Сергей Цветков

Несчастливые початки гетмана Мазепы

Иван Степанович Мазепа-Колединский родился в 1629 году. Его род был одним из самых древних в Малороссии и заслуженных в Войске Запорожском. В 1544 году его отдаленный предок получил от короля Сигизмунда I село Мазепинцы в Белоцерковском повете, с обязательством несения конной службы при белоцерковском старосте.

Отец Мазепы в 1638 году был осужден на смертную казнь за убийство шляхтича. С помощью денег и влиятельных связей ему удалось замириться с семейством убитого и получить от короля охранную грамоту.

Мать Ивана Степановича происходила из шляхетского рода Мокиевских. Позже она стала игуменьей киевского Фроло-Вознесенского монастыря под именем Марии Магдалины и одновременно настоятельницей монастыря в Глухове. Обладая выдающимся умом, она до самой смерти сохранила влияние на сына: недаром ее считали чаровницей.

Степан Мазепа после истории с убийством угомонился и стал вести себя благоразумно. Видимо памятуя о собственной молодости, он постарался пристроить сына ближе к королевскому двору: «Пусть лучше мой сын научится обращению с людьми вблизи королевской особы, а не где-нибудь в корчмах, предаваясь всяким безобразиям». Иван Степанович был послан получать образование куда-то за границу на казенный счет и, судя по всему, преуспел в науках, приобретя изрядную по тем временам ученость.

В 1659 году видим его уже в Варшаве среди придворных, которые косо смотрят на «козака»: для них он «недостаточно благородный». Исполняя королевские поручения к гетманам, Мазепа проявил ум, сметливость и верность польской власти. Однако частые посещения Украины заронили в его сердце семена первой «измены». «Пан Мазепа, покоевый (нечто вроде окольничего. – С. Ц.) вашей королевской милости, – писал королю гетман Тетеря, – может довольно рассказать о злодействах [поляков] и до того наслушался плача и стенаний жителей Украины, что был поражен ужасом…»

Но бедствия Украины сами по себе не могли толкнуть Мазепу на какие-либо решительные шаги. Иван Степанович никогда не действовал ради отвлеченной идеи, но всегда соблюдал прежде всего свои интересы. Покинуть польскую службу его заставила одна очень неприятная история.

Наиболее романтичная и потому самая распространенная версия гласит, что Мазепа завел тайную любовную связь с одной панной, чей муж вскоре обнаружил ее неверность. Разъяренный супруг приказал слугам привязать Мазепу к хвосту его коня и пустить в поле. Конь, приведенный Мазепе с Украины, потащил хозяина в родные степи, где его, полумертвого, нашли казаки и оставили у себя. По другим рассказам, муж раздел Мазепу донага, обмазал дегтем, обвалял в пуху и привязал к лошади задом наперед. Правдоподобнее, что Мазепа сам после такого позора уехал из Польши «со срамом», как и свидетельствует один очевидец.

В 1669 году Иван Степанович переходит на службу казачеству. Поочередно состоя в ближайшем окружении гетманов Дорошенко и Самойловича, Мазепа проявил умение очаровывать и убеждать, которое, быть может, унаследовал от матери и которое сохранил до старости. Своим тонким нюхом он первый почуял, что гетманские мечты опереться на поляков при создании независимой Малороссии обречены на неудачу: казаки сами выдавали Москве изменников. Прочность гетманства на Украине теперь целиком зависела от его верности России. Мазепа не стал терять время на приобретение популярности среди казачества. Вместо этого он вошел в доверие к князю Голицыну и в 1687 году, после аресте Самойловича, получил гетманскую булаву.

Итак, вторая «измена», на этот раз делу «Речи Посполитой Украинской». Но ошибочно видеть в Мазепе вечного изменника – Польше, Самойловичу, Петру, делать из него прирожденного вероломного негодяя. Мазепа принадлежал тому поколению украинцев, которые в силу обстоятельств и вследствие неразвитого национального самосознания, по словам современника, служили «двум или трем сторонам». Нравы эпохи и необходимость лавирования между Польшей и Россией делали ницшеанский принцип «Падающего – толкни», в свое время принятый за новое откровение дьявола, очевидной и наиболее простой философией политического выживания.

Верность Москве Мазепа долгое время хранил вполне искренне. Он был тесно связан с правительством царевны Софьи и вместе с князем Голицыным ходил против турок в Крым. Падение Софьи поставило его в сложное положение. Мазепа поехал в Троице-Сергиеву лавру на встречу с Петром. Речи гетмана понравились семнадцатилетнему царю, и с тех пор Петр видел его ежегодно и советовался с ним о государственных делах. Некоторые историки полагали даже, что именно Мазепа посоветовал царю напасть на Швецию, чтобы отвлечь внимание России от Украины.

Ни один малороссийский гетман не пользовался таким доверием московского правительства, как умный, любезный и образованный Иван Степанович Мазепа. Царские милости – похвалы, соболя, меха, кафтаны – из года в год сыпались на него. В 1696 году он выговорил себе у Петра город Янполь, чтобы в случае его смерти «было где прожить вдове». Царь охотно удовлетворил эту просьбу.

«Счастье удивительно служило Мазепе, но никто, лучше Мазепы, не умел помогать своему счастью», – говорит русский историк Ф. Уманец.

С одобрения Петра Мазепа строил крепости против татар и заодно против запорожцев. Перед казаками он не заискивал и даже опасался их, понимая, что без Москвы ему не удержать гетманскую булаву. Казаки не любили его. «Еще такого нежелательного гетмана у нас не было, – говорил кошевой Гордеенко, – був еси нам перше [прежде] батьком, теперь стал витчимом».

Мазепа отдавал себе отчет в том, что самостоятельная малороссийская политика была осуществима только в согласии с Москвой. Он слишком хорошо знал Украину, чтобы верить в «Речь Посполитую Украинскую», а его практический ум слишком хорошо понимал, что Петр, вытягивая Россию из национальной ограниченности и отсталости, одновременно поднимает на уровень цивилизованного государства и Малороссию.

Начало Северной войны и особенно поражение под Нарвой, видимо, стали первым серьезным испытанием его верности Петру. Казачество уже давно глухо волновалось. Еще в 1698 году Иван Степанович писал в Москву: «В продолжение 12-ти лет с начала моего гетманства, я совершил 11 летних и 12 зимних походов, и не трудно всякому рассудить, какие трудности, убытки и разорения от этих беспрестанных походов терпит Войско Запорожское и вся Малая Россия». Теперь же казаков отправляли и вовсе на край света, и они должны были содержать себя там за свой счет. К тому же им чинились постоянные обиды. «Хотя по царскому указу, – писали казаки Мазепе из Прибалтики, – нам и дано ржаной муки по три и по четыре шапки на человека в месяц, однако дано меньше, чем полагается солдатам. Можно ли прожить этим провиантом, без соли, без крупы и сала! Купить не на что. Наши лошади шестимесячным походом и скудостью кормов так истощены, что не на чем служить; а, самое главное, чуть ли не все казаки голы и босы. Взятые из дому… сапоги и шапки подрались, кожухов и не вспоминай, а новых не на что купить».

В 1704 году Мазепа командовал лишь небольшим самостоятельным корпусом, а большинство казаков были причислены к регулярным войскам и служили под началом «москалей и немцев». Армейские начальники в чужой стране не только грабили мирное население, но отнимали «законную» добычу у казаков.

– Когда так, – кричали казаки, – пойдем к польскому королю служить!

Многие из них переходили к шведам или убегали домой.

Между регулярными частями и казаками постоянно возникали стычки. «А что между нашими людьми и приезжими москалями драк бывает, того и описать невозможно», – доносили есаулы Мазепе.

Война привела к крупным потерям в казачьих частях. Казаки, превосходно воюя с татарами и поляками в южнорусских степях, не умели биться против регулярной армии шведов. Так, из 1700 человек одного казачьего отряда, посланного воевать в Польшу, вернулись домой всего 80.

Но главное ущемление интересов гетмана и казачества заключалось в том, что Петр пытался сторговаться с Польшей за счет Малороссии. Верность Августа II и его конфедерации, по мысли царя, следовало оплатить украинскими землями. Мазепа знал об этом торге, и нельзя поручиться, что и у него и его старшин временами не возникала мысль, как у прежних неверных гетманов, говоривших царю: «Даешь [полякам] не то, что сам взял… не саблей нас взяли», и не являлось старое желание самим о себе позаботиться.

Правда, Мазепу могло сдерживать весьма существенное обстоятельство – во всех своих бедах казаки винили именно его. «Что наш гетман? – говорили они. – Он в Москву ездит да милости получает…, а о нас не радит, что мы на царской службе разоряемся». Сотник Мандрыка высказывался еще определеннее: «Не буде у нас на Украине добра, пока сей гетман живый буде, бо сей гетман – одно за царем разумеет».

Казаки в любой момент могли крикнуть: «За гетманство Мазепы биться не хотим!» – и тогда прощай и почет, и власть, и богатство.

Это заставляло Мазепу тщательно обдумывать каждый свой шаг. Не надо забывать и о том, что он вряд ли смог бы воспользоваться плодами своей новой измены даже в случае успеха: в то время Мазепе было уже за шестьдесят, а наследников у него не было. По зрелом размышлении ему выгоднее было держать сторону Петра, чтобы сохранить за собой гетманство и спокойно дожить свой век.

По свидетельству самых близких к нему людей, долгое время он так и поступал. В 1705 году, когда Мазепа стоял с обозом под Замостьем, к нему тайком прибыл из Варшавы некто Францишек Вольский с секретным прелестным письмом от Станислава Лещинского. Мазепа выслушал предложения короля и немедленно сдал гонца под караул царскому чиновнику Анненкову. Вольского подвергли пытке, а письмо Станислава Мазепа переслал царю. На следующий год последовали новые предложения, сделанные через куму Мазепы княгиню Дольскую. Получив от нее второе письмо, гетман засмеялся и сказал:

– Глупая баба! Хочет через меня царское величество обмануть, чтоб его величество, отступая от короля Августа, принял в свою протекцию Станислава и помог ему утвердиться на польском престоле, а он обещает государю помочь в войне шведской. Я об этом ее дурачестве уже говорил государю, и его величество посмеялся.

А при чтении ее третьего письма Мазепа уже кричал в гневе:

– Проклятая баба обезумела! Прежде меня просила, чтобы царское величество принял Станислава в свою протекцию, а теперь другое пишет, беснуется баба, хочет меня, искусную и ношеную птицу, обмануть. Погубила бы меня баба, если б я дал ей прельстить себя! Возможное ли дело, оставивши живое, искать мертвого и, отплывая от одного берега, другого не достигнуть? Станислав и сам не надеется царствовать в Польше, республика польская раздвоена; какой же может быть фундамент безумных прельщений этой бабы? Состарился я, служа верно царскому величеству, и нынешнему, и отцу его, и брату. Не прельстили меня ни король польский Ян, ни хан крымский, ни донские казаки, а теперь, при конце века моего, баба хочет меня обмануть!

Мазепа сжег письмо Дольской и велел своему секретарю Орлику написать ответ: «Прошу вашу княжескую милость оставить эту корреспонденцию, которая меня может погубить в житии, гоноре и субстанции; не надейся, не помышляй о том, чтоб я, при старости моей, верность мою царскому величеству повредил». Дольская действительно приостановила переписку на целый год.

Но в 1706 году произошли два важных события, видимо несколько «повредившие» верность гетмана его царскому величеству. Историк С. М. Соловьев рассказывает, что в июле Петр приехал в Киев. Мазепа задал в его честь большой пир. Когда и царь, и остальные, по обыкновению, крепко выпили, Меншиков громко сказал Мазепе, кивнув на старшин:

– Гетман Иван Степаныч! Пора теперь приниматься за этих врагов.

Мазепа ответил также громко:

– Не пора!

– Не может быть лучшей поры, – настаивал Меншиков, – когда здесь сам царское величество с главною своею армией.

– Опасно будет, – отвечал Мазепа, – не кончив одной войны с неприятелем, начинать другую, внутреннюю.

– Их ли, врагов, опасаться и щадить, – шумел Меншиков, – какая в них польза царскому величеству? Ты прямо верен государю, но надобно тебе знамение этой верности явить и память по себе в вечные роды оставить, чтоб и будущие государи знали и имя твое ублажали, что один такой был верный гетман Иван Степанович Мазепа, который такую пользу государству Российскому учинил.

После этих слов царь поднялся и пресек разговор. Мазепа отвел старшин и полковников в соседнюю комнату и сказал:

– Слышали все? Вот всегда мне эту песню поют, и на Москве, и на всяком месте; не допусти им только, Боже, исполнить то, что думают.

Между полковниками начался сильный ропот. Видимо, после этого разговора и проснулась измена в «славном, его царского величества, Войске Запорожском».

Однако сам гетман лично еще не был задет, а это для него было главное. Но вот та же искусительница, княгиня Дольская, шлет ему новое письмо, в котором приводит слова, сказанные генералом Ренном в разговоре с Шереметевым: «Князь Александр Данилович Меншиков яму под ним [Мазепой] роет и хочет, отставя его, сам быть гетманом в Украине». Дольская попала в больное место. Мазепа и сам с некоторых пор подозревал, что Меншиков метит на его место. Гетману было над чем призадуматься. Влияние Меншикова на царя было огромным, в этом с ним могли соперничать, пожалуй, только двое людей: Лефорт и Екатерина I. Петр называл его «мой милый друг», «мой брат» и даже «дитя моего сердца». Из русских вельмож один Данилыч подписывался под письмами царю без непременного «раба». У Мазепы были веские причины полагать, что царь не откажет своему любимцу в такой «мелочи», как малороссийское гетманство.

– Свободи меня, Господи, от его господства, – сказал Иван Степанович после чтения письма Дольской и продиктовал свой ответ с благодарностью за приязнь и предостережение.

С приближением шведов к русским границам на Украину помчались царские начальные люди с приказом строить укрепления, слать в Смоленск обозы с продовольствием, набирать рекрутов. Полковники беспрестанно приходили к гетману с жалобами: приставы у крепостного строения казаков палками по головам бьют, уши шпагами отсекают; казаки, оставив свои дома, сенокосы и жнитво, терпят на службе царской зной и всякие лишения, а там москали дома их грабят, разбирают и палят, жен и дочерей насилуют, коней и скотину и всякие пожитки забирают, старшин бьют смертными побоями. Громче всех раздавались голоса двух полковников – миргородского Апостола и прилуцкого Горленко:

– Очи всех на тя уповают, не дай, Боже, над тобою смерти! Тогда мы останемся в такой неволе, что и куры нас загребут.

В это время, как нарочно, явился иезуит Заленский с прямым предложением Станислава перейти на сторону непобедимого короля шведского. Но гетман, искусная и ношеная птица, все еще старался усидеть на трех стульях, угодив и Петру, и Карлу, и своим полковникам.

– Верность мою к царскому величеству буду продолжать до тех пор, пока не увижу, с какою потенцией Станислав к границам украинским придет и какие будут прогрессы шведских войск в государстве Московском, и если не в силах будем защищать Украину и себя, то зачем же сами в погибель полезем и отчизну погубим? – делился он своими мыслями с Орликом.

Польскому королю Станиславу Мазепа отписал, что никаких дел начинать не может по следующим причинам: 1) Киев и другие крепости в Украине осажены великими гарнизонами, под которыми казаки, как перепела под ястребами, не могут голов поднять. 2) Все силы царя уже сосредоточены в Польше, недалеко от Украины. 3) В Украине начальные и подначальные, духовные и мирские, как разные колеса, не в единомышленном находятся согласии: одним хорошо в протекции московской, другие склонны к протекции турецкой, третьи любят побратимство татарское, по природной к полякам антипатии. 4) Он, Мазепа, имеет постоянно подле себя несколько тысяч регулярного великороссийского войска, которое бодрым оком смотрит на все его поступки. 5) Республика польская сама раздвоена еще. Мазепа обещал только не вредить ни в чем интересам Станислава и шведским войскам.

Свое спасение Мазепа видел в хитрости, тайне, выжидании. Суть его ответов полковникам и полякам сводилась к одному: еще не пора. А на вопросы наседавших на него старшин: когда же пора? – он сердито отвечал:

– Зачем вам об этом прежде времени знать? Положитесь на мою совесть и на мой подлый разумишко, не бойтесь, он вас не сведет с хорошей дороги. У меня одного, по милости Божией, больше разума, чем у вас всех.

Если его уж очень допекали, гетман грозил:

– Черт вас побери! Я, взявши Орлика, поеду ко двору царского величества, а вы хоть пропадайте.

Старшины хмуро умолкали, но затем все начиналось сначала.

Мазепа рассчитывал, что, Бог даст, грозу пронесет, все дело решится под Смоленском или Москвой, а Украина останется в стороне, никому не досадив, и ему не нужно будет решаться на крайний, страшный шаг. Мазепа видел, что Петр еще не мертвый лев, что со времени Нарвы русские научились бить шведов и что, несмотря на непобедимость Карла, предугадать исход борьбы невозможно. Вот почему, когда к гетману пришла весть, что Карл от Смоленска повернул на Украину, он воскликнул:

– Дьявол его сюда несет! Все мои интересы перевернет, войска великороссийские за собой внутрь Украины впровадит на последнюю ее руину и на погибель нашу.

Полковники при этом известии вновь осадили его: как быть? Мазепа ответил вопросом на вопрос:

– Посылать к королю или нет?

– Как же не посылать! – отвечали все. – Нечего откладывать!

В шведский лагерь был послан гонец с письмом на имя графа Пипера. Мазепа изъявлял великую радость в связи с прибытием королевского величества в Украину, просил протекции себе, Войску Запорожскому и всему народу освобождения от тяжкого ига московского, объяснял стесненное свое положение и просил скорой присылки войска на помощь, для переправы которого обещал приготовить паромы на Десне, у пристани Макошинской. Гонец возвратился с устным ответом, что король обещал поспешить к этой пристани и быть там в будущую пятницу, то есть 22 октября.

Мазепа оттягивал последнее решение до конца, сколько было возможно. Он прикинулся больным и даже причастился, словно уже собирался отдать Богу душу.

22 октября прошло, но о короле ничего не было слышно. А 23-го к Мазепе явился полковник Войнаровский и объявил, что тайком ушел от Меншикова, который завтра с войском будет здесь, у гетмана, и что слышал, как один немецкий офицер говорил другому, имея в виду гетмана и его окружение: «Сжалься, Боже, над этими людьми: завтра они будут в кандалах».

Нервы Мазепы сдали. Он «порвался, как вихрь»: в тот же день поздно вечером был уже в Батурине; 24 октября ранним утром переправился через Десну, а ночью за Орловкой достиг первого шведского полка, стоявшего в деревне. Отсюда он направил к Карлу Орлика и выехал следом за ним.

Гетман был мрачен. Его не оставляла мысль, что судьба сыграла с ним, «искусной и ношеной птицей», злую шутку. Мазепа мог бы сказать вместе с героем «Призраков» Тургенева: «Я как будто попал в заколдованный круг, и неодолимая, хотя тихая сила увлекает меня подобно тому, как еще, задолго до водопада, стремление потока увлекает лодку».

***

Просьба Мазепы скорее прибыть к Десне застала Карла уже на Украине. То, что король и не подумал поторопиться, лишний раз доказывает, что Мазепа в его глазах был не слишком завидным союзником и что в планы Карла не входила долгая задержка на Украине. От гетмана королю было нужно только одно: чтобы Мазепа помешал русским разорить край.

Карл и Мазепа встретились 29 октября. Мазепа держал речь на превосходной латыни, чем потрафил королю, однако имел задумчивый вид. Было заметно, что на душе у него лежит могильный камень. Вместе с гетманом к шведам переметнулось всего 4000 казаков, остальные оставались верны России (Меншикову доносили, что «черкасы», то есть казаки, шведам продавать «ничего не возят», а «собрася конпаниями, ходят и шведов зело много бьют и в лесах дороги зарубают»).

Теперь многое зависело от того, кто первый – русские или шведы – поспеет к Батурину, гетманской резиденции, где хранились значительные запасы продовольствия и боеприпасов и 70 пушек. Не пропустив Меншикова на Украину, Карл и Мазепа могли надеяться на широкое восстание казаков вроде булавинского на Дону. Мазепа всячески торопил Карла. Меншиков и сам поспешал.

Русские и шведы наперегонки устремились к Батурину.

3 ноября Карлу донесли, что спешить некуда. Днем раньше Меншиков штурмом взял Батурин, устроил в нем резню, спалил город дотла и завладел всеми припасами. Мазепа, узнав об участи своей столицы, горько сказал:

– Злые и несчастливые наши початки! Знаю, что Бог не благословит моего намерения. Теперь все дела инако пойдут, и Украина, устрашенная Батурином, будет бояться стать с нами заодно.

Но впереди был еще богатый, неразоренный край. Держась параллельно друг другу, шведы и русские двигались все дальше на юг. Вскоре небо над Украиной почернело от дыма: теперь жгли не только русские, но и шведы, чтобы защититься от кавалерийских набегов. Каждому полку выделялись округа, которые нужно было разграбить и сжечь. О том, насколько дерзко действовала русская кавалерия, говорит, например, такой факт: в начале русского похода у Карла было 6 генерал-адъютантов, а уже к 16 ноября пятеро из них погибли при налетах казаков и калмыков, один попал в плен.

Вместо 20 000 казаков, которые, по словам генерала Рёншельда на совещании в Старишах, должны были так лихо преследовать и истреблять московитов, шведов встретило на Украине враждебно настроенное население. Камергер короля Густав Адлерфельд, ведший дневник, то и дело вносил в летопись похода записи вроде следующей: «10 декабря полковник Функ с 500 кавалеристами был командирован, чтобы наказать и образумить крестьян, которые соединялись в отряды в различных местах. Функ перебил больше тысячи людей в маленьком городке Терее [Терейской слободе] и сжег этот городок, сжег также Дрыгалов [Недрыгайлово]. Он испепелил также несколько враждебных казачьих деревень и велел перебить всех, кто повстречался, чтобы внушить ужас другим». Шведы придумали такой трюк: останавливаясь в деревне, давали за провиант деньги, а уходя, отбирали их. «Таким образом, – продолжает Адлерфельд, – мы постоянно находились в драке с обитателями, что в высшей степени огорчало старого Мазепу».

Мазепе вообще уже надо было держать ухо востро: полковники, толкнувшие его к Карлу, теперь подумывали, как бы им, по доброму казацкому обычаю, выкупить свои головы за счет гетманской головы. Петр в ноябре получил письмо полковника Апостола с предложением захватить и выдать Мазепу за царское прощение. Ответа не последовало.

В сражении под Полтавой Мазепа со своими казаками не участвовал – Карл оставил их при обозе.

Спустя несколько дней после битвы шведская армия оказалась прижата к реке Переволчне. Король сдал командование генералу Левенгаупту и переправился на тот берег. Вместе с ним ушло почти три тысячи шведов, Мазепа с женой и Войнаровским, несколько сотен казаков и рота конных егерей. Высшие чины сидели в лодках, казаки и егеря держались за гривы лошадей; течение унесло многих из них. Канула на дно и часть гетманских сокровищ (впоследствии чье-то смутное воспоминание об этом событии породило знаменитую легенду о «кладе» Мазепы).

Вскоре за тем остатки шведской армии капитулировали.

За Днепром, куда хватало глаз, расстилалась голая степь – без дорог, деревьев, воды и жилья. Днем стояла нестерпимая жара, ночью холод пронизывал до костей. Королевский отряд терпел жестокую нужду во всем, особенно сильно донимала жажда. К концу первого дня пути казаки случайно натолкнулись на мутный ручеек – это спасло беглецов.

Карл ехал впереди в коляске, остальные следовали за ним верхом, в повозках или пешком. Последним приходилось совсем туго, так как отряд двигался на пределе возможного, опасаясь преследования. Многие из них отставали и гибли в степи; их белеющие в траве кости случайные путники видели еще и десятилетия спустя.

В пути шведы почти полностью зависели от казаков, умевших ориентироваться по солнцу и звездам. Казаки осмелели и с каждым днем все громче заявляли о своих требованиях. «Они роптали, – пишет королевский летописец Нордберг, – что им платят жалованье из взятого с собой бочонка с саксонской мелкой монетой, которую по причине ее легковесности называли саксонскими летучими мышами, и казаки угрожали предоставить шведов их судьбе». Свое недовольство они попытались выместить на Мазепе. По словам Понятовского, на третий день в ночь в лагере возникла тревога: «казаки, которые возмутились против Мазепы, хотели разграбить его телеги, где у него были большие ценности, а его самого схватить и выдать царю». Шведам удалось уговорить их оставить Мазепу в покое, но несколько десятков запорожцев покинули лагерь и скрылись в высокой траве, вероятно решив вернуться домой.

На пятый день королевский отряд достиг Буга. Люди были полностью измотаны: они преодолели 230 верст и не отдыхали по-настоящему уже восемь суток, со дня Полтавского сражения.

За Бугом начинались владения Турции. Карл расположился лагерем на берегу реки и направил к очаковскому коменданту Мехмету-паше Понятовского, поручив ему вытребовать у турок съестные припасы и лодки для переправы. 2000 дукатов, врученные королем посланцу, должны были ускорить переговоры.

Но «паша в Очакове был несговорчивый и жестокий человек» (Нордберг). Сначала он пообещал выделить шведам 5 небольших судов с провиантом и впустить их в город. Затем, увидев многочисленность королевского отряда, паша испугался ответственности и разрешил переправиться лишь королю со свитой; прочие должны были ожидать распоряжений султана.

Карл настаивал на немедленной переправе всего отряда; переговоры затянулись. Наконец Понятовскому удалось «подобающими средствами» (то есть, попросту говоря, подкупом) добиться от паши желаемого. Шведы и казаки начали переправу. Однако переговоры отняли слишком много времени – в степи показалась русская кавалерия. Повторилась Переволочна, только меньшего масштаба. Карл, переправившийся одним из первых, вновь не смог руководить обороной, и ему пришлось лишь наблюдать гибель остатков армии. Из 2800 человек на турецкий берег Буга перебралось всего 600, остальные (как большая часть храбрых драбантов) нашли свою смерть от русских сабель и пик, утонули в реке или сдались в плен. Запорожцев русские убивали на месте, а 300 пленных шведов обезоружили, связали и табуном погнали в степь.

Паша просил у Карла прощения за промедление и умолял не жаловаться султану. Вольтер передает, что Карл обещал ему это, предварительно отчитав его, «словно имел дело с подданным». Нордберг же рассказывает, что разгневанный король сразу отправил султану жалобу и тот выслал Мехмету-паше шелковый шнурок (это означало смертный приговор: чиновник, получивший от султана шнурок, должен был повеситься на нем).

В Стамбул король отправил Нейгебауэра, ставшего первым шведским послом в Турции. Это был уроженец Данцига, знавший многие языки, в том числе русский и турецкий. Одно время он состоял воспитателем при царевиче Алексее, но бежал к Карлу и быстро вошел у него в милость. Он должен был заявить султану о желании шведского короля заключить «торговый договор на пользу подданных обеих стран» и «более тесный союз для безопасности от беспокойного для обоих соседа, московитов».

Султан приказал Юсуфу-паше, сераскиру Бендер, принять Карла как гостя Османской империи. Это означало, что турецкая казна брала на себя содержание шведов. Сераскир выслал навстречу королю чауша и приготовил торжественную встречу. Для шведов в «чудесном месте» под городом был разбит лагерь, куда отправили десятки повозок с провизией. Сам сераскир с толпой великолепно одетых всадников встретил Карла в пути и сопровождал его до города. Король с почетным конвоем проехал через Бендеры, салютующие ему орудийными залпами с крепостных валов, и направился в лагерь. Здесь, у роскошной шелковой палатки, его приветствовал караул янычар под оглушающие звуки военной музыки.

Лагерь под Бендерами стал последним земным пристанищем Мазепы. 22 августа 1709 года гетман умер. Его похоронили близ Бендер, но затем гроб выкопали и отправили в Яссы. На Украине долго жила легенда, что похороны были фиктивные, а на самом деле Мазепа пробрался в Киев, принял схиму в Печерской лавре и умер в покаянии.

Content

Сергей Цветков
Несчастливые початки гетмана Мазепы