая необходимость не могли освободить его от интеллектуального долга служить культуре, быть непредубежденным в своих суждениях и высказывать правду. Так же как Томас Манн и Жюльен Бенда, он пришел к пониманию, что политизация духа также является детищем нигилизма. Человек уже больше не духовное существо, со своими вопросами, на которые не получает ответа. Вопрос о смысле жизни вытеснен целью. Цель — счастье, и дать его может политика. Никаких забот, никаких сомнений, никаких вопросов. Миф или Рассудок, Традиция или Наука, Правые или Левые — то или другое из двух укажет правильный путь. К совершенному обществу и к совершенному человеку. Но аристократия духа изгнана. Пришли совершенные варвары.

XIII

Тот, кто причастен культуре и духовной жизни, не может без замешательства взирать на европейскую историю XX столетия. Сколько их было? Сколько ученых, писателей, поэтов, художников, научных работников без труда отказывались от культуры, чтобы примкнуть к триумфу лжи, диктатуры, насилия? Сколько образованных людей служили своим интеллектом оправданию террора? Лучше не подсчитывать. Списку не будет конца. А сколько подвижников духа не жертвовали своей целостностью и поэтому расставались с жизнью в лагерях уничтожения и лагерях принудительного труда — адских творениях безграничного предательства духа? Этому списку, лишающему нас дара речи, тоже не будет конца.

Посмотрим вокруг. Сколько тех, для кого почитать политическое Единственно Правильное важнее, чем высказывать правду и судить о вещах непредвзято? «А crisis becomes a disaster only when we respond to it with preformed judgement, that is with prejudices» [«Кризис становится бедствием, только если мы подходим к нему с заранее выработанным убеждением, то есть с предубеждением»], — после войны пришла к выводу Ханна Арендт.

Велики изъяны интеллектуальной целостности. Велико предательство интеллектуалов. Но удивительны ли они, эти изъяны западной культуры? Откуда всё это? Где корни нигилизма? Почему аристократия духа совершила это предательство?

Искушение властью — одна из главных причин. К тому же хочется иметь влияние, хочется, чтобы к тебе прислушивались, а еще лучше — чтобы тобой восхищались. Ничто так не порабощает, как власть и слава. И чтобы обрести власть и славу, чтобы оставаться партийным идеологом или законодателем мнений, получить возможность быть выразителем чаяний бессловесной массы, необходимо неустанно приспосабливаться. Если где и господствует конформизм, то это среди политизированных интеллектуалов. Рисковать потерей власти и влияния ради духовной независимости — помыслить такое эти реалисты могут не иначе как с ужасом.

В угоду политической власти расстаются со сферой духа, оправдываясь тем, что нужно не объяснять, но изменять мир. Покончить с несправедливостью! Но, как справедливо заметил Бенда в эссе о предательстве интеллектуалов, великие мыслители: Эразм, Спиноза и Кант — всегда были верны сфере духа и своей независимости. Они не предавались высокомерным мечтаниям о спасении человечества от всякого зла, но оставались верны своему долгу укреплять понимание добра. Сознание добра и зла, понимание ценностей и достоинства сохранялось. Разве это недостаточное оправдание интеллектуального существования? Для многих интеллектуалов — недостаточное: «Today, a special temptation of writers is that they can live largely by giving views about subjects of which they know nothing» [«Сегодня писатели испытывают искушение особого рода: они могут жить в значительной степени тем, что высказывают свои взгляды о вещах, совершенно им неизвестных»],— заметил Стивен Спендер в 1951 году. И разве с тех пор что-нибудь изменилось?

Другая причина пренебрежения непреходящими ценностями и аристократизмом духа — собственное неверие. Неверие интеллектуала во все эти ценности. И колоссальное влияние естественно-научных парадигм играет здесь очень важную роль. Непреходящее, смысл, достоинство, Добро, зло, красота, любовь, участие, мудрость, справедливость, опыт, добродетели, самопознание — понятия, которых собственно язык науки не знает, ибо это язык объективности, реальности, фактов, анализа, цели, процесса. Если область интеллекта ограничивается этим ничего не значащим языком, дух теряет способность говорить о значении. Ибо факты сами по себе не говорят ничего. Но оценка действительности возможна только благодаря знанию, которому ведомы ценности, различие между ценным и цены не имеющим, между добром и злом, осмысленным и бессмысленным. Это знание есть культурное знание: язык художников, поэтов, мыслителей. Язык, неведомый клонированным псевдонаучным интеллектуалам. Поэтому также и пишут они так плохо. Помимо сообщений из области «социальной реальности», ничего ценного сказать они не в состоянии.

И это все еще Das verschleierte Bild zu Sais [Покрытая статуя в Саисе]. В балладе Шиллера юноша, влекомый жаждою просвещения, отправляется в Саис, в Египте, дабы стяжать знание у жрецов. «Was hab ich, wenn ich nicht alles habe?» [«На что мне это, коль оно не всё?»] — спрашивает юноша. И они отправляются в храм, где находится некая статуя, скрытая под покрывалом.

— Was ists, das hinter diesem Schleier sich verbirgt? [Что там, сокрытое под покрывалом?] — спрашивает жаждущий знания.

— Die Wahrheit [Истина], — ответствует жрец.

— Wie? — ruft jener, — Nach Wahrheit streb ich ja allein, und diese gerade ist es, die man mir verhüllt? [Как, — восклицает тот. — Я к Истине стремился, и вот она, и от меня сокрыта?]

— Das mache mit der Gottheit aus <…>. Kein Sterblicher, sagt sie, rückt diesen Schleier, bis ich selbst ihn hebe. [Богиня порешила так. Никто из смертных, рекла, не совлечёт покров мне вопреки].

Они уходят. Юноша возвращается. Он смотрит. И вскоре он умирает.

Таков один из древнейших мотивов истории познания. Абсолютная истина, и всё, что ее символизирует, — Грааль, яблоко с древа жизни, скрижали Завета, рыцарь лебедя, статуя в Саисе — об этом нельзя вопрошать, это нельзя увидеть, этим нельзя желать обладать. Абсолютное не принадлежит смертным.

Weh dem, der zu der Wahrheit geht durch Schuld,

Sie wird ihm nimmermehr erfreulich sein

[Тому, виной кто к истине идет,

Отрадой никогда она не станет].

Таковы последние строки баллады. Вина — высокомерие. Падение — неизбежное следствие этого. Юноша умирает один. Но обладатели Единственно Правильного арендовавшие Истину, фундаменталисты всякого рода— они никогда не умирают одни.

XIV

Сократ! Где ты?

Сократ — в кругу друзей, и ему есть еще что сказать. Его друзья вовсе не убеждены, что правителем страны должен быть философ. Для этого есть достаточно интеллектуалов. Но Сократ объясняет, что лишь истинный философ может быть хорошим правителем: «…от природы наделенный хорошей памятью, умом, возвышенным духом, обаянием, дружески родственный истине, справедливости, мужеству и воздержанности». Хорошо, возражают друзья, допустим, в теории управление государством должно было бы быть возложено на такого honnête homme [честного человека], но факты говорят об обратном. Большая часть интеллектуалов на самом деле подпорчена. А те, что действительно обладают качествами, которые Сократ приписывает истинному философу, слывут в обществе чудаками, которым никак невозможно доверить бразды правления. Сократ с этим вполне согласен. Цель его жизни, приобщение к мудрости, дискредитируют прежде всего те, кто превратил это в свое ремесло: «Они производят много шума на публике, вовсе не ведая, что хорошо, что плохо, что справедливо, что несправедливо, используют все эти понятия в соответствии с тем, что понимает толпа, большое животное: что ей нравится, они называют хорошим, что ее огорчает, называют дурным. И этой пустой болтовней, полной кривлянья и самомнения, всегда направленной на то, что толпа хочет услышать, они добывают власть. А подлинный знаток мудрости, который жизнь ведет вопреки потребностям массы, брошен на произвол судьбы, одинок и заброшен».

Сократ это знал. Он знал, что подлинный философ никогда не станет правителем. Он знал, что идеальное государство никогда не будет существовать и что никогда не будет конца страданиям, на которые обречено человечество. Он знал, что истинный философ — всего лишь пример, на который нужно равняться.

Человек не от мира сего, поборник непреходящих ценностей и благородства духа, Сократ в расцвете сил был осужден на смерть политической властью.

XV

А мы? Взыскуем ли мы всё еще благородства духа?

Не ищите его в мире массмедиа, политики, во всей этой суетне. Благородство духа — там не было его и в помине. Не ищите его в академической жизни. Оттуда его изгнали. В церквах? Понятно, почему там гулкое пустое пространство. В том мире, который купается в лучах славы? Мы бы там блуждали напрасно.

В старинном европейском городе, прикованный к постели, но в свои 90 лет ясный духом, Чеслав Милош узнаёт о смерти Жанны Эрш, своего самого дорогого друга. Он пишет:

ЧЕМУ Я НАУЧИЛСЯ У ЖАННЫ ЭРШ?

1. Что разум — великий дар Божий и что люди должны верить в свою способность постижения мира.

2. Что заблуждаются те, кто, желая подорвать веру в разум, перечисляли, отчего именно он зависим: от классовой борьбы, либидо, воли к власти.

3. Что мы должны знать о нашей замкнутости в границах нашего опыта — однако не для того, чтобы сводить действительность к грезам и порождениям нашей фантазии.

4. Что любовь к истине есть доказательство свободы и что несвобода распознается по лжи.

5 Что уважение — должная позиция по отношению бытию, и поэтому нам следует избегать общества тех, кто унижает бытие своим сарказмом и восхваляет ничто.

6 Что, даже если нас обвиняют в высокомерии, принцип строгой иерархии обязателен в жизни духа.

7. Что пристрастие интеллектуалов XX столетия — le baratin, безответственное разглагольствование.

8. Что в иерархии человеческой деятельности искусство стоит выше философии, но что плохая философия может наносить вред искусству.

9. Что объективная истина существует, что поэтому из двух противоречащих друг другу утверждений одно истинно, а другое ложно, за исключением определенных случаев, когда противоречивость оправданна.

10. Что мы, независимо от судьбы наших религиозных убеждений, должны сохранять «философскую веру», то есть веру в трансцендентное как существенное свойство нашего человеческого бытия.

11. Что время лишь те произведения наших рук и нашего духа изымает и обрекает забвению, которые оказываются непригодными для построения, век за веком, великого здания культуры.

12. Что на протяжении жизни мы не должны предаваться отчаянью из-за ошибок и грехов, потому что прошлое не завершилось и обретает свой смысл лишь благодаря нашим будущим действиям.

Для нас — это назидательное стихотворение в прозе, гимн благородству духа. Необыкновенная женщина. Правительницей она никогда бы не стала. Она была настоящим философом.

III

Будь мужественным

I

Обвинители высказались, слово предоставляется обвиняемому. В суде на южной стороне рыночной площади собрались пятьсот душ, чтобы вынести приговор семидесятилетнему человеку, который поднялся для произнесения речи в свою защиту. Пока старик молча окидывал взглядом присяжных, сидевших перед ним и по сторонам от него, стало тихо. Так тихо, что можно было слышать щебетание птиц, остававшихся безразличными к серьезности того, что свершалось в стенах суда в этот ранний весенний день. Все присутствующие понимали, что это необычный процесс и что, возможно, люди спустя несколько поколений будут обсуждать то, что сегодня здесь происходит. И в то же время члены народного суда, даже если никто из них и не признается в этом открыто, опасаются, что они останутся всего лишь безымянными статистами в истории жизни старца, который молча стоит посреди них с таким самоуверенным спокойствием, скрестив руки на груди и глядя вокруг, словно хочет сказать, что то, что он им скажет сейчас, для него бесконечно более ценно, чем смертный приговор, который могут вынести его слушатели. Он все еще молчит, и никто не осмеливается нарушить его молчание.

В напряженной тишине, когда все взоры направлены на обвиняемого, неизбежно приходит воспоминание о холодном зимнем утре, более тридцати лет назад. Почти все, кто сейчас присутствуют на суде, включая и обвиняемого, собрались тогда перед стенами города, чтобы выслушать печь, которую уже тогда, когда ее слушаешь, знаешь, что не сможешь забыть. Уже год шла война, и в согласии с добрым обычаем афинянам, которые первыми пали в сражениях, их сограждане готовили государственные похороны. В завершение церемонии их предводитель Перикл взошел на высокий помост и обратился к толпе. Надгробное слово было гимном Афинам — городу, по словам Перикла, который мог похвастаться тем, что создал самое лучшее общество. Город, который нашел в себе мужество стать демократией, где граждане живут в свободе и терпимости друг к другу. Уважение к предкам и к традициям сочетается с открытостью к новому, и все свободные граждане получают простор для формирования в себе самостоятельной личности. Это общество, где любят красоту без расточительства и почитают духовное наслаждение без изнеженности. Афины, говорит Перикл своим слушателям, школа для всего остального мира. Поэтому нужно защищать Афины, поэтому тех, кто умрет за свой город никогда не забудут.

Ледяной ветер поднялся во время этой речи, но никто не ощущал стужи. Преисполненные гордости, все разошлись по домам, и мало кто из них потом говорил об Афинах, без того чтобы не указать на то, что тогда было сказано: мы граждане города, чья культура является образцом для других; мы являемся образцом, на который должны равняться другие.

Каждый слышал речь Перикла, каждый присутствовал при этом историческом моменте, а тем, кто по возрасту еще не мог там присутствовать, так часто пересказывали всё вплоть до мельчайших деталей, что они просто не могли представить, что три десятилетия назад сами не слышали речь своего прославленного вождя.

Теперь они снова собрались, те же мужчины, чтобы одного из них, если будет необходимо, приговорить к смерти. Почему? Обвинение таково: «Сократ виновен в том, что отвергает богов, которых чтит город и вводит новых богов; он также виновен в развращении юношества, требуемое наказание — смертный приговор». Самое тяжкое наказание, но и прегрешения не менее тяжкие.

Известие о процессе против Сократа на основании этого обвинения почти ни у кого не вызвало удивления, и с этого момента ни один разговор в городе не обходился без того, чтобы не зашла речь о процессе. К тому же исходили из той простой причины, что Сократ своими выступлениями завоевывал себе больше врагов, чем друзей, прежде всего среди наиболее видных граждан. Те, кто перед процессом говорил с присяжными, могли уже вскоре установить, что мнения в какой-то степени разделились по вопросу, насколько серьезно должно быть воспринято поведение обвиняемого. Те, кто думал, что влияние Сократа было невелико и весь процесс только привлечет излишнее внимание к его идеям, намеревались поэтому голосовать против открытия процесса, но в общем существовало единодушие относительно справедливости обвинений. И правда, каждый был когда-либо свидетелем факта — или узнал из абсолютно достоверных источников, — что в основном столь разговорчивый философ, который теперь надменно и молча стоял посредине, да, именно надменно — относительно этого все присяжные после процесса были единодушны, — в своих бесчисленных разговорах был занят не чем иным, нежели, как формулировали его наиболее ожесточенные противники, тем, чтобы «перевернуть с ног на голову общественный порядок».

Симпатизировавшие тем, кто затеял процесс против Сократа, не упускали ни одной возможности, чтобы поддержать обвинение. «Речь идет о фундаментальных ценностях. Ни больше ни меньше!» — подчеркивали они с особой торжественностью. «У Сократа лишь одна цель— сеять сомнения. Сомнения в том, что важно или не важно; сомнения в мудрости полномочных властей; сомнения в добрых обычаях, существующих со времен наших предков; сомнения в том, как следует людям располагать своей жизнью. Он лишает людей уверенности, и в такие тяжелые времена». Последнее замечание всегда вызывало сочувственные кивки. Ибо это были нелегкие времена для Афин. Проигранная война против Спарты, эпидемия чумы, политические раздоры — за все это дорого приходилось платить. Публично люди предпочитают об этом не говорить — это может вести только к новым волнениям, но все знают, что некогда столь гордое государство медленно, но верно идет к упадку. И противники Сократа также: «Тем, что он самым бесстыдным образом выставляет в смешном свете наши ценности, наш прядок, наше положение и наше достоинство, он играет на руку врагам нашего города. Сократ постоянно подчеркивает, что он не интересуется богатством и политикой и довольствуется своей собственной жизнью. Но мы не должны позволить себя обманывать. Он прежде всего хочет перевернуть порядок вверх дном».

Им доставались аплодисменты, и поэтому считали они тем более возмутительным, если кто-либо — естественно, друг Сократа, а кто же еще? — осмеливался заметить, что если это всё правда, то остается вопрос, как было возможно, что Дельфийский оракул, без сомнения изрекающий правду, объявил: «Нет никого мудрее Сократа». Это был неудобный вопрос, так же точно и Сократ своими вопросами и конечными выводами всегда ставил их в неудобное положение. Однако уже больше нет времени для дальнейших рассуждений. Тишина прерывается голосом философа. Сократ приступил к своей защитительной речи.

II

Аристокл, двадцативосьмилетний юноша — и поэтому, к своему сожалению, двумя годами моложе, чем необходимо для того, чтобы быть в составе присяжных, — как отпрыск знатного и влиятельного семейства получил место на официальной трибуне. Так как его отношения с семьей уже давно стали трудными — столь трудными, что он держится от своих родичей как можно дальше, — ему не хотелось ссылаться на свое фамильное имя, чтобы иметь возможность присутствовать на процессе. Но если бы он сейчас здесь не присутствовал, то никогда бы себе этого простил.

Жизненный путь некогда представлялся Аристоклу само собой разумеющимся. Влияние его семьи, богатство, уверенность, что он пойдет по стопам своего деда — в честь которого он получил свое имя — и своего отца, который играл важную роль в политике Афин, всё это было понятно, и тут не о чем было особенно думать. Само собой разумеющийся путь его жизни упрочивался также тем, что он, очевидно, был любимцем богов: он обладал острым умом, был одаренным оратором и изумлял своим талантом писателя — уже в юные годы он заслужил определенную славу своими стихотворениями и трагедиями, — и, словно благосклонность богов была неисчерпаема, он был известен своим мощным, атлетическим телосложением и внушал страх своей физической силой. Короче говоря, не было никакой причины сомневаться ни в себе самом, ни в жизни, которая ему предстояла.

Покамест, а с тех пор прошло уже восемь лет, Аристокл не услышал впервые речь старика, который теперь всего в десяти шагах от него стоял посреди заполненной народом площади, — а лучше сказать, пока он не пережил того, как тот ставил свои вопросы. Он тогда не принимал участия в разговоре и только прислушивался. В тот вечер, возвращаясь домой, он обдумывал вопросы, которые до этого никогда перед собой не ставил. Почему нужно быть богатым? Почему нужно стремиться к политической карьере? Почему нужно следовать чаяниям семьи? Почему? Почему? И пока это маленькое, язвительное словцо, как эхо, звучало у него в голове, его веселое, беззаботное существование, до сих пор надежное и само собой разумеющееся, медленно и неизменно раздирали сомнения.

В ту ночь Аристокл не мог заснуть и, как только взошло солнце, отправился он к Сократу. На удивленный вопрос, чего он от него хочет в столь ранний час, молодой человек не мог ничего ответить, кроме как сказать о принятом им решении.

— Я хочу изменить свою жизнь. Я хочу стать твоим учеником.

— Мой юный друг, для меня это большая честь, но, к сожалению, я должен тебя разочаровать. Я не учитель, и поэтому у меня нет учеников. Я бы даже не знал, чему бы я стал тебя обучать. Я и сам ничего не знаю.

— Я думаю, что ты знаешь всё.

— Ты ошибаешься. Однако ты пробудил мое любопытство. И чему ты хочешь учиться?

Аристокл, застигнутый врасплох этой реакцией, немного помедлил, прежде чем, не скрывая своего разочарования, сказал:

— Сократ, моя семья богата, влиятельна, всем известна и уважаема, и до вчерашнего вечера у меня не было никаких сомнений, что и моя жизнь сложится так же. Ты лишил меня этой уверенности. Можешь себе представить, каково это, когда всё, во что ты верил, что всегда считал важным, когда всё это за одну бессонную ночь на твоих глазах исчезает, как дворец из песка, смытый набежавшей волной? Ты когда-либо ощущал пустоту, когда всё, что тебя наполняло гордостью, вдруг переставало существовать? Разве ты не знаешь о боли и разочаровании, когда уже больше не в состоянии отрицать, что жил в мнимом мире?

— Ах вот оно что, я сделал тебя несчастным, и теперь я вновь должен сделать тебя счастливым? Для этого ты пришел и нарушаешь мой утренний покой?

— Избавь меня от своей иронии. Ты знаешь, я пришел не для того, чтобы жаловаться. Я был так глуп, что до сих пор не замечал самодовольства моего беззаботного маленького мира, но я всё же не так глуп, чтобы хотеть оставаться в этом мнимом мире. Пришло время познакомиться с настоящим миром.

— Последнее я не стану оспаривать, но сказанное не меняет того, что пребывание твое здесь неуместно. Могу я тебе напомнить, что все еще идет война? Отправляйся туда, хотя бы потому, что не стыдно сражаться за свой город.

Аристокл ушел. Через три года он снова вернулся. «Рассказывай!» — единственно, что сказал Сократ, когда они встретились. И он начал рассказывать о сражениях; в отличие от описываемого в героическом эпосе, он узнал, что война в конечном счете не что иное, как смрад разлагающихся трупов, изувеченные тела и глухая скорбь тех, кто остался в живых. Его друг, которого он любил всей душой, пал в сражении. Он знал теперь жгучую боль утраты и неизбывный вопрос в чем может быть смысл жизни, если самое лучшее может так легко быть потеряно. Он видел верность и предательство, ему встречались и храбрецы, и трусы, и всегда оказывалось, что ни ум, ни богатство не служили залогом благородства характера. Как отпрыск славной семьи, он и там получал приглашения со стороны самых известных фамилий. Он сидел за богато накрытыми столами, ибо и в военное время они ни в чем не испытывали недостатка. И все же за опьянением, шумом и смехом, казалось, зияла холодная пустота. Он встречал там видных персон, и уже скоро оказывалось, что красивые слова, такие, как «ценность наших традиций», «наилучшее для людей», «всеобщее благо», значат не что иное, как служить интересам устраивавших пир хозяев. Ему бросалось в глаза, как легко охватывали людей страсти и чувственные желания и какие губительные силы высвобождались тогда. Месть, ненависть, зависть — каждый порядочный человек против всего этого, но никто, кажется, не может противиться их притягательной силе. Люди явно хотят верить всему, и лучше верить, чем размышлять. Но более всего поразило его, что самоочевидность, почти целиком определявшая всё его существование, казалась поистине вездесущей: власть традиций и всего, что считалось обычным; соблазнительное удобство всегда следовать моде, расхожим мнениям и установленному порядку; неоспоримая уверенность, что всё создано раз и навсегда. Потворство стремлению к бессмысленному существованию ведет к тому, что изумление перед всем существующим и критические вопросы рассматриваются не только как нечто странное, но и как нежелательное.

— Сократ, — завершил Аристокл свой рассказ, — мой друг, которого я потерял, называл меня Платоном, широкоплечим, потому что таков я с виду. Аристоклом я ушел отсюда, чтобы, как ты знаешь, научиться тому, как мир устроен в действительности. Платоном я возвратился обратно, чтобы учиться тому, каким мир должен быть.

— Платон, друг мой, подойди и дай я тебя обниму. Ты теперь понимаешь, почему тебе следовало оставить свою семью, свои книги, а также и меня и отправиться на эту проклятую войну? Сперва нужно узнать жизнь, перед тем как сможешь ее понять. И если ты хочешь понять жизнь, если хочешь найти правдивый ответ на вопрос, как надо жить, то прежде всего этот вопрос должен стать вопросом жизни, вопросом, который жжет тебя как неутолимая страсть. До тех пор пока этот вопрос не более чем отвлеченная фраза, ты будешь некритически следовать ожиданиям твоей семьи и твоего окружения или послушно приспосабливаться к господствующим нравам и обычаям. Но после того как ты теперь увидел столько бессмысленного, вопрос, что же тогда осмысленно, становится неизбежен! Если ты узнал безутешное горе и ищешь сочувствия; если знаешь, что потерял самое дорогое и в безмолвном отчаянии спрашиваешь, стоит ли жизнь усилий; и к тому же понимаешь, насколько пусты громкие слова, которые выплевывают священнослужители; насколько пусто всякое самодовольство; как зачастую незначаще существование великих мира сего; что можно быть высокоученым и при этом совершенным невеждой; если знаешь глубоко сидящий страх понять на старости лет, что растратил свою жизнь на то, ради чего в конечном счете не стоило жить, так как жизнь вообще не имеет подлинной ценности, — тогда, мой дорогой Платон, тогда вопрос о смысле жизни и правильном образе жизни становится поистине вопросом жизни, и для тебя не остается ничего иного, как поиски истины. Я не оракул и не хочу быть оракулом, и не жди от меня, что я могу тебе сказать, что есть истина. Но твой вопрос это и мой вопрос, так будем же исследовать его вместе. Иди, пойдем вместе. Мы ведь не единственные, кто ставит перед собой этот вопрос и кто знает, что смогут сказать нам другие. А кроме того — что может быть приятнее и поучительнее хорошей беседы?

III

«Был ли после этой незабываемой встречи хоть один день, который мы не провели бы вместе друг с другом? Если и был, я уже не могу себе такого представить. Сколько лет прошло с тех пор, как я вернулся? Пять. Мне кажется, что пятьдесят, хотя мне всего двадцать восемь. Не верится, мой старый друг, что кто-либо тебя так же хорошо знает, как я. Твои мысли стали моими; ты меня научил аргументировать так же, как ты; ты убедил меня во всем том, во что веришь сам. Хотя я здесь для того, чтобы не пропустить ни одного слова из того, на что ты собираешься указать этим людям, я уже заранее знаю, что ты им скажешь. И после процесса я все равно всё запишу, несмотря на твой скепсис относительно моей писанины.

“Только то можно знать по-настоящему, что невозможно забыть. Только то можно по-настоящему понимать, что вошло тебе в душу. Поэтому, Платон, лучше ничего не записывать. Люди от книг делаются ленивыми, потому что те не требуют запоминания, и вместо настоящего знания ты получаешь книжную болтовню”.

И все же, Сократ, и все же. Разумеется, ты прав, говоря, что чтения книг не достаточно, чтобы обрести мудрость. А кто был этот ах такой красивый и ах такой заносчивый юноша, которого ты выставил высокообразованным невеждой? Евтидем! В свои юные годы, не будем оспаривать, он уже так много прочел и, как он полагал, столь многому научился, что был твердо убежден в своей способности управлять государством. Два вопроса ты ему задал: “Хотя ты прочитал все книги, но себя не знаешь, что же ты тогда знаешь? Хотя ты располагаешь ученостью, но не знаешь людей, что же ты можешь?” Ну хорошо, у Евтидема, по крайней мере, было мужество извлечь из этих вопросов урок, и с тех пор он регулярно ходил к тебе, чтобы слушать тебя. Чего нельзя сказать о многих из тех, которые сейчас решают твою судьбу. Поэтому этот безрассудный процесс закончится твоей смертью, ты это знаешь, и я это знаю. Ибо они тебе не простят, Сократ. Они тебе не простят, что мудрость, которой они похваляются, была разоблачена тобой как невежество; что объявляемое в этом городе важным после обсуждений с тобой оказывается вовсе не важным. У них все время не сходят с языка такие громкие слова, как “отвага”, “благочестие”, “справедливость”, но если их спросят об этом, то станет ясно, что они не знают, о чем говорят. Эти люди действительно верят, что достаточно быть соотечественниками Перикла и вторить ему, чтобы слыть образованными. И снова именно ты укажешь им, что это не так. Вопрос, который ты неустанно ставишь перед людьми, и все твои другие вопросы суть лишь его разновидности, этот, казалось бы, простой и безобидный вопрос: но что же такое правильный образ жизни? — благодаря твоему выспрашиванию стал одним из наиболее опасных вопросов, который они с удовольствием запретили бы. Слишком многое из того, что составляет их уютное существование, лишится своего оправдания, если ты будешь вынуждать их искать ответ на него. Обвинители и их друзья притянули тебя к суду на самом деле потому, что ты отнял у них всего одно слово. Они все еще могут делать то, что делают, и жить так, как живут, но оценку “хорошо” их поведения и их существования ты отнял. Нельзя что-то считать “хорошим” только и единственно потому, что “я так привык”, “мне так сказали”, “так приятней всего”, “нам так нравится”, “это идет мне на пользу”. Как только ты возвращаешь словам их значение, обнажается лживость общества. Ты стал его совестью, воплощенным напоминанием о другой жизни, о том, что жизнь, которую не проводишь в беспечности, имеет бесконечно больше смысла, чем жизнь по инерции. Поэтому ты должен не только умереть, тебя нужно забыть. Ты не имеешь права на существование. Поэтому, мой старый друг, всю свою жизнь — и пусть боги защитят меня — я посвящу воспоминаниям о твоей жизни. Я запишу то, чему ты учил. Тебя будут знать таким, каким ты был в жизни. Я напишу так, чтобы не только твоя душа, но и твои слова стали бессмертны. Так что ничего не будет утрачено, и наши имена соединятся навеки. Но теперь ты все еще стоишь там один, а я сижу здесь среди этих людей. Сократ, говори же! Наступило время защитить себя. И твои слова станут моими».

IV

«Я никогда не домогался ни славы, ни власти. Денег — посмотрите на мое платье и мое имущество — у меня нет. Я не обладаю божественной мудростью и столь же мало я возвещаю веру. Откуда же эта ненависть, клевета и недоброжелательство, которые уже задолго до суда выпали мне на долю? Какую вину скрывает жизнь, посвятившая я поискам мудрости?

Вот то, что я знаю. Более мудро знать, что ты чего-то не знаешь, нежели утверждать, что знаешь нечто, чего в конечном счете не знаешь. Умение задавать правильные вопросы дает больше для понимания человеческого бытия, чем пустое повторение чужих ответов. Слова поддерживают наше существование. Если слова лишатся значения, жизнь станет бессмысленной и засохнет, как дерево, у которого мертвы стали корни. Я никогда не хотел быть ничьим учителем, но я оказался бы вообще никуда не годен, если бы не побуждал вас к размышлениям о значении мудрости, мужества, благочестия, справедливости…

Разве вы вместе со мной не пришли к выводу, что мудрость — это не что иное, как единство жизни и бытия; что только своим поведением можем мы показать, что действительно обладаем мудростью и что-то понимаем в жизни? Безрассудная жизнь не только глупость, но также и зло, и знание, которое нас учит, как нам следует жить, самое важное из всех знаний.

Мы исследовали значение слова «мужество» и вывели, что суть его не в героическом поведении по отношению к другим, но в том, чтобы самому сметь быть мудрым, проявлять справедливость и другие добродетели, в безусловной верности поискам истины.

Мои обвинители ссылаются на свое благочестие, но я вас спрашиваю: насколько благочестив тот, кто всё знает о богах — я не спрашиваю как, — послушно выполняет обряды, но ненавидит ближних? В обвинении стоит, что я не почитаю богов, но я никогда не отрицал божественности. Напротив, я всегда указывал на божественное происхождение человеческой души. Но поскольку боги это боги, а люди это люди, только душа может учить нас, смертных, что есть истина.

Так как мы люди, а не боги, никто из нас не может когда-либо вполне постичь истину. Поэтому мы должны изо дня в день всё снова и снова искать ее и каждого, кто нам повстречается, спрашивать: Истинно это или нет? Имеет ли это цену или нет? Послужит ли это нашему человеческому достоинству или мы его из-за этого потеряем? Истина обязывает нас различать добро и зло. Но что есть истина? Что хорошо? Что имеет значение?

Душа, источник всей жизни, учит нас, что всё, что дарит жизнь, благо, а всё, что ее убивает, зло. Всё, что имеет душу, — благо и будет жить дальше; всё, что не имеет души, не имеет цены и не может дальше существовать Одушевленная жизнь не подпадает забвению, бездушная жизнь заслуживает забвения. Наилучшее — истинно и таковым и останется, но что окажется ложью, исчезнет как снег в лучах солнца. Наилучшее бытие поэтому также посвящено поискам истины и упражнениям в добродетели. Любить человеческую мудрость — не что иное, как постоянно видеть эти различия и безоговорочно выбирал, истину.

Я давно уже решил для себя быть верным поискам истины. И лучше я претерплю несправедливость, нежели совершу ее. Лучше я умру, нежели приму участие во лжи. Ибо душа не переносит несправедливости и не переносит лжи. Она хочет жить в истине, а иначе умрет, тогда прекратится и моя жизнь, хотя я все еще буду существовать.

Поэтому, если теперь все вы мне скажете: “Сократ, на этот раз мы тебя отпускаем, но при условии, что ты больше не будешь предаваться своим исследованиям и заниматься философией. Если же снова попадешься на этом, тогда ты должен будешь умереть”, — если вы, как я сказал, захотели бы отпустить меня на этих условиях, тогда я бы вам ответил: я вам предан, афиняне, и люблю вас, но слушаться буду скорее бога, чем вас, и, пока я дышу и не утратил сил, не перестану философствовать, уговаривать и убеждать всякого из вас, кого только ни встречу, говоря то самое, что обыкновенно говорю: “Ты лучший из людей, раз ты афинянин, гражданин величайшего города, более всех прославленного мудростью и могуществом; не стыдно ли тебе заботиться о деньгах, чтобы их у тебя было как можно больше, о славе и почестях и не заботиться и не помышлять о разумности, об истине и о благе для своей души, и пренебрегать ею?” И если кто из вас станет спорить и утверждать, что он об этом заботится, то я не дам ему спокойно повернуться и пойти восвояси, а буду его расспрашивать, испытывать, уличать, если мне покажется, что в нем, поскольку он всё отрицает, нет Добродетели, я буду попрекать его за то, что он самое дорогое ни во что не ценит, а плохое ценит дороже всего. Так я буду поступать со всяким, кого только встречу, с молодым и старым, с чужеземцем и с соотечественником, особенно же с моими соотечественниками, потому что более всего к вам привязан.

Так велит божество, не забывайте об этом. И я верю, что нашему городу не выпало большего блага, чем таковое служение божеству. Ведь я только и делаю, что хожу по улицам и убеждаю каждого из вас, и молодого и старого, заботиться прежде и сильнее всего не о теле и не о деньгах, но о душе, чтобы становилась она как можно лучше. И на то я буду указывать, что не богатство ведет к добродетели, а добродетель приводит к богатству и ко всему, что нам во благо, как в частной, так и в общественной жизни. Если такими идеями я порчу юношей, то они, конечно, вредны. Но если кто утверждает, что я говорю что-либо иное, тот говорит ложь. Одним словом, граждане Афин, я хотел бы сказать, освободите вы меня или нет: я не изменю своего поведения, хотя бы мне это сотню раз стоило жизни».

В городской тюрьме Афин через месяц после вынесения смертного приговора Сократ выпил приготовленную для него чашу с ядом.

V

В городской тюрьме Рима в феврале 1944 года нацистскими палачами был замучен Леоне Гинцбург.

Значительная жизнь не знает случайностей, так же как и отсутствия важных решений.

Леоне Гинцбург вырос в Италии в русско-еврейской семье, которая вскоре после его рождения в 1909 году бежала из Одессы из-за неспокойного политического положения. Свободно владеющий двумя языками, наделенный большими способностями и рано повзрослевший, в восемнадцать лет он завершает перевод романа Толстого Анна Каренина. Как раз в это время он читает Былое и думы, обширные мемуары своего соотечественника Александра Герцена. Гинцбург решает идти по следам человека, которого признает своим духовным отцом, и посвятить свою жизнь и интеллектуальную деятельность европейскому духу его ценностям и его культурному достоянию. Он порывает с юриспруденцией и приступает к изучению литературоведения; после завершения учебы он преподает русский язык и литературу в университете Турина. Помимо этого он пишет эссе, основывает с двумя друзьями издательство принимает деятельное участие в публикации книг, строит планы издания исторической серии и становится плавным редактором журнала La Cultura. Почему? Он усвоил от греков, что отличительным признаком культуры является культивирование души, и видел свой интеллектуальный долг в том, чтобы лучшее достояние европейского духа — охватывающее много столетий и по сути космополитическое — сделать доступным для читателя в тщательно подготовленных изданиях, с тем чтобы благодаря публикуемым текстам из области мысли и литературной фантазии помочь людям выработать собственные взгляды и, насколько возможно, приобщить их к некоей человеческой мудрости. Гинцбург знает, что культура — это собрание многих путей, на которые могут ступить люди в поисках истины о себе и о человеческом бытии. Будучи верен этой истине, распространение и обогащение европейской культуры он сделал задачей всей своей жизни.

Италия, конец 20-х годов XX столетия. Когда Леоне Гинцбург приступает к выполнению своей жизненной задачи, фашисты во главе с Муссолини приходят к власти. Медленно, но неуклонно страна подпадает под власть режима, при котором мудрость должна уступить место абсолютному подчинению. Однако из истории жизни Александра Герцена Гинцбург усвоил, что культура и свобода не могут существовать, будучи оторванными друг от Друга. Кто уничтожает свободу, уничтожает культуру.

Герцен, родившийся в 1812 году в Москве, в 1847 году окончательно оставляет свое отечество, которое находится под деспотическим правлением Николая Первого. Он хочет где-нибудь в Европе посвятить себя тому, что считает призванием своей жизни: бороться за свободу, за право каждого человека на достойную жизнь. Но Герцен в шоке от той Европы, которую он застал. В апреле 1850 года он пишет в комнате парижской гостиницы:

«Видимая, старая, официальная Европа не спит — она умирает!

Последние слабые и болезненные остатки прежней жизни едва достаточны, чтоб удержать на несколько времени распадающиеся части тела, которые стремятся к новым сочетаниям, к развитию иных форм.

По-видимому, еще многое стоит прочно, дела идут своим чередом, судьи судят, церкви открыты, биржи кипят деятельностию, войска маневрируют, дворцы блестят огнями — но дух жизни отлетел, на сердце у всех неспокойно, смерть за плечами, и, в сущности, ничего не идет. В сущности, нет ни церкви, ни войска, ни правительства, ни суда — все превратилось в полицию. Полиция хранит, спасает Европу. Под ее благословением и кровом стоят троны и алтари, это гальваническая струя, которою насильственно поддерживают жизнь, чтоб выиграть настоящую минуту. Но разъедающий огонь болезни не потушен, его вогнали только внутрь, он скрыт. Все эти почернелые стены и твердыни, которые, кажется, своей Старостин) приобрели всегдашность скал, — ненадежны; они похожи на пни, долго остающиеся после порубки леса, они хранят вид упорной несокрушимости до тех пор, пока их не толкнет кто-нибудь ногой».

Прогнивший внутри, морально развращенный и поддерживаемый только с помощью силы — такой диагноз ставит Герцен установленному порядку в Европе. Он симпатизирует тем, кто призывает к революции, но содрогается перед последствиями их идеологических абстракций. «Отчего <…> верить в Царство Небесное — глупо, а верить в земные утопии — умно?» — обращает он вопрос к друзьям. Ибо единственное, что имеет человек, что он должен иметь, это свобода, жить своей жизнью, придавать смысл самой жизни. В своих мемуарах он отмечает краткий обмен мыслями с французским историком и политиком Луи Бланом в 1852 году, когда они оба находились в эмиграции в Лондоне.

— Жизнь человека — великий социальный долг, человек должен постоянно приносить себя на жертву обществу…

— Зачем же? — спросил я вдруг.

— Как зачем? Помилуйте: вся цель, все назначение лица — благосостояние общества.

— Оно никогда не достигается, если все будут жертвовать и никто не будет наслаждаться.

— Это игра слов.

— Варварская сбивчивость понятий, — говорил я, смеясь.

Отвечая одному консервативному патеру, упрекавшему его в том, что он делает слишком мало, чтобы противостоять распущенному, материалистическому обществу, Герцен пишет:

«Вот видите, если вместо свободы восторжествует антиматериальное начало и монархический принцип, тогда укажите нам место, где нас не то что не будут беспокоить, а где нас не будут вешать, жечь, сажать на кол — как это теперь отчасти делается в Риме и Милане, во Франции и России».

Но вовсе не ради свободы мещан и купцов ведет Герцен борьбу. В мемуарах Былое и думы приводится следующее размышление:

«Как рыцарь был первообраз мира феодального, так купец стал первообразом нового мира: господа заменились хозяевами. <…> Под влиянием мещанства все переменилось в Европе. Рыцарская честь заменилась бухгалтерской честностью, изящные нравы — нравами чинными, вежливость — чопорностью, гордость — обидчивостью, парки — огородами, дворцы — гостиницами, открытыми для всех (то есть для всех, имеющих деньги). <…> Вся нравственность свелась на то, что неимущий должен всеми средствами приобретать, а имущий — хранить и увеличивать свою собственность; флаг, который поднимают на рынке для открытия торга, стал хоругвию нового общества. Человек de facto сделался принадлежностью собственности; жизнь свелась на постоянную борьбу из-за денег. <…> Во всем современно-европейском глубоко лежат две черты, явно идущие из-за прилавка: с одной стороны, лицемерие и скрытность, с другой — выставка и étalage. Продать товар лицом, купить за полцены, выдать дрянь за дело, форму за сущность, умолчать какое-нибудь условие, воспользоваться буквальным смыслом, казаться, вместо того чтоб быть, вести себя прилично, вместо того чтоб вести себя хорошо, хранить внешний Respectabilité вместо внутреннего достоинства».

Чересчур мрачно? Слишком пессимистично? Это ставили ему в упрек многие друзья и читатели. Но он находит подтверждение своему пониманию, когда всего через месяц после этой публикации читает книгу Джона Стюарта Милля On Liberty [О свободе]. В своих мемуарах Герцен записывает:

«…он издал странную книгу в защиту свободы мысли, речи и лица. <…> За два века <…> Мильтон защищал свободу речи против нападений власти против насилия, и все энергическое и благородное было с ним. У Стюарта Милля враг совсем иной: он отстаивает свободу не против образованного правительства, а против общества, против нравов, против мертвящей силы равнодушия, против мелкой нетерпимости, против посредственности. <…> Постоянное понижение личностей, вкуса, тона, пустота интересов, отсутствие энергии ужаснули его; он присматривается и видит ясно, как все мельчает, становится дюжинное, рядское, стертое, пожалуй “добропорядочнее”, но пошлее. Он видит, что в Англии (то же, что Токвиль заметил во Франции) вырабатываются общие, стадные типы, и, серьезно качая головой, говорит своим современникам: “Остановитесь, одумайтесь! Знаете ли, куда вы идете? Посмотрите — душа убывает”».

Где не господствует свобода, не может существовать культура, но там, откуда культура изгнана, всякая свобода бессмысленна, там остаются лишь произвол и банальность. Свобода, которую Герцен готов отстаивать и душой, и телом, это свобода, которая из индивидуума может формировать личность, которая позволяет человеку возделывать свою душу и становиться образцом человеческого достоинства. Ради этой свободы он создает Вольную русскую типографию и основывает газету Колокол. В редакционном вступлении он так пишет о направлении газеты:

«Везде, во всем, всегда, быть со стороны воли — против насилия, со стороны разума — против изуверства, со стороны развивающихся народов — против отстающих правительств. Таковы общие догматы наши».

Леоне Гинцбург узнал в этом призыве точное, выразительное описание европейского культурного идеала. Другому учителю, Сократу, он был обязан, однако, воззрением, что душа всякой культуры — жизненное поведение, персональная этика, в которой слова только тогда имеют значение, если они осуществляются на деле, связаны с безусловной верностью никогда не прекращающимся поискам единственного, что может придать смысл жизни: с верностью истине. Человеческой мудростью, истинным мужеством называл Сократ такое жизненное поведение.

Классический гуманистический жизненный идеал жизни в истине господствовал в течений столетий благодаря идее, что осуществить его лучше всего можно в vita solitaria, в уединенном, замкнутом существовании, вдали от мира власти и мирских соблазнов. Но Гинцбург, как и Герцен, знал, что уединенная жизнь была бы ложью, поскольку такие абсолютные ценности, как свобода и справедливость, и тем самым само дальнейшее существование культуры, находятся под угрозой. Поэтому, помимо культурной деятельности, он интенсивно занимается политикой и активно участвует в антифашистском сопротивлении вместе со своими лучшими друзьями, среди которых такие известные люди, как Андреа Каффи и Никола Кьяромонте, а также братья его будущей жены Наталии Леви. Ибо фашизм — это ложь, отрицающая основополагающие ценности европейской культуры.

Для Леоне Гинцбурга и его политических друзей наступают годы преследований, арестов, тюремного заключения; в 1940 году Гинцбурга вместе с семьей высылают в маленькую деревушку в Абруццо. 25 июля 1943 года происходит свержение Муссолини. Гинцбург отправляется в Рим, чтобы вернуться к активной политической деятельности. В сентябре 1943 года наци оккупируют Италию. В ноябре этого года Гинцбург вновь арестован за участие в выпуске подпольной газеты. Итальянские фашисты выдают его немцам. Из государственной тюрьмы в Риме он пишет Наталии письмо, последнее свидетельство его жизни. Он сообщает, как неизменно пытается преодолевать страх и не поддаваться заботе о собственной участи, но думать о судьбе своих близких. Он заканчивает письмо словами: «Будь мужественной!» Это мужество Сократа, которое он имеет в виду: мужество быть мудрым; продолжать различать между добром и злом; оставаться верным поискам истины. Быть мужественной, как сам он хотел быть мужественным.

VI

Сколько уже? Сколько еще? Обессиленный, без сознания от боли, он лежит в своей камере. Когда начались эти пытки? Он уже не знает. День за днем не дают ему спать. Каждые несколько часов его вытаскивают из камеры, помещают в пространство чуть больше его собственной камеры и сажают, связанного, на стул. За столом, напротив него сидит немецкий офицер и задает вопросы, сзади него стоит мучитель, который обеими руками бьет его по вискам. Налево! Направо! Налево! Направо! Как маятник, его голова движется туда и сюда, и вот теперь, когда он лежит на полу своей камеры, у него чувство, словно каменные глыбы перекатываются через его голову. Из-за боли он не может заснуть, но усталость настолько сильна, что он ни о чем больше не может думать и теряет сознание.

Ему кажется или это происходит на самом деле? Он уже не знает. Дверь открывается, и священник, в сутане, но с огромной свастикой на груди входит в камеру и усаживается на небольшую скамеечку. Он потрясен, в этом маленьком худощавом человеке средних лет он узнает своего бывшего коллегу по университету. Он не может припомнить его имени и не знает точно, на каком факультете тот преподавал. Теология? Философия? Может быть, история или история искусств, он не знает. Во всяком случае, это был человек, которого он, без всякого конкретного повода, по возможности избегал, хотя ему бросалось в глаза, что тот явно искал с ним контакта. Но почему-то этот человек не вызывал у него особой симпатии, и он держался от него на расстоянии, хотя и старался не проявлять недружелюбия. Складывалось впечатление, что священник не пользовался любовью никого из коллег, хотя все питали большое уважение к его интеллектуальным способностям. Не было ни одной книги, которой он бы ни прочитал, а его языковые познания были просто феноменальны. Он мог читать даже по-русски. И вдруг ему вспоминается одно происшествие. В январе 1934 года он отказался — одним из немногих, как потом выяснилось, — принести фашистскому режиму присягу на верность. Когда он покидал свой кабинет в университете, поскольку его пребывание там сделалось нежелательным, священник зашел к нему. Он остался стоять в дверях и лишь сказал: «Мы тебе этого не простим». Гинцбург глянул на него удивленно и спросил только: «А кто это “мы” и чего вы мне “не простите”?» Незваный посетитель ответил: «Мы, то есть такие люди, как я, которые понимают, что наивысшая мудрость заключается в том, что нужно всегда приспосабливаться, и тебе не простится то, что ты приспосабливаться не желаешь». Священник, тогда еще с католическим крестом на груди, молча посмотрел на него, повернулся и вышел. И вплоть до того, как он покинул университет, этого человека он больше не видел. И вот теперь он снова здесь, десять лет спустя, в темной, холодной камере. Или нет? Ему померещилось? И тогда посетитель заговорил.

VII

«Ты меня узнаешь? Думаю, да. Да, это я. Мы знаем друг друга. Мы были коллегами, хотя ты старался по возможности меня игнорировать. А почему? Из-за того, что я тогда уже принес обет послушания? Разве свободные, критически настроенные интеллектуалы не смотрели поэтому на меня сверху вниз? Разве человек менее ценен, если он готов склониться перед авторитетом? Как часто я пытался с тобой и с твоими друзьями вступить в разговор, в сократический разговор, заметь: с образованными людьми, по законам диалектики, в поисках истины. Я задавал вопросы. Но вы меня игнорировали, словно я вообще не имел права на существование». Негромкий, вкрадчивый голос смолк на мгновение. В нем зазвучала насмешка. «Какому великому уму однажды вздумалось назвать государственную тюрьму в Риме Regina Coeli, Царица Небесная? Понимаешь, насколько я чувствую себя здесь как дома? Здесь нужно слушаться! Только ты, мой друг, опять-таки не слушаешься. Почему ты даешь себя мучить? Почему ты все еще не желаешь приспосабливаться? Ты все еще не понимаешь? Не понимаешь, что и ты можешь быть счастлив, быть рядом с женой и детьми, вместо того чтобы лежать на полу холодной как лед камеры и умирать в луже собственной крови? Давай, пока не поздно, после стольких лет ожидания, проведем наконец наш сократический разговор.

Первый вопрос. Почему именно нам, знатокам классиков, рассудительным людям, нужно было напрягать силы ради лучшего мира? Кому, как не нам, было знать это лучше прочих? Отвечай! Кто беспрестанно жалуется на духовное оскудение своего времени и на то, что деньги убили всякую мораль? Точно, Франческо Петрарка в своих непревзойденных письмах. Семьсот лет тому назад, друг мой. Семьсот лет тому назад. Было ли с тех пор такое время, хотя бы год, без таких жалоб? Принес ли весь этот прогресс хоть малейшие улучшения? Мы знаем ответ. Ты такой ужасно требовательный, если дело касается любимой тобою истины, несмотря на это, не хочешь, чтобы правил авторитарный принцип. Нет, необходимы свобода и демократия. Почему? Мне это не понятно. Неужели ты настолько невнимательно читал Герцена, что тебе не попалось такое место: “Кто уважает истину — пойдет ли тот спрашивать мнение встречного, поперечного? Что, если б Колумб или Коперник пустили Америку и движение земли на голоса?”. Ну и каков будет твой комментарий? И Платон, наш божественный Платон, разве не обладал он даром пророчества, когда предсказывал, что всякая демократия заканчивается тиранией? Людям свобода ни к чему, она только осложняет жизнь. Достоевский во всем, что касается этого, просто переписал Платона. Разве всё это не подтвердилось? Ты видел, как миллионы приветствовали наших великих вождей, в точности так, как описал бессмертный Великий инквизитор? Дай людям свободу, и это приведет к необузданности. Тогда снова начнут они вопить о “нормах и ценностях”, и первый попавшийся Вождь, хоть немного понаторевший в благородном искусстве риторики, покажется им чуть ли не полубогом. Ты сам всё это видел, и почему это должно было быть по-другому?

Почему ты так ненавидишь фашизм? Что, твоя демократия действительно намного лучше? Она лучше управляется, чем наше фашистское государство благоденствия? Я не глуп, эту войну мы проиграли. Возможно, она продлится еще год, может быть, два, но потом все это кончится. Не вижу здесь никаких проблем. Наши идеи останутся, на нашем знании будут учиться. Смотри: со всей вашей склонностью к драматичности “демократия будет восстановлена повсюду в мире”. А что потом? Мы открыли мощь пропаганды, зрелищности, массового психоза. Мы поняли, что людей больше интересует захватывающее воздействие, а не содержание. Неужели ты думаешь, что есть хоть одна политическая партия, которая сможет игнорировать эту истину? Думаешь, что политик, не принимающий во всем этом участия, сможет добиться успеха? Красивые картинки и риторика — это, мой друг, наше открытие, и никто не сможет этим пренебрегать.

Я просто не понимаю, как ты можешь думать, что Демократия может быть совместима с твоей культурой. Массы она нисколько не интересует, голова не хочет вопросов, а живот хочет быть сытым. Она не интересна политике, потому что ее сила зависит от глупости масс. А люди по-настоящему могущественные, люди с деньгами ею не интересуются, потому что культура стоит немало денег. Ты когда-нибудь был в Америке? Я был — милые люди, nice people, но никакой культуры. Поверь, через пятьдесят лет восстановления-демократии-во-всем-мире с культурой будет покончено. Экономика, деньги будут править миром, и не будет существовать ничего, что не рыночно, демократично и эффективно. Твое издательство, твои книги, твой журнал будут первыми жертвами. А там, где еще останутся книги, никто больше их не будет читать. Все должно быть новым, sexy, приятным. Это продается, это то, чего хотят люди. Неужели ты до сих пор так и не понял, что демократия и культура несовместимы? Это предсказывали и всё же попробовали, и ничего не вышло. Soit [Ну да ладно].

Почему ты сопротивляешься нам? До тебя не доходит, что наш подлинный враг это и тобой ненавидимый капитализм? Что мы поднялись на борьбу против всесилия денег? Что мы хотим защитить от гедонизма наши нормы и ценности и от американизма наши традиции, нашу самобытность, нашу культуру? К счастью, большинство интеллектуалов прекрасно поняли, что мы боремся против разложения общества и за восстановление классических ценностей. Поэтому столь многие из них примкнули к фашизму, и у них не было никаких проблем с присягой на верность. Да, мы требуем подчинения, но за это мы даем им возможность вновь стать элитой. И кроме того, насколько, собственно, наши интеллектуальные друзья неуязвимы для критики? Ты знаешь людей, более честолюбивых, более стремящихся к признанию и известности, чем нынешние софисты, которые, кроме множества мнений, ничего предложить не в состоянии?

Ты хочешь улучшить мир. Но разве ты не замечал, что все революционеры, от якобинцев до марксистов, как только приходили к власти, хотели лишь одного: еще больше власти? Ты не замечал, что бедняки, как только у них появлялись деньги, хотели лишь одного: еще больше денег? Еще больше власти, еще больше денег; еще больше власти, еще больше денег. Этого никогда не бывает достаточно. Назовем это законом человеческой природы. Мир, в котором не правит этот закон, немыслим. И нет закона, который приносит с собой больше насилия, чем закон алчности. Это не так уж трудно понять. Гораздо труднее понять, я думаю, — и, надеюсь, ты мне сможешь в этом помочь, — что такие великие умы, как Сократ, Петрарка, Достоевский, Герцен, твои герои, так хорошо понимали человеческую натуру и все-таки делали такие ложные выводы. Ибо именно из-за того, что люди не хороши, нам никогда не дождаться лучшего мира.

Если мир невозможно улучшить, — и минувшие десятилетия, надеюсь, смогли доказать, что этого никогда не добиться, — то отсюда может быть только единственный вывод: необходимо подчиняться правящей власти, приспосабливаться и пытаться по возможности больше власти получить для себя. Не удивляйся, что католический священник вроде меня сейчас носит свастику. Разве Римско-католическая церковь не является лучшей школой абсолютного подчинения и искусства приспособления? Будет ли настоящий священник говорить, если Папа скажет: “Молчи!”? Разве сумел бы фашизм достичь такого успеха в этой стране, если бы люди не прошли нашу школу? К тому же очень уж больших содержательных различий между католицизмом и фашизмом не существует. Немцы переусердствовали со своим антисемитизмом. Нас, во всяком случае меня, вопрос этот никогда особенно не беспокоил. Больше того, меня всегда восхищали ваши интеллектуальные традиции и ваше чувство избранничества. И я признаюсь в этом. Очень может быть, вы даже получите после войны собственное государство. Получить, наконец, свою землю. Знаешь, что будет потом? Захочется еще больше земли! И я это понимаю, даже если исторически эта идея несколько устарела. Современное государство не хочет больше земли, современное государство ищет новые рынки сбыта. Полнейший респект прочим народам, пока они покупают наше оружие. Экономическая власть — вот, друг мой, власть будущего.

Но закончим на этом наши сократические вопросы и констатируем, что не мир послужил причиной того, что ты навлек на себя этот плачевный жребий. И твоя жизнь — слишком большая цена для такого безнадежного дела».

Голос умолк. Насмешка исчезла. Когда голос зазвучал снова, что-то в нем изменилось. Если сначала он звучал несколько тускло и невыразительно, то сейчас слова произносились с нажимом, голос звенел от эмоций, словно скрытое бешенство прорвалось наружу.

«Остается единственная возможность. Ты заботишься не о мире, а исключительно о самом себе. Как сказал об этом Сократ в своей защитительной речи: “Помышляй и заботься о разуме и истине и о благе своей души”. Какой пафос! Разве это всё не бессмыслица? Мне трудно поверить, но это единственное объяснение, которое я могу дать твоей жизни и решениям, которые ты принял.

Припомни разговор Сократа с Калликлом. Как истинный мудрец возражает твоему философу:

“Что значит прекрасное и справедливое по природе, я скажу тебе сейчас со всей откровенностью. Кто хочет прожить жизнь правильно, должен давать полнейшую волю своим желаниям, а не подавлять их. Существует ли для людей, наделенных властью, что-либо более пагубное, чем воздержанность и справедливость? При том что они могут беспрепятственно наслаждаться всеми благами, они должны ставить над собою владыку — законы, решения и поношения толпы? Твои справедливость и воздержанность сделают их несчастными, если они не смогут оделять друзей щедрее, несмотря на то что властвуют в своем городе! Нет, Сократ! Ты уверяешь, что ищешь истину, она такова: роскошь, наслаждения, своеволие (разумеется, если обстоятельства благоприятствуют). В этом и добродетель, и счастье. Все прочее, все ваши громкие слова и противные природе условности — вздор и бессмыслица”.

Истина это или нет? И позволь мне скромно заметить, что лучшее средство достигнуть такого счастья — приспосабливание и подчинение. Также и в демократии, и именно в демократии, мой друг.

Мы не присутствовали при разговоре твоего героя и моего, но поверь мне, что Сократ отвечал не иначе как запинаясь. Забудь то, что писал Платон, хотевший выступление старика представить в лучшем свете, чем это было на самом деле. Но и Платон не может уйти от того факта, что у Сократа против неопровержимой действительности, которую он не может, да и не хочет, отрицать, всего лишь один аргумент: бессмертная душа, которая стремится к истине, своему божественному истоку.

Н-да, так что же нам делать? Прежде всего, как мне кажется, проблема в “божественном”, если мы оба знаем, что единственный Бог, который, пожалуй, может существовать, поистине omni-impotens [все-немогущий]. И я вполне могу исходить из того, что и ты знаешь это из Ницше, Дарвина, Фрейда, которые, каждый на свой лад, но очень похоже, повторяли Единственно Правильное Калликла».

Голос зазвучал тверже и более жестко.

— Откуда этот идиотизм, эта чушь о душе и божественной истине! Знаю: если это правда, гореть мне в аду. Но единственный ад — здесь, на земле, друг мой. И я сумел избежать этого ада.

Голос снова умолк.

— Леоне, об одном я все же хотел бы тебя спросить.

И шепотом:

— Ты понимаешь, что это означает, если Сократ был неправ? Ты понимаешь, что вся твоя жизнь, всё, что ты сделал, покоится не на чем другом, как на огромном, чудовищном заблуждении? Что ты обрек себя на мучения и скоро умрешь, в свои тридцать пять лет, из-за того что полагался на заблуждение!

Голос стих. Дверь со стуком захлопнулась. На него навалилась тьма.

Внезапно в голове у него мелькнула другая картина. Раннее летнее утро. Первые солнечные лучи окрашивают нивы на дальних склонах холмов светящейся желтизной. Он покидает маленькую деревушку. Поцеловал своих Двух спящих детей и только что родившегося младенца и собирается пуститься в путь в Рим. Его молодая жена настаивает, чтобы он выпил хотя бы чашечку кофе. Чуть позже они оба стоят снаружи, у двери маленького домика, в котором прожили три года из тех пяти, что были женаты. Важно пролетает над ними голубая цапля. Жена обнимает ого и целует. «Будь осторожен», — говорит она нежно. Он смотрит ей в глаза, улыбается, гладит ее короткую стрижку и отвечает: «Будь мужественна!» И тогда всё застилался белизной.

Послесловие

Наряду с «незабываемыми разговорами» существуют также незабываемые письма. Одно из них — то, которое Никколо Макиавелли послал 10 декабря 1513 года своему другу Франческо Веттори. В нем он рассказывает, что привело его к сочинению небольшого, но оказавшего столь значительное влияние трактата Il Principe [Государь]. Знаменит следующий отрывок:

«С наступлением вечера я возвращаюсь домой и вхожу в свой кабинет; у порога я сбрасываю повседневное платье, в грязи и слякоти, и облачаюсь в одежды царей и вельмож; переодетый достойным образом, я вступаю в старинные дворы мужей древности и, ласково ими встреченный, вкушаю ту пищу, для которой единственно я рожден; здесь без стеснения я беседую с ними и расспрашиваю о причинах их действий, они же, по свойственному им человеколюбию, мне отвечают; и четыре часа я не ведаю скуки, не знаю забот, не боюсь бедности, не страшусь смерти: ибо всего себя переношу в них».

Я прибегал к советам старых друзей из своей библиотеки, когда писал эту книгу. Если некоторые высказывания и беседы покажутся знакомыми — правильно: они заимствованы у классиков, с благодарностью к переводчикам и издателям, сделавшим их достоянием читающей публики. Прочие тексты вышли из-под моего пера. Читателей, которым захочется окунуться в цитаты или, и того лучше, самим принять участие в этих незабвенных беседах, я отсылаю к Источникам. Ибо прав Макиавелли: лучшее лекарство развеять скуку, рассеять заботы и прогнать страх, болезни и смерти — хотя бы часа четыре в день беседовать с великими философами и писателями. Или позитивно сформулировал бы Сократ: содержательная беседа — лучший способ рассмотреть свою жизнь и сделать ее более стоящей.

Источники

Camus, Albert, Carnets, II, janvier 1942-mars 1951. Gallimard, Parijs 1964

Goethe, Aus meinen Leben. Dichtung und Wahrheit. Münchner Ausgabe. Hrsg. Peter Sprengel. Carl Hanser Verlag, München 1985

Goethe, Gespräche mit Eckermann. Münchner Ausgabe. Hrsg. Heinz Schlaffer. Carl Hanser Verlag, München 1986

Goethe, Faust. Hrsg. Albrecht von Schöne. Deutscher Klassiker Verlag, Frankfurt am Main 1994

Goethe, Faust. Vertaling, in leiding en aantekeningen C.S. Ad am a van Scheltema. Wereldbibliotheek, Amsterdam 1982

Graciän, Baltasar, Handorakel en de kunst van de voorzichtigheid. Vertaald en van een nawoord voorzien door Theo Kars. Athenaeum-Polak &Van Gennep, Amsterdam 1990

Herzen, Alexander, Feiten en gedachten. Mémoires. Vijf delen: 1812–1868. Vertaald uit het Russisch en geannoteerd door Charles B. Timmer. De Arbeiderspers, Amsterdam 1983-1988

Herzen, Alexander, Van de andere oever. Vertaald door Hans Leerink. G.A. van Oorschot, Amsterdam 1972

Mann, Thomas, Dagboeken 1918–1939. Gekozen door Hans Horn en G. A. von Winter, vertaald door Hans Horn en van een inleiding voorzien door G.A. von Winter. De Arbeiderspers, Amsterdam 1987

Mann, Thomas, Roem en verliefdheid. Dagboeken 1949–1955. Gekozen, vertaald en geannoteerd door Paul Beers. De Arbeiderspers, Amsterdam 1999

Mann, Thomas, De Toverberg. Vertaald door Pé Hawinkels. De Arbeiderspers, Amsterdam 1982

Mann, Thomas, Mijn Tijd. Vertaald door Paul Beers, Nexus Bibliotheek Deel IL Nexus Instituut, Tilburg 1999

Mann, Thomas, Doctor Faustus. Het leven van de Duitse toondichter Adrian Leverkühn, verteld door een vriend. Vertaald door Thomas Graftdijk. De Arbeiderspers, Amsterdam 1985

Mann, Thomas, Gesammelte Werke in Einzelbänden. Frankfurter Ausgabe. Fischer Verlag, Frankfurt am Main 1980-1986

Mann, Thomas, Tagebücher 1918–1955. Fischer Verlag, Frankfurt atnMain 1977-1995

Milosz, Czeslaw, Gedichten. Gekozen, vertaald en van een nawoord voorzien door Gerard Rasch. Atlas, Amsterdam 2003

Plato, Verzameld Werk. Nieuwe, geheel herziene uitgave van de vertaling van Xaveer de Win, Pelckmans/Agora, Kapellen/Baam 1999

Spinoza, Theologisch-politiek traktaat. Uit het Latijn vertaald, ingeleid en van verklärende aantekeningen voorzien door F. Akkerman. Wereldbibliotheek, Amsterdam 1997

Spinoza, Ethica. Uit het Latijn vertaald en van verklärende aantekeningen voorzien doorNico van Suchtelen. Wereldbibliotheek, Amsterdam 1979

Todd, Olivier, Albert Camus: une vie. Gallimard, Parijs, 1996

Whitman,Walt, Complete Poetry and Collected Prose. Edited by Justin Kaplan. The Library of America. Literary Classics of the United States, New York 1982

Content

Благородство духа
Утраченный идеал

От переводчика

Благородство духа. Утраченный идеал

Прелюдия Обед в Ривер-кафе

I Время раздумий Томаса Манна

II Несвоевременные разговоры о насущных вопросах

III Будь мужественным

Послесловие

Источники