Сеньора

Жозе де Аленкар

Переводчик благодарит за помощь в работе над книгой

Е. Огневу, М. Молчанову, К. Ложкину, Г. Сафиханову,

О. Нешкес и И. Фещенко-Скворцову.

Перевод, примечания В. Махортова

Корректор С. Барханов

Вступительная статья В. Махортова, М. Молчанова

Вступительная статья Е. Огнева

Дизайнер обложки Клавдия Шильденко

© Жозе де Аленкар, 2020

© В. Махортова, перевод, примечания, 2020

© В. Махортова, М. Молчанова, вступительная статья, 2020

© Е. Огнева, вступительная статья, 2020

© Клавдия Шильденко, дизайн обложки, 2020

ISBN 978-5-0051-1484-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Несколько слов об авторе

Жозе Мартиниано де Аленкар родился 1 мая 1829 года в Мессежане, близ города Форталеза, на северо-востоке Бразилии. Его отец, Жозе Мартиниано Перейра де Аленкар-старший, был человеком необычной судьбы. Приняв церковный сан, он хотел посвятить себя служению Богу, но жизнь распорядилась иначе. Жозе Мартиниано серьезно увлекся политикой. В 1817 году вместе с матерью, Барбарой Перейрой де Аленкар, которую сейчас в Бразилии почитают как национальную героиню, и братьями он принял участие в революционном освободительном движении в Пернамбуку[1]. После провозглашения независимости Бразилии был избран в учредительное собрание, а с 1832 года занимал пост сенатора.

Раннее детство будущего писателя прошло в родной для него Мессежане. До сих пор там сохранился дом семьи Аленкар с его белеными стенами, окнами, выходящими в сад, деревянными ставнями и рыжей черепичной крышей. Когда Жозе де Аленкару-младшему было девять лет, семья переехала в Рио-де-Жанейро. Это путешествие – сначала из провинции Сеара в Салвадор через сертаны, а затем по морю в столицу страны – навсегда запомнилось Аленкару[2]. Другие воспоминания писателя связаны с новым домом в Рио-де-Жанейро. Часто по вечерам там собирались гости, а точнее, гостьи, которых приглашала его мать Анна Жозефина. Она, ее сестра дона Флоринда, и их подруги шли в дальнюю залу, рассаживались за круглым столом из жакаранды[3], некоторое время делились друг с другом последними новостями, а потом принимались за рукоделие и звали юного Жозе, чтобы он им почитал. Читал он не что иное, как романы. В домашней библиотеке их было не так уж много: «Аманда и Оскар»[4], «Сент-Клер, островитянин»[5], «Селестина»… всего около дюжины книг, которые будущий писатель читал и перечитывал для своих слушательниц. Некоторые отрывки вызывали у них такой интерес, что они просили повторить их, а затем обсуждали поступки героев, порицая злодеев и сочувствуя несчастным.

Иногда дальняя зала становилось местом для других встреч. Там проходили собрания тайного политического общества, секретарем которого был сенатор Аленкар[6]. Юный Жозе тогда оставался с матерью, готовившей шоколад и печенье для особых гостей, и слушал истории, которые она ему рассказывала. Конечно, ему хотелось узнать, почему в их дом приходят все эти незнакомые люди, о чем они говорят с его отцом. Но на эти вопросы Анна Жозефина не могла дать ответа. Угощение было готово, и примерно в девять часов вечера хозяйка дома несла горячий шоколад и целый поднос сладостей в дальнюю залу. Когда она возвращалась, поднос был совершенно пуст. И если верить воспоминаниям писателя, однажды, в очередной раз заметив это, он с детской непосредственностью сказал: «Все они приходит сюда только, чтобы полакомиться шоколадом!» В дальнейшем Аленкар убедился в том, что далеко не все верны идеалам и искренне верят в свое дело, как верил его отец, и что «в политику многие идут исключительно за шоколадом в любом его виде». Но это позднее, а пока Аленкар Второй, как в шутку называли его товарищи по парте, учился в колледже и был почти бессменным старостой класса. На долгие годы Аленкар запомнил своего учителя и директора колледжа Жануарио Матеуса Феррейру, строгого, но небезразличного к каждому из своих учеников. Окончив колледж, Жозе де Аленкар прошел подготовительные курсы и поступил на юридический факультет университета Сан-Паулу.

В новом городе он обосновался в «студенческой республике»[7], располагавшейся на улице Сан-Бенто. Университетское время стало для него «лучшей порой» в жизни. В студенческие годы он не только освоил основы будущей профессии, но и открыл для себя произведения многих (прежде всего европейских) писателей и поэтов, что повлияло на формирование его литературного вкуса. Университет был своего рода средоточием литературной жизни. Как вспоминает Аленкар, в то время в Бразилии было довольно сложно найти европейские книги, но каждый студент после каникул привозил с собой то, что ему удавалось заполучить, и делился этими «сокровищами» со своими друзьями. Коллекция Флавио Октавиано была особенно богатой, поскольку по наследству от отца ему досталась библиотека, в которую входили книги лучших современных авторов. Один из соседей Аленкара был хорошо знаком с Флавио и нередко брал у него книги на время. Так однажды в «студенческой республике» оказался томик из собрания сочинений Бальзака, и Аленкар познакомился с творчеством этого автора. Как вспоминает бразильский писатель, открыв роман, он не смог понять ни единого предложения. Аленкара, который при поступлении в университет успешно сдал экзамен по французскому языку, это несколько обескуражило, но его интерес к книге был так велик, что он не отказался от намерения ее прочесть. Смотря в словаре каждое непонятное слово, через восемь дней он прочитал весь роман, а к концу месяца – всю книгу. Затем последовали произведения Р. де Шатобриана, А. де Виньи, В. Гюго, А. Дюма, В. Скотта и других авторов. Но настоящим кумиром для Аленкара и его товарищей в то время был Байрон. Все они зачитывались его поэзией, переводили или писали в подражание английскому лорду. Однако к этим своим литературным опытам Аленкар никогда не относился серьезно. Внимание студентов привлекала и зарождавшаяся бразильская литература. Так, Аленкару запомнились оживленные дискуссии о романе «Смуглянка» (1844) Жоакима Мануэла де Маседо. Эта книга, проникнутая романтическим настроением и трогательным простодушием, была первым написанным и изданным в Бразилии романом. В университетские годы Аленкар пробует себя в журналистике. В 1846 году вместе со своими товарищами он основывает еженедельный журнал «Литературные очерки».

После окончания университета Аленкар возвращается в столицу и начинает адвокатскую практику, а также продолжает заниматься журналистикой. С 1855 года сотрудничает с крупнейшей в столице газетой «Диариу ду Рио-де-Жанейро» («Ежедневник Рио-де-Жанейро»), а в 1856 становится ее редактором. В том же году Аленкар публикует свой первый роман-повесть «Пять минут». Как и большинство произведений автора, роман публиковался отдельными главами. Более серьезным и целостным можно назвать следующий роман писателя – «Гуарани»[8] (1857), который открывает индейскую тему в творчестве Аленкара. Этот роман, повествующий о любви португальской девушки Сесилии и отважного индейца Пери, был тепло принят публикой. На написание «Гуарани» Аленкара, вероятно, вдохновило путешествие в Олинду, которое он совершил, еще будучи студентом. Двигаясь на север и отчасти повторяя в обратном направлении путь, проделанный в детстве вместе с семьей, он снова видел величественные пейзажи: бескрайние сертаны, залитые лучами обжигающего солнца, пышные леса и полноводные реки. Все эти впечатления затем отразятся на страницах его книг. Серию индеанистских романов продолжает «Ирасема» (1865), которая по праву считается вершиной творчества Аленкара. История индианки Ирасемы, девушки «с медвяными устами», – это легенда о любви, верности и разлуке. Проникнутая тонким лиризмом, книга напоминает поэму в прозе. Роман получил высокую оценку публики и критиков. Машадо де Ассиз, в будущем классик бразильской литературы, написал благосклонный отзыв о книге, которым Аленкар очень дорожил.

За более 20 лет творческой деятельности Жозе де Аленкар создал несколько десятков произведений. Он обращался к прозе, драматургии и поэзии, но именно в жанре романа достиг наивысшего мастерства. Помимо упомянутых выше индеанистских романов, перу Аленкара принадлежат исторические, региональные и городские романы. В «Серебряных копях» (1865—1866) и «Войне бродячих торговцев» (1871, 1873) показаны события колониальной истории Бразилии. Региональные романы посвящены жизни разных районов страны: «Гаушо»[9] (1870) – югу, «Сертанец» (1875) – северо-востоку, «Ствол ипе»[10] (1871) – центру. Среди городских романов Аленкара особенно примечателен цикл «женские профили», состоящий из трех книг: «Лусиола» (1862), «Дива» (1864), «Сеньора» (1875). Напрямую они не связанны сюжетной линией, но объединены общей тематикой, обозначенной в названии цикла. Таким образом, как отмечает Инна Тертерян в предисловии к русскому переводу «Гуарани», полное «собрание сочинений Аленкара можно рассматривать как единый цикл, наподобие „Человеческой комедии“ Бальзака или „Ругон-Маккаров“ Золя. Героем этого эпического цикла должна стать Бразилия – вся страна, с ее прошлым и настоящим, с ее мифами и историей, географическими и бытовыми контрастами».

Литературную деятельность Аленкар сочетал с журналистикой, а также с политикой. В 1861 году он впервые был избран депутатом парламента от Консервативной партии, а с 1868 по 1870 год занимал пост министра юстиции. Затем писатель принял решение уйти из политики и полностью посвятить себя литературе и семье. С 1864 года Аленкар был женат на Джоржиане Агусте Кокран. В браке родилось шесть детей. Последние годы жизни писателя были омрачены болезнью. Жозе де Аленкар умер от туберкулеза 12 декабря 1877 года.

Спустя 20 лет Машадо де Ассиз, основав Бразильскую Академию Литературы, присвоил Аленкару статус ее почетного члена посмертно. В наши дни имя Жозе де Аленкара хорошо известно в Бразилии. Романы «Ирасема» и «Гуарани» входят в школьную программу. На основе книг Аленкара ставят спектакли и снимают фильмы. Творчество писателя изучают в университетах. В Рио-де-Жанейро именем Жозе де Аленкара названа площадь, на которой установлен памятник писателю. А в Мессежане над водой одноименного озера возвышается статуя индианки Ирасемы, которая словно приветствует всех, кто приезжает в город.

В России Жозе де Аленкар известен прежде всего как писатель-индеанист. В 1966 году на русском языке был издан роман «Гуарани» в переводе А. Шадрина. В 1979 вышли в свет еще два индеанистских романа: «Ирасема» (в переводе И. Тыняновой) и «Убиражара» (в переводе Е. Любимовой). Наша книга призвана открыть другую грань многообразного творчества Аленкара. В оригинале роман «Сеньора» изначально публиковался по главам в одном из журналов Рио-де-Жанейро, а затем, в 1875 году, вышел отдельным изданием. Представляя собой «зеркало» эпохи, роман, на наш взгляд, не утрачивает своей актуальности и сейчас. На русский язык книга переведена впервые.

В. Махортова, М. Молчанова

Сеньора и ее белый раб

Нельзя не признать, что отношения с бразильской литературой у нашей читательской аудитории всегда складывались самые теплые: далекая экзотическая страна завораживала и удивляла, будила воображение. Достаточно вспомнить, что интерес к ее поэзии проявил уже А. С. Пушкин, переводивший стихотворение бразильского поэта ХVIII века Томаса Антонио Гонзаги («С португальского. Там звезда зари взошла»).

И в дальнейшем этот интерес не ослабевал, а в XX веке значительно возрос. Один за другим в советских издательствах выходили переводы романов, где недвусмысленный социально-критический аспект сочетался с колоритной картиной бразильского быта и нравов – будь то истории расцвета и упадка сахарных плантаций Жозе Линса ду Регу или изнуряющие, на грани выживания, будни обитателей бразильского Северо-Востока, персонажей Грасилиано Рамоса. Затем, в 1960-1980-е годы пришел черед второй волны популярности Жоржи Амаду, создавшего не только романы о «землях какао», но и галерею запоминающихся женских образов: несгибаемую Терезу Батисту, бунтарку Тьету из Агресте, соблазнительную Габриэлу и чувственную Дону Флор. И уж поистине всенародную любовь снискала на рубеже 1980-1990-х годов «Рабыня Изаура». Благодаря этому первому латиноамериканскому сериалу отечественный зритель (а впоследствии и читатель) смог познакомиться с персонажем одноименного романа, созданного в 1875 году бразильским писателем Бернардо Гимараэнсом. А вот его современнику, куда более крупной фигуре бразильской словесности, Жозе де Аленкару, повезло меньше – его читали у нас немногие, хотя индеанистские произведения бразильского классика выходили в отличных переводах.

Повести и романы Аленкара «Гуарани» (1857), «Ирасема» (1865), «Убиражара» (1874) по праву входят в золотой фонд бразильского романтизма, определяют душу так называемого первого поколения романтиков, которое прославилось своими поисками национальной самобытности. Аленкар, соединявший талант писателя-романтика с поистине просветительской страстью историка и этнографа, стремился вывести «формулу» бразильского мира, обращаясь к временам колонизации земель, где португальская кровь смешалась с индейской.

Поиск корней и стремление охватить все стороны бразильской жизни заставляет его все плотнее «заселять» свою литературную «карту»: бандейранты и воины, индейцы и миссионеры, жители сертанов, горожане – из-под его пера появляются образы представителей разных эпох и сословий. Писатель стремится дать исчерпывающую картину бурной и красочной бразильской действительности, ее истории и современности – и в качестве исследователя современных нравов предлагает ряд произведений, условно объединяемых в цикл «городских романов». Любопытно, что в его творчестве повести «городского» цикла чередуются с исторической и «региональной» прозой: так, после «Лусиолы» (1862) и «Дивы» (1864) он создает индеанистскую поэму в прозе – «Ирасема» (1865), а за год до «Сеньоры» (1875) – повесть-легенду «Убиражара». Такой контрапункт тем говорит о желании Аленкара постоянно держать перед глазами всю палитру национальной жизни, ее прошлое и настоящее.

Тут на помощь ему приходит и недюжинная эрудиция, и умение работать с архивами, и семейная история, и, конечно же, опыт журналистской работы. Уже в 1850-е годы он осваивает жанр, к тому времени чрезвычайно популярный в Европе и укореняющийся в Латинской Америке – так называемый роман-фельетон: роман, печатающийся в литературных журналах и приложениях отдельными выпусками, «с продолжением». Возможности этого жанра были широко использованы не только развлекательной литературой, но и классикой – так издавали свои произведения и Диккенс, и Бальзак. Жанр накладывал на автора особые обязательства: запутанность интриги, увлекательность, загадки, обрыв повествования на самом интересном месте, – все это должно было держать читателя в напряжении до следующего выпуска. Этими литературными и журналистскими навыками, отточенными в таких изданиях, как «Коррейру Меркантил» и «Диариу ду Рио-де-Жанейро», Аленкар владел в совершенстве.

По «городским» повестям и романам писателя можно составить себе представление о разных сторонах тогдашней жизни, о ее повседневных мелочах: вот начинается утро в семье небогатого чиновника, вот возвращается с бала супружеская чета, а вот каково убранство кабинета светского щеголя… Эти зарисовки дополняются любопытными картинами национальных нравов. Так, например, читатель подивится парадоксальной на наш взгляд, но типичной для Бразилии 1870-х годов ситуации: рабов имеют даже малообеспеченные жители Рио и, чтобы свести концы с концами, сдают их в аренду – или даже трудятся над выполнением портновских заказов бок о бок с ними, как это происходит в семье Фернандо Сейшаса, главного героя «Сеньоры». Роман написан за 13 лет до принятия так называемого «Золотого закона», знаменующего собой отмену рабства в Бразилии… Или еще одна колоритная деталь: девушки из небогатых семей, которых некому или не на что было «вывозить» в свет для знакомства, традиционно «высаживались» к окну, и наиболее удачливые и пригожие таким путем находили себе женихов.

Впрочем, Аленкар не стремился построить историю «Сеньоры» на основе нравоописания, это – фон, на котором разворачивается драма страсти, «воспитания чувств», ослепления и прозрения. В «Лусиоле», «Диве» и «Сеньоре» писатель замыслил набросать три «женских профиля», три зарисовки к портрету, где отразились бы во всем разнообразии черты современного ему национального характера. Гордость и способность к самопожертвованию бразильской «травиаты» Лусии, Лусиолы-Светлячка («Лусиола»); ревность и нежность бывшей пациентки к спасшему ее в детстве врачу («Дива»); изощренная месть отвергнутой возлюбленной («Сеньора») – диапазон оттенков и переходов чувств, интересующих писателя, весьма широк.

Однако нельзя не заметить, что творческие поиски Жозе де Аленкара, знатока и ценителя всемирной литературы, проходят не в некоем вакууме – они находятся в точке пересечения нескольких литературных координат. Они созвучны тому, что в других латиноамериканских литературах в те же годы делают его собратья по перу – каждый на своем национальном материале. Так, весь континент зачитывается романом колумбийца Хорхе Исаакса «Мария» (1867), романтической идиллией на фоне изумительной южной природы. Опасность другого лика романтического жизнестроительства – байронизма – демонстрирует мексиканец Игнасио Мануэль Альтамирано в романе «Клеменсия» (1869). Темы, близкие к затронутым Аленкаром в «Сеньоре», разрабатывает и крупнейший чилийский прозаик Г. Блест Гана в «Арифметике в любви» (1860) и «Уплате долгов» (1861). И если с Хорхе Исааксом у Аленкара общий учитель – великий французский романтик, «певец природы» Шатобриан, то с чилийским писателем бразильца сближает преклонение перед гением Бальзака.

«Уроки» Бальзака, научившего литературу говорить не только о чувствах, но и о власти франков, су и луидоров, не проходят бесследно для автора «Сеньоры». Любители бальзаковской прозы сразу заметят параллели, аллюзии и отсылки к произведениям французского мэтра: жертвенное служение домашних молодому денди Фернандо Сейшасу напомнит историю Растиньяка и его семьи из романа «Отец Горио». Унизительная сцена в опере во многом повторяет эпизод из «Утраченных иллюзий», а метаморфоза, произошедшая с Аурелией после получения наследства – перемены в судьбе скромницы Модесты Миньон из одноименной повести Бальзака. Впрочем, никто из современников, узнавая эти реминисценции, не упрекнул бы Аленкара в заимствованиях: он переводит французский пример в область общечеловеческих драм и прослеживает их преломление на бразильском материале. Вместо су и франков у него мильрейсы и конто, бразильские предрассудки и условности, возможности национальной жизни, среды, воспитания, традиций. Внутренний мир его персонажей сформирован именно национальной действительностью, и автор выступает как исследователь противоречий именно бразильской души.

Рио-де-Жанейро времен Второй Империи предстает в романе «Сеньора» процветающим городом, столицей новых экономических возможностей, местом, где ловкий честолюбец может относительно быстро нажить состояние. Займы, концессии, деньги под проценты и, конечно, умение сделать хорошую партию могут позволить подняться на очередные ступеньки общественной лестницы, обеспечат возможность стать участником «праздника жизни», о котором мечтает Фернандо Сейшас. Жозе де Аленкар, создавая в романе своего рода моментальный снимок эпохи, с горечью и презрением то тут, то там роняет слова об этой эре «шарлатанов», алчных корыстолюбцев, всеобщего угара от «быстрых денег». В этой атмосфере формируется уникальный характер Аурелии. Ей самой судьбой вроде бы предназначена роль жертвы, заложницы материальных обстоятельств. Однако в отличие от героинь латиноамериканских писателей-современников Аленкара, в «Сеньоре» перед нами сильная и волевая личность, способная трезво и расчетливо поставить дерзкий эксперимент: «купив» себе в мужья отвергнувшего ее когда-то мужчину, унизить его и превратить почти на год в своего «белого раба».

Части романа озаглавлены: «Цена», «Сделка», «Владение» и «Выкуп». Постоянные апелляции к миру финансов в романе не просто дань броской метафоре – на язык «материальных ценностей» переводится вся история брака, основанного на мести оскорбленной женщины. Писатель наделяет свою героиню не только искусительной красотой, но и чисто мужскими способностями оперировать финансами. Немыслимая для женщины той эпохи быстрота счета, умение вычислять проценты и дивиденды, помнить курсы и котировки, вести бухгалтерию составляет разительный контраст с портретом молодой нежной красавицы, в душе которой бушуют неистовые страсти. Аленкар, сумевший мастерски отформатировать в своем творчестве жанр романа-фельетона, выстраивает по его канонам эффектный эпизод первой брачной ночи героев, подготовив обман читательских ожиданий. Аурелия в соблазнительном дезабилье отпирает секретер и начинает холодно вести с ошеломленным женихом разговор о деньгах и расписках. Он куплен, порабощен, унижен фиктивным браком, обречен исполнять роль красивой игрушки в руках своей Сеньоры – не просто супруги, но владычицы.

Исполненная страсти «дуэль» между молодоженами развивается по законам любви-ненависти. Писатель прослеживает все стадии разрушительного, изнуряющего обоих супругов притворства. Он заставляет их почувствовать и театральность их неестественной жизни. И Аурелия, и Фернандо живут как на сцене, разыгрывая на подмостках светского Рио то комедию, то драму счастливой семейной жизни, которой на самом деле нет.

Обстоятельства заочной «покупки» Аурелией своего «белого раба», сватовства вслепую могут показаться современному читателю романтическим преувеличением. Однако, как подчеркивает писатель, в ту пору в бразильском обществе некоторые браки так и совершались. В памяти у всех бразильцев еще была свежа история женитьбы их собственного императора Педро Второго. Голубоглазый красавец-великан с волевым «габсбургским» подбородком, покровитель наук и искусств, полиглот и сторонник отмены рабства сам по себе был завидным женихом, но как наследник бразильского трона не особенно привлекал августейших родителей в Европе. Отдать за него согласились лишь принцессу Терезу Кристину Бурбон-Сицилийскую. Сватовство проходило заочно, по портрету, и внешность невесты была сильно приукрашена. Увидев ее вживую, бразильский наследник буквально отшатнулся – так она была нехороша. Но взять назад слово чести не смог, и в дальнейшем это стало залогом долгого счастливого брака… Фернандо Сейшас оказывается почти в той же ситуации – сначала дает слово, и только потом видит невесту, девушку, любовью которой когда-то пренебрег. Отказаться он уже не может, так как задаток из ее приданого им истрачен.

Но романная ситуация, задуманная в «бальзаковских» категориях, под пером Жозе де Аленкара будет развиваться по иным – романтическим – канонам. И пусть писатель щедро разбрасывает упоминания о «среде», «обществе» и «воспитании» своих героев, как это делали европейские реалисты… Пусть отдает дань и нарождающемуся натурализму, рассуждая о физиологии ревности или о том, какое чувственное воздействие оказывает вальс на бразильский темперамент… Созданную им картину мира это не меняет. Характеры его героев, структурированные по романтическим законам, подчинены «одной, но пламенной страсти». Аурелия мстит Сейшасу не за то, что тот отказался от нее ради светского успеха и богатства, а за то, что он предал ее представление об Идеале, об Абсолюте. Он мог бы когда-то, полюбив ее бескорыстно, стать идеальным Творцом, а она – его Творением. Чувства, которые они питают друг к другу, не случайно сравниваются с теми, что влекли Пигмалиона к Галатее. Но теперь оживляющее, одухотворяющее начало любви, связующее героев античного мифа, в жестоком фарсе, который разыгрывают персонажи Аленкара, вывернуты наизнанку, снижены. Пигмалион и Галатея меняются местами.

А пока «белый раб» делает все, чтобы выкупить свою свободу, законы, более властные, чем законы финансового мира, вступают в силу. Ненависть уступает место любви.

Любовь выступает в «Сеньоре» как великая преобразующая сила. В художественном мире Аленкара у нее есть два союзника – природа и культура. Пьянящее дыхание южной ночи, чарующие запахи сада, красота цветущих растений искушают героев, словно призывая их сдаться, отречься от низменных и сиюминутных расчетов. Именно тогда в Сейшасе, импровизирующем на темы байроновского «Корсара» и «Паризины», просыпается истинный поэт, и исчезает подражатель, фат, носивший до сих пор лишь модную маску «байронической личности». «Корсар» Байрона с его неукротимыми страстями, с образом роковой мстительницы как бы «удваивает» историю Аурелии, гиперболизирует ее.

Жозе де Аленкар, представляя на суд соотечественников свою «Сеньору», решился на смелый художественный эксперимент. Он, как сказали бы сегодня, создал произведение «с двойной кодировкой», обращаясь сразу к двум адресатам – наивной и ненаивной читательской аудитории. Первая будет читать роман как историю страсти, наслаждаясь ее «сериальной» поэтикой; вторая, более искушенная, сумеет вписать прочитанное в обширный литературный контекст. Причем уловит не только авторские реплики в диалоге с Шатобрианом, Байроном или Бальзаком, но и с современными Аленкару литературными спорами. И как бы ни прятался Аленкар-повествователь за фигурой Аленкара-издателя, в предисловии представляя свою историю как чужой текст, его выдает полемическая страстность: Аурелия обсуждает с гостями не что иное, как… повесть самого Аленкара «Дива», спорит с критиками о правдоподобии созданного автором характера – схожего с ее собственным. Это еще один аргумент в разговоре о романтической константе «бразильской души». Права или нет Аурелия в этом споре – судить нашему читателю.

Е. Огнева

К читателю

Эту книгу, как и две предшествующие ей[11], не следует считать плодом труда писателя, которому приписывается их авторство.

История, изложенная в этой книге, подлинна; она была рассказана мне одним человеком, который узнал ее непосредственно от ее главных действующих лиц при обстоятельствах, мне неизвестных.

Предполагаемый автор романа на самом деле не более чем его издатель. Он не придумывал сюжета, но облек его в литературную форму; иными словами, его можно назвать создателем книги, но не автором истории.

Как бы то ни было, прихотливость стиля, которым написаны страницы этого романа, а также смелость воображения, о которой свидетельствуют некоторые повороты сюжета, уже не свойственны сдержанному и рассудительному писателю, утратившему былые иллюзии и прежнюю восторженность.

Меня посещали мысли о том, чтобы исключить некоторые наиболее драматичные сцены или по меньшей мере затенить самые яркие и броские краски.

Но стоило ли мне жертвовать изяществом языка и стиля, которое утонченные эстеты, вероятно, найдут самой сильной стороной книги?

Кроме того, справедливо ли считать упомянутые мной драматичные сцены не более чем украшательством, данью форме, или же, скорее, они служат фоном, на котором лучше проявляются тонкие грани характера главной героини?

Действительно, есть нечто высокое и добродетельное в этой гордой женщине, способной устоять перед любыми соблазнами, не поддаваясь порывам собственной страсти и не уступая горячности чувств.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. Цена

I

Несколько лет назад в небе над Рио-де-Жанейро зажглась новая звезда. И с того самого момента ее превосходство было неоспоримо, она была единогласно провозглашена королевой высшего света. Она стала богиней балов, музой поэтов и кумиром неженатых мужчин.

Она была богата и красива. В ней сочетались два достоинства, которые дополняют друг друга, как цветок и алебастровая ваза. Ей принадлежали два преимущества, которые усиливают сияние друг друга, точно луч солнца, отраженный гранями бриллианта.

Кто не помнит Аурелию Камарго, блиставшую при дворе, подобно яркому метеору, который теряется в лучах собственного света?

Когда она впервые появилась в высшем обществе, ей было восемнадцать лет. О ней ничего не знали, но ее появление было у всех на устах, и все жаждали выяснить, кто же она такая. Тогда о ней было сказано немало слов, но теперь повторять их я не стану, потому что правду мы узнаем в свое время, а язвительные замечания недоброжелателей внимания нашего не заслуживают.

Аурелия была сиротой. Она жила вместе со своей дальней родственницей, пожилой вдовой по имени Фирмина Маскареньяс, которая всегда сопровождала девушку, когда та выходила в свет. Эта родственница была не более чем компаньонкой, чьего присутствия требовали условности, принятые в бразильском обществе, противившемся эмансипации женщин. Уважая возраст доны Фирмины, Аурелия всегда была с ней обходительна, однако ни на минуту не отступала от своего намерения быть полноправной хозяйкой дома и во всех поступках руководствоваться исключительно собственной волей.

Кроме этого, у Аурелии был опекун, однако о нем мало кто знал, и, если учесть характер воспитанницы, он оказывал на нее не большее влияние, чем пожилая компаньонка.

Согласно общему мнению, будущее девушки зависело исключительно от ее предпочтений и капризов, поэтому все подарки поклонников оказывались непосредственно у ее ног. Преследуемая толпой обожателей, боровшихся за нее, как за трофей, Аурелия с удивительной для своего возраста мудростью оценила положение, в котором оказалась, и осознала всю его опасность. Должно быть, именно это было причиной ее высокомерия и некоторой резкости манер, искажавших ее красоту, созданную для выражения нежных и светлых чувств, рождавшихся в ее душе.

Если бы ее лицо лишилось саркастического выражения, которое оно имело даже в те минуты, когда она была погружена в раздумья или отвлечена, никто не увидел бы в нем истинной Аурелии; оно стало бы маской, изображающей глубокое разочарование.

Но как поверить, что природа создала такие правильные и чистые черты, только чтобы их гармонию нарушала ухмылка, полная едкой иронии?

Господь не сделал бы большие глаза Аурелии такими бархатными и нежными, если бы предназначил их только для того, чтобы они искрились от насмешки.

И неужели ее стройному стану сильфиды суждено было трепетать не от любовного волнения, а лишь от порывов ненависти?

Появляясь на балах, окруженная поклонниками, Аурелия была далека от того, чтобы упиваться восхищением, которое вызывала в них ее блистательная красота. Напротив, казалось, она не чувствовала ничего, кроме возмущения, когда видела своих обожателей, которые представлялись ей сборищем плутов и бездельников.

Их внимание она воспринимала не как свой триумф, которого она была достойна, а как постыдное преклонение перед ее богатством. Она бросала вызов свету и гордилась тем, что может раздавить его под своей ступней, как ядовитую рептилию.

Но общество таково, что именно демонический блеск ее красоты делал Аурелию наиболее желанной. В дерзкой пылкости ее бунтующей души угадывались бесконечная страстность и чувственность, с которыми способна любить непорочная вакханка.

Если бы окружающий ее мрачный ореол вдруг развеялся и сменился светом нежности и невинности, озаряющим ее, точно совершенную статую, красота целомудренной девушки, подобной чистому прекрасному ангелу, наверное, не была бы оценена по заслугам.

Наибольшее негодование в Аурелии вызывало не что иное, как собственное богатство, ставшее для нее королевским троном и позволившее ей обзавестись целой армией раболепных поклонников, которые, несмотря на все ее таланты и красоту, не обратили бы на нее внимания, будь она бедна.

Считая золото презренным металлом, в глубине души она чувствовала себя оскорбленной, понимая, что для окружающих она сама не значит ничего и что заискивают не перед ней, а перед каждым из тысячи конто[12], которыми она обладает.

Ни одному поэту в мире, даже Чаттертону, не принадлежат замечания о деньгах более едкие, чем те, которые срывались с губ очаровательной Аурелии, купавшейся в роскоши.

Достаточно упомянуть всего одну деталь, чтобы раскрыть эту сторону ее характера.

Будучи уверенной, что все до одного поклонники заинтересованы исключительно в том, чтобы завладеть ее богатством, Аурелия, смеясь над ними, определяла, сколько стоит каждый из них. Их заслуги она оценивала в денежном выражении. Говоря финансовым языком, Аурелия котировала поклонников, устанавливая цены, по которым каждого можно было бы выгодно продать на брачном рынке.

Однажды вечером в Казино, Лизия Суарес, близкая подруга Аурелии, желавшая, чтобы та поскорее вышла замуж, шутя упомянула имя Алфредо Морейры, элегантного юноши, недавно вернувшегося из Европы.

– Он весьма хорош, – сказала в ответ Аурелия. – Как жениха я оценила бы его в сто конто. Но мне, Лизия, он не подходит, у меня достаточно средств, чтобы позволить себе более дорогого жениха.

Подобные фразы Аурелии у большинства окружающих вызывали улыбку, потому что воспринимались как остроумные шутки. Однако почтенные дамы, главным образом те, у которых были юные дочери, находили их неуместными в устах порядочной девушки.

Поклонники Аурели знали, во сколько она оценивает каждого из них и какое место они занимают в составленном ею списке. Аурелия не делала из этого тайны. Женихов подобная игра не раздражала, а, напротив, развлекала, особенно тех, чьи акции стремительно росли, вызывая ажиотаж на брачной бирже. Так происходило, если кто-то из претендентов имел счастье чем-либо угодить Аурелии или выполнить ее каприз. Если же кто-то своими поступками вызывал ее неудовольствие, его акции тотчас падали в цене.

Либо алчность притупляла чувства поклонников, либо страсть ослепляла их, но они не замечали холодной язвительности, которую Аурелия направляла против них, ведя с ними нелепую игру. В этой игре им виделось проявление девичьего кокетства, хотя на самом деле она являлась следствием глубокой душевной обиды Аурелии.

Как бы то ни было, игра продолжалась; падение котировок становилось причиной мимолетного огорчения, которое, впрочем, быстро сменялось упрямой надеждой. Никто не хотел выходить из игры, тем более Алфредо Морейра, который, вероятно, возглавлял биржевой список.

Я не стану описывать придворных салонов, посещая которые Аурелия видела у своих ног все наше блестящее общество. Мое намерение состоит лишь в том, чтобы рассказать о душевной драме, определившей судьбу этой женщины.

II

Около девяти часов утра. Лучи жаркого мартовского солнца пробиваются сквозь шторы, закрывающие окна особняка, расположенного в районе Ларанжейрас[13].

Мягкий свет, проходящий сквозь зеленую ткань, падает на изящную фигуру Аурелии, тень от которой ложится на стену, оклеенную бархатными алыми обоями. Девушка, расположившаяся на кушетке и смотрящая в сумрак комнаты, кажется погруженной в глубокие раздумья. Теперь, когда она в своем доме, наедине с самой собой, ни в ее лице, ни в ее позе нет той энергии, которая обыкновенно исходит от нее, как огненное сияние от молнии.

Напротив, она исполнена покоя, который в некоторой степени приглушает блеск ее красоты, но вместе с тем придает ей нежности и кротости, делая ее еще более очаровательной.

Сейчас в ее глазах не горят яркие искры, которые обжигают, точно летний зной, когда она появляется в свете. На ее губах нет едкой усмешки, и выражение их передает искренние переживания ее души.

Ее прекрасное лицо тронуто легкой печалью, которая, как считается, украшает тонкие черты. Есть женщины, которых едва уловимая тень печали делает совершенными. Эти уединенные ангелы способны пробудить самую сильную страсть.

Аурелия полностью сосредоточена на своих мыслях. Если бы кто-нибудь увидел ее в этот момент, он никогда бы не догадался, что она, внешне такая спокойная и невозмутимая, обдумывает вопрос, от которого зависит вся ее жизнь, и готовится предпринять непоправимый шаг, жертвуя собственным будущим.

Девушке пришлось прервать свои размышления вскоре после того, как в кабинет кто-то вошел. Это была дона Фирмина Маскареньяс, ее компаньонка. Вдова склонилась над кушеткой, чтобы поцеловать Аурелию в щеку, и только тогда девушка очнулась от мыслей, в которые была погружена.

Она рассеянно посмотрела вокруг, а затем взглянула на маленькие часы на цепочке из темного золота, которые носила на поясе.

Дона Фирмина тем временем поместила свое полное пятидесятилетнее тело в одно из широких кресел с подлокотниками, стоявшее рядом с кушеткой; сидя в нем, она ждала, когда придет время завтрака.

– Должно быть, вы утомились после вчерашнего бала? – спросила вдова Аурелию, изображая нежную заботу, к чему ее обязывало положение компаньонки.

– Вовсе нет. Я чувствую легкую слабость, но, наверное, это из-за жары, – ответила девушка, не желая называть истинной причины своей задумчивости.

– Балы заканчиваются очень поздно, что вредит здоровью. Не иначе как поэтому в Рио-де-Жанейро столь многие девушки страдают чрезмерной худобой и имеют желтоватый цвет лица. Только подумайте, вчера ужин стали подавать в тот час, когда в церкви Святой Терезы готовились к вечерне. А первая кадриль и вовсе началась во время Арагонского звона[14]! Принимали гостей неплохо, но уж слишком много было суеты…

Продолжая высказывать свои впечатления о вчерашнем вечере, дона Фирмина не сводила глаз с лица Аурелии, по выражению которого стремилась угадать, как та относится к ее словам, и была готова взять их обратно, если они вызовут хотя бы малейшее недовольство девушки.

Аурелия не прерывала дону Фирмину, желая, чтобы убаюкивающие звуки ее речи помогли ей самой отвлечься от занимавших ее мыслей. Девушка слушала компаньонку, не вдумываясь в смысл ее слов; она знала, что дона Фирмина говорит о бале, но не следила за тем, что именно она рассказывает.

Вдруг Аурелия прервала ее:

– Дона Фирмина, как вы находите Амаралзинью?

Компаньонка сделала вид, что вспоминает.

– Амаралзинья? Это та девушка, которая была в синем?

– Да, ее прическу и платье украшали серебряные колосья. Она была одета просто и со вкусом.

– Помню, помню. Очень элегантная особа, – сказала дона Фирмина.

– А кроме того, она имеет прекрасные манеры, превосходно играет на фортепиано и замечательно поет.

– Но редко появляется в свете. Вчера я видела ее впервые; не помню, чтобы мы встречались прежде.

– Вчера был ее первый выход!

Во время этого диалога Аурелия почувствовала, что сокровенные мысли вновь увлекают ее за собой, овладевая ее душой. Однако, противясь этому, она живым и уверенным тоном обратилась к компаньонке:

– Прошу вас ответить на один мой вопрос, дона Фирмина.

– Спрашивайте, Аурелия.

– Пообещайте прежде, что не будете лукавить.

– Лукавить? Да разве есть на свете кто-нибудь честнее меня? Не моя ли честность приносит мне столько неудобств?

Девушка не решалась задать вопрос.

– Говорите, сеньора.

– Кто, по-вашему, красивее: Амаралзинья или я? – сказала наконец Аурелия, слегка побледнев.

– Ну и ну! – ответила, смеясь, компаньонка. – Вы, конечно, шутите, Аурелия? Разве можно Амаралзинью сравнить с вами?

– Скажите честно!

– Есть девушки красивее Амаралзиньи, но и они вам в подметки не годятся.

Вдова назвала имена четырех или пяти девушек, которые тогда были в числе первых красавиц и которых теперь я не помню.

– И все же она так элегантна! – возразила Аурелия и на миг вновь сосредоточилась на своих мыслях.

– Это дело вкуса!

– Как бы то ни было, ее манеры лучше моих, не так ли?

– Что вы, Аурелия? Во всем Рио-де-Жанейро нет девушки, чьи манеры были бы так изящны, как ваши. Да что Рио-де-Жанейро! Такой, как вы, наверное, нет и в самом Париже.

– Спасибо. И это ваша честность, дона Фирмина?

– Да, сеньора. Такова моя честность, и выражается она в том, что я говорю правду и не скрываю ее. К тому же мои слова вам много кто может подтвердить. Вы играете на фортепиано, как Арно[15], поете, как примадонна, а своей речью способны очаровать любого чиновника или дипломата. Что удивительного? Когда вы пожелаете, вы говорите так же красиво, как пишут в романах.

– Вас и впрямь нельзя упрекнуть в лести. Мои достоинства вы явно недооцениваете, – ответила девушка, подчеркивая последние слова ироничной улыбкой. – Разве вы не знаете, дона Фирмина, что у меня золотой стиль, наиболее возвышенный из всех возможных, и потому против моего красноречия нельзя устоять? Языком романов, этой низкой прозой, изъясняются только бледные романтические девушки, имеющие обыкновение томно вздыхать. Моя же речь – это поэма, я сама – воплощение поэзии, блистательной и ослепительной.

– Я понимаю, о чем вы; золото все и всех делает красивее и позволяет купить что угодно, даже здоровье. Но заметьте, наиболее преданные почитатели вашей красоты – как раз те, кто не претендует на ваше богатство: одни женаты, другие слишком стары…

– Дона Фирмина, скажите, не кружилась ли у вас голова, когда вы в первый раз почувствовали запах табачного дыма?.. Так вот, золото источает невидимый дым, который опьяняет сильнее, чем тот, что исходит от гаванских сигар или от ужасных папирос, которые курят некоторые юноши. Все люди, окружающие какого-нибудь старого богача, будь то министры, сенаторы или фидалго[16], конечно же, не хотят жениться на этом мешке с деньгами – их привлекает его состояние.

– Прямо сейчас вы в очередной раз доказали, насколько вы умны и рассудительны. Кто бы мог подумать, что девушка в вашем возрасте знает больше, чем многие почтенные мужи, учившиеся в университетах и академиях? И это даже к лучшему, поскольку иначе вы наверняка были бы обмануты.

– Обманута я уже была, – шепнула Аурелия, вновь погружаясь в свои мысли.

Дона Фирмина произнесла еще несколько фраз, но поняла, что Аурелия не обращает на нее ни малейшего внимания; должно быть, девушка не желала отвлекаться от размышлений и стремилась полностью сосредоточиться на них.

Тогда, руководствуясь особым чувством такта, свойственным подобострастным особам, к числу которых относилась дона Фирмина, она встала и отошла на несколько шагов от Аурелии – якобы для того, чтобы посмотреть на алебастровые статуэтки и на фарфоровые вазы, стоявшие на столешнице из красного мрамора.

Повернувшись спиной к Аурелии, сидевшей на кушетке, она больше не пыталась понять причин ее задумчивости. Дона Фирмина знала, что в противном случае девушка наверняка рассердилась бы, когда, закончив размышления, увидела бы, что компаньонка вглядывается ей в лицо, желая по нему разгадать ее тайные мысли.

Но не прошло и пяти минут, как в комнате раздался хрустальный звонкий смех Аурелии, звук которого был хорошо знаком доне Фирмине, часто слышавшей его в последнее время. Обернувшись, она посмотрела на Аурелию, на чьих перламутровых губах играла улыбка, напоминавшая о внезапном смехе.

Очнувшись от размышлений, девушка изменилась, как если бы восковая фигура обратилась в прекрасную мраморную статую и поднялась во весь рост, гордая и величественная, сияя белизной отполированного камня.

Аурелия подошла к окнам и порывистым движением распахнула шторы, которые, казалось, были слишком тяжелы для ее изящных, нежных рук.

Поток света хлынул сквозь оконные стекла и заполнил комнату. Девушка подошла ближе к окнам, чтобы искупаться в струях света, которые падали на ее царственное лицо, обрамленное каштановыми волосами, спадавшими ей на плечи, подобно золотому плащу.

Она упивалась светом. Тот, кто в этот миг посмотрел бы на нее, окруженную сиянием, мог бы подумать, что под складками ее батистового пеньюара трепещет пламенная нимфа, саламандра, в которую вдруг обратилась заколдованная фея.

Насладившись солнечным светом, подобно тому как насыщаются им лепестки мака, приобретающие алый цвет от поцелуев солнца, девушка подошла к фортепиано и резко открыла его крышку. После шумного вихря полутонов, промчавшегося над клавишами, раздались возвышенные звуки арии Нормы[17], в которой героиня, раскрывая свою ревность, обличает предательство Поллиона.

Усмиряя головокружительную музыку и заставляя ее стать аккомпанементом, девушка начала петь, но с первых нот почувствовала, что исполнять арию, сидя за фортепиано, ей неудобно. Тогда она встала и, сделав несколько шагов, от которых полы ее пеньюара развевались, подобно галльской тунике, вышла в центр комнаты. Вжившись в роль Нормы, она голосом и жестами выразила драму обманутого сердца, которую раньше видела в исполнении Лагранж[18].

Гнев преданной женщины, ярость раненой львицы никогда прежде не были выражены более волнующим голосом и более возвышенными жестами, как бы великолепны ни были оперные дивы, ранее исполнявшие арию Нормы. Слова, срывавшиеся с губ Аурелии, были полны силы и гармонии и жалили, подобно змее, особенно если девушка сопровождала их внезапным взмахом нежной руки, тем самым выражая крайнее негодование.

Даже дона Фирмина, прекрасно знавшая, насколько неординарен характер Аурелии, тогда смотрела на нее с удивлением, подозревая, что в жизни девушки произошло нечто очень необычное и важное, чем объяснялись как задумчивость Аурелии, так и порыв чувств, овладевший ею.

С той же стремительностью, с какой прежде она встала с кушетки, Аурелия подбежала к доне Фирмине и схватила ее за запястье, словно представляя, что перед ней Поллион. Так сцена внезапно приобрела комический оттенок и закончилась смехом Аурелии и ее компаньонки.

III

Наступило время завтрака. Девушка и ее компаньонка разместились за столом. Благодаря своей природе и воспитанию Аурелия была умеренна в еде. Это, впрочем, не означает, что она относилась к числу девушек, которые напоминают бабочек, питающихся цветочным нектаром, и считают приемы пищи чем-то недостаточно утонченным и слишком приземленным.

Напротив, Аурелия понимала, что хорошее питание необходимо для красоты и что без него здоровый румянец ее щек исчезнет, а губы лишатся улыбки, подобно тому как увядают нежные лепестки роз. Поэтому за едой девушка не смущалась; она полагала, и не без основания, что во время трапезы ее белые зубы, подобные жемчужинам, не теряют блеска, а губы не утрачивают приятного цвета, когда она подносит к ним дольку фрукта.

Однако на этот раз Аурелия не соблюдала привычной умеренности; хотя она не любила острого и только иногда выпивала несколько капель ликера, теперь она решила попробовать все специи и приправы, какие только были в доме, и завершила трапезу бокалом хереса.

Дона Фирмина, сама не забывая позавтракать, наблюдала за девушкой и все больше убеждалась в том, что в жизни Аурелии произошло некое значимое событие, которое лишило ее свойственного ей спокойствия. Дона Фирмина считала, что это было одно из тех событий, которые оказывают сильное воздействие на любую восемнадцатилетнюю девушку, особенно если она предоставлена самой себе. Вдова не сомневалась, что гордая Аурелия влюбилась, и ей не терпелось узнать имя счастливца, завоевавшего сердце королевы высшего света, столь же обожаемой, сколь холодной и безразличной к своим поклонникам.

Дона Фирмина перебрала в памяти события вчерашнего вечера, стараясь вспомнить, не появлялся ли на балу какой-нибудь незнакомец, в которого Аурелия могла бы влюбиться с первого взгляда. Но подобный юноша ей не вспомнился, и она решила, что по необъяснимой причине сердце Аурелии покорилось одному из ее давних поклонников, над которым раньше она лишь насмехалась.

Будучи не в силах сдержать свое любопытство, вдова, рискуя рассердить девушку, обратилась к ней, чтобы начать разговор, а потом направить его в нужное русло и узнать то, что интересовало ее больше всего.

– Вы сегодня необыкновенно красивы и веселы, Аурелия! Не знаю, возможно ли это, но вы превосходите саму себя!

– Может быть, и так!

– Я говорю как есть. Послушайте, Аурелия, девушки прихорашиваются, когда готовятся к балу, на котором хотят встретить кого-то особенного. Вы же сегодня красивее, чем на любом балу. Прежде я никогда не видела вас столь прекрасной. В этом точно есть какая-то тайна…

– Хотите узнать ее? – спросила Аурелия, улыбаясь.

– Я не настолько любопытна, – сказала вдова, заметив ироничную улыбку Аурелии.

– Я решила уйти в монастырь.

– Воля ваша!

– Но моим монастырем будет не что иное, как свет, к которому мы с вами принадлежим, потому что ни в одном другом монастыре от меня не станут так строго требовать самоотречения и усмирения чувств.

Опровергнув серьезность своих слов звонким смехом, Аурелия покинула столовую, оставив одну дону Фирмину, пораженную тем, что столь богатую и красивую девушку, которая является предметом всеобщего обожания, посещают такие мысли и что она высказывает их, пусть даже в шутку.

Аурелия села за письменный стол из дерева арариба[19], украшенный позолоченной бронзой, и написала письмо в несколько строк. Она сложила исписанный лист бумаги, поместила его в конверт, расплавила сургуч и запечатала письмо, намеренно делая все это очень аккуратно и сосредоточенно. Либо ее письмо предназначалось тому, кто был ей особенно дорог, либо, проявляя подобную старательность, она стремилась заглушить сомнения, охватившие ее, когда она выполняла свое намерение, в котором прежде была уверена. Написав адрес на конверте, девушка достала из потайного ящика стола сандаловую шкатулку, инкрустированную слоновой костью.

В ней среди писем и засушенных цветов Аурелия нашла визитную карточку, пожелтевшую от времени. Девушка достала ее и убрала в бархатный бумажник, который положила в карман платья.

Она зазвонила в колокольчик, и тотчас в комнату вошел слуга. Аурелия с непринужденным видом передала ему письмо, сказав коротко и резко, словно боясь отступить от принятого решения в последний момент:

– К сеньору Лемосу! Срочно!

Отдав это распоряжение, Аурелия почувствовала такое спокойствие, которое наступает в душе, когда в ней унимаются бури. Наконец она решила вопрос, от которого зависела ее жизнь; не полагаясь на волю случая и не позволяя водовороту светской суеты увлечь себя, она нашла в себе душевные силы, чтобы взять происходящие события под свой контроль и распорядиться собственным будущим так, как она считала нужным.

Именно поэтому Аурелия обрела спокойствие, вновь придавшее ее красоте нежное выражение смиренной печали.

Дона Фирмина, как это обыкновенно бывало, ждала решения Аурелии относительно того, как они проведут утро. В обязанности доны Фирмины не входило ничего, кроме как угождать девушке, составлять ей компанию и выполнять любые ее пожелания и капризы. За это компаньонка, помимо уважительного к ней отношения, ежемесячно получала неплохое жалование, которое откладывала на тот случай, если для нее снова наступят трудные времена, подобные тем, что ей пришлось пережить после смерти мужа.

– Аурелия, сегодня вы предпочитаете остаться дома?

– Может быть. Но, если у вас другие планы, я не желаю, чтобы вы отказывались от них из-за меня.

– Вы хотите побыть одна?

– Мне есть чем занять время. У меня появилось одно серьезное дело! – ответила девушка с улыбкой.

– Вы уже решили исполнить какой-нибудь обет?

– Нет. Скорее это мой постриг.

Аурелия засмеялась, и как раз в тот момент слуга объявил о приезде сеньора Лемоса, которого он тотчас пригласил в комнату.

– Ваше послание застало меня в пути – я ехал в Ботафого[20]; Жозе остановил меня, когда я был на проспекте Машадо. И вот я к вашим услугам, Аурелия.

Сеньор Лемос, невысокий старик, чрезмерной тучностью не отличался, но был круглобоким, словно китайская ваза. Несмотря на полноту, ему были свойственны живость, резвость и подвижность, которые подчеркивали неутомимый задор, читавшийся в его маленьких блестящих глазках. В нем сразу можно было узнать одного из тех весельчаков, которые никогда не прочь от души посмеяться.

После того как Лемос, приходившийся Аурелии дядей, получил в суде официальное право опеки над ней, произошел один примечательный случай, который определил, какими будут отношения между опекуном и подопечной. Старик хотел, чтобы девушка жила вместе с его семьей. Однако Аурелия не согласилась и заявила, что будет жить в собственном доме с компаньонкой доной Фирминой Маскареньяс.

– Учтите, дорогая, что вы еще не достигли совершеннолетия.

– Мне восемнадцать лет.

– Только по достижении двадцати одного года вы получите право самостоятельно принимать решения и распоряжаться своим будущим.

– Вы так считаете? Что ж, тогда я обращусь в суд, и мне назначат другого опекуна, который будет более сговорчив.

– Как вы намереваетесь этого добиться?

– Я найду аргументы, которые заставят судью прислушаться ко мне.

Принимая во внимание решительность, с которой девушка произнесла эти слова, Лемос подумал, что с его стороны будет благоразумнее не идти против ее воли. Мысль о том, что Аурелия обратится в суд с просьбой о назначении ей другого опекуна, Лемосу нисколько не нравилась. Он понимал, что у богатых и красивых девушек быстро появляются влиятельные покровители.

Поприветствовав Лемоса, дона Фирмина сразу ушла, оставляя Аурелию наедине с ее опекуном. Как бы ни хотелось компаньонке присутствовать на встречах, во время которых Лемос отчитывался перед Аурелией об управлении ее имуществом, это было невозможно, потому что, проявляя крайнюю осмотрительность, девушка никого не посвящала в то, что она называла «своими делами».

– Прошу вас, дядюшка! – сказала Аурелия, открывая створку двери, ведущей в элегантно обставленный кабинет. В центре него располагался овальный стол из клена, покрытый синей тканью с алой бахромой. На столе стоял серебряный поднос, на котором находились чернильница и прочие письменные принадлежности.

Когда Аурелия вслед за дядей хотела зайти в кабинет, у входа в столовую появилась Бернардина, старушка, которую девушка поддерживала деньгами. Бернардина скромно стояла в дверях и ждала, пока Аурелия позволит ей войти.

Заметив ее, Аурелия с вопросительным взглядом приблизилась к ней.

– Я хотела заглянуть вчера, – шепнула старушка. – Но меня разобрал ревматизм… Мне нужно сказать вам, что приехал тот, кого вы ждали.

– Я уже знаю!

– Ах! Кто же вам рассказал? Он вернулся вчера около полудня.

– Проходите! – Аурелия оборвала разговор, указывая старушке на коридор, ведущий во внутренние залы. Сама же она вошла в кабинет и изнутри закрыла за собой дверь. Лемос заметил это и, судя по серьезному виду Аурелии, понял, что их встреча имеет особое значение.

«Что же она задумала на этот раз?» – подумал Лемос.

Аурелия села за стол и предложила дяде расположиться в кресле напротив.

IV

Любой, кто посмотрел бы на Аурелию в тот момент, заметил бы, что ее прекрасное лицо приобрело новое выражение и что весь ее облик изменился.

Это выражение, ледяное, невозмутимое и непоколебимое, придавало ее красоте холодность мраморной статуи. Однако взгляд ее больших карих глаз отражал сияние ума. В ней происходила разительная перемена: переставая прислушиваться к сердцу, в котором сосредоточена вся сущность женщины, она отдавала предпочтение разуму, доводами которого обычно руководствуются мужчины. В подобные моменты ее ум приобретал необыкновенную остроту, что поражало Лемоса до мозга костей, добраться до которого было непросто в силу природной тучности старика.

Если говорить серьезно, всех, кто мало знал Аурелию, удивляли, а ее опекуна – пугали проницательность, с которой юная девушка решала самые непростые вопросы, обширность ее познаний в финансовой науке и способность производить сложнейшие математические расчеты, нередко делая вычисления в уме.

Однако в Аурелии не было и тени нелепого дилетантизма, присущего девушкам, которые, пролистав несколько серьезных книг и получив поверхностное представление о том, что в них изложено, принимаются рассуждать обо всем на свете.

Она не выставляла своих знаний напоказ, применяя их, только когда это действительно требовалось для достижения ее целей. В противном случае никто не слышал, чтобы она обсуждала финансовые сделки или высказывала свое мнение о чем-либо, что обычно не входит в круг интересов молодой незамужней девушки.

Лемос чувствовал себя не в своей тарелке, он утратил свой безудержный задор, придававший ему вид легкомысленного весельчака. По тому, насколько серьезным был тон начинавшейся встречи, Лемос, как человек, умудренный опытом, догадался, что ее последствия могут быть очень значительны.

Он весь обратился в слух, не упуская ни единого слова Аурелии.

– Простите, что я потревожила вас, дядюшка, но мне необходимо обсудить с вами один вопрос, для меня очень важный.

– Очень важный? – повторил Лемос, качая головой.

– Да. Вопрос о моем замужестве! – ответила Аурелия, приняв наиболее холодный и равнодушный вид.

Старик подскочил в кресле, точно резиновый мяч. Желая скрыть свое смятение, он быстро потер одну руку о другую; такой жест он делал всегда, когда был крайне взволнован.

– Вы считаете, что мне еще рано задумываться об этом? – спросила девушка.

– Отнюдь. Вам уже восемнадцать лет…

– Девятнадцать.

– Как? Девятнадцать? Разве вам уже исполнилось девятнадцать?.. Многие выходят замуж в этом возрасте, а некоторые и раньше. Но это когда матушка или батюшка подбирают им хорошего жениха и отваживают от них всяких проходимцев. Девушке, не имеющей жизненного опыта, сироте, я не советовал бы выходить замуж прежде, чем она достигнет совершеннолетия и лучше узнает мир…

– Я уже слишком хорошо его знаю, – ответила девушка все тем же серьезным тоном.

– Так, значит, вы уверены в своем решении?

– Настолько уверена, что сегодня пригласила вас на эту встречу.

– Понимаю! Вы хотите, чтобы я подобрал вам подходящего жениха… Хм… Непросто найти молодого человека, который будет под стать такой девушке, как вы, Аурелия. Что ж, придется мне постараться!

– В этом у вас нет необходимости. Я уже сделала свой выбор!

Для Лемоса это стало еще одним ударом, от которого он вновь подскочил в кресле.

– Как же так? У вас есть кто-то на примете?

– Простите, дядюшка, я не понимаю вашей фигуры речи. Я хотела сказать, что выбрала мужчину, за которого должна выйти замуж.

– Ясно. Но не забывайте, что я ваш опекун и что вам необходимо мое согласие.

– Конечно, я это знаю; но ведь вы не будете ко мне жестоки и не откажете мне в нем? Иначе я буду вынуждена обратиться в суд, и вас лишат права опеки надо мной.

– В суд? И как такие мысли приходят к вам в голову?

– Сеньор Лемос, – сказала девушка с расстановкой, бросая ледяной взгляд на удивленное лицо старика. – Мне исполнилось девятнадцать лет. Я могу обратиться в суд с просьбой о досрочном признании моей дееспособности, доказав которую я, несмотря на ваше несогласие, получу разрешение выйти замуж за того, за кого сочту нужным. Если этих юридических аргументов вам недостаточно, я приведу еще один, личного характера.

– В чем же он заключается? – спросил старик, чтобы нарушить гнетущую тишину.

– Такова моя воля. Вы не знаете, чего мне стоит это решение, но клянусь вам, чтобы осуществить его, я могла бы пожертвовать всем наследством, доставшимся мне от деда.

– Подобные мысли свойственны людям вашего возраста! Так рассуждают разве что в девятнадцать лет, и то в наше время далеко не все.

– Вы забываете, что из этих девятнадцати лет восемнадцать я прожила в крайней бедности, а один в роскоши, в которую окунулась так внезапно. Мир преподал мне два больших урока: урок нищеты и урок богатства. Когда-то деньги представлялись мне властелином, теперь они – мой послушный раб. В этом смысле я старше вас, потому что вы никогда не знали ни такой бедности, в которой я жила, ни такого богатства, которое принадлежит мне теперь.

Лемос удивленно смотрел на девушку, когда та говорила ему об уроках этого мира, исполненных неизвестной ему философии.

– Мое богатство было бы бесполезным, – продолжила Аурелия, если бы оно не давало мне возможности выйти замуж за своего избранника, тем более если для этого надо всего-навсего расстаться с несколькими ничтожными конто.

– В этом и кроется вся сложность, – сказал Лемос, который давно уже обдумывал возможные возражения. – Конечно же, вам хорошо известно, что как ваш опекун я не могу потратить ни одного винтена[21] без согласия суда.

– Кажется, вы не хотите меня понять, дорогой опекун, – ответила девушка, и в ее голосе зазвучали нотки раздражения. – Помимо того, о чем вы говорите, мне известно и многое другое, хотя об этом мало кто догадывается. Например, я знаю, какие дивиденды приносят акции, каковы ныне банковские ставки и биржевые котировки, а еще я могу вычислить сложный процент с безошибочной точностью.

У Лемоса голова пошла кругом.

– И наконец, мне известно, что все, чем владел мой дед, теперь принадлежит мне, как указано в его завещании, которое он передал мне собственноручно.

Теперь лицо старика Лемоса из багрового сделалось белым, что было пугающим признаком, учитывая его толстокожесть и тучность, от которой на нем едва сходился его черный фрак.

– А это означает, что если мой опекун будет чинить мне препятствия и вызывать мое неудовольствие, то по достижении совершеннолетия я не выдам ему чек на получение положенной ему суммы, пока не сделаю проверки счетов, которыми он распоряжался от моего имени. Поверьте, для этого у меня найдется и адвокат, и бухгалтер.

– Да, сеньора. Вы имеете на это полное право, – ответил сокрушенный Лемос.

– Что же, значит, мне повезло, что у меня такой замечательный опекун, который всегда готов пойти мне навстречу. Не так ли, дядюшка?

– Именно так! Совершенно верно!

– В таком случае, чтобы не тратить даром времени и не докучать вам юридическими и финансовыми вопросами, предлагаю считать, что мы друг друга поняли. Кроме того, вы ничего не получаете за опеку надо мной. Это неправильно, если у подопечной более чем достаточно средств, чтобы вознаградить труд опекуна.

– Нет-нет, Аурелия. В этом я с вами не соглашусь. Опека над вами – мой священный долг, который я исполняю в память о моей незабвенной сестре!

Лемос смахнул слезинку, которую ему удалось из себя выдавить, хотя казалось, будто он плакал искренне. При упоминании о матери Аурелия резко встала и подошла к окну, словно желая посмотреть, что за ним происходит.

Когда она вернулась на свое место, Лемос уже успел оправиться от пережитых потрясений: он вновь выглядел непринужденно, свежо, бодро и весело.

– Так, значит, мы договорились? – спросила девушка с неизменной серьезностью, с которой вела весь этот диалог.

– Вы просто колдунья – заставляете меня делать все, что вам угодно.

– Подумайте хорошо, дядюшка. Я открою вам тайну, которой не знает никто в мире. Никто, кроме Господа Бога. Если, узнав ее, вы откажетесь или не сможете мне помочь, я никогда не сумею вам этого простить.

– Не тревожьтесь, Аурелия. Я докажу, что заслуживаю вашего доверия.

– Я вам доверяю, сеньор Лемос, и, чтобы у вас не осталось ни малейшего сомнения насчет важности моих слов, памятью матери клянусь вам, что все мое счастье зависит лишь от того, сумеете ли вы исполнить мою просьбу.

– Я в вашем распоряжении.

Аурелия на мгновение замолчала.

– Вы знаете Амарала?

– Которого из них? – спросил Лемос в недоумении.

– Мануэла Тавареса ду Амарала, таможенного служащего, – сказала девушка, смотря в свою записную книжку. – Будьте любезны записать. Небогат, но кое-какое состояние у него есть. Он готов отдать свою дочь Аделаиду замуж за одного молодого человека, который на некоторое время уезжал из Рио-де-Жанейро. Женившись на ней, он получит тридцать конто.

Когда Аурелия произносила эти слова, ее голос, прежде звучавший очень уверенно, дрогнул, после чего она заговорила более резким тоном.

Лемос вновь побагровел от смущения и, чтобы скрыть его, нервно тряхнул головой, расстегивая ворот рубашки, который, казалось, душил его.

На мгновение Аурелия остановила свой холодный взгляд на Лемосе, а затем невозмутимо перевела его на страницу записной книжки, давая опекуну время прийти в себя. Лемос угадал это – он хорошо знал подобные приемы, к которым нередко прибегают в свете.

– Тридцать конто? Неплохо для начала! – заметил он.

Аурелия продолжила:

– Нужно расстроить этот брак. Аделаида должна выйти замуж за доктора[22] Торквато Рибейро, которого она любит. Он беден, поэтому отец девушки не позволил ему взять ее в жены. Но как вы считаете: если убедить сеньора Амарала в том, что у юноши есть состояние в пятьдесят конто или около того, даст ли он ему согласие на брак?

– Предположим, Амарала мне удастся убедить. Только где взять эти деньги?

– Я предоставлю необходимую сумму с большим удовольствием.

– Но, моя дорогая, к чему нам вмешиваться в чужие дела?

– Вы достаточно умны, сеньор, чтобы понять. Я ничего не стану скрывать от вас, потому что ни на мгновение не сомневаюсь в вашей преданности.

Следующие слова девушке было трудно произносить.

– Жених Аделаиды Амарал – именно тот мужчина, которого я выбрала в мужья. Поскольку принадлежать двум женщинам одновременно он не может, мне необходимо за него побороться.

– Можете на меня положиться! – сказал старик Лемос, потирая руки так, словно предвидел, что получит хорошее вознаграждение за свои старания.

– Этот мужчина…

– Назовите мне его имя, – попросил Лемос, опуская перо в чернильницу.

Аурелия сделала знак рукой, указывая, что Лемосу нужно подождать.

– Этот мужчина вчера вернулся в Рио-де-Жанейро; сейчас, скорее всего, он занят подготовкой к свадьбе, решение о которой было принято около года назад. Вам следует встретиться с ним как можно скорее.

– Я сделаю это сегодня же.

– Вам нужно предложить ему условия другого брака. В Рио-де-Жанейро такое происходит часто, не так ли?

– Каждый день!

– Вам лучше знать, как решаются подобные вопросы.

– Ну-ну…

– Мне нужно предупредить вас: вы не должны называть ему моего имени.

– Ах! Вы хотите сохранить инкогнито?

– Да, пока не состоится первая встреча с женихом. До этого вы только можете дать ему понять, что невеста не старуха и не калека.

– Все ясно, – ответил Лемос, смеясь. – Вы хотите устроить романтическую свадьбу.

– Вовсе нет, дядюшка. Итак, вы не должны раскрывать подробностей. Вам следует упомянуть только, что девушка, о которой идет речь, не стара и не дурна собой.

– Хотите сделать сюрприз?

– Может быть. А теперь условия брака…

– Позвольте! Если вы желаете оставаться неизвестной, возможно, мне лучше не участвовать в сватовстве лично?

– Я бы предпочла, чтобы мы обошлись без посредников. Если он узнает в вас моего дядю и опекуна, разве не сможете вы убедить его в том, что я не имею никакого отношения к обсуждаемому браку и что вы хотите выдать замуж одну свою дальнюю родственницу?

– Отлично придумано! С этим-то я справлюсь, можете быть спокойны.

– Условия брака таковы – слушайте внимательно: семья таинственной незнакомки ищет для нее жениха и дает за нее приданое в сто конто. Если этого будет мало и жених попросит больше, предложите двести…

– Ста конто должно быть достаточно. Не сомневайтесь.

– Как бы то ни было, я хочу, чтобы вы поняли мои намерения. Очевидно, чем выгоднее я приобрету то, что мне необходимо, тем лучше. Однако для меня самое главное – приобрести, цена второстепенна; о ней я не стану задумываться, если она не превышает половины моего состояния. Я покупаю не что иное, как свое счастье.

Эти последние слова девушка произнесла многозначительно.

– Не слишком ли высокую цену вы за него заплатите?

– О! – воскликнула Аурелия. – За него я бы отдала и все свое состояние. Кому-то счастье достается даром – им оно ниспослано свыше; кому-то, но не мне. Хотя мне грех жаловаться, потому что, не дав мне такого счастья, Господь все же смилостивился надо мной и даровал мне огромное наследство, которое позволит мне исполнить мою самую сокровенную мечту. Не случайно же говорят, что деньги могут любого сделать счастливее?

– Счастливчик тот, у кого они есть, – сказал Лемос как человек, сведущий в этом вопросе.

Аурелия, на мгновение позволившая чувствам взять над собой вверх, вернулась к своему прежнему холодному и рассудительному тону, с которым с самого начала встречи говорила о своем будущем.

– Мне осталось обсудить с вами, дядюшка, всего одну подробность. Слова не только имеют обыкновение забываться, но и бывают весьма двусмысленны. Не могли бы оформить договоренность о свадьбе письменно?

– Вы хотите, чтобы жених выразил свое согласие на бумаге?.. Конечно, это возможно, но все же не гарантирует, что он сдержит слово, и не дает законных оснований обязать его на вас жениться.

– Это не имеет значения. Я предпочитаю полагаться на его честь, а не на суд. Мне достаточно, чтобы он письменно подтвердил, что обязуется вступить в брак.

– В таком случае надо получить от него соответствующую бумагу.

– Надеюсь, в этом вы мне поможете по дружбе.

Лемос сделал вид, что не заметил иронии, с которой Аурелия произнесла слова «по дружбе». Он взял лист со своими записями и посмотрел его на свет.

– Итак, что у нас получается… Таварес ду Амарал, таможенный служащий… Его дочь – дона Аделаида, приданое тридцать конто… Доктор Торквато Рибейро… передать пятьдесят конто… Другой мужчина… от ста до двухсот конто. Не хватает только имени последнего.

Аурелия достала из бумажника визитку и передала ее опекуну. Тот уже собрался произнести написанное на ней имя вслух, но Аурелия не позволила ему сделать этого, коротко сказав повелительным тоном, какой иногда был ей свойственен:

– Запишите!

Старик Лемос переписал имя и адрес, указанные на визитной карточке.

– Это все?

– Все. Только, повторяю, от вас зависит, станет ли возможной единственная радость, которую оставил мне на этом свете Господь Бог.

Девушка произнесла эти слова с такой глубокой убежденностью, что против них оказался бессилен добродушный скептицизм Лемоса.

– Вы будете очень счастливой. Я вам обещаю.

– Сделайте возможным счастье, о котором я так мечтаю, и тогда вы получите щедрое вознаграждение.

– Вы можете на меня рассчитывать, Аурелия.

Старик Лемос пожал руку Аурелии, чьи последние слова глубоко его тронули, и удалился. Вернувшись домой, он еще долго не мог прийти в себя после пережитых потрясений.

V

Когда-то на Богадельной улице[23], ближе к площади, стоял один дом, который позднее был разрушен в ходе последней перестройки района. Фасад того дома украшали три окна с наличниками: два в гостиной и одно в кабинете, расположенном рядом с ней.

И внешний вид здания, и внутреннее убранство комнат свидетельствовали о бедности хозяев дома. В гостиной из мебели были диван, шесть стульев и два столика из жакаранды, на которых не осталось и следа лака. Обои на стенах из белых сделались желтыми, а в некоторых местах были заметны следы аккуратной починки.

Подобным образом выглядел и кабинет. Поклеенные там обои, некогда синие, выцвели и приобрели цвет старой бумаги. Комод из кедра, который использовался также в качестве бюро, шкаф из виньятику[24], письменный стол, металлическая кушетка, закрытая зеленой противомоскитной сеткой, – все эти предметы имели вид потертый, но опрятный. На стенах нельзя было заметить ни одной паутины, а на мебели – ни пылинки. Деревянный пол весь пошел щелями, но на разошедшихся досках не было ни пятнышка.

Особенностью всего дома был разительный контраст между скромностью обстановки комнат и некоторыми находившимися там личными вещами, которые принадлежали одному из обитателей дома. Так, на спинку старого стула из жакаранды был небрежно наброшен черный фрак такой прекрасной ткани, такого элегантного кроя и такой тонкой работы, что в нем сразу узнавался шик дома Ронье, уже тогда модного портного.

Рядом с фраком были остальные элементы бального наряда, вышедшие из-под ножниц того же Ронье, а также элегантный цилиндр, изготовленный лучшим парижским мастером, жувеневские перчатки соломенного цвета и пара ботинок, которые только Кампа мог сделать для своих любимых клиентов.

На сервантах располагались коробки с гаванскими сигарами самых престижных марок, какие только можно было найти в продаже. Такие сигары в то время во всей империи могли себе позволить не больше десятка истинных любителей курения.

На старом плетеном диване лежала синяя, вышитая золотом атласная подушечка с бахромой. Даже самые роскошные гостиные Рио-де-Жанейро не могли похвастаться такой изящной вещью, выполненной нежными руками аристократки.

В спальне на жалком бюро, покрытом выцветшей тканью и заваленном книгами, в большинстве своем романами, теснились пустые позолоченные бронзовые чернильницы, портсигары на любой вкус, пепельницы с тонким узором и другие безделушки.

Крышка комода напоминала прилавок парфюмерного магазина. На ней располагались не только всевозможные гребни и щетки, какими пользуются модники, но и флаконы с разнообразными французскими и английскими мужскими духами, по этикеткам на которых можно было определить, какие были от Бернардо, а какие – от Льюиса.

В углу спальни находилась целая коллекция зонтов и тростей, среди которых были весьма дорогие. Многие из них хозяин дома получил в подарок, так же как и вещицы из бронзы и яшмы, которые были небрежно брошены под стол, хотя стоили они больше, чем вся мебель в доме.

Любой заметил бы в этом контрасте свидетельство противоречия между публичной и частной жизнью человека, занимавшего эту половину дома. В то время как сам дом и его обстановка указывали на нехватку средств или даже нужду, которую испытывали его обитатели, одежда и безделушки, казалось, принадлежали богатому аристократу, представленному ко двору.

Свойственный дому контраст повторялся в его жильце Сейшасе, который в тот момент, с ногами расположившись на диване, читал утреннюю газету, положив ее на согнутые колени, как на подставку для книг.

Ему еще не исполнилось тридцати лет. Правильные черты, белая ровная кожа, мягкая каштановая бородка делали его лицо благородным и приятным. Его большие лучистые глаза бывали исполнены искренней нежности, а если загоралась любовью, то перед их блеском не могла устоять ни одна женщина. Верхнюю губу Сейшаса окаймляли усы, элегантные и вместе с тем придававшие его лицу серьезность и мужественность.

Даже такая небрежная поза не могла скрыть статности его фигуры. Он был высокого роста, стройным, но не худым. Его ступни, тогда обутые в домашние туфли, были длинными и узкими и имели высокий подъем, что придавало им аристократический вид.

Одетый в халат из бумазеи, не сочетавшийся с камлотовыми туфлями, украшенными вышивкой, Сейшас выглядел как человек, только вставший с постели. Жесткая щетка еще не касалась его волос, и они элегантно волнились.

Несколькими минутами ранее Сейшас умылся и, надев халат, направился в гостиную, а по пути туда подошел к двери, выходившей на лестницу, чтобы взять утреннюю газету. Он принадлежал к числу тех, кто считает, что останется в неведении и с пустой головой, если, проснувшись, не расшевелит свой дух этими полотенцами, которыми цивилизация вытирает лицо публике каждое утро.

Лежа на диване, Сейшас перевернулся на живот, чтобы ему удобнее было читать. Машинально он пробегал глазами заголовки статей, желая найти новость, которая пробудила бы его любопытство, притупленное после утомительной бессонной ночи.

И вот у двери в гостиную появилась женская фигура. Девушка заглянула в комнату и спросила:

– Братец, ты уже встал?

– Входи, Марикиньяс[25], – ответил юноша.

Девушка подошла к дивану и наклонилась к брату, который, не меняя своего положения, приблизил к себе ее голову, чтобы поцеловать в щеку.

– Хочешь кофе, братец?

– Хочу.

Через несколько мгновений девушка вернулась с чашечкой кофе. Пока Сейшас, приподнявшись с дивана, маленькими глотками пил ароматный напиток, столь любимый поэтами-сибаритами, она сходила в его спальню за сигарой лучшей марки и зажгла спичку.

По тому, как она делала все это, можно было понять, что ей прекрасно знакомы привычки брата, который, подобно знатной особе, начинал утро с кофе и сигары.

Изнеженный юноша принимал заботу сестры, как султан принимает заботу одалиски. Сейшас настолько привык к тому, что его окружают вниманием, что уже не благодарил сестру и даже считал, что, позволяя ухаживать за собой, он оказывает ей любезность.

Когда брат закурил сигару, Марикиньяс села на краешек дивана рядом с ним.

– Тебе понравился бал, братец?

– Нисколько.

– В этот раз он закончился так поздно. Ты вернулся уже в третьем часу ночи.

– Да, весь вечер был потрачен впустую; лучше бы я остался дома и восстановил силы после бессонных ночей, проведенных на борту корабля.

– Ты прав, наверное, не стоило ехать на бал сразу после долгого плавания.

Юноша следил взглядом за тем, как поднимается кольцо дыма от его сигары, пока оно не растворилось в воздухе.

– А знаешь, кого я вчера видел? Кого по праву назвали королевой бала?.. Аурелию!

– Аурелия… – повторила девушка, стараясь вспомнить, кто это.

– Ты не помнишь ее?.. Посмотри!

Закинув левую ногу на правую, он жестом изящной белой руки указал сестре на камлотовую туфлю.

– Ах! – воскликнула Марикиньяс. – Знаю, знаю. Это та девушка, которая жила в районе Лапа?

– Она самая.

– Тебе она очень нравилась, братец.

– Она была самой большой любовью моей жизни, Марикиньяс.

– Но ты забыл ее ради Амаралзиньи, – заметила сестра с улыбкой.

Сейшас медленно и меланхолично покачал головой. Наступила тишина, не нарушая которой сестра сочувственно смотрела на брата, раскаиваясь в том, что напомнила ему об этой давней драме. Через некоторое время живым и бодрым тоном Фернандо сказал:

– Вчера в Казино Аурелия была ослепительна, Марикиньяс! Ты даже не представляешь, как она хороша! Вы, женщины, похожи на цветы: одни наиболее прекрасны в сумраке ночи, другим же для этого необходим яркий солнечный свет. Аурелия подобна последним: она была рождена не для того, чтобы оставаться в тени. Я это предчувствовал! Когда я любовался ею в маленькой гостиной на первом этаже дома на улице Санта-Тереза, она казалась мне королевой в изгнании. Королевой, которой не хватало тиары, трона, блеска украшений, покорных подданных… Господь создал ее для жизни в роскоши.

– Теперь она богата?

– Неожиданно она получила наследство… Кажется, от деда. Мне не объяснили толком. Знаю одно: ей досталось около тысячи конто.

– А ведь прежде ты ей тоже очень нравился, братец! – сказала девушка, вкладывая в эти слова такой скрытый смысл, который Сейшас сразу разгадал.

Он взял сестру за руку.

– Аурелия для меня потеряна навсегда. Любой из поклонников, окружавших ее в Казино, может претендовать на ее руку и сердце, пусть даже он рискует быть отвергнутым. У меня же такого права нет. Я единственный, кто его лишен.

– Почему, братец? Это из-за Амаралзиньи, на которой, говорят, ты женишься?

– Еще ничего не решено, Марикиньяс, и ты это знаешь. Причина в другом.

– В чем же?

– Позже… Я расскажу тебе позже…

В разговор брата и сестры вмешался третий голос.

– Можешь сказать и сейчас, братец, – я уже ухожу. Мне ни к чему знать ваши секреты, – сказала девушка, которая только вошла в гостиную и услышала последние слова беседы.

– Подойди ко мне, Никота, и я расскажу тебе на ушко свой секрет! – ответил Сейшас, смеясь над недовольством второй сестры.

– Думаю, я этого недостойна. Оставь все свои тайны для Марикиньяс! – ответила издалека Никота.

– Почему ты сердишься, Никота? Что плохого в том, что я говорила с Фернандинью? Разве это преступление? В чем я провинилась?

– Я сержусь совсем не поэтому, – ответила Никота со слезами на глазах. – Просто ты обманула меня! Ты сказала, что идешь гладить свое платье, а сама пошла к брату, чтобы первой принести ему кофе, как только он проснется.

– Что ж, я и правда шла гладить, но услышала, как брат открывает дверь… А что тебя задержало?

– Мне нужно было доделать платье для той дамы, которое, как ты знаешь, я непременно должна закончить сегодня. Я просила матушку позвать меня, как только Фернандинью проснется, но она, не услышав насвистывания, с которым он обычно встает с постели, подумала, что он еще спит, утомившись после вчерашнего бала.

Сейшас слушал ее с улыбкой, насмешливой, но вместе с тем полной нежности и некоторой гордости, вызванной тем, что сестры любят его настолько сильно, что соперничают между собой за право первой зайти к нему утром.

– И все же скажи мне, Никота, в чем я провинился, разговаривая с Марикиньяс?

– Тебя я ни в чем не виню, братец. Разве человек виноват, что кто-то ему нравится больше, а кто-то – меньше?

– Ревнивица! – воскликнул Сейшас.

Юноша встал и, выйдя на середину комнаты, приблизился к раздосадованной Никоте, которая стояла, опираясь на спинку стула.

– На меня бесполезно сердиться, я не допущу никакой размолвки между нами. Чем сильнее ты хмуришься и морщишь лоб, тем больше раз я буду целовать тебя, чтобы разгладить эти морщинки, которые тебе совсем не к лицу.

– Ей только этого и надо! – сказала Марикиньяс – теперь ревновала она.

– Что же, давайте разберемся, чем я тебе обидел, – сказал Сейшас, усаживая Никоту на диван рядом с собой. – В чем, по-твоему, я отдал предпочтение Марикиньяс, а не тебе? Разве не разделил я свое сердце поровну между вами?

– Тебе так нравится разговаривать с Марикиньяс, что сегодня ты все утро секретничал с ней.

– Причина твоей обиды в этом? Тогда я попрошу Марикиньяс выйти и столько же, сколько говорил с ней, буду беседовать наедине с тобой. Достаточно ли этого, чтобы ты на меня не обижалась?

На лице Никоты, все еще сердившейся, появилась улыбка, подобная лучу солнца, пробивающемуся сквозь тучи.

– А кофе?

– Ах! И как только мы забыли о кофе? Придется тебе, моя хорошая, принести мне еще одну чашечку, которую я с удовольствием выпью. И еще одну сигару – я выкурю ее до половины, так же как эту. Кажется, это все. Или мы еще что-то упустили?

Веселость и нежность Сейшаса не только рассеяли обиду Никоты, но и примирили двух сестер, которые были очень дружны и ссорились, только когда ревновали обожаемого брата одна к другой.

VI

Рожденный в семье государственного служащего, Сейшас потерял отца в восемнадцать лет и был вынужден оставить учебу в университете Сан-Паулу, поскольку его мать не имела возможности вносить ежемесячную плату за его обучение.

Тогда он был на третьем курсе юридического факультета, и, если бы природа наделила его не только привлекательной внешностью, но и целеустремленностью, а также силой воли, он мог бы преодолеть трудности и окончить университет; тем более что его однокурсник и друг Торквато Рибейро был готов поддержать Сейшаса, пока его мать не вступит в наследство.

Однако Сейшас привык идти по проторенной дороге, и лишь чрезвычайные обстоятельства могли вынудить его изменить привычный образ жизни. К тому же диплом бакалавра права не входил в число его главных устремлений, поскольку его блестящий ум был более склонен к литературе и журналистике.

Ввиду этого Сейшас уступил настойчивости друзей покойного отца, которые помогли ему устроиться на службу в одну контору. И тогда для него началось социальное прозябание, на которое обрекают себя столь многие одаренные молодые люди, посвящая свои лучшие годы рутинным занятиям и страдая от постоянного разочарования. Вынужденный работать конторским служащим, Сейшас не перестал искать более достойное для своего ума поле деятельности и вскоре нашел его в журналистике.

Он устроился в одну из ежедневных газет, издававшихся при дворе; сначала был простым переводчиком, затем составлял сводку новостей, а со временем стал одним из самых видных журналистов Рио-де-Жанейро. Впрочем, его нельзя назвать, как сейчас говорят, именитым, потому что сделать себе имя и снискать славу в нашей стране могут исключительно самодовольные посредственности.

Наследство, оставленное отцом Сейшаса, было невелико, к тому же с обременением в виде залога недвижимого имущества и мелких долгов. После их погашения, процесс которого был долгим и трудным, вступившая в наследство дона Камила, мать Сейшаса, получила двенадцать конто и четырех рабов.

По совету друзей она положила деньги в Сберегательную кассу под проценты. Ежеквартальный доход от вклада, а также средства, полученные от сдачи в аренду двух рабов и от пошива одежды, которым занимались дона Камила и обе ее дочери, уходили на то, чтобы покрыть расходы по дому.

Фернандо хотел направить на ежемесячные платежи часть своего жалования, но и мать, и сестры наотрез отказались. Напротив, они жалели, что из своих денег не могут выделять ему средства на одежду и другие расходы.

Согласно общепринятым представлениям, после смерти отца его единственный сын Фернандо должен был стать опорой семьи, потерявшей кормильца. Однако его мать и сестры полагали иначе и готовы были жертвовать собой ради него. Они делали все возможное, чтобы он был счастлив. Не то чтобы они осознавали это или выражали словами, но их поступки говорили сами за себя.

Такому красивому и одаренному юноше, как их Фернандинью, нужно было одеваться со вкусом и по последней моде, нужно было проводить время с товарищами, а не скучать дома – одним словом, он должен был блистать в свете; все это казалось его матери и сестрам не только естественным и справедливым, но и необходимым.

В то время как Фернандо появлялся в театрах, они проводили вечера в столовой, собравшись за столом, вокруг единственной свечи, при свете которой работали допоздна. Чаще всего они оставались одни, и только изредка их скромное жилище посещали гости. Неизменной темой разговоров был Фернандо. Мать и сестры не скупились на похвалы. Каждая делилась своими догадками относительно того, осуществятся ли те или иные желания или надежды Фернандо, которыми он с некоторых пор делился с родными.

Придет ли его новая пассия на бал; пригласит ли она его на особый, четвертый контрданс, который обыкновенно танцуют со своим избранником, не только потому, что этот танец не принято пропускать, но и потому, что он исполняется в самый разгар бала; признается ли ей Фернандо в своих чувствах и как она примет его признание – вот о чем говорили эти три женщины, лишенные других развлечений и вынужденные трудиться ночи напролет, чтобы заработать на жизнь.

Иногда же они обсуждали визиты Сейшаса к жене одного министра, которому его в скором времени должны были представить. Фернандо хотел заручиться расположением его супруги, чтобы при ее посредничестве получить покровительство министра, которое позволило бы ему добиться повышения по службе. Мать и сестры, которым Сейшас рассказал о своих планах, переживали об их успехе и молились, чтобы все вышло как надо, по простоте душевной даже не догадываясь, что именно заставляло жену министра благоприятствовать Сейшасу.

Таким образом, сам о том не задумываясь, Фернандо вел двойную жизнь, одна сторона которой с каждым днем все сильнее отличалась от другой. Если дома он так же, как мать и сестры, мирился с бедностью, то, появляясь в свете, он приобретал вид богатого человека.

Из роскошного высшего общества Сейшас приносил в домашний круг не только дорогие подарки, но и волнительные известия. Он был очень молод и не подозревал о том, как опасны его слова, способные пробудить в невинных сердцах сестер прежде неизвестные им мечты и тем самым обречь их на мучения. Когда он осознал это, он уже не мог пойти против привычки делиться новостями с сестрами. К счастью, дочери доны Камилы получили редкое в наши дни традиционное и строгое воспитание, которое если не превращает девушку в романтическую натуру, то прививает ей скромность и готовит ее стать хранительницей домашнего очага.

Марикиньяс, старшая сестра Фернандо, со спокойным смирением смотрела, как тают ее юные годы. Если кто-то и вспоминал, что еще одна осень, лучшее время года для свадьбы, проходит, так и не принеся Марикиньяс никаких надежд, это была не она, а ее мать, дона Камила, чье сердце сжималось от тоски, когда она замечала в дочери признаки угасания юности.

Иногда вместе с ней печалился и Фернандо, однако его печаль быстро рассеивалась в суете светской жизни.

Никота, более юная и более привлекательная, еще была в самом цвете лет, ей было около двадцати, но, поскольку она почти не выходила из дома, претендентов на руку и сердце небогатой девушки, лишенной всякого покровительства, найти было непросто. Поэтому дона Камила, будучи хорошей матерью, все больше беспокоилась и за Никоту, боясь, что эта дочь тоже не выйдет замуж и будет лишена радостей семейной жизни.

Когда Фернандо достиг совершеннолетия, дона Камила уступила ему обязанности главы семьи и передала в его управление скромное наследство мужа, которое ей удалось сохранить, несмотря на то что часть его была потрачена на выплату долгов.

Проценты по вкладу в Сберегательной кассе и доход от сдачи в аренду рабов приносили от 125 до 150 мильрейсов в месяц. Поскольку ежемесячные расходы составляли около 150 мильрейсов, три женщины восполняли недостающую сумму за счет заработка, который приносили им пошив и глажка одежды. Этой работой они занимались сами, а также привлекали к ней двух рабынь, обычно прислуживавших по дому.

Взяв на себя ответственность за управление домашним хозяйством, Сейшас принял решение изменить сложившийся порядок. Он заявил, что будет выделять недостающие 25 мильрейсов из собственных средств, чтобы все заработанное матерью и сестрами доставалось им самим. Кроме того, он намеревался материально поддерживать их, как только это станет возможным.

Тогда в конторе он занимал должность второго секретаря и надеялся вскоре получить должность первого. Его жалование в сумме с гонорарами за статьи в газете, для которой он много писал, составляло немногим более трех конто в год. Затем доходы Сейшаса возросли до семи конто благодаря поручению, которое дал ему министр, оказавший ему благосклонность.

Таким образом, годовой доход семьи составлял около 8,5 конто. Если вычесть из этой суммы 1,8 конто – столько ежегодно уходило на расходы по дому, из расчета, что ежемесячные платежи составляли 150 мильрейсов, – на личные расходы Сейшасу оставалось 6,7 конто. В те времена даже богатые холостяки, появлявшиеся в свете, не тратили на себя так много.

Однажды на балу Сейшас потерпел неудачу: его ухаживания были отвергнуты, и он, раздосадованный, удалился. Не зная, где скоротать время, и не желая оставаться в свете, он решил вернуться домой. Любовное разочарование пробудило его музу, склонную к меланхолии, и он вспомнил о Байроне и о своих стихах, написанных в подражание наиболее пылким поэмам английского лорда.

Не имевший обыкновения проводить вечера дома, Фернандо, желая избежать объяснений с матерью и сестрами, предпочел войти незаметно. Он поднялся по лестнице на цыпочках и открыл дверь в свою комнату французским ключом, который носил в одной связке с ключом от входной двери. Этими ключами он пользоваться, чтобы не беспокоить родных, когда приходил в поздний час.

Тем временем дона Камила и ее дочери пили чай вместе с соседями, которые всей семьей зашли к ним в гости. Они оживленно беседовали, и, услышав их разговор, Фернандо понял, что темой для обсуждения был новый спектакль, который ставился в Опере[26].

Соседки, побывавшие на премьере, во всех подробностях и с большим воодушевлением описывали постановку сестрам Фернандо.

– Вы еще не слушали новую оперу? Очень советуем послушать, вы точно не пожалеете. Попросите своего брата, чтобы он сводил вас в театр.

Застигнутые врасплох таким прямолинейным предложением, сестры тотчас охладели к спектаклю и потеряли к нему всякий интерес. Смутившись, обе затихли, но соседки с некоторой язвительностью настаивали на своем, и тогда Марикиньяс, которую их слова задевали больнее, чем сестру, ответила:

– Фернандинью часто нас приглашает, но всякий раз что-нибудь мешает нам пойти.

– Да, всегда есть другие дела, – добавила Никота.

Услышав этот разговор, Сейшас осознал, насколько разителен контраст, который каждый день и каждое мгновение был у него перед глазами и причиной которого был он сам.

Если он тратил все время на удовольствия, которыми уже был пресыщен, его мать и сестры вовсе не знали развлечений, проводя томительные вечера за работой и лишь иногда слыша отголоски светской жизни, звучащие в разговорах редких гостей.

Его расходы на самого себя более чем в три раза превышали расходы на содержание семьи. Например, денег, потраченных им на то, чтобы появиться в тот вечер на балу, который он почти сразу покинул, было более чем достаточно, чтобы подарить сестрам приятную возможность посетить оперу.

Охваченный такими мыслями, Сейшас отложил спичку, решив не зажигать лампу, свет которой мог бы озарить бессонную ночь поэта, и не закуривать сигару, дым которой мог бы опьянить музу. Вместо этого он лег в постель и, уткнувшись головой в подушку, заснул сном праведника.

На ближайший оперный спектакль Сейшас пригласил в театр мать и сестер. Для них это был настоящий праздник. Проходя мимо собравшихся в театре гостей под руку с сыном, дона Камила, несмотря на свою простоту и застенчивость, почувствовала, как в ней пробуждается гордость, вызванная не осознанием собственных достоинств, но любовью к сыну. Дочери доны Камилы ощутили схожее чувство; они не сомневались, что все вокруг завидуют им, потому что рядом с ними их брат.

Проведя мать и сестер в ложу, Фернандо спустился в партер, где встретил одного своего приятеля.

– О, Сейшас! Не расскажешь ли, где ты отыскал таких деревенщин? Признайся, ты что-то задумал! Одна из них еще ничего!.. Хотя и она красотой не блещет!

Фернандо не стал отвечать и удалился под предлогом того, что ему нужно поприветствовать проходящего мимо знакомого. Дома собираясь в спешке, при тусклом свете он не разглядел, как одеты мать и сестры. Однако в ложе, ярко освещенной газовыми светильниками, юноше, имевшему утонченный вкус, стало очевидным, насколько нелепы наряды матери и сестер, далеких от моды и не разбирающихся в предпочтениях света. Остаток вечера, показавшегося ему нескончаемым, Сейшас провел то и дело покидая ложу, а появляясь в ней, старался вставать так, чтобы его не было видно.

Несколько дней Сейшас не мог забыть о происшествии того вечера и был мрачен. Дошло до того, что он нашел некий предлог, чтобы не выходить из дома, и на время отказался от развлечений. На самом деле он избегал света не только из-за случая в театре, но также из-за неудачного для него бала. Наконец его посетила мысль, которая позволила ему вновь обрести спокойствие.

Постоянно появляясь в свете, обращая на себя внимание, приобретая связи и обзаводясь влиятельными друзьями, Сейшас, несомненно, сделал бы хорошую карьеру. В один прекрасный момент он мог бы удачно жениться, как делают многие, даже те, чье положение менее выгодно, чем его собственное. Кроме того, вполне вероятно, вскоре ему открылся бы путь истинного честолюбия, называемый политикой.

Разбогатев и достигнув высот, он бы смог позволить себе иметь дом, соответствующий его новому положению. Тогда и мать, и сестры не только переехали бы в роскошный особняк, но и получили бы блестящее имя. Общество воспринимало бы их иначе, и у них появилась бы возможность бывать в свете. Он помог бы сестрам выйти замуж и так своими стараниями устроил бы счастье всей семьи.

Если бы Сейшас, напротив, решил в самом начале карьеры взять на себя бремя всех расходов и долгов, даже ценой всего своего заработка ему не удалось бы вытащить семью из бедности, прозябая в которой он сам растратил бы лучшие годы.

Таким образом, Сейшас убедил себя в том, что светская жизнь не только соответствует его благородным устремлениям, но и является залогом счастья его семьи. Все его сомнения были развеяны.

Совсем недавно Сейшас прибыл из Пернамбуку, где провел восемь месяцев и откуда вернулся в тот же день, когда в Казино устраивался бал.

Официальной целью поездки было служебное поручение, которое Сейшас получил, насколько мне известно, от государственного секретаря. В политических кругах поговаривали, будто это поручение было связано с предстоящими парламентскими выборами. Не оспаривая этого, завистники добавляли, что на север журналиста влекло сияние прекрасных черных глаз одной смуглянки. Все эти обстоятельства действительно повлияли на решение Сейшаса, но главная причина, заставившая Фернандо, коренного жителя Рио-де-Жанейро, на целых восемь месяцев покинуть высшее общество, была иной. Ее мы узнаем позднее.

VII

Фернандо, шутя, разговаривал с сестрами, когда кто-то, прежде чем подняться по лестнице, заявил о своем появлении, похлопав в ладоши. Девушки тотчас выбежали из гостиной, а Сейшас, не вставая с дивана и не меняя своего положения, громко сказал:

– Поднимайтесь!

Столь бесцеремонное отношение к гостю может вызвать удивление, особенно если учесть, что Сейшас был весьма благовоспитанным молодым человеком, однако оно объяснимо, поскольку в своем доме Фернандо не принимал никого, кроме приказчика или людей, занимающих еще менее высокое положение.

Вскоре в гостиную ворвался – и здесь это, пожалуй, это самое подходящее слово – лоснящийся пухлый сеньор Лемос. Молниеносно промчавшись зигзагами через всю комнату, он встал перед Сейшасом, по-прежнему лежавшем на диване, и трижды пожал ему руку, сопровождая каждое рукопожатие вежливыми приветственными фразами.

– Сеньор, с которым я имею честь говорить – Фернандо Родригес де Сейшас?

Наш журналист сразу же встал и быстрым движением поправил полы халата. Лицо Сейшаса приобрело приветливое выражение, говорившее о свойственных ему благородстве и тактичности.

– Будьте любезны садиться, – сказал он, указывая Лемосу на диван. – Прошу прощения за беспорядок, я вернулся совсем недавно.

– Знаю, знаю. Ваш корабль пришел вчера, не так ли?

Сейшас кивнул в ответ и спросил:

– Кого я имею честь принимать в своем доме?

Лемос достал из кармана рекомендательное письмо и передал его молодому человеку, остановив на его лице свой проницательный взгляд.

– Господин, соблаговоливший мне вас представить, достоин глубокого уважения. Пользуясь случаем, я выражаю ему свое почтение. Я весь к вашим услугам, сеньор Рамос.

Старик, рассыпаясь в любезностях, уточнил, что его фамилия не Рамос, а Лемос, однако говорил он так быстро и так сильно кашлял, что Сейшас не разобрал его слов. Всему этому было объяснение. Когда Лемос подъезжал к своему дому, располагавшемуся на улице Сан-Жозе, у него появился план, о чем свидетельствуют следующие его мысли:

«Что сделано, то сделано. И не рассчитывай, Лемос, что ты обведешь Аурелию вокруг пальца. Несдобровать тебе, если попытаешься ее обхитрить. Выходит, такому проныре, как ты, ничего не остается, кроме как выполнить ее просьбу, конечно не без выгоды для себя».

Выпрыгнув из тильбюри[27], старик Лемос ненадолго зашел в свой дом, откуда забрал очки с зелеными стеклами, которые когда-то носил, чтобы защитить глаза от офтальмии. Он сделал кучеру знак сопровождать его и свернул на улицу Китанда. Проследовав по этой улице, они зашли к одному влиятельному господину, с которым Лемос водил дружбу.

– Ваша честь, напишите-ка мне рекомендательное письмо к Сейшасу.

Господин, к которому были обращены эти слова, напряг память.

– Сейшас… Не знаю такого!

– Как же так? Подумайте хорошенько! Давайте-ка напишем вместе. Для сеньора Антонио Жуакима Рамоса.

Именно это письмо опекун Аурелии передал Сейшасу, к которому пришел, маскируясь при помощи очков и чужой фамилии. Хотя, даже если бы Сейшас узнал его, Лемос все равно сумел бы выйти из трудного положения.

– Прошу простить меня за то, что наношу вам визит на следующий день после вашего возвращения, но дело, которое привело меня к вам, не терпит отлагательств.

– Я весь внимание.

– Мне нужно предупредить вас, что это дело важное и что оно требует осторожности и деликатности.

– Я понимаю.

Лемос с присущей ему расторопностью тотчас опустился на стул и продолжил:

– Речь идет об одной девушке, достаточно богатой и привлекательной, которую ее родители хотят как можно скорее выдать замуж. Опасаясь, что ее соблазнит какой-нибудь франт, один из тех, что вынюхивают, у кого приданое побольше, они хотели бы найти для нее достойного жениха. Это должен быть молодой человек серьезный, имеющий хорошее положение в обществе, но необязательно богатый, поскольку, как известно, люди, знакомые с нуждой, лучше знают цену деньгам и понимают, что их нужно беречь, а не бросать на ветер, как это делают сыновья богачей.

Лемос остановил взгляд своих живых блестящих глазок на лице Сейшаса.

– Поскольку эта семья удостоила меня своей дружбы, выбор подходящего жениха был доверен мне. Мое присутствие здесь означает, что наконец поиски мои увенчались успехом: жених найден – и это вы.

– Ваш выбор мог бы польстить моему самолюбию, сеньор Рамос, но я не могу дать своего согласия…

– Позвольте. В делах я придерживаюсь своих правил. Сначала я полностью озвучиваю условия, включая права и обязанности сторон, а также называю окончательную цену; я не привык торговаться. Мой собеседник обдумывает предложение, и, если его все устраивает, мы бьем по рукам.

– Так, значит, речь идет о настоящей сделке! – заметил Фернандо с легкой иронией.

– Вы абсолютно правы! – ответил старик Лемос. – Однако я еще не назвал всех условий. Поскольку девушка достаточно богата, ее приданое составляет сто конто чистыми деньгами.

Сейшас промолчал.

– Теперь прошу вас сообщить, каково ваше решение.

– Его нет.

– Как же так? Вы и не соглашаетесь, и не отказываетесь?

– Прошу простить меня за прямолинейность, сеньор Рамос, но я нахожу ваше предложение несерьезным, – сказал юноша крайне учтивым тоном.

– Почему же?

– Прежде всего, должен признаться, что я помолвлен. Официально о помолвке еще не было объявлено, но все же я не могу нарушить некоторых договоренностей и свободно распоряжаться своим будущим.

– От договоренностей можно отказаться в любой момент.

– Вы правы, иногда обстоятельства вынуждают нас отказаться от взятых на себя обязательств. Однако для честного человека стремление получить личную выгоду в число таких обстоятельств не входит. Тот, кто руководствуется корыстью, не меняет намерений, но заключает и расторгает сделки.

– А разве вся наша жизнь – это не череда сделок между человеком и обществом?

– Я смотрю на жизнь под другим углом. Я понимаю, что человек может пожертвовать собой, преследуя благородную цель, такую, как счастье близких или любимой женщины. Если же человек жертвует собой ради денег, это вовсе не жертва, это торг.

Будучи знатоком материалистической диалектики, Лемос прибегнул ко всевозможным доводам этого учения, чтобы переубедить Сейшаса. Однако его слова не оказали должного воздействия на юношу, который, внимательно выслушав собеседника, остался при своем.

– Что же, – заключил старик Лемос, – в нашем деле спешка ни к чему. Вам необходимо время, чтобы все обдумать, и, если вы все-таки примете мое предложение, на что я очень надеюсь, прошу вас уведомить меня об этом. Я оставлю вам свой адрес…

– Благодарю, не стоит, – ответил Сейшас.

– И все же. На всякий случай…

Старик Лемос карандашом написал название улицы и номер дома на листке, вырванном из записной книжки, и оставил его на столе.

По прошествии получаса Сейшас уже спускался по Судейской улице к отелю «Европа», где около полудня собирался пообедать, как подобает настоящему фидалго.

По пути ему встречались приятели и знакомые, которые расспрашивали его о том, как прошла поездка, и делились с ним столичными новостями. От них он узнал, что Аурелия Камарго впервые появилась в свете несколько месяцев назад и по-прежнему оставалась в центре внимания высшего общества Рио-де-Жанейро.

Вечером того же дня в Опере была премьера: ставили «Риголетто», пела Лагранж. После восьми месяцев, проведенных вдали от столицы, Сейшас не мог позволить себе пропустить спектакль.

Ровно в восемь он, держа изящный бинокль из слоновой кости в левой руке, облаченной в перчатку из мягкой лайки, и неся перекинутое через другую руку элегантное пальто, поднимался по лестнице театра со стороны моря.

У входа в театр он встретился с Алфредо Морейрой, с которым днем ранее виделся в Казино.

– Сейшас, куда же ты вчера запропастился? Я тебя всюду искал!

– Я никуда не пропадал. Просто все твое внимание было обращено на кого-то другого, – ответил Фернандо с улыбкой.

– Да, ты прав! Я не мог отвести взгляда от одной женщины… До чего же она хороша! Когда смотришь на нее издалека, видишь прекрасного ангела, окруженного пленительным блеском очарования. Приблизившись к ней, понимаешь, что она обладает красотой высшего достоинства. А когда слушаешь ее голос, в нем словно раздается золотой звон. Вчера я искал тебя, как раз чтобы представить ей. А вот и она!

Последнюю фразу Алфредо произнес, заметив, как у ворот остановилась карета. Из нее вышел не кто иной, как Аурелия Камарго, которая в сопровождении доны Фирмины направилась в свою ложу, расположенную на втором ярусе.

Аурелия была одета в свободный плащ из тончайшего белого кашемира, приоткрывавший только ее лицо под тенью капюшона и край синего платья. Лишь благодаря необычайной элегантности, даже в таком объемном и просторном наряде она сохраняла изящество и грацию. Остановившись напротив двух молодых людей и повернувшись к ним спиной, она ждала дону Фирмину.

– Разве она не прекрасна? – спросил Морейра у своего товарища, говоря так, чтобы его услышал не только он, но и Аурелия.

– Она ослепительна! – ответил Сейшас. – Но мне она кажется призраком.

– Я тебя не понимаю!

– Она напоминает мне женщину, которую я когда-то любил и которая умерла. Это сходство меня отталкивает.

Слыша этот разговор, Аурелия сохраняла невозмутимый вид. Морейра подошел к ней, чтобы поприветствовать ее, и подумал, что в словах его друга была доля истины. Действительно, нечто сверхъестественное было в прекрасном бледном лице Аурелии.

Наконец поднялась дона Фирмина. Любезно ответив на приветствие Алфредо, Аурелия прошла мимо Фернандо, словно не заметив его, и направилась в ложу.

VIII

Свой первый визит к Сейшасу Лемос расценил как весьма удачный.

Старик в некотором смысле был оптимистом и верил, что сама природа наделила человека непреложным инстинктом искать и находить выгоду. Поэтому ему казалось невозможным такое развитие событий, при котором молодой мужчина, находясь в здравом уме, мог бы отказаться от богатства. Тем более если это богатство само постучалось в двери его обветшалого дома на Богадельной улице, а потом, взяв счастливца под руку, предложило ему разместиться на мягких сиденьях экипажа, готового доставить его в особняк, находящийся в Ларанжейрас.

Лемос знал, что писатели, желая придать драматизма сценам своих романов, клевещут на род человеческий, приписывая некоторым людям подобные нелепые поступки, но считал, что действительность такого не допускает.

«Неужели кто-то откажется от ста конто? – думал он. – Разве что если на это есть веские причины практического характера. У Сейшаса таковых нет, а его пустые слова о сделках и торге – не более чем вздор. Что ж, господа моралисты, расскажите-ка мне, что есть наша жизнь, если не торговая лавка? Что делают люди от рождения до самой смерти, если не продают и покупают? Чтобы родиться на свет – нужны деньги, чтобы умереть – еще больше денег. Богатые сдают в аренду свою собственность, а бедняки сдают, если не продают, самих себя».

Таким образом, убежденный в том, что у Сейшаса нет, как было сказано, «веских причин», чтобы отклонить полученное предложение, Лемос рассматривал его первый отказ как пример притворства или же робкого сопротивления, которое добродетель оказывает соблазну. Впрочем, он надеялся, что через несколько дней взгляды Сейшаса изменятся в благоприятную для него, Лемоса, сторону.

От Сейшаса Лемос направился к Амаралу, где начал переговоры, от которых зависел успех первой встречи. Потеряв Аделаиду и упустив тридцать конто, Сейшас точно не откажется от возможности получить сто; так он не только найдет себе утешение, но и заставит позавидовать своего соперника.

Не знаю, как вы отнесетесь к социальной философии Лемоса, но, как бы то ни было, старик не сильно удивился, когда одним прекрасным утром его приказчик сообщил ему, что с ним хочет встретиться молодой человек по фамилии Сейшас.

Приказчика звали Антонио Жуаким Рамос – его именем и фамилией Лемос воспользовался, представляясь Сейшасу. Лемос предупредил приказчика об этом обстоятельстве, которое, впрочем, того не удивило, поскольку он привык к подобным хитростям.

– Пусть подождет! – крикнул старик Лемос.

В доме Лемоса на первом этаже было особое помещение, которое он называл рабочим кабинетом. В этой небольшой, обитой деревом комнате, в которую можно было пройти с улицы по длинному коридору, старик работал, сидя за перегородкой из балясин, точно в клетке. Как раз оттуда он отвечал приказчику. Всякий раз, прежде чем взяться за важное дело, Лемос как следует его обдумывал, чтобы в дальнейшем избежать каких-либо неожиданностей. Именно этим тогда он и был занят.

«В каком расположении духа будет молодой человек? Начнет ли он расспрашивать о невесте, беспокоясь, что его хотят женить на какой-нибудь дурнушке? Ах! Ах! Эти опасения точно напрасны! Захочет ли он поторговаться? Девушка готова согласиться на двести конто, а если понадобится, и на большую сумму. Оно и понятно, ведь у женщин деньги в руках горят. Но я уступать не стану! Сто конто – и не реалом больше!»

Сделав такие соображения, Лемос открыл дверь кабинета и крикнул:

– Прошу!

Когда Сейшас зашел, Лемос сидел на табурете и, склонившись над столом, что-то писал. Не поднимая головы, он жестом левой руки указал молодому человеку на диван.

– Присаживайтесь, я сейчас освобожусь.

Кончив писать, Лемос промокнул бумагу пресс-папье, положил письмо в конверт, написал на нем адрес и только затем, покрутившись на табурете, как флюгер, повернулся к Сейшасу.

– О чем вы хотели со мной поговорить?

– Вы уже не помните меня? – ответил вопросом на вопрос взволнованный Сейшас.

– Мне кажется, я вас где-то видел, но не припомню где.

– Вы заходили ко мне два дня тому назад, – сказал Сейшас. – Мы виделись только один раз.

– Два дня назад? – Лемос сделал вид, что пытается вспомнить.

С того момента, как Сейшас оказался в кабинете, выражение его лица и манера держаться выдавали необычную для него скованность. По-видимому, он боролся с некоторой внутренней силой, убеждавшей его отказаться от принятого решения, не поддавался ей и достаточно хорошо владел собой, чтобы подчинить ее своим нуждам.

Однако забывчивость Лемоса пошатнула оказавшуюся недолгой уверенность Сейшаса, на чьем лице тотчас отразились охватившие его душу сомнения. Эта перемена не осталась незамеченной для старика Лемоса, который, разместившись так, чтобы видеть лицо своего собеседника в полупрофиль, вдруг воскликнул:

– Ах! Сеньор Сейшас! Друг мой, прошу прощения! Сами знаете, какая у нас, коммерсантов, память! Все нужно записывать. А как иначе? Ведь у нас столько дел, что все в голове не умещается! – Старик захихикал дребезжащим смехом, указывая на торговую книгу, лежавшую на письменном столе. – Вот она, моя память! Проверенная коммерческим трибуналом и завизированная с соблюдением всех предписанных законом условностей. Ха-ха-ха! Итак, друг мой, что заставило вас обратиться к моим услугам?

– Сеньор Рамос, я хотел бы узнать, остается ли в силе предложение, которое позавчера я получил от вас в своем доме? – спросил Сейшас.

Лемос притворился, что размышляет.

– Брак с девушкой, за которой дают сто конто приданого, верно?

– Да. Мне осталось только познакомиться с невестой.

– Ах! Этот вопрос мы, кажется, уже прояснили. Я не имею права представить вам невесту до заключения брачного договора.

– Вы этого мне не говорили.

– Это подразумевалось.

– Почему я не могу увидеть невесту? Все это наводит на мысль о том, что она дурна собой.

– Уверяю вас, что это не так; в противном случае вы освобождаетесь от каких-либо обязательств.

– Не могли бы вы рассказать о невесте хоть что-нибудь?

– Готов рассказать все, что знаю.

Сейшас расспросил старика о происхождении девушки, ее возрасте, полученном ею образовании, а также задал ему ряд других вопросов. Все ответы, данные Лемосом, молодого человека более чем устроили.

– Я принимаю предложение, – заключил Сейшас.

– Очень хорошо.

– Принимаю, но с одним условием.

– Ваше условие должно быть разумным.

– Мне необходимо получить двадцать конто не позднее чем завтра.

Услышав эти слова, старик подскочил на табурете. Подобного развития событий он явно не ожидал.

– Поймите, в этом деле не все зависит от меня, – сказал он. – Я только исполняю обязанности доверенного лица и не имею права предоставить вам какую-либо сумму до заключения брачного договора. Что касается приданого, могу вас заверить, что вы получите его полностью сразу после свадьбы.

– И все же не могли бы вы передать мне упомянутую сумму в качестве задатка?

Несмотря на все свои усилия, Лемос не смог скрыть удивления, отразившегося на его лице.

– Вы правы, – заметил Сейшас, сохраняя спокойствие. – Мы совсем мало знакомы, сеньор Рамос, и условие, предложенное мной, конечно, не внушает ко мне доверия.

– Нет-нет, молодой человек, дело не в этом, – ответил старик Лемос, все еще пребывая в замешательстве. – Но поймите: всему свое время.

– Прошу извинить меня за причиненное вам неудобство, – сказал Сейшас, прощаясь с Лемосом.

Старик был настолько озадачен, что не ответил Сейшасу, который вышел из кабинета, не зная, что ему теперь делать.

«Черт возьми! И зачем только этому повесе понадобились двадцать конто? Не иначе как на „Алказар“[28]. Готов поспорить, что юнец решил приударить за какой-нибудь француженкой. А они – настоящие змеи! Тонкие, как тростинки, но мужчин заглатывают живьем!.. И как воспримет условие Сейшаса моя подопечная? Готова ли она пойти на риск, которого требует заключение сделки?»

Пока Лемос вел этот внутренний монолог, к нему вернулись привычные живость и веселость; выбежав из дома, он увидел, как Сейшас, опустив голову, плетется по улице.

– Сеньор Сейшас! Постойте!

Лемос сделал еще несколько шагов, приближаясь к молодому человеку.

– Ответьте мне всего на один вопрос! – тотчас сказал старик, не желая внушать Сейшасу напрасных надежд. – Если бы вы получили эти двадцать конто, договор между нами был бы заключен?

– Несомненно! Я уже сказал вам об этом.

– У вас нет никаких возражений, вас не занимает всякий вздор вроде чести или достоинства, которыми некоторые типы дурачат всех вокруг. Дело решено, и вы отказываетесь предварительно осматривать товар, вернее, знакомиться с невестой?

– Если она такая, как вы мне ее описали…

– Разумеется, сеньор Сейшас! Послушайте, я ничего не могу обещать, но завтра я зайду к вам около девяти.

Лемос закончил кое-какие дела, подготовил чек на двадцать конто и после ужина направился в Ларанжейрас.

Аурелия читала в гостиной, но стиль Жорж Санд ее не увлекал. Ее душа, поднявшись на крыльях, безмятежно парила в вышине.

Когда девушке сообщили о приезде Лемоса, вся она содрогнулась, и ее тонкие ноздри затрепетали, выдавая крайнее волнение.

– Меня привело к вам небольшое затруднение, возникшее в нашем деле.

– Какое?

– Сейшас…

– Я просила вас не произносить при мне этого имени, – сказала девушка суровым тоном.

– Виноват, Аурелия, простите за опрометчивость… Он требует, чтобы не позднее чем завтра мы выплатили ему двадцать конто наличными, иначе он не заключит сделку.

– Так заплатите!

Эти слова девушка произнесла тоном таким же резким, как звук алмаза, разрезающего стекло.

Ее лицо стало мертвенно-бледным; на несколько мгновений могло показаться, что жизнь покинула ее, и она обратилась в прекрасную, но ледяную, мраморную статую.

Лемос не заметил этих перемен, он был занят тем, что доставал из кармана сложенный листок, заверенный печатью. Положив его на стол и разгладив, Лемос опустил перо в чернильницу и сказал Аурелии:

– Выпишите-ка один чек!

Сев за стол, Аурелия мелким наклонным почерком вывела несколько строк.

– Для чего ему эти деньги? – спросила она.

– Он не сказал, но у меня есть некоторые догадки и предположения, и, поскольку речь идет о союзе, от которого зависит ваше будущее, Аурелия, я ничего не стану от вас скрывать.

– Говорите.

– Я не уверен, но мне кажется, что он растратит эти деньги на какое-нибудь ребячество. Наш соотечественник Жозе Клементе[29] построил лечебницу для душевнобольных, а потом приехали все эти французики и открыли «Алказар», чтобы сводить с ума здоровых. Так что скоро на Красном Берегу сумасшедшим не будет хватать места.

Аурелия прикусила кончик ручки для пера, сделанный из слоновой кости, которая показалась темной по сравнению с ее жемчужно-белыми зубами.

– Разве это имеет значение? – сказала она и подписала чек.

На следующий день в назначенное время Лемос явился к Сейшасу.

– А вам сегодня крупно повезло! Вы сорвали куш!

Лемос достал из кармана бумагу, заверенную печатью.

– Только сначала дайте-ка мне одну расписочку.

– Что вы имеете в виду?

После непродолжительной внутренней борьбы, вызванной необходимостью сделать окончательный выбор между совестью и выгодой, Сейшас подписал следующий документ:

«Настоящим удостоверяю, что я получил от сеньора Антонио Жуакима Рамоса сумму в двадцать конто в качестве задатка в счет приданого, составляющего сто конто, и обязуюсь не позже чем через три месяца жениться на девушке, о которой сообщил мне сеньор Рамос, гарантией чему служит моя честь».

Пробежав глазами эти строки, Лемос достал из пачки купюры и с быстротой биржевого маклера пересчитал их. Отложив одну, остальные он передал Сейшасу, пояснив:

– Девятнадцать конто, девятьсот восемьдесят мильрейсов… и двадцать мильрейсов – на оформление бумаг…

С удрученным видом Сейшас взял деньги.

– А вы счастливчик! – сказал Лемос, словно не замечая расположения духа своего собеседника.

Издав ироничный смешок, он сделал два пируэта и три прыжка, ущипнул Сейшаса и стремительно спустился с лестницы, подскакивая, как резиновый мячик.

IX

Сейшас был человеком честным, но его честь в силу его долгого пребывания в душном конторском кабинете и в жарких бальных залах сделалась мягкой, как воск, из которого тщеславие и амбиции могли лепить все, что им вздумается.

Он никогда не присваивал себе чужого и не злоупотреблял доверием, однако придерживался простой и удобной в употреблении морали, у которой в современном обществе так много сторонников.

Согласно этой морали, в вопросах, касающихся любви, допустимо все, а личные интересы ничем не ограничены при условии, что это не противоречит закону и не вызывает скандала.

На следующий день после первого визита Лемоса, рано утром, дона Камила зашла к сыну.

– Фернандинью, нам нужно обсудить вопрос, чрезвычайно важный для нашей семьи. Один юноша, который живет на нашей улице, влюблен в Никоту. Он еще совсем молод, но у него уже есть своя небольшая лавка. Я ждала твоего приезда, чтобы принять решение…

Затем дона Камила рассказала сыну подробности невинного романа, и Фернандо с радостью дал свое согласие на брак сестры.

– Наконец она выйдет замуж, – со вздохом сказала добрая дона Камила. – Я так боялась, что Никота останется в девушках, как моя бедная Марикиньяс!

– Бедняжка! Но я все еще надеюсь и для нее найти хорошую партию, матушка.

– Твои слова да Богу в уши. Ах! Чуть не забыла! Нам же теперь надо снять часть денег со счета в Сберегательной кассе, чтобы подготовить Никоте приданое.

– Не торопимся ли мы? Ведь еще ничего не решено.

– Молодой человек ждет согласия Никоты, а та не дает его без нашего одобрения. Сегодня…

– Хорошо. Как только смогу, я пойду в банк. Но если деньги нужны прямо сейчас, я могу предложить некоторую сумму.

– Нет, лучше снять в банке и купить все сразу.

Фернандо вышел из дома раздосадованным. Жизнь, которую он вел, требовала от него все больших расходов. Свое ежемесячное жалование он тратил на отели, походы в театр, галантерею, игру, чаевые, а также на тысячи прочих вещей, необходимых светскому франту. В конце года, когда приходило время расплачиваться с портным, обувщиком, парфюмером и конюхом, лишних денег не оставалось.

Чтобы покрыть новые расходы, Фернандо без зазрения совести пользовался средствами из Сберегательной кассы, продолжая при этом каждый месяц снимать со счета 150 мильрейсов, которые он отдавал матери. Сейшас надеялся, что судьба будет к нему благосклонна и ему удастся пополнить счет. Однако выходило так, что он не только не возмещал расходы, но и все больше тратил. Откуда теперь было взять ему деньги на приданое Никоте?

Расписавшись в табеле прихода и ухода, Фернандо вышел из конторы, чтобы пообедать, а утолив голод, отправился к своему доверенному лицу, которому было поручено в отсутствие Сейшаса вести его дела, а также ежемесячно получать в Сберегательной кассе и передавать доне Камиле полагавшуюся ей сумму.

Сейшас рассчитывал, что у него остались деньги, которые он отправлял из Пернамбуку в Рио-де-Жанейро, и полагал, что ему выплатили старые долги. Однако в действительности оказалось, что у него самого был долг более чем в два конто, на который начислялись пени в 12%. По мнению Сейшаса, процент был столь велик, что долг необходимо было погасить немедленно.

Когда вечером Сейшас вернулся домой, чтобы переодеться перед новым выходом в свет, он обнаружил три письма, принесенные, очевидно, во время его отсутствия.

Одно было от Амарала. Исписав целых два листа, он не сообщал ничего конкретного, предоставляя разгадку этой шарады проницательности Сейшаса. Вкратце, отец Аделаиды написал это письмо, чтобы подготовить Сейшаса к расторжению помолвки.

Всякий, кому знакома манера письма, свойственная Лемосу, узнал бы в этом послании его стиль, такой же раскованный, как и он сам.

Два других письма оказались неизвестно откуда взявшимися счетами, причем на весьма значительные суммы. Должно быть, Сейшасу было необходимо оплатить их еще до отъезда в Пернамбуку. Об этом с суровой лаконичностью напоминали следующие слова: «Задолженность по вашему счету за прошлый год».

Скомкав письмо Амарала и счета, Фернандо бросил их в угол. Вероятно, при других обстоятельствах он был бы рад новости о расторжении помолвки, возвращавшем ему полную свободу и соответствовавшем его тайным желаниям, однако теперь это известие огорчило его. В нем он видел неоспоримое доказательство своего разорения, о котором также свидетельствовали неоплаченные счета и накопившиеся долги. На приеме, состоявшемся в тот вечер, его ждало еще одно разочарование.

После того как Сейшас согласился отправиться в Пернамбуку, чтобы выполнить поручение государственного секретаря, ему была обещана синекура, связанная с составлением свода законов. Однако, когда Сейшас появился в секретариате, возникшие у него сложности заставили его усомниться в том, что это обещание будет выполнено, и все же он надеялся на помощь своих покровителей.

Как только министр появился на приеме, Сейшас обратился к нему и сообщил о всякого рода успехах, достигнутых в Пернамбуку. Но, как ни удивительно, министр не был ими доволен.

Не иначе как вскрылась какая-то неизвестная Сейшасу махинация. В бюджете недосчитались одного конто 600 мильрейсов, и эта цифра была неокончательной.

Все крепче Сейшаса сжимала рука судьбы, наказывавшей его за прегрешения юности.

Он еще не успел оправиться от огорчения, вызванного сокрушительной неудачей, когда в залу вошла Аурелия Камарго. Как и всегда, ее появление привлекло всеобщее внимание: все взгляды тотчас обратились к ней, и все многочисленное блестящее общество замерло в изумленном восторге. Казалось, будто все вокруг преклоняют перед ней колени, восхищенно приветствуя ее.

Сейшас держался в стороне – присутствие Аурелии его угнетало. Начиная с того вечера, когда он вернулся в Рио-де-Жанейро, его не покидало это неприятное чувство. Скрывая его за маской безразличия, Сейшас пытался побороть его, но все его усилия были тщетны.

Присутствие Аурелии, ее ослепительная красота действовали на него подавляюще. И даже теперь, когда он старался не смотреть на нее, он не мог отогнать от себя мысли о ней, так же как не мог не замечать восхищения, с которым ее приветствовали, и не слышать восторженных слов, которые о ней говорили.

В Казино Сейшас нашел способ укрыться от воздействия ее чар. Для того чтобы не думать об Аурелии, он не отходил от Аделаиды, тогда еще считавшей его своим женихом, и оказывал ей всевозможные знаки внимания.

Однако теперь, когда Сейшаса и Аделаиду уже ничто не связывало, подобное было невозможно. Не зная, как спастись от неотступных мыслей об Аурелии, и не желая становиться предметом ее насмешки, Сейшас хотел удалиться, но вдруг услышал ее голос.

Обернувшись, он увидел Аурелию, идущую под руку с Торквато Рибейро; рядом с ними была Аделаида, которую вел Алфредо Морейра. Сейшас попытался избежать встречи, но несколько дам, стоявших вместе, преградили ему путь, и он не смог выйти из узкой залы.

– Предлагаю поменяться партнерами, Аделаида.

– Как это, Аурелия?

– Поменяемся парами. Вы согласны?

Аделаида, покраснев от смущения, сказала:

– Это может задеть чувства наших спутников.

– Не стоит волноваться о них!

Аурелия отпустила руку Торквато и приблизилась к Алфредо, что, как можно догадаться, привело его в восторг.

– Этот обмен ничто по сравнению с тем, который мы уже совершили, точнее, который был совершен за нас. И меня и вас уже однажды променяли на кого-то другого. Слышите, дона Аделаида?

Произнося эти слова и сопровождая их серебряным смехом, Аурелия бросила на Сайшаса взгляд, полный сарказма.

Рассерженный, Фернандо покинул залу. Насмешка Аурелии, уязвившая его, и без того раздраженного известиями о финансовых затруднениях, была для него точно прижигающее средство, которым обрабатывают раны.

Тотчас он вспомнил о невесте с приданым в сто конто, которую ему сватали днем ранее. Ради возможности выгодно преподнести себя в свете и продемонстрировать свою состоятельность самодовольной богачке Аурелии стоило согласиться на этот брак, даже если невеста – полная деревенщина, дочь какого-нибудь плантатора, не обладающая ни красотой, ни умом. Такое предположение Сейшас сделал, зная, что плантации – настоящий питомник богатых невест, за которыми охотятся многие придворные франты.

Всю ночь Фернандо не мог сомкнуть глаз, мучаясь бессонницей, а на утро, осмыслив все постигшие его неудачи, убедился в гибельности своего положения. Обеднев, лишившись доверия и поддержки, Сейшас был обречен на протяжении всей жизни занимать должность конторского служащего, ни имея ни малейшей возможности, чтобы сделать карьеру. Какое будущее ждало его? Ему не оставалось ничего кроме, как смириться со своей участью и прозябать в конторе до тех пор, пока лет в пятьдесят он не получит вольную, и его не вознаградят крохотной пенсией.

Такие перспективы внушали ему ужас. Однако в действительности его положение не было столь безысходным. Если бы Сейшас обладал смелостью, необходимой, чтобы рассказать матери о своих долгах, и упорством, которое позволило бы ему заработать нужные для их уплаты средства, через два года скромной нерасточительной жизни, ему удалось бы восстановить прежнее относительное благосостояние.

Но именно этих качеств – смелости и упорства – Сейшасу недоставало. Перестать появляться в свете, покинуть высшее общество, больше не заказывать костюмы от Ронье, туфли от Кампа, рубашки от Креттэна и не покупать духи от Бернардо? Отказаться от всех развлечений? Не следовать моде? Пойти на все это Фернандо не мог. Он считал, что скорее покончит с собой, нежели согласится влачить такое жалкое существование.

Панический страх перед нищетой, овладев Сейшасом, не покидал его весь день, а на следующее утро заставил отправиться в дом Лемоса, где и была совершена сделка, на которую прежде Сейшас не соглашался, конечно не догадываясь, что вскоре примет столь сомнительное предложение.

Справедливости ради надо сказать, что во время заключения сделки, особенно когда Сейшас давал Лемосу расписку, его душа не была спокойна. Напротив, он боролся с самим собой и, если бы мог предвидеть, насколько мучительна будет эта борьба, вероятно, не отправился бы к Лемосу. Однако он не задумывался об этом заранее; обескураженный постигшими его неудачами, он не находил в себе сил прислушаться к голосу совести.

Через три дня после того, как Сейшас получил задаток в двадцать конто, ему пришло следующее послание от сеньора Рамоса: «Завтра я представлю вас невесте. Ждите меня в семь часов вечера!»

На следующий день в назначенное время Лемос с пунктуальностью делового человека появился в своем экипаже перед флигелем дома на Богадельной улице и вскоре отправился в Ларанжейрас вместе с женихом, которого выторговал для своей подопечной.

Во время непродолжительного пути Лемос забавлялся тем, что наводил страх на Сейшаса, рассказывая ему всякие выдумки о невесте. То намекал, что у девушки стеклянный глаз, то говорил, что она ужасная деревенщина, такая, что ее мужу первым делом придется отдать ее в школу! Лемос так же быстро сочинял эти небылицы, как опровергал их, всякий раз сопровождая свои слова звонким смешком и трижды похлопывая Сейшаса по коленке.

– Испугались, повеса?.. Ну, право, какая деревенщина! Не волнуйтесь! Зачем ей школа, если она знает все, чему учат в университетах? Мой вам совет: займитесь своим образованием, чтобы не ударить в грязь лицом! Хе-хе-хе!

Сейшас не обращал внимания на остроты Лемоса, он был подавлен, осознавая, в каком позорном и постыдном положении оказался.

Теперь, перед встречей с девушкой, на которой он согласился жениться ради приданого, хотя даже не был с ней знаком, Сейшас понимал, какой недостойный поступок совершил, и все происходящее представлялось ему в самых мрачных красках.

Карета остановилась. Весельчак Лемос ловко спрыгнул на землю и потопал ногами, чтобы поправить задравшиеся брюки.

– Излишне напоминать вам, что девушка ни о чем не догадывается. И пока вам не следует раскрывать ей цели вашего визита.

X

Ворота были в тридцати шагах от особняка, окруженного английским парком.

Из открытых окон второго этажа лились потоки света, игравшего бликами на поверхности пруда и на свежих, трепетавших на ветру листьях деревьев.

Слуга провел гостей в залу, где не было никого, кроме доны Фирмины Маскареньяс и Торквато Рибейры, с которым Лемос, стоя напротив окна, успел обменяться парой слов, пока Сейшас, разместившись на диване, ждал рокового момента.

Вдруг послышался шорох платья, и Аурелия появилась в дверях залы.

В тот вечер она была одета в платье благородного опалового цвета, которое плотно облегало ее прекрасный, стройный стан. В сиянии струящегося шелка, переливавшегося на свету, нежные линии ее соблазнительной фигуры казались еще более совершенными. Она напоминала прекрасную статую, утопающую в облаке из светлых тканей и легких ароматов.

Ее роскошные волосы, скрепленные опаловой диадемой, каскадами спадали на белые плечи, что придавало ее простой, но элегантной прическе такое естественное очарование, которого искусство не может повторить, как бы ни стремилось к этому.

Сразу было заметно, что ее гордая и изящная голова не утяжелена накладными локонами, которые носят многие наши кокетки, подчиняясь жестокой моде и не придавая значения тому, что иногда эти волосы срезаются с трупов. В отличие от многих модниц Аурелия не нуждалась в таких ухищрениях; подобно тому, как природа наделяет деревья густыми кронами, она же одарила Аурелию пышной шевелюрой, украшавшей ее царственную голову.

Запястье грациозной руки, которую открывал доходивший до локтя рукав, охватывал браслет, украшенный опалами; из тех же камней было сделано колье на шее Аурелии и длинные серьги, покачивавшиеся в ее нежных ушах.

Когда она шла, ее украшения мелодично звенели, и эта музыка, сопровождавшая каждый ее шаг, напоминала ласковый смех или звучание лиры.

Двигаясь, точно лебедь, плывущий по озерной глади, Аурелия прошла по зале плавной поступью, напоминающей походку богинь. Шелка, в которые она была одета, скрывали ее шаги, отчего казалось, будто идет не она, а все вокруг стремится к ней навстречу, избавляя ее от необходимости ступать по земле.

Если Аурелия рассчитывала, что ее появление поразит Сейшаса, она ошибалась, потому что он, смотря на нее затуманенным взором, мог различить не более чем силуэт женщины, прошедшей по зале.

Впрочем, это не означает, что девушка не умела произвести впечатление. Подобный блистательный выход для нее был столь же естественным и обыкновенным, как для звезд – появление на небе. Всякий раз, когда она выходила в свет, она достигала апогея своей ослепительной красоты, сияние которой не угасало весь вечер.

Увидев свою подопечную, Лемос подошел к ней и провел ее к дивану.

– Аурелия, имею честь представить вам сеньора Сейшаса!

Ответив на приветствие Сейшаса легким наклоном головы, она подала ему руку, и он едва коснулся ее пальцев.

Даже тогда он не узнал ее лица, но оно внушило ему невыразимый ужас: таким для него было лицо унижения. Нарушая неловкую тишину, Аурелия обратилась к дяде и начала с ним светскую беседу, которая, подобно пению или игре на фортепиано, служит лишь для того, чтобы услаждать слух.

Непринужденность речи Аурелии составляла контраст с ее движениями, несколько скованными, несмотря на свою обыкновенную плавность, а также с холодным выражением ее лица, обращенного к Сейшасу в профиль.

Между тем Сейшас постепенно восстановил душевное равновесие, нарушенное глубоким потрясением, которое он испытал, когда Аурелия появилась в зале, и от которого притупились все его чувства. Мелодичный голос девушки проник ему в душу, разбудив в ней старые воспоминания. В первый раз он остановил свой взгляд на ее лице, и представьте, каково было его удивление, когда он узнал в ней Аурелию Камарго.

Некоторое время он считал себя жертвой зрительного обмана. Ему было трудно поверить, что перед ним женщина, которую, как ему казалось, он потерял навсегда. Он был так поражен, что почти забыл о цели своего визита и не думал о постыдном положении, в котором оказался. Чувство внутреннего удовлетворения полностью завладело им, заставляя его расстаться с горькими мыслями, терзавшими его прежде.

Аурелия также вновь обрела спокойствие. Без малейшего смущения она обернулась к Сейшасу и спросила его:

– Вы недавно вернулись с севера, сеньор Сейшас?

– Да, сеньора. На прошлой неделе я прибыл из Пернамбуку.

– Где выполнял одно важное поручение, – добавил Лемос.

– И правда ли, что Ресифе[30] так красив, как о нем говорят?

– На мой взгляд, он превосходит большинство городов мира по красоте видов и выгодности расположения.

– Вы хотите сказать, что Ресифе лучше, чем наш Рио-де-Жанейро? – спросила Аурелия с улыбкой.

– По великолепию природы Рио-де-Жанейро, без сомнения, впереди, однако, если судить по изяществу и элегантности, ветвь первенства я отдал бы Ресифе. Рио-де-Жанейро, столица империи, напоминает величественную королеву, восседающую на троне, сложенном из высоких гор. Ресифе, в свою очередь, – это нежная принцесса, которая стоит у самого моря под сенью пышных садов.

– Поэтому Ресифе и называют бразильской Венецией.

– Я никогда не был в Венеции, но, судя по тому, что я о ней слышал, не нахожу оснований сравнивать нагромождение мрамора, нависающего над илистыми каналами, и прекрасные долины Капибарибе[31], поросшие кокосовыми пальмами, под тенью которых луга встречаются с морем.

– Я вижу, сеньор Сейшас, что в Ресифе вас посетила муза! – заметила Аурелия шутливо.

– Вы так думаете? Я всего лишь повторил слова, вероятно, принадлежащие одному пернабуканскому поэту. Относительно моей музы могу сказать вам, что она умерла семь дней тому назад и теперь покоится в пыльном ящике письменного стола, – ответил Сейшас тем же шутливым тоном.

Появление нескольких гостей прервало этот диалог. Аурелия встала, чтобы поприветствовать дам, тем временем как господа, разойдясь по зале, ждали подходящего момента для того, чтобы выразить хозяйке свое почтение.

Как можно было заметить, среди них не было ни одного из претендентов на руку Аурелии. Если кто-то из женихов и появился в зале, так только потому, что о своих намерениях он еще не объявлял.

Аурелия, уставшая от поклонников, которые окружали ее своим настойчивым вниманием и буквально следовали за ней по пятам, когда она появлялась на балах, иногда любила проводить вечера в узком кругу, укрываясь в собственном особняке от докучливого света.

Пользуясь моментом всеобщего оживления, Лемос подвел Сейшаса к окну:

– Так что, не обманул я вас?

– Никак нет. Я даже не мог представить, что речь шла о ней.

– Что ж, теперь, когда вы это знаете, могу сказать вам, что я ее опекун и зовут меня не Рамос, а Лемос. Разница всего-то в две буковки! Пока мы с вами не заключили сделку, нужно было сохранять секретность. Понимаете, а? Повеса!

Сказав это, Лемос ущипнул Сейшаса за руку, так выражая свою дружескую симпатию.

Было около полуночи, когда, подойдя к одной даме, чтобы попрощаться с ней, Аурелия заметила Сейшаса, стоявшего на улице, около окна.

Он вышел в сад под предлогом выкурить сигару и, не желая удаляться вовсе, встал рядом с окном так, что казалось, будто он наблюдает за всем, что происходит в гостиной, хотя в действительности внимание Сейшаса полностью занимали волновавшие его мысли. Пользуясь первым после встречи с Аурелией моментом уединения, позволившим ему отвлечься от светских условностей, Сейшас думал о произошедших в тот вечер событиях, пытаясь найти их причину и дать им объяснение.

Аурелия, якобы желая посмотреть на ночное небо, выглянула в то окно, у которого стоял Сейшас.

– Вы ушли от нас, чтобы полюбоваться звездами?

– Какими? Теми, что видны на небе?

– А разве есть другие?

– Вам никогда не говорили, что есть?

– Может быть, и говорили, но убедить меня в этом пока никому не удалось, – ответила девушка с улыбкой.

Сейшас ничего не ответил, он никогда не имел склонности к подобным словесным турнирам, а кроме того, в ту минуту был полностью поглощен занимавшими его мыслями.

– Как знать, может быть, вас очаровало какое-нибудь прекрасное видение? – продолжила Аурелия.

– У меня не бывает видений. Я думал о превратностях судьбы, которая сегодня привела меня в ваш дом. Наша встреча – это подарок фортуны или ее злая насмешка? Ответ известен только вам.

Аурелия рассмеялась.

– Ищите ответ не у меня, но у того, кто с судьбой накоротке и кому эта сеньора доверяет свои секреты. Говорят, что меня она балует, но на самом деле мы с ней друг друга недолюбливаем, – сказала девушка шутя, однако тотчас переменила тон на более серьезный. – Как я понимаю по вашим словам, вы огорчены тем, что пришли ко мне, имея возможность провести время лучшим образом.

– У меня есть определенные причины для огорчения, – сказал Сейшас шепотом, точно боясь, что его услышат.

– Бог мой! Как много тайн, сеньор Сейшас! Вы говорите загадками! Признаюсь, я вас не понимаю. Неужели вам так не понравился вечер?

– Напротив, Аурелия. Прошу меня извинить. Я все еще слишком удивлен… Приехав сюда, я не ожидал встретить вас. Я даже не мог подумать…

– Так это наша встреча вам столь неприятна? – спросила Аурелия с улыбкой.

– Если бы я верил в счастье, я бы сказал, что сегодня оно мне улыбнулось.

– Почему же вы в него не верите?

Сейшас печально посмотрел девушке в лицо.

– Разве это имеет значение?.. Наверное, это черта моего характера. Одних надежда никогда не покидает, другим ее всегда недостает, и малейшая неудача их обескураживает. А вы, сеньора Аурелия? Вы счастливы? Ваш недавний намек, без сомнения, был шуткой. Теперь, прошу, скажите правду.

– Полагаю, я счастлива; по меньшей мере в этом убеждены все вокруг, а я не настолько самонадеянна, чтобы думать, будто со своей ветреной головкой способна понять мир лучше, чем мудрые и опытные люди, окружающие меня. Поэтому, чтобы не противоречить им, я считаю себя самой счастливой девушкой в Рио-де-Жанейро. Любой мой каприз исполняется тотчас, любое мое желание воплощается в реальность. Всюду меня осыпают похвалами и встречают восторгами, которых я не заслуживаю, и потому они льстят мне еще больше.

– Выходит, вы ни в чем не нуждаетесь.

– Мой опекун считает, что мне нужен муж, поэтому я поручила ему подобрать мне кого-нибудь.

– Кого-нибудь? Вам это настолько безразлично? – спросил Сейшас с улыбкой.

– Я соглашусь выйти замуж только за того, кто мне понравится, но мне не хочется тратить время на поиски.

– Неужели вам все равно?

– Напротив, я так сильно боюсь собственными руками разрушить свое будущее, что предпочитаю положиться на удачу. Все в руках Божьих. Да поможет мне Господь!

Сейшас внимательно посмотрел на девушку, пытаясь распознать в ее лице признаки иронии, скрытой за изяществом и непринужденностью.

– Возможно ли, что среди всего этого великолепия, в моменты уединения и покоя, которые лишь изредка предоставляет вам ваша жизнь, полная утонченных удовольствий, вы не вспоминаете о былом?

– Не будем говорить о прошлом! – ответила Аурелия более резким тоном.

Впрочем, улыбка тотчас появилась на ее лице и смягчила его черты, сделав менее заметным блеск, которым загорелись ее глаза.

– Мы познакомились с вами сегодня, сеньор Сейшас. Прошлое мертво, и пускай оно покоится с миром!

Одарив Сейшаса поразительной улыбкой, несомненно запечатлевшейся в его душе, Аурелия исчезла в окне.

XI

С тех пор Сейшас встречался с Аурелией почти каждый вечер либо у нее дома, либо на светских приемах.

Приветливость, с которой девушка к нему относилась, если не успокоила полностью его совесть, то по меньшей мере не давала ей с прежней силой терзать Сейшаса за то, что он заключил сделку с Лемосом. Он не снимал с себя вины, но надеялся искупить ее любовью.

Обычно его разговоры с Аурелией не выходили за рамки светских бесед. Однако иногда, если появлялась возможность, он говорил с ней ласково и нежно, так, что его речь напоминала песнь любви, которой не нужно идей и достаточно красивых слов, чтобы убаюкать сердце сладостной мелодией.

Наклонив голову набок, Аурелия слушала эти возвышенные речи, однако выражение ее лица указывало на то, что ответного чувства она не испытывает. Ее душа была открыта любви, но слова Сейшаса не были способны донести его чувство, которое, выражаясь в них, рассеивалось, подобно тонкому аромату, и не доходило до сердца Аурелии.

Однажды Фернандо вновь заговорил с ней о прошлом. Как и в первый раз, она прервала его:

– Для меня прошлого не существует. Моя новая жизнь началась год назад.

На другой день, встретившись с Лемосом, Сейшас обратился к нему:

– Могу ли я попросить вас об одном одолжении?

– Можете и о двух, если угодно.

– Прошу вас, скажите честно, почему в качестве жениха для вашей подопечной вы выбрали именно меня? Вы даже не были со мной знакомы!

Старик Лемос издал свойственный ему смешок:

– Ха-ха! Так вы желаете знать? Не буду делать тайны: мне не хотелось, чтобы девушку обманул какой-нибудь прохвост из тех, что подыскивают себе невесту, у которой приданое побольше. Я узнал, что когда-то Аурелии нравились вы, и поскольку все сведения о вас меня полностью устроили, я выбрал вас ей в женихи. Остальное в ваших руках, повеса!

Эти слова Лемоса окончательно успокоили Сейшаса, рассеяв последние тревоги, которые порой охватывали его. Хорошо поразмыслив, он решил, что в сделке, на которую он согласился, нет ничего необычного: браки по расчету заключаются каждый день, разве что условия обыкновенно менее выгодны для жениха.

Кроме того, по счастливому стечению обстоятельств союз, изначально задуманный как брак по расчету, оказался браком по любви, так что действия Сейшаса были простительны, поскольку от них зависело счастье двух сердец.

Думая так, Фернандо продолжал читать Аурелии свои мадригалы и исполнять для нее ноктюрны.

После смотрин Лемос предоставил своему новому подопечному, как он называл Фернандо, возможность взять дело в свои руки, но одним прекрасным утром обратился к молодому человеку со следующими словами:

– Друг мой, пришло время завершить начатое – свадьба не терпит отлагательств. Это как суп: если долго ждешь, он остывает и становится невкусным.

Сам Фернандо тоже не хотел затягивать события, опасаясь, что красивая иллюзия, за которой скрывалась предосудительная сделка, в любой момент может разрушиться. И все же мысль о том, что он появится перед девушкой в роли спекулянта, мучила его; он боялся взглянуть правде в глаза.

Следуя совету Лемоса, вместе с ним Сейшас, облаченный в торжественный наряд, отправился в дом Аурелии.

Девушка, заранее знавшая об их визите, ждала их в зале, куда их провели, как только они прибыли в особняк. После приветственных слов и довольно долгой, но малосодержательной беседы Лемос, собравшись с духом, объявил:

– Дона Аурелия, позвольте сообщить вам, что сеньор Сейшас, чьи замечательные качества вам уже известны, человек, достойный высокого уважения, просил у меня вашей руки. Я со своей стороны не имею никаких возражений, однако окончательное решение целиком и полностью зависит от вас.

Аурелия обратила на Сейшаса взгляд, который, в отличие от ее радостной улыбки, выражал совсем иное чувство.

– Не пугают ли вас мои капризы и мой непростой характер?

– Я перед ними преклоняюсь! – галантно ответил Сейшас.

– Не кажется ли вам невыполнимой задача сделать счастливым сердце, которое настолько подчинено разуму и подвержено сомнениям, как мое?

– Я верю в силу своей любви, благодаря которой для меня нет ничего невозможного.

Улыбка сошла с лица Аурелии, и оно приобрело чувственное выражение, говорившее о потаенной страсти.

– Я отдаю вам свою руку и вверяю вам свою жизнь. Я больше не та девушка, которая любила и мечтала. Ее уже нет. Но если вам удастся воскресить ее во мне, она будет принадлежать вам, как творение принадлежит творцу. Верьте, что это мечта всей моей жизни, исполнить которую способна только ваша любовь.

Легким и изящным движением она подала свою нежную руку Сейшасу, который поцеловал ее, шепча слова безграничной радости и благодарности.

Лемос тактично отошел, чтобы не смущать жениха и невесту, а через некоторое время вновь приблизился к ним и начал с ними разговор, который вскоре приобрел легкий и непринужденный тон.

Новость о готовящейся свадьбе Аурелии потрясла высшее общество. Никто не мог поверить, что девушка, к которой сватались лучшие женихи Рио-де-Жанейро и которая имела возможность по своему усмотрению выбрать в мужья любого из них, сделала своим избранником какого-то газетного писаку.

Алфредо Морейра, до которого тоже дошло это известие, при встрече с Аурелией не мог скрыть своей досады.

– Вы правда выходите замуж?

– Да.

– Так, значит, вы нашли того, кого искали. Должно быть, его акции очень дороги, не так ли? – иронично сказал франт Морейра.

– Вовсе нет, – ответила девушка тем же тоном, – сумма была пустяшная.

– Ах! Рад вашей удаче. И во сколько же он вам обошелся?

– Хотите, чтобы я назвала цену?

– Да, мне любопытно узнать.

– Она равна той, в которую я когда-то оценила вас.

Морейра прикусил губу, а затем рассмеялся. Несмотря ни на что, он все еще не терял надежды. Может возникнуть множество обстоятельств, способных помешать свадьбе Аурелии, к тому же не исключено, что девушка, поддавшись новому капризу, расторгнет помолвку с той же легкостью, с какой ее заключила.

Так думал незадачливый поклонник Аурелии, хотя в действительности все указывало на то, что девушка сделала свой выбор осознанно и не была намерена менять принятого решения.

Объявив о своей помолвке, Аурелия стала реже выходить в свет, а затем вовсе покинула его; теперь она появлялась исключительно в кругу близких друзей, которые собирались в ее доме, и во время подобных вечеров позволяла своему жениху убаюкивать ее душу нежными признаниями и мечтательными рассуждениями.

Задумавшись над словами, которые Аурелия произнесла, принимая его предложение, Сейшас решил, что понял причину частых перемен ее настроения и ее беспокойства.

«Она сомневается в том, что я ее люблю, – думал он. – Ей кажется, что мне нужно только ее богатство, но я должен убедить ее в искренности своих чувств. О! Если бы только она знала, как я люблю ее! Человек может пожертвовать свободой, но душа не продается!»

Неудивительно, что Сейшас, охваченный подобными мыслями, изливал свои чувства в избытке, не зная меры.

Слушая его, Аурелия тщетно пыталась усыпить сомнения своего сердца. Тоном, в котором к нежности примешивалась ирония, она восклицала:

– Ах! Дайте мне передохнуть хотя бы минутку! Я никогда прежде не была любима и даже не предполагала, что могу стать предметом такого пылкого чувства, поэтому мне нужно привыкать постепенно.

В особняке Аурелии, где пара должна была поселиться после свадьбы, недавно был произведен ремонт, благодаря чему он приобрел еще более роскошный вид, говоривший о состоятельности хозяйки. Значительных приготовлений к свадебной церемонии не потребовалось, и они не заняли много времени, поскольку деньги – это лучший импровизатор.

Когда день бракосочетания был назначен, Лемос озадачился поиском свидетелей. Прежде он уже обдумывал этот вопрос и считал необходимым, чтобы в соответствии с модой, которой следует наше высшее общество, свидетельницей непременно была баронесса, а свидетелями – двое важных господ, кто-то вроде сенаторов или министров.

Ни с кем из людей такого ранга Лемос не был близко знаком, но хорошо понимал, что достаточно и шапочного знакомства или даже рекомендательного письма, чтобы обеспечить их присутствие на свадьбе и таким образом потешить тщеславие сильных мира сего и польстить самолюбию простых людей.

Каково же было его удивление, когда Аурелия заявила, что хочет, чтобы одним из свидетелей был Торквато Рибейро.

– Какой неожиданный выбор! – вырвалось у Сейшаса.

– Вам он не нравится?

Взгляд Аурелии зажегся ярким блеском. Могло показаться, что это сверкнуло кольцо на ее руке, которой она поправляла выбившуюся из прически прядь.

– Не могли бы вы предложить кого-нибудь другого, Аурелия?

– Как же так? Разве Торквато не ваш друг?

– У него нет положения в обществе.

– Именно! – подхватил Лемос. – А положение – это самое главное!

Лемос никоим образом не мог представить простого бакалавра в роли свидетеля на свадьбе у девушки, обладавшей миллионами. Кроме того, это обстоятельство расстраивало все его планы, поскольку важные особы никогда не согласились бы стоять плечом к плечу с молодым человеком, не имеющим ни титула, ни наград.

Однако Аурелия настояла на своем.

На следующий день был подписан брачный договор, согласно которому Сейшасу полагалось сто конто. Аурелия, которая никогда открыто не участвовала в решении финансовых вопросов, предоставляя это Лемосу, смогла избежать любых объяснений с женихом относительно материальных интересов.

Лемос отвез Сейшаса в контору нотариуса Фиальо, заявив, что составление брачного договора было требованием судьи по делам опеки. В этом старик не обманывал Сейшаса, но и не говорил ему всей правды, поскольку на необходимости составить этот документ настаивала прежде всего сама Аурелия.

Подписанный Сейшасом договор был доставлен на дом Аурелии, которая также заверила его своей подписью. О договоре жених и невеста не обменялись ни единым словом.

XII

В день свадьбы в особняке Аурелии собрались немногочисленные гости, удостоенные приглашения хозяйки.

Задавать роскошный бал девушка отказалась, однако понимала, что вовсе без торжества не обойтись, если она хочет, чтобы ни у кого не осталось сомнений в том, что она выходит замуж по собственному желанию и что ее брак можно считать счастливым.

Некоторые друзья и знакомые советовали Аурелии справлять свадьбу по европейской моде: сразу после венчания устроить романтическое путешествие, провести медовый месяц на лоне природы, а по возвращении в столицу задать блистательный бал.

Однако Аурелия их предложений не приняла и решила, что, следуя бразильским традициям, будет венчаться в домовой церкви в присутствии тех, кто заменил ей семью, когда она осталась сиротой.

Торжественная свадебная церемония началась в восемь часов вечера. Лемосу удалось найти двух свидетелей: барона – в противовес Рибейро – и монсеньора, чье присутствие добавляло торжеству солидности.

В свидетельницы Аурелия выбрала дону Маргариту Феррейру, почтенную даму, предложившую девушке искреннюю дружбу, когда та впервые появилась в свете.

Опустившись на колени перед священником и произнося слова клятвы, навеки соединявшей ее судьбу с судьбой ее избранника, Аурелия со свойственным ей достоинством, проявлявшемся в каждом движении и жесте, целомудренно склонила голову, и ее лицо скрылось за легким кружевом подвенечной фаты.

Однако ее сердце тогда было исполнено гордого удовлетворения, отражавшегося в блеске ее взгляда и ликующей улыбке. Выражение благородного лица Аурелии, сиявшего красотой, передавало чувство триумфа, которое испытывает женщина, когда добивается того, о чем страстно мечтала и к чему долго стремилась.

Гости, всегда восхищавшиеся необыкновенной грацией Аурелии, в тот вечер находили ее красоту ослепительной, полагая, что любовь с присущим ей одной мастерством добавила очарованию девушки новых красок, сделав ее неотразимой.

– Как же она счастлива! – восклицали мужчины.

– Это вовсе не удивительно! – отвечали дамы, обращая взгляды на жениха.

Лицо Сейшаса было озарено счастливой улыбкой. Гордость, которую приносило ему осознание того, что он стал избранником этой блистательной женщины, подчеркивала присущие ему благородство и элегантность.

Действительно, будущий муж Аурелии обладал природным изяществом, которое не выражается в наигранных жестах и манерности, а происходит из глубины души и, подобно тонкому аромату, чувствуется во всем, пусть даже скромность иногда стремится его скрыть.

После церемонии, как это принято, гости стали поздравлять новобрачных и их родных. Только тогда внимание было обращено на одну немолодую сеньору, присутствовавшую на свадьбе с самого начала. Это была дона Камила, мать Сейшаса. Привыкшая к скромной жизни, она чувствовала себя неловко в роскошном особняке среди знатных особ, а потому вскоре после венчания поспешила удалиться вместе с дочерьми.

Для того чтобы оживить вечер, устроили кадриль, а в перерывах между танцами один известный пианист, когда-то учивший Аурелию музыке, исполнял лучшие отрывки из модных в то время произведений.

Около десяти гости разошлись. Тогда Лемос провел Сейшаса в ту часть дома, где располагались покои, которые Аурелия предназначила для своего мужа. В его комнатах, обставленных роскошно и со вкусом, все дышало новизной.

– Итак, вы стали мужем Аурелии, с чем я вас сердечно поздравляю; теперь мне остается исполнить последнюю обязанность, возложенную на меня как на ее опекуна и как на человека, который в этот вечер заменяет ей отца.

– Пользуясь случаем, хочу поблагодарить вас за участие, проявленное к Аурелии, и заботу о ней, а также засвидетельствовать вам свою искреннюю дружбу.

– Опека над Аурелией была моим долгом перед любимой сестрой. Аурелия для меня как родная дочь, я знаю ее с рождения.

Достав из кармана связку ключей, старик Лемос начал один за другим открывать кленовые шкафы, оставляя распахнутыми их дверцы. Делая это, он говорил:

– С большим удовольствием я помогу вам разместиться в ваших новых покоях. Вот ваш рабочий кабинет, вот гардеробная, здесь – ванная комната с видом на сад и небольшая курительная зала с отдельным входом, чтобы принимать друзей. Все просто загляденье!

– Сразу видно, что вся эта роскошная обстановка создана благодаря стараниям Аурелии. Ее утонченный вкус чувствуется в выборе каждого предмета, – сказал Сейшас, опьяненный радостью.

– Вы правы, сеньор Сейшас. Обустройством ваших покоев она занималась лично. Но вы еще не видели главного – свадебных подарков!

Тогда Лемос подвел его к раскрытым платяным шкафам и комодам, где хранилась всевозможная одежда из лучшей материи, скроенная по последнему фасону. Здесь было все, о чем только может мечтать мужчина, привыкший следовать моде.

На мраморной столешнице туалетного столика располагалась целая коллекция мужских ароматов, а в выдвижных шкафах лежали разнообразные украшения, которые носят элегантные кавалеры. Некоторые изделия, например рубиновое кольцо и бриллиантовые запонки, были очень дорогими.

– Теперь все это ваше, – заключил старик Лемос. – Благодарите Аурелию. Наша сделка тут ни при чем.

Услышав слово «сделка», Сейшас испытал чувство, подобное тому, которое может охватить человека, если он будет разбужен посреди приятного сна и брошен в болото гнусной реальности. Это слово, прозвучавшее после того, как Сейшас принес своей жене священную клятву в вечной любви и когда он представлял, как Аурелия собственными руками обустраивала его покои; слово, сказанное Лемосом без каких-либо скрытых намерений, заставило Сейшаса почувствовать самое горькое унижение.

Тем временем Лемос закрыл все ящики и дверцы шкафов и наконец дал Сейшасу связку ключей.

– Возьмите-ка свои ключики, дорогой мой! Единственный ключ, который я не могу вам дать, – вон от той комнаты. – Старик Лемос указал на дверь в конце небольшого коридора, которая была завешена синей портьерой с золотым подхватом. – Когда эта дверь откроется, вы станете самым счастливым мужчиной во всем Рио-де-Жанейро!

Произнеся это, Лемос издал свой коронный фальцетный смешок и направился в гостиную, где его ждали пять коммерсантов, пять его давних товарищей, которых он, к немалому их удивлению, попросил задержаться.

– Не расскажешь ли нам, Лемос, зачем ты собрал нас здесь в этот час? Ведь мы уже все обсудили…

– Нет-нет, осталось еще одно важное дело! Вы не видели этого… как его?.. нотариуса?

– Его недавно звали сюда. Мы здесь в качестве свидетелей?

Сказав это, коммерсанты рассмеялись.

– А вы угадали, – ответил Лемос. – Пойдемте, и вы сами все поймете.

В небольшой зале, куда Лемос провел своих товарищей, за столом сидел нотариус, который присутствовал на свадебной церемонии в качестве гостя, а теперь, по-видимому, был готов исполнить одну из своих профессиональных обязанностей.

Через переднюю дверь вошла Аурелия в сопровождении доны Фирмины. На плечах девушки была серая кашемировая накидка с капюшоном, скрывавшая наряд невесты, в который она была одета.

Ореол ликования, приумножавший ее красоту, когда она вместе с женихом стояла перед алтарем, еще не исчез, но уже угасал, утрачивая ослепительное сияние. Легкая дрожь выдавала ее волнение, а блеск, которым прежде сверкал ее взгляд, казалось, убывал, подобно пламени догорающей лампады.

Аурелия села напротив нотариуса, в то время как Лемос и его товарищи расположились с двух других сторон стола.

– Прошу извинить меня за причиненное вам неудобство и принять мою благодарность за то, что вы готовы исполнить этот мой каприз.

В тот момент раздался неодобрительный шепот коммерсантов.

– Это моя последняя прихоть! – сказала Аурелия с очаровательной улыбкой. – Сегодня я прощаюсь с незамужней жизнью и заслуживаю снисхождения. К тому же, если хорошо подумать, то, что я намереваюсь сделать, не так уж и странно! В конце концов, завещание в некотором смысле тоже таинство! Мне хочется воспользоваться моментом, пока я еще принадлежу самой себе и могу руководствоваться собственной волей, чтобы выразить ее в первый и последний раз в жизни.

Несмотря на непринужденность юной Аурелии, сопроводившей эти слова волшебной улыбкой, чувство глубокой печали охватило всех присутствующих и стало особенно острым, когда девушка вручила нотариусу завещание, написанное ею на сбрызнутом духами листе шелковой бумаги, на обороте которого на алом фоне были начертаны латинские инициалы «А. С.».

Совмещение двух противоположностей – авроры жизни и ее заката; торжества цветущей юности, наделенной всеми дарованиями, и напоминания о бренности бытия; венца невесты и савана – не могло не оказать сильного впечатления.

Нотариус заверил документ согласно всем требованиям закона, поставил на нем печать, отчего комната наполнилась запахом сургуча, а затем в полной тишине вернул его Аурелии.

Никогда прежде завещание, обычно представляющее собой непонятную и сухую юридическую тарабарщину, не было так изящно. Бумага, на которой оно было написано, не только помнила движения нежной руки, выводившей строки, но и запечатлела волю трепетной души, так же как следы скрытых ото всех слез.

Прощаясь со своей подопечной, Лемос пожал ей руку:

– Я желаю, чтобы вы были очень-очень счастливы!

– Если я таковой не стану, в этом будет лишь моя вина, – ответила Аурелия и поблагодарила его.

Дона Фирмина хотела сопроводить девушку в ее будуар, как в день свадьбы положено матери или ближайшей родственнице, но Аурелия не согласилась.

Обняв дону Фирмину, она, растрогавшись, сказала:

– Помолитесь за меня!

Оставшись одна, девушка закрыла свою комнату на ключ.

– Вот и все!

Во всей половине дома не было никого, кроме нее и ее мужа.

XIII

Оставим в стороне скромность и откинем портьеру, закрывающую дверь в супружескую спальню.

За этой дверью мы увидим квадратную комнату, в которой на фоне белизны пола и стен выделяется небесно-голубой цвет ковра, расшитого золотыми звездами, а также золото штор и обитой штофом мебели. Две статуи из позолоченной бронзы, изображающие любовь и верность, стоят по обе стороны кровати, поддерживая овальный балдахин, тонкий муслин которого струится до самого пола. За легкой завесой тканей проступают очертания элегантного изголовья, выполненного из светлого дерева редкой породы, а также самой кровати, целомудренно накрытой камлотовым покрывалом золотого цвета.

Напротив кровати находится камин из розового мрамора, предназначенный, однако, не для разведения огня, в чем, благодаря жаркому климату Рио-де-Жанейро, даже зимой нет необходимости, а исключительно для создания обстановки, располагающей к беседе, поэтому мы вряд ли можем назвать его на французский манер coin du feu[32]. На самом деле это не более чем жардиньерка, от которой исходит не тепло горящего пламени, но аромат цветов; а насладиться им можно, расположившись на одной из стоящих рядом кушеток.

Комнату освещает большая газовая лампа, плафон которой, сделанный из матового хрусталя, рассеивает нежный и спокойный свет, струящийся над всеми предметами и словно смягчающий их очертания.

Вдруг дверь распахнулась, и в спальне появилась Аурелия. Она прошла по голубому ковру, вышитому золотыми звездами, словно богиня, которая ступает по небу, чтобы подняться на вершину Олимпа.

Подобно тому как осенью лепестки цветов сменяются плодами, платье, в котором невинная девушка шла к алтарю, сменилось домашним нарядом замужней дамы, и эта перемена будто говорила о скором начале супружеской жизни, освященной любовью.

Теперь Аурелия была одета в зеленую шелковую тунику с золотым поясом на талии, кисти которого колыхались при каждом ее плавном шаге. Разрезы этого простого платья раскрывали кружева прозрачной сорочки, в которую были облачены прекрасные формы девушки. Широкие рукава туники, скрепленные брошами на плечах, открывали ее нежные руки, розовевшие под тонким батистом, схваченным жемчужными пуговками на запястьях.

Пышные темные волосы, прихваченные золотым обручем, спадали на плечи. Ножки были обуты в шелковые домашние туфли, выглядывавшие из-под кружев, как озорные колибри.

Целомудренный наряд Аурелии скрывал изящество ее фигуры, утопавшей в море шелка и батиста, но не умалял ее притягательности и очарования. Казалось, что, если бы броши, скреплявшие тунику, расстегнулись и зеленый шелк упал бы к ногам девушки, она бы предстала божественным созданием, идеалом красоты, озаренной небесным светом.

Аурелия пересекла комнату и приблизилась к двери, расположенной напротив той, через которую вошла прежде. Она остановилась и прислушалась, но не услышала ничего, кроме собственного дыхания, выдававшего ее волнение.

Она тотчас отошла и в отчаянии бросилась на кушетку. Сложив на груди руки, она устремила ввысь полный страдания взгляд.

– Боже! Почему Ты сделал меня не такой, как все? Почему Ты дал мне такое гордое, надменное и самолюбивое сердце? Подобно множеству женщин, я могла бы обрести счастье, вкушая радости семейной жизни из чаши супружеской любви, но мои губы, должно быть, никогда ее не коснутся. И пусть наполняющий ее нектар не столь божественен, как я мечтала, говорят, он все же опьяняет и заставляет забыться.

Некоторое время Аурелия, охваченная этой идеей, упивалась своей мечтой.

– Нет! – внезапно воскликнула она. – Это было бы предательством святой любви, которой я буду верна всю жизнь!

Она резко встала и несколько раз обошла спальню, глядя на мебель и милые безделушки, которые она с любовью выбирала для своего семейного гнездышка, лелея самые сокровенные надежды. Вновь пережив эти моменты в своих воспоминаниях, она подошла к зеркалу и, посмотревшись в него, увидела отражение своего прекрасного лица, на котором появилась неопределенная улыбка.

Она направилась к двери, около которой недавно стояла, достала ключ и открыла ее. Вскоре из-за портьеры появился Сейшас и, обняв жену за талию, усадил ее на кушетку.

– Я так давно тебя ждал, Аурелия! – сказал он с легким упреком.

– Мне нужно было выполнить одну формальность, чтобы полностью освободиться от опеки и быть всецело вашей, – ответила она.

– Аурелия, мое счастье так велико, что способно погубить меня! О чем еще мне остается мечтать, когда я могу припасть к твоим ногам, поклоняясь тебе, точно божеству?

Сейшас опустился на колени перед Аурелией, взял ее за руки, которых она не отнимала, и стал слагать для нее оду любви, понятную только женщине так же, как лепет ребенка – его матери.

Томно откинувшись на спинку стула, Аурелия, склонив голову, смотрела на мужа ласковым взглядом, полным нежности, и слушала его пылкие речи, в которых он изливал свои чувства, очарованно глядя на свою молодую супругу.

– Скажите, вы действительно меня любите?

– Неужели вы в этом сомневаетесь, Аурелия?

– И вы любили меня всегда, со дня нашей первой встречи?

– Разве прежде я не признавался вам в этом?

– Вы никогда не любили ни одну другую женщину?

– Клянусь вам, Аурелия, мои губы никогда не целовали ни одной женщины, кроме матери. Первый поцелуй любви я берег для своей жены, для тебя…

Поднимаясь, чтобы поцеловать Аурелию, Сейшас не заметил, как изменилось выражение ее лица. Она стала бледна, и ее красота, недавно ослепительная, теперь приобрела холодность мрамора.

– Для меня или для той, кто меня богаче! – сказала она, уклоняясь от поцелуя и отстраняя от себя Сейшаса.

В ее голосе, звеневшем, подобно хрусталю, и твердом, как сталь, звучало эхо острого чувства, поднимавшегося в ее груди.

– Что это значит, Аурелия?

– Мы с вами разыгрываем комедию: каждый исполняет свою роль, причем с таким мастерством, что нам позавидуют самые хорошие актеры! Но теперь настало время закончить эту жестокую пьесу, довольно притворства. Сбросим маски и взглянем в лицо действительности, какой бы удручающей она ни была. Я – обманутая женщина, а вы – продажный мужчина!

– Продажный?! – воскликнул Сейшас, которого слова Аурелии глубоко оскорбили.

– Да, продажный, и это самое подходящее слово. Я богата, очень богата, я обладаю миллионами, и мне нужен был муж, обязательный атрибут порядочный женщины. Вы продавались – я вас купила. Это стоило мне сто конто – не так уж много, вы себя недооценили. Я заплатила бы вдвое, втрое больше, отдала бы хоть все свое состояние, чтобы добиться своего.

Говоря это, девушка развернула перед Сейшасом лист бумаги, в котором он тотчас узнал свою расписку, данную Лемосу.

Невозможно передать всей остроты сарказма, который Аурелия направляла против мужа, смотря ему в лицо неумолимым взглядом, как нельзя найти слов, способных описать гнев ее бунтующей души.

Сброшенный с вершины счастья в пропасть унижения, Сейшас был ошеломлен. Затем негодование охватило его душу, но вскоре этот порыв был подавлен чувством уважения к женщине, которое никогда не покидает благовоспитанного мужчину.

Не желая отвечать оскорблением на оскорбление, которое нанесла ему та, кого он прежде любил, Сейшас слушал Аурелию, не произнося ни слова, и думал, как должен поступить: покончить с собой, убить ее или убить и ее, и себя?

Аурелия, будто прочтя его мысли, остановила на его лице долгий взгляд, полный презрения.

– А теперь я открою вам причину, по которой выбрала именно вас, а не кого-либо другого. Будьте любезны выслушать меня, конечно, если вам это не безразлично. Мне нужно высказать все, что есть у меня на душе, все, что уже целый год меня мучит и не дает мне покоя… Прошу, садитесь, супруг мой.

Последнюю фразу Аурелия произнесла особенно жестоким и язвительным тоном, стремясь ужалить мужа ядовитой иронией.

Сейшас сел на кушетку, стоявшую рядом с кушеткой Аурелии. Он был сражен и не мог поверить во все происходящее.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. Сделка

I

Двумя годами ранее на улице Санта-Тереза жила одна женщина, которая была бедна и больна. Ее звали Эмилия Камарго. Вся ее семья состояла из нее самой и ее дочери, юной девушки.

Эмилия называла себя вдовой, хотя поговаривали, будто она никогда не была замужем и хотела скрыть, что ее оставил любовник.

В этих слухах, по сути своей несправедливых, все же заключались крупицы истины.

В юности дона Эмилия Лемос полюбила одного студента, учившегося на медицинском факультете. Педро де Соуза Камарго, так его звали, тоже был к ней неравнодушен и, не сомневаясь во взаимности чувств, решил просить ее руки.

Тогда Эмилия жила со старшим братом, сеньором Мануэлом Жозе Коррейей Лемосом, на которого были возложены обязанности главы семьи. Собрав сведения о женихе, он выяснил, что Педро – сын одного богатого плантатора, который отправил его в город учиться и обеспечивал его всем необходимым, давая ему возможность жить на широкую ногу. Однако, что немаловажно, Педро был незаконнорожденным; мать юноши была жива, она жила где-то в Минас-Жерайс, но его отец, который был еще в самом расцвете лет, вполне мог жениться на другой женщине и обзавестись законными наследниками.

Узнав об этом, Лемос пришел к выводу, что не стоит отказываться от выполнения некоторых формальностей, которыми можно пренебречь, если жених – единственный наследник. Брат Эмилии был обеспечен, но не богат, поэтому содержать семью, состоявшую из двенадцати человек, ему было непросто. Брать на себя ответственность еще и за новых родственников, которые появились бы у него после замужества Эмилии, он не мог и не желал.

– Друг мой, я, со своей стороны, ничего не имею против того, чтобы вы взяли Эмилию в жены, но вам необходимо выполнить некоторые условности, а именно: получить от отца официальный документ, подтверждающий ваше родство, а также его письменное согласие на брак. Обо всем остальном мы договоримся.

Эти требования для Педро Камарго были равносильны отказу, потому что он никогда бы не отважился поведать о своей любви к Эмилии отцу, чей суровый и непреклонный нрав с детства заставлял сына трепетать от ужаса.

– Ваша семья меня не принимает, Эмилия, потому что я беден и не могу быть уверен в том, что отец сделает меня своим наследником, – сказал он возлюбленной.

– Ваша бедность представляется непреодолимым препятствием для моей семьи, сеньор Камарго, но не для меня. Я готова принять ваше предложение.

– Вы по-прежнему хотите стать моей женой? Даже если ваши родственники против этого брака? Даже если я всего лишь бедный студент?

– Если бедность – единственная причина, по которой мои родные ответили вам отказом, я сумею найти в себе силы бороться за нашу любовь. Все, о чем я мечтаю, – жить с вами одной жизнью, разделяя ваши радости и горести.

– Я никогда не сомневался в вашей любви, Эмилия, но даже не смел мечтать, что услышу от вас такие слова. Вы – ангел!

Через две недели экипаж Педро Камарго появился у дома, где жила Эмилия. Было время пить чай, и поэтому вся семья собралась в столовой. Однако Эмилия, сославшись на плохое самочувствие, удалилась и незаметно ото всех покинула дом.

На следующий день, когда Лемос просматривал объявления в газете, с чего начиналось каждое его утро, ему вручили письмо. Раскрыв плотный конверт, он достал лежавший в нем лист атласной бумаги и прочел следующее:

«Педро де Соуза Камарго и дона Эмилия Лемос Камарго

имеют честь сообщить Вашей милости о своем венчании.

Рио-де-Жанейро, etc.».

В доме Лемоса никто не поверил, что Педро и Эмилия действительно обвенчались. Родственники Эмилии считали ее любовницей Педро, а следовательно, пропащей женщиной.

На самом же деле влюбленные обвенчались в главной церкви Энженью-Велью. Брак был заключен тайно, однако все необходимые условия его законности были соблюдены, а поскольку жених и невеста достигли совершеннолетия, они не нуждались в обязательном одобрении родственников.

Тем временем плантатор, Лоуренсо де Соуза Камарго, от одного своего друга узнал, что его сын живет с девушкой, которую выкрал из родительского дома. Участливый друг добавлял, что Педро называет себя женатым человеком, и предполагал, что безрассудство юноши действительно могло увенчаться настоящим безумством, то есть заключением крайне нежелательного брака.

Плантатор тотчас послал к сыну одного из своих доверенных, приказав ему передать Педро, что тот должен вернуться в отчий дом не позднее чем через неделю. Если Педро не согласится, посланнику было велено привезти его силой.

Педро Камарго был вырван из объятий Эмилии, но обещал, что скоро вернется к ней, чтобы никогда больше с ней не расставаться. Дождавшись, когда гнев отца утихнет, сын при первой возможности намеревался во всем ему признаться. Тогда любящий отец простил бы ему непоправимую ошибку – невыгодный брак, освященный церковью.

Однако юноше не хватило смелости, чтобы исполнить свое намерение. Боясь рассердить отца, он не открывал ему правды. Он готовился, собирался с духом, но в решающий момент мужество его покидало.

Дни шли, а Педро Камарго все не возвращался к Эмилии. В своих длинных письмах, полных нежности и возражений против несправедливости, он обещал возлюбленной, что вскоре заберет ее в свое поместье.

Кроме того, через одного своего друга Педро передавал Эмилии деньги, обеспечивая ее средствами к существованию.

В одиночестве Эмилия очень страдала; более всего ее мучила не двусмысленность положения, в котором она оказалась, а тоска по мужу. Она любила Педро самозабвенно и беззаветно, в письмах к нему она ни разу не жаловалась на свою судьбу. Эмилия никогда не упрекала его за то, что по его вине ее будущее было столь неопределенным, но, напротив, поддерживала его, и поэтому ее письма были утешением для юноши, неспособного преодолеть собственной нерешительности.

Через год, когда недовольство отца рассеялось или по меньшей мере стало не так велико, как прежде, он позволил сыну ненадолго вернуться в столицу.

Муж и жена воссоединились после долгой разлуки, и те немногие дни, которые они провели вместе, были полны любви и счастья.

Тогда Педро Камарго в первый раз увидел своего сына, которому было несколько месяцев. Ребенка назвали Эмилио, как хотел отец, несмотря на то что мать настаивала на имени Педро.

– Нет, Педро не подходит: это несчастливое имя, – говорил отец мальчика со слезами на глазах.

Так и жили супруги в маленьком домике на улице Санта-Тереза: проводили вместе несколько недель, а затем расставались на многие месяцы.

Долгие разлуки разжигали пламя любви, которое все разгоралось, обретая прежде неведомую супругам силу. Дни, которые Педро проводил в столице, были счастливым временем для двух сердец, живших друг другом.

Эмилия покорилась судьбе, которую выбрало для нее Провидение, и даже считала себя в некотором смысле счастливой, поскольку ее избранник был к ней так нежно привязан.

Она понимала, что плантатор, отец Педро, может разгневаться на сына, и тогда они лишатся даже того немногого счастья, которое у них есть.

Хотя Педро был родным сыном плантатора, тот по-прежнему не признавал законность его рождения, а значит, будущее юноши всецело зависело от воли отца, который в любой момент мог лишить его наследства и оставить ни с чем, обрекая его на нищету. Это обстоятельство очень тревожило Эмилию, которая волновалась не за себя, но за мужа и детей.

К тому времени у нее родилась дочь, которую назвали Аурелией, в честь матери Педро Камарго, несчастной женщины, совершившей роковую ошибку и умершей от горя.

Убежденная в том, что брак следует хранить в тайне, Эмилия обрекла себя на затворничество, вызывавшее разного рода подозрения. Неодобрительные взгляды окружающих, пересуды и насмешки ранили душу добродетельной жены, но она была готова переносить выпавшие на ее долю страдания ради мужа и детей. От злых языков она укрывалась в уединении и не переставала надеяться на лучшее будущее, находя в этом единственное утешение.

Дети росли, и Эмилия позаботилась о том, чтобы и сын, и дочь получили отличное образование. Свобода, которую плантатор предоставил Педро, позволяла последнему содержать семью, тем более что на самого себя он тратил очень мало, покупая только самое необходимое.

Со дня свадьбы Эмилии и Педро прошло двенадцать лет. Педро Камарго исполнилось тридцать шесть, и тогда ему, слабому характером и нерешительному, предстояло пройти жестокое испытание.

Много раз отец говорил, что сыну пора жениться, правда, обычно подобные мысли занимали Лоуренсо ненадолго, поскольку о семейных делах его заставляли забыть хозяйственные вопросы, постоянно требовавшие его внимания.

Но вот наступил момент, когда отец всерьез решил женить сына и нашел ему невесту. Это была дочь другого богатого плантатора, жившего по соседству. Недавно ей исполнилось пятнадцать лет, и прежде, чем слухи о ее огромном приданом дойдут до императорского двора, Камарго-старший договорился с ее отцом о свадьбе девушки и Педро. Тот не принимал воли отца, оказывая ей пассивное сопротивление. Педро не хватало мужества сказать «нет», но вместе с тем он не выполнял пожеланий, или, скорее, требований, отца. Камарго-старший настаивал, иногда переходя на крик; сын, опустив голову, молча смотрел перед собой, а пережив бурю, вновь впадал в бездействие.

Осознав, что, несмотря на приказы и упреки, сын не спешит знакомиться с невестой, плантатор пришел в ярость и пригрозил Педро выгнать его из дома, если он тотчас не оседлает коня и не отправится в соседнее поместье, чтобы просить руки девушки у ее отца и тем самым подтвердить договоренность, которой прежде достиг Камарго-старший.

Не сказав ни слова, Педро собрал вещи, оседал коня и отправился в путь, но только не в соседнее поместье, а на небольшую ферму. Там он рассчитывал провести некоторое время в уединении, чтобы все обдумать и решить, в какое русло направить свою жизнь.

Он продолжал писать жене, но, не желая огорчать ее, ни в одном из писем не сообщал ей о произошедшем.

Противодействие воле отца, которого Педро глубоко уважал, а также внутренняя борьба между совестью и страхом раскрыть правду подточили силы его организма, приспособленного к физическому труду, но не подготовленного к душевным потрясениям. У Педро Камарго началась мозговая горячка, от которой он умер на ферме, где ему не от кого было ждать помощи. В последние дни его жизни рядом с ним не было никого, кроме погонщика скота, который перегонял стадо, двигаясь к Рио-де-Жанейро.

Несчастный Педро имел при себе три конто, накопленные им в надежде приобрести небольшую ферму и поселиться там с семьей. Но судьба отказала ему в этом. Перед смертью он успел отдать деньги погонщику, которого попросил доставить их Эмилии, не сообщая ей ужасных подробностей его смерти, чтобы не удручать ее еще больше.

Погонщик выполнил поручение честно, как это все еще свойственно некоторым людям из простонародья, особенно если они живут в глубинке.

Эмилия надела траур и носила его до самой смерти. Однако еще более темной, чем ее одежды, была тоска, в которую погрузилась ее душа, больше не знавшая радости.

II

Вдовство сделало Эмилию еще более замкнутой и нелюдимой, будто целый мир стал ей безразличен. Единственное, что держало ее на этом свете, были сын и дочь, однако она предчувствовала, что ей недолго осталось жить на земле. Эмилия не боялась смерти, видя в ней освобождение от страданий, которыми была наполнена ее жизнь, подобная долине слез, и надеясь, что в лучшем мире она воссоединится с любимым мужем.

Лишь одна мысль огорчала ее, когда она думала о приближении смерти: мысль о том, что ее красавица-дочь Аурелия в свои шестнадцать лет останется без опоры и поддержки. Эмилия не питала надежд на то, что ее родственники примут сироту. После того как Эмилия бежала из дома, отношения с семьей были разрушены навсегда. Ближайшие родственники по-прежнему считали ее пропащей женщиной и избегали общения с ней, боясь за свою репутацию.

От свекра тоже не приходилось ждать помощи. Как только Эмилия, превозмогая боль утраты, нашла в себе силы приняться за дела, она написала Лоуренсо де Соузе Камарго, рассказывая ему о своем браке и прося его позаботиться о внуках.

Как и родители Эмилии, плантатор не признал тайного брака, законность которого, как он считал, не подтверждалась ни письменными свидетельствами, ни прочими доказательствами. Письмо Эмилии лишь указало ему на то, что нежелательная связь его сына продолжалась дольше, чем он, Лоуренсо, предполагал.

Решив, что сын не подчинился его воле из-за Эмилии, Лоуренсо обвинил ее в своем несчастье, забывая о том, что ей пришлось перенести еще больше страданий, поскольку, овдовев, она была обречена на нищету и позор.

Однако, даже рассуждая таким образом, Камарго был щедр. Он приказал передать Эмилии один конто наличными, не выражая ей ни поддержки, ни утешения. Плантатор думал, что, выделив ей эту сумму, он избавит себя от каких-либо неудобств, которые могли бы возникнуть в будущем.

Эмилио, который, как можно предположить, должен был позаботиться о сестре после смерти матери, к несчастью, был не способен справиться с этой задачей. Нерешительный характер, доставшийся ему от отца, сочетался в нем с недостатком и слабостью ума. Несмотря на то что он посещал лучшие учебные заведения, в свои восемнадцать лет по умственным способностям он не опережал двенадцатилетнего ребенка.

Понимая, что сын не способен преуспеть в освоении наук и искусств, Эмилия надеялась, что он сможет работать в области коммерции. При содействии одного господина, с которым был знаком ее покойный муж, она устроила сына помощником маклера.

Но сколько бы ни старался бедный Эмилио, он не мог разобраться ни в изменении стоимости ценных бумаг, ни в колебаниях на валютном рынке. Расчеты, с которыми любой безусый юнец из более или менее благополучной семьи справится без всякого труда, для него были сложны, как астрономические вычисления.

Он приносил домой таблицы курсов валют, списки текущих рыночных цен и биржевых котировок, садился за стол, доставал чернильницу и бумагу, а что делать дальше – не знал. В голове у него была такая путаница, что он смотрел на документы как баран на новые ворота и в конце концов начинал рыдать от злости и бессилия.

Тогда на помощь ему приходила Аурелия. Ей уже была известна причина его слез: однажды он сам обо всем рассказал ей, поддавшись сестринской заботливости и нежности. Аурелия успокаивала брата, уговаривала его взяться за дело, а затем помогала ему выполнить расчеты, подсказывая числа и делая за него некоторые вычисления.

Природа наделила Аурелию блестящим и живым женским умом, который, если и уступает мужскому, все же обладает ясностью и может быть применен в самых разнообразных делах. Вопросы, на изучение которых у брата уходили месяцы, она осваивала за неделю.

Таким образом, Эмилио ходил на биржу, получал поручения от маклера и отдавал ему готовые расчеты, а всю основную работу делала Аурелия. Сестра спасала брата от провала и помогала ему сохранить за собой место, которое с таким трудом выхлопотала для него дона Эмилия.

Теперь становится ясно, что Эмилио не только не мог поддержать сестру, а, напротив, сам нуждался в ее помощи. Ради брата ей приходилось жертвовать и своим временем, и возможностью получить тот скромный заработок, который приносило ей шитье.

В этих обстоятельствах мать видела для Аурелии единственный выход – удачное замужество и при любом случае напоминала об этом дочери.

Упоминая о своей болезни, развивавшейся так стремительно, она признавалась Аурелии:

– Если я о чем-то и жалею, так лишь о том, что ты не замужем.

Рассуждая о том, что деньги, доставшиеся им от Педро Камарго и его отца, однажды закончатся, и тогда они окажутся в нищете, Эмилия говорила:

– Ах! Если бы ты вышла замуж!

На Аурелии держался весь дом. Мать, сломленная горем и тяжелой болезнью, помогала дочери как могла, и старалась не быть ей обузой. Еще при жизни она облачилась в саван самоотречения и поэтому отказывалась даже от врача, сиделки и лекарств.

Домашняя работа, которая в бедном доме, хоть он и меньше богатого, отнимает немало времени и сил; починка одежды, планирование ежедневных покупок, расчеты Эмилио и другие хлопоты занимали часть дня Аурелии – в остальное время она шила.

Подолгу стоять у окна ей было некогда, а из дома она выходила, только чтобы вместе с матерью послушать воскресную мессу или с братом совершить короткую вечернюю прогулку.

Эмилия, огорчаясь, что ее дочь скрывает ото всех свою красоту, говорила ей:

– Аурелия, подойди к окну!

– Не хочу! – отвечала девушка.

Если мать настаивала, Аурелия искала отговорки:

– Вот закончу платье…

Эмилия сердилась, больше ничего не говоря. Но вот однажды вечером все же высказала дочери свои мысли:

– Ты красива, Аурелия; увидев тебя, многие молодые люди могли бы в тебя влюбиться, и тогда ты выбрала бы того, кто тебе по душе…

– Браки заключаются на небесах, матушка, – отвечала Аурелия, улыбаясь, и ее щеки горели румянцем.

Сердце Аурелии еще не расцвело, ему были неведомы любовные переживания, хотя она предчувствовала, что ей предстоит испытать любовь, которая соединяет две судьбы в одну, и тогда двое уже не мыслят себя друг без друга.

Как все женщины, наделенные воображением и способные тонко чувствовать, она лелеяла мечту о счастье, которая озаряла ее жизнь своим далеким золотым светом.

Замужество, когда она думала о нем, было для нее неведомой тайной, загадкой, которой она не могла разгадать, и все же ей представлялось, что, выйдя замуж, она непременно станет счастливой, и в ее жизни не останется хмурых дней.

Веря наивным мечтам, Аурелия не задумывалась о том, что браки иногда заключаются по велению разума, а не сердца. Однако настойчивость матери, которая тревожилась о ее будущем, заставила ее посмотреть на брак с более прозаической стороны.

Девушка осознала, что не должна жертвовать спокойствием матери, а также собственной судьбой ради эфемерной мечты. На какое будущее могла она рассчитывать, если останется одна на свете?

Кроме этого, отречься от иллюзий Аурелию подтолкнуло еще одно горе, постигшее ее семью. Однажды вечером, когда стояла нестерпимая жара, Эмилио вернулся домой очень усталым и имел неосторожность принять холодную ванну, отчего слег с лихорадкой. Ухаживая за братом, Аурелия окружала его постоянной заботой, выполняла любую его просьбу, и это ее саму спасало от отчаяния. Но все же выходить брата она не смогла: через несколько дней он умер.

Для доны Эмилии потеря сына стала ужасным ударом. Все больше она волновалась о будущем дочери. Хотя Эмилио не стал бы опорой сестре, он мог составить ей компанию и как-никак зарабатывать, пусть даже вся его работа состояла в том, что он появлялся на бирже. Думая так, Эмилия стала еще чаще напоминать дочери о замужестве, и тогда Аурелия, носившая траур по брату, подчинилась ее воле и начала каждый день появляться у окна. Необходимость выставлять свою красоту напоказ, чтобы найти жениха, представлялась девушке унизительной, но она была готова терпеть это унижение из любви к матери, которая дала ей жизнь и более всего тревожилась о ее счастье.

III

Вскоре о прекрасной девушке с улицы Санта-Тереза стало известно в кругу молодых людей, предпочитающих ухаживать не только за розами и маргаритками, цветущими в салонах, но и за фиалками или гвоздиками, которые своей красотой украшают окна скромных домов.

Тихая уединенная улица тотчас оживилась; на ней появились невиданные там прежде тильбюри, а также множество прохожих, привлеченных красотой юной девушки. Одни мечтали заполучить этот прекрасный цветок, чтобы сделать его предметом восхищения светского общества, другие жаждали его сорвать, чтобы насладиться его нектаром, а затем навсегда забыть о нем.

Горящие взгляды пылких поклонников, кривые улыбки скромников, фатовские жесты и дерзкие намеки наглецов – все это разбивалось о холодное безразличие Аурелии. Казалось, у окна стояла не девушка, а статуя или восковая фигура, подобная тем, которые парикмахеры выставляют в своих витринах, чтобы показать модные прически.

Аурелия строго выполняла то, что от нее требовалось: выставляла напоказ свою красоту, чтобы привлечь внимание женихов, однако сверх этого не предпринимала ничего. Искусством говорить любезности, прибегая к которому многие девушки подчеркивают свою привлекательность, равно как и умением раздаривать ласковые улыбки или, напротив, заставлять поклонников их добиваться, Аурелия не владела, а если бы и имела подобные знания, то не осмелилась бы применить их на практике.

Простояв у окна около часа, она возвращалась в свою комнату и принималась за шитье. Ни об одном из поклонников, надеявшихся на ее благосклонность, она не вспоминала; ни одно лицо, ни одно слово, ни один жест не сохранялись в ее памяти.

Приступив к осаде, в первый месяц поклонники не предпринимали решительных действий. Придерживаясь выжидательной стратегии, они прогуливались под окном Аурелии, снимали перед ней шляпы, приветствовали ее взмахами платков, вполголоса шептали комплименты и дарили цветы, которых девушка никогда не принимала.

Однако вскоре они устроили настоящий штурм, который был начат по инициативе одного уже хорошо знакомого нам человека, казалось бы, неспособного на подобную дерзость. Был это не кто иной, как Лемос, до которого тоже дошли слухи о красавице с улицы Санта-Тереза. Неугомонный старик полагал, что, как дядя Аурелии, имеет большее, чем кто-либо, право на это семейное достояние.

Впервые появившись среди поклонников на улице Санта-Тереза, он обменялся парой слов с племянницей, которую знал со дня ее рождения.

Встрече с дядей Аурелия очень обрадовалась. Любезность, с которой Лемос к ней обращался, вселила в нее надежду на скорое семейное примирение. Опасаясь, что оскорбленная гордость матери может стать преградой на пути к нему, Аурелия скрыла от доны Эмилии свою встречу с дядей.

С каждым днем надежда Аурелии крепла. Теперь подходить к окну ей было уже не так неприятно, как прежде, а минуты, когда она замечала фигуру дяди в начале улицы и ждала, пока он подойдет к ней, приносили ей радость.

Не подарившая ни одной улыбки даже самым элегантным поклонникам, Аурелия, желая понравиться дяде, открыла в себе умение быль любезной и очаровательной, свойственное красивым женщинам, так же как аромат – цветам. Всей душой она хотела, чтобы отношения между ее матерью и дядей наладились.

В будущем дядя мог бы стать для них опорой; примирение с ним принесло бы покой Эмилии, а также избавило бы Аурелию от унизительной для нее необходимости ждать, когда ее заметит богатый жених.

К огромному удивлению и еще большему недовольству многочисленных поклонников девушки, каждый день тучный старик, вальяжно облокотившись на ее окно, непринужденно беседовал с ней, развлекая ее своими шутками. Не зная о связывавшем Аурелию и Лемоса родстве, поклонники не могли объяснить ее необычного предпочтения; как они догадывались по внешнему виду Лемоса, он был небогат, а значит, не обладал преимуществом, способным затмить все остальные.

Прозорливый Лемос не преминул воспользоваться расположением Аурелии, не дожидаясь пока какое-нибудь обстоятельство нарушит установившуюся между ними дружбу. Однажды он, как обычно, весело щебетал с Аурелией, рассказывая ей забавные истории, а потом, прощаясь с девушкой, передал ей письмо в ярком конверте с печатью в виде незабудки.

Аурелия немного удивилась, но затем ее посетила мысль, от которой ее душа озарилась светом надежды. Должно быть, письмо было первым шагом к семейному примирению, о котором Аурелия так сильно мечтала. Когда наступил вечер, девушка уединилась в своей комнате и стала читать.

Аурелия прочла первые строки, и улыбка, игравшая на ее губах, застыла, а затем вовсе исчезла, сменившись выражением крайнего разочарования.

Когда же она дочитала до конца, ее бледное лицо впервые приобрело холодное выражение, точно оно было высечено из мрамора; таким отныне оно становилось всегда, когда Аурелия переживала моменты душевных потрясений.

Она с безразличием сложила письмо, убрала его в шкатулку и опустилась на колени, обратив взгляд на распятие, висевшее над изголовьем кровати.

Подобно ласточке, которая, пролетая над озером, касается его поверхности крылом, чтобы смыть запятнавшую его пыль, поднятую ветром, душа Аурелии нуждалась в молитве, чтобы очиститься от низости и бесчестия, с которыми столкнулась.

Письмо Лемоса было написано языком приземленных чувств, в котором каждая банальная фраза о любви имеет переносное значение и выражает не порывы сердца, а материальные интересы.

Лемос считал, что племянница, как многие бедные девушки, стремящиеся выбиться в люди, ждала, когда наконец появится тот, кто вызволит ее из нищеты, откроет ей путь в высшее общество и исполнит ее мечту о роскошной, яркой жизни.

Когда на следующий день Лемос увидел, что Аурелия, едва заметив его, затворила ставни, он понял, что дал осечку, однако отказываться от своих планов не был намерен.

«Просто еще не время!» – подумал он.

Молодой сердцем Лемос, как и все люди, привыкшие смотреть на мир трезво, придерживался простых взглядов, не затруднявших жизнь. Он считал, что все на свете, о чем бы ни шла речь, зависит от одного решающего момента, от случая, поэтому главное правило жизни для него состояло в следующем: дождись удачной возможности и воспользуйся ею.

Веря этому правилу, он предположил, что Аурелия пока не готова принять решение, которое определит ее будущее. Ее сердце было подобно неоперившемуся птенцу, которому еще только предстоит встать на крыло и взмыть в небеса, совершая первый полет.

Лемосу, как он считал, следовало наблюдать за этими переменами со стороны, а затем в нужный момент вновь напомнить о себе. Тогда-то он точно попадет в цель и своего не упустит.

Своим примером Лемос воодушевил наиболее смелых поклонников Аурелии. Один из них, вооружившись храбростью, принялся осаждать окно девушки, появляясь обыкновенно по вечерам, когда она при свете лампы шила, расположившись около буфета.

Обращаясь к ней через решетку окна, он безустанно повторял свои мольбы и клятвы и крайне настойчиво просил, чтобы девушка обратила на него внимание и приняла его письма. За ним последовали другие поклонники.

Всем им Аурелия отвечала полным безразличием; ее так мало интересовала разгоревшаяся из-за нее борьба, что, казалось, она ее вовсе не замечала. Чаще всего это действительно было так. Аурелия была слишком занята работой, чтобы обращать внимание на то, что происходит за окном.

И все-таки назойливость поклонников ее раздражала, ей были неприятны их бесконечные ухаживания, и в конце концов она пошла на решительные меры, в чем уже тогда проявился ее незаурядный характер.

Однажды вечером, когда один из самых настойчивых поклонников вновь потревожил ее, она, ни на минуту не теряя самообладания, подошла к окну, открыла его и пригласила молодого человека в дом. Тот застыл от неожиданности и удивления, но все же приглашение принял.

– Будьте любезны садиться! – сказала Аурелия, указывая ему на старый диван, стоявший у дальней стены. – Я позову матушку.

Юный лев хотел помешать ей, но у него ничего не вышло. Он уже думал, как бы улизнуть, когда Аурелия вернулась в комнату вместе с матерью.

Девушка вновь села за шитье, а дона Эмилия расположилась рядом с гостем и заговорила с ним. Простота и наивность ее слов не только вызвали у молодого франта ироничную усмешку, свойственную людям такого типа, но и убедили его в том, что все его усилия напрасны. Аурелии суждено было достаться какому-нибудь простаку, из тех, кто до сих пор считает необходимым условием любви тривиальное заключение брака.

Этот случай был подобен сигналу к отступлению, услышав который толпа поклонников рассеялась быстрее чем за месяц. Осознание того, что страсть к Аурелии грозит скандалом, заставило их броситься врассыпную.

Таким образом, девушка вновь обрела спокойствие; ей больше не приходилось терпеть ухаживания надоедливых и нескромных поклонников, не вызывавших у нее ничего, кроме неприязни.

Продолжая появляться перед окном в угоду матери, Аурелия не испытывала прежних болезненных чувств. Ее неприступность оттолкнула последних поклонников, даже тех, кто питал надежды внушить ей такую страсть, против которой добродетель бессильна.

IV

По слухам Сейшас узнал о девушке с улицы Санта-Тереза, однако тогда все его внимание было обращено на одну светскую даму, и поэтому появление в городе новой красавицы не вызывало у него особого интереса.

Впрочем, однажды вместе с несколькими знакомыми ему случилось обедать в доме у одного своего друга, жившего по соседству с девушкой. За обедом разговор зашел об Аурелии: о ней стали рассказывать разные истории, обсуждая ее достоинства и недостатки.

Затем, ближе к вечеру, молодые люди решили прогуляться до дома Аурелии, будто бы чтобы размяться, а на самом деле чтобы показать девушку Сейшасу и убедить его в том, что она необычайно красива.

Сейшас, хоть он и был натурой аристократической, все же любил блеснуть своими либеральными суждениями. Он не отрицал, что простые крестьянки, воспетые писателями и поэтами, могут быть красивы, но считал, что истинная красота и высшая грация принадлежат исключительно женщине, окруженной ореолом элегантности, – только такую женщину он видел своим идеалом.

Перед домом Аурелии друзья остановились, чтобы Сейшас мог полюбоваться ее красотой. Некоторое время он смотрел на Аурелию холодным взглядом, как смотрит художник на позирующую ему натурщицу. Тогда лицо девушки имело выражение гордого и холодного безразличия, которое, словно вуаль, скрывало ее красоту от пылких взглядов. Однако, когда Аурелия посмотрела Сейшасу в лицо и ее большие бархатные глаза на миг встретились с его взглядом, Фернандо невольно воскликнул:

– И правда!..

Но все же он тотчас подавил этот первый порыв восхищения и сказал уже спокойным тоном:

– Не отрицаю, она хороша.

Вечером за работой Аурелия попыталась вспомнить лицо юноши, смотревшего на нее в тот день; попыталась, но не смогла. Лишь на мгновение она остановила на нем свой взгляд, и поэтому его черты не могли сохраниться в ее памяти.

Но, как ни удивительно, его образ запечатлелся в глубине ее души. Это был неясный силуэт, почти видение, однако Аурелия знала, что это именно он, и не спутала бы его ни с кем другим.

Два дня спустя Сейшас вернулся на улицу Санта-Тереза, на этот раз один. Еще издали его взгляд встретился со взглядом Аурелии, которая, смутившись, опустила глаза, а затем вновь робко посмотрела на Сейшаса. Проходя мимо ее окна, юноша поприветствовал ее, и она ответила ему легким наклоном головы.

Прошла неделя. Сейшас, обычно приходивший в одно и то же время, все не появлялся. Наступил вечер; печальная и взволнованная, Аурелия уже хотела уходить, но, закрывая ставни, вдруг увидела в отдалении мужской силуэт и стала ждать. Это был Фернандо. Он пожал Аурелии руку, а затем признался ей в любви. Его словам девушка внимала, трепеща от восторга, и ее сердце было исполнено радости.

– А вы, сеньора Аурелия? – спросил Сейшас. – Вы меня любите?

– Я?

Это короткое слово, произнесенное девушкой, выражало ее глубокое удивление. Она не сомневалась, что Фернандо уже знает, что ее душа принадлежит ему с того самого момента, когда их взгляды впервые встретились.

– На этот вопрос я не стану давать вам ответа, – ответила Аурелия, улыбаясь, – потому что вы сами знаете его.

Сейшас не понял высоты этих искренних и простых слов своей возлюбленной. Его сердце, привыкшее к светской галантности, было неспособно угадать тонкие движения ее чистой души.

Фернандо каждый день наведывался в скромный дом, расположенный на улице Санта-Тереза, где проводил несколько часов перед тем, как отправиться на бал или в оперу. Выходя из бедной гостиной, где его удерживал взгляд прекрасной возлюбленной, наш франт чувствовал себя неловко. Ему казалось, что он изменяет своим аристократическим привычкам; он опасался за свою репутацию элегантного кавалера.

На протяжении месяца Аурелия наслаждалась высшим счастьем: любила и была любима. Часы, которые Сейшас проводил рядом с ней, были для нее верхом блаженства. И этих коротких встреч было достаточно, чтобы все остальное время для Аурелии наполнилось мыслями и мечтами о возлюбленном. Сложно было понять, кого она любила сильнее: мужчину, посещавшего ее каждый вечер, или же прекрасный идеал, который ее воображение создало, взяв за основу образ этого мужчины.

Подобно Пигмалиону, девушка создала прекрасную статую и, должно быть, как и легендарный скульптор, влюбилась в свое творение, более совершенное, чем живой человек, его прообраз. Разве не эта вечная легенда живет в каждой душе, которую озаряет священное пламя любви?

Среди поклонников Аурелии был Эдуардо Абреу, юноша двадцати пяти лет, из благородной семьи, богатый и пользующийся особым расположением при дворе.

Несмотря на серьезность и отсутствие склонности к всякого рода авантюрам, Абреу не устоял перед красотой Аурелии. Он присоединился к многочисленному легиону ее поклонников, хотя и не рвался вперед, оставаясь в последних рядах, среди наименее отважных.

Когда же первые «смельчаки» обратились в бегство, он не отступил. Не предпринимая решительных шагов, он все же не перестал появляться на улице Санта-Тереза, что мог подтвердить один старый сапожник, который по-прежнему каждый вечер видел его верхом на коне породы Кабо.

Постепенно легкое увлечение Эдуардо перерастало в серьезное чувство, которое становилось все более глубоким по мере того, как он осознавал, насколько Аурелия чиста и благородна сердцем. Видя, как натиск самых опасных соблазнителей Рио-де-Жанейро разбился о ее добродетель, Эдуардо проникся к ней особым уважением и восхищением.

Неудивительно, что этот юноша, считавшийся одним из самых завидных женихов бразильской столицы, долго колебался, прежде чем принять окончательное решение. Однако, сделав выбор, он более не отступал от своих намерений. Абреу направился к доне Эмилии и попросил руки ее дочери.

Вдова, обрадованная столь неожиданным подарком судьбы, поспешила к Аурелии:

– Господь услышал мои молитвы! Теперь я могу умереть в покое.

Девушка молча выслушала мать, которая перечислила ей все преимущества брака с Абреу. По словам доны Эмилии, жених не только нежно любил Аурелию всем сердцем, но также был честен и благоразумен.

И все же Аурелия ответила отказом.

– Прежде я бы согласилась выйти замуж за любого человека, которого вы, матушка, посчитали бы достойным, лишь бы ваша душа не тревожилась, а страхи, терзающие вас, рассеялись. Ради вашего счастья я была готова пожертвовать своими скромными девичьими мечтами. Но теперь все изменилось. Я никому не могу отдать свое сердце, потому что оно более не принадлежит мне. Я люблю другого.

– Я знаю. Сейшаса. Но уверена ли ты, что он женится на тебе?

– Я никогда у него не спрашивала, матушка.

– Но нужно спросить.

– Я не стану говорить с ним об этом.

– Тогда поговорить придется мне.

Действительно, в тот же день, когда пришел Фернандо, Эмилия подвела разговор к деликатной теме. При первой подходящей возможности она спросила молодого человека о его намерениях. Неоспоримый аргумент, к которому она обратилась, состоял в том, что настойчивые ухаживания Сейшаса бросают тень на доброе имя ее дочери, если только они не пропитаны ароматом распускающихся цветов апельсинового дерева[33]. Кроме того, она напомнила юноше, что, поскольку Аурелия уделяет все внимание ему одному, другие женихи перестали интересоваться ею, что лишало ее возможности устроить свое будущее.

Сейшас пришел в замешательство. Как бы хорошо ни был подготовлен светский человек к подобного рода коллизиям, столь острая необходимость выбирать между чувством и разумом не может не вызвать у него потрясения. Особенно если учесть, что Сейшас выбрал для себя извилистый путь, двигаясь по которому мог бы, подобно рептилии, вилять между любовью и собственной выгодой.

– Я готов заверить вас, дона Эмилия, в том, что мои намерения честны. До сих пор я не заявлял о них только потому, что в силу обстоятельств вынужден ждать момента, когда смогу их осуществить. Моя карьера зависит от некоторых событий, которые состоятся в этом году. Если их исход будет благополучен, я смогу предложить Аурелии будущее, которого она достойна и которому позавидуют самые элегантные светские дамы. Тогда я буду вправе просить ее руки. Однако прежде, пока моя судьба столь неопределенна, я не смею вынуждать Аурелию связывать свою жизнь с моей. Я искренне люблю вашу дочь, и эта любовь дает мне силы противостоять эгоистичной страсти. Я предпочту потерять Аурелию, чем обречь ее на страдания.

– Это очень благородно с вашей стороны, сеньор Сейшас. Действительно, ничто не доказывает вашего уважения к Аурелии больше, чем ваша готовность отречься от нее, чтобы не быть препятствием для брака, который сделает ее счастливой.

Сказав это, дона Эмилия, у которой разговор с Фернандо отнял все силы, удалилась в свою комнату. Оставшийся в гостиной Сейшас был потрясен: такого завершения беседы он никак не ожидал.

Он рассчитывал, что дона Эмилия, пленившись надеждой на блестящее будущее дочери, которое он приукрасил позолотой своих слов, и растрогавшись его благородными устремлениями, позволит ему, как и прежде, ухаживать за Аурелией, как за прекрасной незабудкой, цветущей в полумраке скромной гостиной, освещенной тусклым мерцанием лампы.

Наконец он поднялся и направился к Аурелии, которая шила, сидя в углу комнаты; полностью погруженная в свои мысли, она не слышала разговора, предметом которого была и жертвой которого могла стать.

Чем вызвано было столь необычное безразличие девушки? Наверное, она сама не знала тому объяснения. Вероятно, последствия разговора были для нее важнее, чем слова, которыми обменивались ее мать и Фернандо.

– Аурелия, что хотела сказать мне дона Эмилия? – спросил ее юноша.

– Дона Эмилия – моя мать, и поэтому она вправе тревожиться о моем будущем. Что до меня, вы знаете: я люблю вас беззаветно. Не стану спрашивать вас, куда приведет меня эта любовь. Я счастлива тем, что люблю вас, и этого мне достаточно.

На следующий день Эмилия передала дочери окончание своего вчерашнего разговора с Сейшасом и, прибегая к своим обычным аргументам, повторила советы, которые всегда ей давала.

– Если бы меня постигло огромное горе потерять вас, матушка, я не осталась бы одна на свете. Со мной были бы воспоминания о вас, а также любовь, с которой я никогда не расстанусь.

На лице вдовы отобразилось недоумение.

– Поверьте, матушка, будет лучше, если я останусь верна мужчине, которого люблю, нежели выйду замуж за нелюбимого.

Эмилия больше не настаивала на своем. Она осознавала, что когда-то, поддавшись велению сердца, пожертвовала собой ради любви, и не могла требовать от дочери твердости, которой сама не имела.

Сейшас, прежде восхищавшийся самоотверженной и искренней любовью Аурелии, узнав о том, что она отказалась от партии, о которой мечтали многие придворные дамы, не мог не прислушаться к порыву своей благодарной души. Он появился в доме Эмилии, просил у нее руки Аурелии и получил согласие на брак.

V

Узнав, что племянница выходит замуж, Лемос решил, что его планы рухнули. Но все же, не имея привычки отступать от своих намерений, задумался о том, как все исправить.

Новый план, родившийся у него в голове, был банален. Однако нередко именно такие планы оказываются самыми действенными, особенно в вопросах того, что касается материальной выгоды.

По пути к дому Аурелии Сейшас, проходя по улице Мангейрас, заметил в окне одну девушку, чью элегантность отмечали при дворе. Нашему журналисту представлялось верхом неблаговоспитанности при встрече с красивой и благородной дамой не выразить ей своего почтения взглядом и улыбкой.

Сейшас принадлежал к категории людей, живущих по правилам современного общества, согласно которым ухаживания понимаются не как выражение любви, а скорее как часть светского этикета.

Девушка придерживалась тех же взглядов, что и он. Как и Фернандо, она была помолвлена, но это нисколько не помешало ей любезно ответить на его галантное приветствие. Более того, если бы он и она случайно встретились на балу, а тех, с кем они помолвлены, не оказалось бы рядом, они могли бы приятно провести вечер вместе, наслаждаясь невинной идиллией.

Та девушка была дочерью Тавареса ду Амарала, таможенного служащего. Лемос часто наведывался к одному своему старому знакомому, жившему неподалеку, и из его дома уже давно наблюдал за Сейшасом. Так он заметил взаимный интерес, который проявляли друг к другу Фернандо и Аделаида.

Как-то раз встретившись с Амаралом на Судейской улице, Лемос, войдя к нему в доверие, принялся убеждать его в том, насколько выгоден брак между его дочерью и Сейшасом.

– И не сомневайтесь, жених хоть куда! – заключил Лемос, прежде чем попрощаться.

Амарал с неодобрением смотрел на то, что за его дочерью ухаживает Торквато Рибейро, который тогда был беден и не имел высокого положения в обществе. Идея, поданная Лемосом, Амаралу приглянулась, и вскоре он пригласил Сейшаса в свой дом. Новое знакомство молодого человека очень воодушевило.

Как только рассеялось чувство глубокой и искренней радости, охватившей Фернандо после того, как он, послушав свое сердце, сделал предложение Аурелии, он задумался о предстоящем браке и о тех переменах, которые за ним последуют.

Сейшас рассчитал, во сколько ему обойдется обустройство дома и его содержание. Кроме того, он подумал, что на одни только наряды, необходимые светской даме, тратится так много, что средств, которыми он располагает, точно не будет достаточно, чтобы обеспечить жизнь красивой и элегантной девушки, несомненно мечтающей о роскоши, которая придает особый блеск бабочкам, чьи крылья сотканы из шелка и тюля.

Домашний уют, нежные и светлые чувства супругов, забота о семье, которая растет благодаря появлению на свет рожденных в любви детей, – эти высшие радости Сейшасу были чужды. Такая супружеская жизнь казалась ему каторгой и вызывала у него несказанный ужас.

Он никогда не смог бы покинуть высшее общество, к которому привязался душой, словно к своей родине. Многих влечет за собой та или иная непреодолимая сила. Так предначертано судьбой. Одни жаждут славы, другие – богатства. Мечтой Сейшаса была утонченная светская жизнь.

Иногда, беспокоясь о своем здоровье, которому явно были не на пользу некоторые аристократические привычки и нервный образ жизни, Сейшас отправлялся в имение одного друга, жившего в Кампос, с намерением провести там два месяца в полном покое, вставая вместе с солнцем и ложась спать, когда оно заходит.

Если он оказывался в имении в период праздников, когда там устраивались балы и приемы в подражание столичным, он задерживался недели на две; этого времени было достаточно для знакомства с какой-нибудь местной девушкой и нежного пасторального романа, который обычно заканчивался стансами в духе Ламартина.

Когда же в имении не происходило ничего примечательного и оно погружалось в размеренность каждодневного труда, Фернандо с неутомимым пылом предавался тому, что называл сельской жизнью. Он вставал на рассвете, принимал ванну, объезжал плантации и возвращался к обеду с охапкой орхидей и бромелий. В самый солнцепек он отправлялся смотреть, как просеивают кофе или мелят кукурузную муку.

Его энтузиазма хватало дня на три. На четвертый Фернандо находил любой повод, чтобы незамедлительно уехать, и не более чем через неделю появлялся при дворе. Первый бал или прием возвращали его к жизни.

От человека такого склада, от юноши, неспособного обойтись без роскоши и привыкшего ко всему утонченному, напрасно было ждать огромной жертвы, какой стал бы для него отказ от светской жизни. Это было выше его сил, против его природы. Он скорее покончил бы с собой в расцвете лет, когда жизнь еще так много ему обещала, нежели пошел бы на подобное моральное самоуничтожение, отрекаясь от собственных взглядов.

Придя к выводу, что брак с Аурелией невозможен, Сейшас оказался в разладе с самим собой. Он не мог простить себе неосмотрительности, состоявшей в том, что он полюбил бедную девушку, у которой никого не было на свете, кроме матери; а еще больше корил себя за то, что просил руки этой девушки. Разрыв отношений с Аурелией казался ему неизбежным и неминуемым, но его совесть не позволяла ему расторгнуть помолвку.

Это противоречие между волей и совестью было свидетельством нравственной болезни, случаи которой нередки в современном обществе. Искажение некоторых принципов морали, происходящее по причине неверного воспитания, а также под воздействием общественной среды, калечит добродетельные души.

Кто не читал Октава Фейе[34], столь искусно изобразившего последние сомнения души, в крайней степени испорченной обществом?

Сейшас, конечно, был далеко не Камор, но и его взгляды на мораль были искажены под влиянием среды, подобно тому как это происходит в высокоцивилизованном Париже, где светские нравы порождают настоящих чудовищ.

Для бразильского светского льва обмануть женщину, внушив ей напрасную надежду на женитьбу, предать друга, соблазнить его жену – все это были шаги в социальной игре, допустимые кодексом изящной жизни. Он полагал, что мораль создана исключительно для семинарий и не имеет ничего общего с правилами, по которым живет свет.

И все же не сдержать данное слово и расторгнуть помолвку без веских на то причин, по мнению Сейшаса, мог только бесчестный человек. Особенно ужасным это представлялось ему в тех обстоятельствах, в которых он оказался.

Позаботиться об Аурелии не мог никто, кроме ее тяжело больной матери, дни которой были сочтены. После ее смерти Аурелии суждено было остаться круглой сиротой, лишенной всякой поддержки. Если бы Сейшас расторг помолвку и оставил девушку в таком тяжелом положении, это непременно привело бы к скандалу.

Сейшас осознавал, что его поступок вызовет неодобрение в кругу людей, к которому он принадлежит, а кроме того, его собственная совесть восставала против подобной несправедливости.

Эта внутренняя борьба нарушила душевный покой жизнерадостного Сейшаса. Его лицо сохраняло приветливое выражение, подчеркивавшее его благородство и ум, на его губах по-прежнему играла улыбка, однако за этой внешней непринужденностью скрывалась темная тоска, которая, должно быть, была очень сильна, поскольку поселилась в столь беспечном и беззаботном сердце и не покидала его.

Аурелия сразу почувствовала перемену, произошедшую в ее возлюбленном, и спросила у него, что его тревожит. Сейшас не сказал правды; Аурелия больше не стала задавать вопросов и, казалось, вовсе забыла о том, что случилось.

Но все же однажды вечером, когда Сейшас был особенно обеспокоен, она сказала:

– Если вы томитесь потому, что сделали мне предложение, я освобождаю вас от взятых на себя обязательств. Мне достаточно вашей любви – любви, которую вы мне отдали. О большем я не стану просить.

Нетвердо возразив Аурелии, Фернандо задал ей вопрос, истинного смысла которого она не поняла:

– Вы полагаете, что девушка может любить мужчину, не рассчитывая связать себя с ним узами брака?

– Да, и доказательство тому – моя любовь к вам.

– А как же мнение общества? – спросил Сейшас, выражая взглядом то, чего не мог сказать словами.

– Общество имеет право требовать от меня соблюдения женской чести, и вам, как никому иному, известно, что я ее не нарушаю. В своей же любви я несу отчет только перед Господом, даровавшим мне душу, которую я вручила вам.

Фернандо удалился еще более печальным и взволнованным. Глубокое, пылкое, возвышенное и самоотверженное чувство Аурелии льстило его самолюбию и вместе с тем все больше связывало его с девушкой, от которой его вынуждали отречься пристрастие к светскому обществу, а также панический страх перед скромной жизнью, полной забот и трудов.

Указывая Аурелии на двусмысленность ее положения, он надеялся пробудить в ней сомнения, которые дали бы ей повод разорвать отношения с ним, настолько нежные, насколько опасные. Однако ответ девушки оказался не таким, как он ожидал.

Вскоре Сейшас получил приглашение от Амарала и, поддавшись его любезной настойчивости, стал посещать его дом.

Если бы этого не произошло, Сейшас продолжил бы мучиться от неопределенности, ожидая, что решение подскажет время, потому что сам он не был способен его принять.

Неожиданный поворот судьбы помог ему выбраться из омута, направив его жизнь в новое русло, двигаясь по которому она устремлялась в прекрасные дали.

Торквато Рибейро искренне любил Аделаиду. Непостоянство девушки оскорбило его, и он перестал появляться в ее доме, не препятствуя сопернику, который и без того превосходил его в глазах Амарала.

Сам же Амарал, следуя советам Лемоса, принялся, как говорится, ковать железо, пока горячо. Однажды в воскресенье он принимал Сейшаса у себя. Расположившись за столом, уставленным изысканными угощениями, Сейшас покуривал отличную гаванскую сигару и бросал томные взгляды на стройный стан Аделаиды, которая улыбалась ему, сидя за фортепиано и исполняя нежный ноктюрн. Тогда Амарал подсел к гостю и без всяких вступительных слов, не желая ходить вокруг да около, сказал ему, что готов выдать за него свою дочь, приданое которой составляло тридцать конто.

Сейшас согласился. Ему казалось, что этот брак сделает его жизнь счастливой, такой, какой ее рисовало ему воображение, подогретое не столько выпитым шампанским, сколько соблазнительной красотой Аделаиды.

Однако основная причина, заставившая его принять предложение, была иной. Он поступил подобно должнику, который, чтобы освободиться от обязательств, объявляет себя банкротом и перекладывает свой долг на других, чтобы они выплачивали его как свой собственный.

VI

Теперь Аурелия проводила вечера в одиночестве.

Фернандо лишь изредка заходил к ней, придумывая всевозможные оправдания, чтобы объяснить свое отсутствие. Девушка принимала его слова, не пытаясь узнать правду. Напротив, она старалась как можно скорее сменить тему разговора.

Аурелия понимала, что чувства Фернандо к ней убывают, но ее гордое сердце не позволяло ей сетовать на его холодность.

Кроме того, у нее были особые представления о любви, вероятно, сложившиеся под влиянием среды, в которой она росла и воспитывалась.

Аурелия считала, что не имеет права на любовь Сейшаса, поэтому его чувства к ней, сильны они или нет, воспринимала как дар. Воспоминания о том, что его любовь спасла ее от брака по расчету, заставляли ее боготворить Сейшаса, в котором она видела своего спасителя.

Может показаться странным, что девушка, любящая так пылко и преданно, наблюдала спокойно и даже безучастно за тем, как угасает ответное чувство ее возлюбленного, которого она отпускала, не произнося ни единой жалобы и не предпринимая ни малейшего усилия, чтобы побороться за свое счастье.

Должно быть, этот феномен был вызван некоторыми психологическими причинами, точно установить которые нам вряд ли удастся, поскольку невозможно объяснить хаос чувств, правящий сердцем, особенно сердцем женщины. Никто не знает, какие чудеса и каких чудовищ оно таит.

Впрочем, осмелюсь предположить, что причина этого необычного явления уже упоминалась. Для Аурелии было важнее само чувство любви, а не возлюбленный; она была скорее поэтом, нежели женщиной, и любила сильнее свой идеал, а не его живой прообраз.

Тем, кому эта причина кажется неубедительной, следует задуматься над вопросом, почему одни, стоя на земле, поднимают голову, чтобы полюбоваться звездами, в то время как другие, достигнув высот, склоняются, чтобы подобрать монеты, упавшие на землю.

Согласившись взять в жены дочь Амарала, Сейшас решил навсегда разорвать нить, связывавшую его с Аурелией. С таким намерением он каждый раз приходил к ней.

Сначала девушка не чувствовала этого, она думала, что Фернандо возвращается в ее дом просто потому, что все еще ее любит, и эта надежда заставляла ликовать ее сердце. Однако вскоре иллюзия рассеялась. Заметив, что во время их коротких встреч Фернандо был задумчив и держался отстраненно, Аурелия поняла, что его приводило к ней вовсе не желание ее увидеть и побыть с ней рядом.

– Мне кажется, вы хотите мне что-то сказать, но боитесь меня огорчить, – с ангельской кротостью произнесла она однажды вечером.

Фернандо воспользовался возможностью разрешить кризис.

– Моим самым горячим желанием, золотой мечтой моей жизни было приобрести блестящее положение, чтобы сделать счастливым будущее единственной девушки в мире, которую я люблю. Однако злой рок, преследующий меня, разрушил мои надежды. Я поступил бы эгоистично, если, пользуясь вашим расположением ко мне, заставил бы вас связать свою жизнь с моей и тем самым обрек вас на мрачное и печальное существование. Священное чувство любви не позволяет мне совершить такой поступок. Как я уже сказал вашей матери, мне очень горестно отказываться от вашей руки, но я был бы еще более несчастлив, если бы, взяв вас в жены, вынудил вас терпеть лишения и нищету.

– Лишения и нищета мне уже хорошо знакомы, – ответила она с легкой иронией. – Я не боюсь их, они сопровождают меня с самого рождения.

– Вы меня не поняли, Аурелия. Я хотел сказать, что вам обязательно представится выгодная партия, как только вы будете свободны.

– Выходит, вы полагаете, одного вашего слова достаточно, чтобы вернуть мне свободу? – спросила девушка с улыбкой.

– Я знаю, что жестокой судьбе не под силу разрушить узы, связывающие наши души, которые воссоединятся в лучшем мире. Но на этом свете Господь дал нам иную миссию, и мы должны ее выполнить.

– Моя миссия – любить вас. Если вас тяготит данное мне обещание, вы можете отказаться от него так же легко, как его дали. Я никогда не требовала от вас никаких обязательств и тем более не стану делать этого сейчас, когда вы не испытываете ко мне прежних чувств.

– Одумайтесь, Аурелия! Вспомните о своей репутации. Что скажут о вас, если узнают, что вы принимаете ухаживания мужчины, не рассчитывая вступить с ним в брак?

– Вероятно, скажут, что ради презренной любви я пожертвовала собственной выгодой, которая… – Сдерживая иронию, девушка прервалась. – Хотя нет, это неправда. Я ничем не жертвую, жертвовать – значит отказываться от того, что имеешь; я же остаюсь верна своей любви. Будем честны: вы меня больше не любите; я вас не виню, и жаловаться мне не на что.

Пробормотав невнятные извинения, Сейшас попрощался.

Аурелия, как обычно, подошла к окну, чтобы взглядом проводить возлюбленного, и если бы Фернандо не был настолько поглощен своими мыслями о вновь обретенной свободе, он услышал бы ее глубокий вздох.

На следующий день дона Эмилия получила от Сейшаса одно из тех писем, которые намеренно написаны столь двусмысленно, что многое сообщают, но ничего не объясняют. Разгадав эту шараду, вдова поняла, что помолвка расторгнута, и задумалась над возможными последствиями. Как заботливая мать, она все еще надеялась убедить дочь принять предложение Абреу.

В то время в доме доны Эмилии стал появляться Торквато Рибейро. Зная о том, что Аурелия потерпела неудачу в любви, как и он сам, Торквато надеялся, что это обстоятельство может их сблизить. Он рассказал Аурелии о непостоянстве Аделаиды, причиной которого назвал свою бедность.

Аурелия слушала его с большим участием и всегда находила слова, приносившие ему утешение, однако, несмотря на установившиеся между ними близкие дружеские отношения, сама она никогда не раскрывала Торквато своих переживаний. Аурелия стыдилась собственной тоски и поэтому отказывалась говорить о ней. Наверное, это было проявлением гордости, которую девушка старалась скрыть ее за своими скромностью и простотой.

Слова Торквато, укорявшего свою возлюбленную за неверность, посеяли в душе Аурелии семена жгучих сомнений. Быть может, Фернандо привлекло богатство Амарала, а не любовь к Аделаиде?

Не желая верить этой мысли, Аурелия отгоняла ее от себя, но все же настал момент, когда ей пришлось убедиться в правильности своих догадок. Аурелия получила анонимное письмо, в котором говорилось, что Сейшас променял ее на приданое в тридцать конто. Прочтя эти слова, Аурелия прижала руки к сердцу, готовому разорваться.

Никогда прежде она не чувствовала такой сильной боли. Безропотно и покорно она переживала одиночество покинутой девушки, но не могла перенести разочарования в человеке, которого любила. Страдание ее было так велико, что его способен представить себе лишь тот, кто имел несчастье в роковое мгновение почувствовать, как меркнет свет его души и жизнь останавливается.

Напрасно пыталась Аурелия воскресить свои первые мечты о любви. Бесчестный поступок Сейшаса очернял созданный ее воображением идеал, оставляя на нем клеймо позора и лишая его былого совершенства. Аурелия была готова простить легкомысленному Сейшасу все, кроме одного: он не имел права становиться недостойным ее любви.

Как ужасен был выбор, перед которым встала Аурелия! Вырвать из сердца безысходную любовь и всю жизнь прожить не любя или сохранить высокое чувство к человеку, его не заслуживающему, смириться с постыдным поступком своего возлюбленного.

Письмо, обличающее Сейшаса, было анонимным и могло оказаться не более чем клеветой. И все же Аурелия не сомневалась в его достоверности, сердце подсказывало ей, что все в письме правда.

Спустя несколько часов Аурелия открыла ставни и через оконную решетку увидела Лемоса, который с довольным видом прогуливался по улице рядом с ее домом.

Вдруг ее посетила мысль, что автором письма был именно он, в чем ее все больше убеждала та настойчивость, с которой Лемос в последующие дни появлялся у ее окна, напрасно желая ее увидеть.

Как и надеялась дона Эмилия, Эдуардо Абреу вновь посетил их дом, как только узнал о том, что Сейшас и Аурелия расстались. Аурелия приняла Эдуардо, выражая ему признательность за небезразличие к ее судьбе и восхищаясь его благородством.

– Я уже не принадлежу себе, сеньор Абреу. Если бы однажды я могла освободиться от роковой любви, у которой я во власти, для меня было бы честью соединить свою жизнь с вашей.

Через три дня в Европу уходил пароход. Абреу купил билет и отправился в шумный Париж, где вместе с юношескими мечтами оставил несколько десятков конто, хотя забыть Аурелию так и не сумел.

Тем временем Сейшас стал чувствовать, как давит на него бремя новых обязательств. Брак, если он не позволял улучшить положение и не приносил богатства, представлялся ему настоящей катастрофой.

На расходы на самого себя у него уходил весь его годовой заработок, а иногда ему приходилось брать в долг. Что же будет с ним, когда ему придется обеспечивать не только себя, но и элегантную жену, на одни шелка для которой тратится больше, чем на содержание семьи? И это еще не говоря о доме. Пока Фернандо был холост, комфортное жилище было для него чем-то мифическим, однако после женитьбы он должен был позаботиться о нем в действительности.

О помолвке с Аделаидой было объявлено официально, поэтому Сейшас не мог ее расторгнуть. Однако, поскольку срок свадьбы не был назначен, он надеялся, что время, так часто подсказывающее выход из трудного положения, поможет и ему, а счастливое стечение обстоятельств подарит ему свободу.

Когда перед Сейшасом открылась возможность получить назначение, о котором он давно мечтал, что совпало с появлением на бразильском небосводе новой звезды, затмившей собою многих других невест, Сейшас решил отправиться в любовно-политическую поездку в Пернамбуку, ко всему прочему за государственный счет.

Он никогда бы не решился покинуть светское общество почти на год, если бы не надеялся, что за это время Аделаида его забудет.

И девушка, и ее отец настаивали на том, что брак нужно заключить до отъезда Сейшаса. Однако Фернандо, за годы работы в конторе обучившийся многим министерским хитростям, противопоставил пожеланиям невесты государственные интересы: выполняя распоряжение правительства, он должен был уехать немедленно, в противном случае его карьере мог прийти конец.

VII

Однажды утром в дверь доны Эмилии кто-то постучал.

Войдя в гостиную, вдова и ее дочь увидели сидевшего на диване высокого и крепкого старика, по одежде которого можно было понять, что он из глубинки. Его полнокровное лицо имело твердые и резкие черты. Не вставая с места, когда в комнате появились дамы, он остановил тяжелый взгляд на лице Аурелии, которое рассматривал с необыкновенной пристальностью. Затем он посмотрел на Эмилию, обратив внимание на ее поношенное домашнее черное платье, а потом вновь перевел взгляд на ее дочь.

Дона Эмилия, пораженная манерами гостя, обменялась с дочерью взволнованными взглядами. Обе опасались, что посетивший их человек безумен или пьян. Столкнувшись с его неучтивостью, мать и дочь не знали, как им себя вести.

Вдруг слезы брызнули из глаз старика. Он резко встал, приблизился к Аурелии и заключил ее в объятия, от которых та не успела уклониться.

– Что вы себе позволяете? Безумец! – воскликнула дона Эмилия, защищая дочь.

Крик Аурелии и слова ее матери заставили старика выпустить девушку из объятий. Он отошел от нее и произнес сквозь рыдания, которые душили его:

– Разве вы меня не узнаете, Эмилия? Я отец вашего мужа!

– Сеньор Лоуренсо Камарго?

– Да, это я. Неужели вы не позволите мне обнять внучку?

Аурелия первой обняла старика, и тот прижал ее к своей груди, а затем, выпустив ее из объятий, сел на диван и стал вытирать лицо большим скомканным шелковым платком.

– Она – вылитый Педро. Бедный мой мальчик, – шептал старик.

Справившись о том, как зовут внучку и сколько ей лет, плантатор раскрыл причину, которая привела его в дом Эмилии. Он не держал зла на невестку и раскаивался в том, что был к ней несправедлив.

На ферме, где умер Педро Камарго, остался его чемодан. Хозяин фермы сохранил его, намереваясь лично доставить родственникам покойного или передать с первой оказий. Чемодан так и простоял на ферме несколько лет, пока туда не заехал один специалист по борьбе с муравьями.

Он направлялся в имение Камарго, чтобы предложить свои услуги по уничтожению вредных насекомых, и согласился взять с собой чемодан. Когда плантатор получил его, тоска вспыхнула в его сердце с новой силой. Вытерев слезы, он велел развести костер, чтобы сжечь в нем вещи, принадлежавшие сыну.

Пока слуги выполняли его распоряжение, он сам по одному доставал из чемодана находившиеся в нем предметы, среди которых был несессер и другие дорожные принадлежности. На дне лежал перевязанный черной лентой сверток.

Развязав ленту, Камарго обнаружил фотографии сына, его жены и детей, свидетельства о браке и о крещении двух младенцев, а также письмо без конверта на свое имя. Педро Камарго написал его задолго до болезни; тогда он намеревался покончить жизнь самоубийством и просил отца о прощении.

Кроме того, он сообщал отцу о своем браке, который скрывал от него, не желая его огорчать, и умолял его позаботиться о вдове и невинных сиротах, заверяя Лоуренсо в том, что внуки будут любить и уважать его не меньше, чем его сын.

Прочитав это письмо, Лоуренсо Камарго решил исполнить последнюю волю сына и понял, насколько несправедливы были его сомнения относительно законности брака, которому теперь он получил неоспоримое подтверждение. Его душа была суровой, но честной.

В тот же вечер он отправился в Рио-де-Жанейро. Распорядившись узнать адрес вдовы, он выяснил, что она живет в том же доме, где жила прежде.

Обо всем, что произошло, Лоуренсо рассказал Эмилии и Аурелии. Слушая его и читая письмо Педро Камарго, мать и дочь не могли сдержать слез. Закончив рассказ, старик тяжело вздохнул, снял шляпу и сказал:

– Я понимаю, что вам надо выплакаться. Сейчас мне лучше оставить вас, но скоро я вернусь.

Действительно он навещал их каждый день, пока был в столице. Всякий раз он осыпал подарками Эмилию и Аурелию, однако его безмерная щедрость вызывала у них смущение, на что однажды старик даже немного рассердился:

– Раз так, больше никаких подарков. Когда вам что-то понадобится – попросите сами.

Спустя два дня появившись в доме Эмилии, Лоуренсо достал из кармана сюртука запечатанный сургучом конверт. С улыбкой он обратился к Аурелии, говоря шутливым тоном:

– Только не подумайте, что это подарок, милая сеньора! Не беспокойтесь. Я просто хочу передать вам на хранение одну бумагу. Пусть она останется у вас, пока я не вернусь.

– Если в конверте деньги, я думаю, будет лучше… – начала Аурелия.

– О чем вы? Какие деньги? Но, кажется, вам не по душе мои медяки!

– Нет-нет, дедушка! Просто небезопасно оставлять деньги у двух женщин в таком скромном доме, как наш.

– Что же, знайте, это один документ… который я составил, а теперь передаю в ваши руки, Аурелия, чтобы не потерять его в пути.

На конверте, который плантатор оставил Аурелии, мелким почерком было написано: «Моей внучке Аурелии. Хранить и не вскрывать без моего разрешения. Ее дедушка Л. С. Камарго».

Перед тем как вернуться в свое имение, Лоуренсо нанял каменщиков, плотников и маляров, чтобы как можно скорее начать переустройство своего дома, старого и неопрятного, и превратить его в жилище, достойное семьи Педро Камарго. Желая загладить свою вину перед Эмилией и Аурелией, плантатор считал необходимым окружить их роскошью.

Кроме того, Лоуренсо нужно было изменить ряд правил и привычек, которые укореняются в некоторых имениях, особенно если их хозяева – старые холостяки. Камарго потребовался по меньшей мере месяц, чтобы покончить с простотой нравов и отменить моду на юбки, или, скорее, набедренные повязки, в которых рабыни-креолки были похожи на танцовщиц, хотя, в отличие от последних, чулок и струящегося газа, конечно, не носили.

Плантатор догадывался, что эти мелочи, на которые старый закостенелый холостяк, как он, не обращает внимания, жительницы столицы могут расценить как нечто недопустимое. Во всяком случае, ему было достаточно посмотреть на прекрасную Аурелию, окруженную ореолом чистоты и невинности, чтобы понять, что она не должна соприкасаться с подобной нечестивостью.

Сразу после отъезда Лоуренсо Камарго у доны Эмилии случился очередной приступ хронической болезни. Он был таким сильным, что внушил врачу серьезные опасения. Приступ удалось побороть при помощи лекарств, но вдове так и не суждено было встать с постели; два месяца она провела в агонии.

Для Аурелии это было самым тяжелым временем в жизни, потому что к ее горькому разочарованию в любви добавилась боль, которую вызывали в ее душе страдания матери. В довершение этих бед, словно их было недостаточно, чтобы испытать Аурелию, она оказалась в нищете.

Когда появился Камарго, ниспосланный Провидением, чтобы признать невестку и внучку, им приходилось во многом себе отказывать. После того как закончились деньги, переданные погонщиком скота, мать и дочь жили на заработок Аурелии, который приносило ей шитье, а также на средства от продажи украшений, когда-то полученных в подарок от Педро.

Однако этих скудных средств было недостаточно. Для того чтобы обеспечить себя самым необходимым, мать и дочь были вынуждены делать покупки в кредит и продавать то, без чего могли обойтись.

Когда плантатор оставил невестке некоторую сумму, она выплатила долги, а остальное отдала Аурелии. Этих денег хватило на некоторое время, но расходы росли в связи с болезнью Эмилии, и вскоре даже купить цыпленка, чтобы приготовить бульон для больной, стало не на что.

Только тогда Аурелия уступила настойчивости Торквато Рибейро и согласилась взять у него в долг пятьдесят мильрейсов. Прежде она всегда отказывалась, стараясь скрыть от Торквато всю тяжесть своего положения.

Аурелия очень надеялась на поддержку деда. Она написала ему, как только здоровье матери ухудшилось, но не получила ни ответа, ни каких-либо известий из имения Камарго.

Причину этого Аурелия узнала только спустя некоторое время. Когда Лоуренсо вернулся в имение, его встретила целая толпа праздных щеголей, называвших себя его племянниками; они приехали вместе со своими женами и выводком детей: долговязых подростков и кокетливых девиц.

Их всех Камарго не выносил и, чтобы они его не тревожили, позволил им обложить себя ежегодной податью, но не разрешал им оставаться в своем доме больше чем на одну ночь, и то только в плохую погоду.

Несложно представить, как велико было его негодование, когда он обнаружил, что племянники заявились к нему все вместе, привезли всю свою родню и в его имении вели себя так, будто это их собственный дом.

Однако еще больший гнев охватил его, когда нежданные гости имели наглость сообщить ему причину своего визита.

От некоторого источника они узнали, что старик Камарго составил завещание, по которому, насколько им удалось выяснить, оставлял все имущество и все состояние в наследство одной девушке, дочери некой пропащей женщины, любовницы Педро Камарго.

Ввиду этого племянники считали необходимым собраться в доме Камарго, чтобы выразить ему несогласие с его решением, в котором им виделся настоящий грабеж. Они надеялись, что старик согласится исправить свою ошибку и составит новое завещание, для чего привезли с собой нотариуса; а также заранее предупреждали дядю, что в противном случае примут меры, чтобы существующее завещание было признано недействительным на основании того, что девушка не является законной наследницей. На всякий случай племянники захватили с собой адвоката, готового подтвердить этот факт.

Старик слушал все это, сдерживая свой гнев, который рос подобно тому, как набирает силу вода, прежде чем прорвать плотину, или собирается буря, перед тем как разразиться.

Открыв табакерку, адвокат хотел достать из нее двумя сложенными пальцами понюшку табака, который должен был вызвать у него не только чихание, но и порыв красноречия, однако сделать этого не успел. Черепаховая табакерка вылетела у него из рук от мощного удара Камарго. Затем, схватив висевший на веранде хлыст, которым погоняли мулов, плантатор набросился на своих родственничков и тотчас разогнал их.

Мужчин, женщин и их детей – всех как водой смыло. Тогда плантатор позвал рабов и приказал им, вооружившись кнутами и цепами, вымести из дома оставшихся незваных гостей. Только выставив всех до одного со всеми их тюками и чемоданами, старик вернулся в имение.

Хотя Лоуренсо даже в свои семьдесят лет был очень крепок телом и обладал необычайной физической силой, он не перенес вспышки гнева, обуявшего его душу. Когда ему больше не на кого было обрушить свою ярость, она погубила его самого. Его мозг не выдержал напряжения.

После случившегося приступа старик оказался полностью парализован; в силу его природной живучести душа еще два месяца не покидала умирающее тело, пока не отошла в мир иной. Все время болезни старик провел в беспамятстве. Письма, отправленные ему Аурелией, попадали в ящик стола, куда клал их управляющий имением Камарго.

Аурелия почти одновременно лишилась матери и деда и осталась полной сиротой. В это тяжелое время девушку поддержал Торквато Рибейро, который уговорил дону Фирмину Маскареньяс взять сироту в свой дом.

Кроме этой дальней родственницы, за время болезни Эмилии и после ее смерти никто из близких матери не навестил Аурелию и даже не справился о ней. Лемос не появлялся и не давал о себе знать.

VIII

Согласившись переехать к доне Фирмине, Аурелия не хотела становиться ей обузой. Спустя восемь дней после смерти Эмилии, которые Аурелия провела в глубоком трауре, она при содействии Торквато Рибейро разместила в газете объявление, предлагая свои услуги школьной учительницы или гувернантки за умеренное жалование. Впрочем, Аурелия не гнушалась скромным ремеслом швеи, а также была готова ухаживать за какой-нибудь пожилой женщиной. Прошло больше месяца, но Аурелия не получила ни одного серьезного предложения. На ее объявление отвечали одни только авантюристы, предлагавшие ей сомнительный заработок. Сразу разгадывая их намерения, дона Фирмина не пускала их в дом и не позволяла им даже взглянуть на Аурелию.

Девушка хотела разместить еще одно объявление, но, прежде чем она успела это сделать, ее посетил один необычный гость, приложивший определенные усилия, чтобы найти ее по новому адресу. Он прибыл, чтобы сообщить Аурелии о смерти Лоуренсо Камарго.

– У вас находится документ, который передал вам мой друг. Он просил меня известить вас о том, что вы должны ознакомиться с этим документом в случае, если произойдет что-то непредвиденное. Кажется, мой друг предчувствовал свою скорую кончину.

В конверте, который плантатор оставил Аурелии, находилось его завещание. В нем Лоуренсо де Соуза Камарго признавал Педро Камарго своим законным сыном, упоминал, что тот был женат на доне Эмилии Лемос, и указывал в качестве своей единственной и полной наследницы рожденную в этом законном браке дону Аурелию Камарго, свою внучку.

К завещанию прилагался написанный рукой плантатора подробный перечень всего, что ему принадлежало, включавший пояснения относительно некоторых незначительных дел, которые он не успел завершить, а также советы по управлению имением.

Состояние Камарго составляло тысячу конто или около того. Как только стало известно, что Аурелия получила такое огромное наследство, в ее доме собрались все ее родственники, во главе которых был Лемос со своим семейством.

Пока его жена и дочери, руководствуясь корыстными интересами, рассыпались в похвалах и любезностях перед сиротой, которой не сказали ни одного доброго слова, когда она была бедна, расторопный Лемос убедил судью назначить его опекуном Аурелии.

Сначала девушка воспротивилась этому; ее первым желанием было показать судье злосчастное письмо, когда-то полученное от дяди, однако она опасалась скандала, а кроме того, ее радовала мысль о том, что она получит опекуна, над которым будет иметь власть.

Поэтому она согласилась находиться под опекой дяди при условии, что, как уже упоминалось, она не будет жить в его доме и общаться с его родственниками, которые так несправедливо обошлись с ее матерью. Об этом она сама сказала тетке и двоюродным сестрам, певшим ей дифирамбы.

Внезапно обретенное богатство, позволившее Аурелии выбраться из нищеты и подняться на самую вершину, произвело в ней значительные перемены. Не затронув ни ее характера, ни ее чувств, определявшихся тонким устройством ее души, эти перемены отразились исключительно на том, что можно назвать взглядами Аурелии на светское общество.

Если бы Аурелия жила спокойной, умиротворенной жизнью и была счастлива в любви, из нее получилась бы нежная супруга и заботливая мать. Подобно многим женщинам, она прошла бы свой путь, не ведая зла, словно чистый ангел, спустившийся на землю.

Однако ее юность расцветала в нездоровой среде, среди множества гнусных пороков, обступавших ее со всех сторон. Если бы не ее природная гордость, Аурелия не сохранила бы своей чистоты. И все же она нашла в себе силы противостоять всему дурному, подобно тому как растущий в пустыне кактус выдерживает палящий зной, и жила собственными мечтами.

Неудивительно, что, сопоставив свой высокий идеал с ужасной картиной, которую представляло собой светское общество, она стала презирать последнее, смотря на него как на прогнившее болото, покрытое прекрасными цветами, сорвать которые нельзя, не запачкавшись в грязи.

Именно по этой причине ее охватывал ужас при мысли о том, что ей придется приблизиться к этой пропасти, от края которой она предпочитала держаться на расстоянии. Ее душа восставала против несправедливости, с которой сталкивалась, а также против любого зла, творившегося в обществе. Но разве могла хрупкая девушка, оставшаяся сиротой, в одиночку побороть многоголовую гидру пороков света?

Неожиданно разбогатев, Аурелия, которой не с кем было разделить свое состояние, тотчас подумала, что оно может стать ее оружием. Она полагала, что богатство было ниспослано ей свыше, чтобы она объявила войну развращенному свету, выступив в защиту добродетели, попранной скопищем ростовщиков.

И тогда Аурелия стала готовиться к борьбе, к чему ее, вероятно, подталкивала мысль о браке, который она впоследствии заключила. Кто знает, может быть, унижая Фернандо Сейшаса, она хотела отомстить всем своим поклонникам?

В первые же дни после того, как Аурелия вступила в наследство, она выплатила все долги матери и вознаградила тех, кто оказывал поддержку ей и Эмилии, когда та была больна. Это все были люди бедные, жившие с ними по соседству.

Торквато Рибейро помогал девушке в различных вопросах, особенно в тех, которые были связаны с опекой. Бакалавр еще не имел адвокатской практики, но советовался с юристами по интересующим Аурелию вопросам и давал ей ценные указания.

– Вам я тоже должна выплатить долг, – сказала Аурелия, – но сейчас я не могу этого сделать. Позвольте мне вернуть его позднее.

– Что вы? Это такой пустяк! – ответил Рибейро.

– Ах! Я не думала, что вы так богаты.

– Аурелия, вы знаете, что я беден.

– Знаю, и, если бы вы были богаты, вы не дали бы мне взаймы. Наверное, расходы на похороны моей матери были для вас слишком велики.

– Извините меня, но похороны были оплачены не мной.

– А кем же тогда? – спросила озадаченная Аурелия.

– Не желая вас огорчать, я не рассказывал вам всей правды… Как вы знаете, в день смерти доны Эмилии я вызвался взять на себя вопрос похорон, но средств мне не хватало – у меня не было и двадцати мильрейсов. Однако я получил эту анонимную записку. – Торквато достал ее из бумажника. – В ней говорится: «Сеньор Торквато да Коста Рибейра, сообщаю вам, что похороны доны Эмилии Камарго уже заказаны и оплачены одной ее родственницей».

Аурелия прочла записку, написанную незнакомым ей почерком, и оставила ее у себя.

– Выходит, я должна вам только пятьдесят мильрейсов. Этот долг я верну, когда достигну совершеннолетия, а пока прошу вас принять этот подарок.

Аурелия преподнесла Торквато большой золотой медальон со своим портретом, украшенный бриллиантами, стоимость которых, не считая огранки, составляла один конто.

Юноша понял, что таким деликатным образом Аурелия хочет помочь ему материально, зная, как он стеснен в средствах.

Немного подумав, он принял подарок с искренней благодарностью и без притворной скромности:

– Благодарю вас, Аурелия! Для меня более ценен не сам дорогой подарок, а его скрытое значение. На портрете запечатлены ваши очаровательные черты, но ваша душа еще прекраснее, о чем говорит намерение, с которым вы дарите мне этот медальон.

Спустя полгода после смерти матери Аурелия впервые вышла в свет.

К этому событию она была готова. Первого бала ей было достаточно, чтобы установить свою власть и подчинить себе раболепную толпу льстецов, чья судьба – угождать и заискивать.

Ее красота, восхищавшая поклонников, усиливала жажду золота, мучавшую игроков в брачный ланскене[35]. Смеясь над их подобострастием, Аурелия обрушивала сарказм на единомышленников и соперников Сейшаса, желавших продать себя так же, как и он, только по более высокой цене.

По причине этого она воспринимала их не иначе как товар и на каждого устанавливала цену, подобно тому как это делали при продаже рабов.

Несмотря на язвительность, которой Аурелия платила свету, она не утратила веры в благородство души и уважала его, где бы ни встречала. Поэтому, если какой-нибудь честный молодой человек был искренне влюблен в нее, а не в блеск ее золота, она вела себя с ним иначе: была приветлива и любезна, но при первой возможности рассеивала все его напрасные надежды.

Только с охотниками за приданым она была кокетлива, если таковой можно назвать девушку, которая постоянно подвергает поклонников насмешкам и говорит им колкости.

Однажды Аурелия встретила Эдуардо Абреу, вернувшегося из Европы. Ей было известно, что он промотал состояние и стал беден. Поскольку Абреу не решался заговорить с ней, она первой обратилась к нему и пригласила его в свой особняк.

Вскоре Абреу нанес ей визит. Аурелия, сказав, что ей срочно нужно составить письмо, послала за чернильницей и письменными принадлежностями. Когда они были принесены, она вдруг повернулась к юноше и попросила его написать записку в один магазин.

Внимательно рассмотрев его почерк, Аурелия чуть слышно шепнула:

– Я так и думала!

Абреу она не сказала ни слова. Однако через несколько дней все его счета в магазинах на Судейской улице, где ему уже не отпускали в кредит, были оплачены.

Встретившись с Абреу некоторое время спустя, Аурелия спросила:

– Вы все еще меня любите?

Он покраснел от смущения.

– Я уже не имею на это права.

– Помните, однажды я вам говорила, что, если освобожусь из своего плена, моя рука будет принадлежать вам. Если же вы этого не захотите, она не достанется никому на этом свете.

Торквато Рибейро не мог противостоять любви, которую питал к Аделаиде Амарал. По прошествии времени он простил неверную возлюбленную, и после неожиданного отъезда Сейшаса они примирились.

Аурелия замечала, что любовь Торквато к Аделаиде обретает все большую силу. Можно сказать, это был настоящий рецидив чувств. Сначала Аурелия удивлялась тому, что Торквато сумел простить Аделаиду, но затем подумала: «А я? Разве я не продолжаю любить человека, который не только оставил меня ради другой, но и упал в моих глазах?»

Тогда она решила помочь Рибейро осуществить его сокровенную мечту и, как мы уже знаем, от этих намерений не отказалась.

Таковы были события, произошедшие прежде, чем мы встретили Аурелию Камарго в свете.

IX

А теперь вернемся в спальню супругов, где разыгрывается первое действие настоящей драмы, пролог которой нам уже известен.

Актер и актриса занимают те же места на сцене, как и в тот момент, когда мы оставили их. Фернандо Сейшас, невольно подчиняясь Аурелии, сидит, глядя на нее изумленным взглядом. Аурелия, придвинув кушетку, расположилась напротив мужа так близко, что на своем лице он чувствует ее горячее дыхание.

– Будет излишне говорить вам, что я вас любила и что моя душа принадлежит вам с того самого дня, когда мы впервые встретились. Вам это известно, а если вы забыли, ваше присутствие здесь и сейчас должно вам об этом напомнить. Для того чтобы женщина пожертвовала всем своим будущим, как это сделала я, нужно, чтобы жизнь для нее стала невыносимой, поскольку человека, которому она навеки отдала сердце, больше нет в живых.

Аурелия прижала руку к груди, чтобы сдержать чувства, овладевавшие ею.

– Вы не ответили на мою любовь, вы даже ее не поняли. Вы посчитали, что я просто отдаю вам предпочтение, выбирая вас из множества поклонников и делая вас героем своего романа, пока не представится более выгодная партия, и тогда вам, как человеку честному, придется отступить и довольствоваться плодами своих поэтических цветов. Что ж, как вы видите, я предпочла вас всем остальным поклонникам, которые настойчиво, но вместе с тем открыто и без притворства предлагали мне бесчестие и позор.

Сейшас склонил голову.

– Я знала, что вы не питали ко мне той любви, о которой я мечтала и которой заслуживала. И в этом, конечно, нет вашей вины; должно быть, это я виновата, поскольку не сумела пробудить в вас ответного чувства. Затем вы лишили меня своего внимания, которое хоть немного утешало меня, и оделили им другую, но она не могла отдать вам того, что отдала я – чистое сердце, пылко любящее вас. И все же я нашла в себе силы простить вас и не перестала вас любить.

На лице Аурелии отразилось гордое возмущение.

– Однако вы оставили меня не ради любви к Аделаиде, но ради ее приданого, ради жалкого приданого в тридцать конто. Вы не имели права так поступить, и за это я вас никогда не прощу! Вы могли пренебречь мной, но не смели опускаться ниже высоты, на которую я поставила вас в своей душе. Я создала идеал, а вы столкнули его с пьедестала, низвергнув его в грязь. Вы, человек, которого я боготворила, упали в моих глазах – вот в чем ваше преступление. Общество не имеет законов, необходимых, чтобы вынести вам приговор, однако вам не спастись от угрызений совести. Как вы могли погубить сердце, созданное Богом для любви, и вселить в него неверие и ненависть?

Сейшас вновь поднял голову и посмотрел в глаза Аурелии. Черты его лица были искажены потрясением и душевной болью, и капельки пота сверкали у него на лбу, у самых корней его темных волос.

– Богатство, которое ниспослал мне Господь, досталось мне слишком поздно; оно не принесло мне даже иллюзии счастья, которая знакома обманутым женщинам. Когда огромное состояние оказалось в моих руках, я уже слишком хорошо знала мир, была знакома с нищетой и поняла, что женитьба на богатой девушке – это не брак, а сделка. Что же, решила я, мое богатство послужит, чтобы принести мне единственную радость, оставшуюся мне на этом свете: показать вам, что вы не поняли девушку, которая вас любила и которая отдала вам свое сердце. И все же я лелеяла надежду на то, что вы благородно окажетесь от унизительного предложения, и тогда я брошусь к вашим ногам и стану молить вас, чтобы вы приняли мое богатство и, если вам угодно, растратили его – мне же было бы достаточно одной вашей любви. Но вы не отказались. Вы лишили меня даже этой последней надежды. Что мне оставалось? В былые времена убийцу в наказание за его преступление привязывали к трупу жертвы. Вы погубили мое сердце, поэтому вполне справедливо, что я заставила вас связать свою жизнь с моей загубленной жизнью. Но не отчаивайтесь, наказание будет недолгим: эта мука, к которой мы приговорены, закончится, как только я испущу последний вздох, и тогда вы наконец станете свободны и богаты.

Произнеся последние слова язвительным тоном, Аурелия достала из-за пояса лист бумаги и развернула его перед лицом Сейшаса. Это был чек Банка Бразилии на восемьдесят конто.

– Пора завершить торг. Из ста конто, в которые вы себя оценили, двадцать вы уже получили; вот оставшиеся восемьдесят. Мы в расчете – теперь вы мой, мой супруг, как принято говорить.

Аурелия держала чек перед самым лицом Сейшаса. Фернандо оставался неподвижен, как статуя, только две глубокие складки появились на его лице, опускаясь от крыльев носа до уголков рта.

Вдруг рука Аурелии дрогнула, и бумага, выскользнув из ее пальцев, упала на ковер, к ногам Сейшаса. Наступила тишина, а точнее, оцепенение. Аурелию возмущало неизменное молчание Сейшаса, которое она, вероятно, приписывала циничной бесчувственности. Она желала пробудить в нем благородные порывы, желала увидеть в нем мужчину, способного восстановить свое честное имя, но вместо этого видела перед собой человека, скованного стыдом и неспособного восстать даже против самых жестоких унижений.

На губах Аурелии появилась скорее усмешка, нежели улыбка.

– А теперь, развлечения ради, предлагаю продолжить нашу комедию. Ведь это лучше, чем просто сидеть и молча смотреть друг на друга. Извольте встать передо мной на колени, как вы стояли, и подарить мне первый поцелуй любви… Вы же меня любите, не так ли? И никогда никого не любили, кроме меня?

Сейшас поднялся с места и сказал тихим, но твердым голосом:

– Нет, не люблю.

– Ах!

– Правда в том, что я вас любил, но вы только что втоптали в грязь эту любовь, и ничто не воскресит ее. Теперь моя любовь будет вам оскорбительна, потому что нет большего позора, чем тот, который нищий наносит госпоже, полюбив ее. Но будьте спокойны, этого не произойдет. Даже если бы мной овладел гнев, которого я не испытываю, я не стал бы вам мстить.

Аурелия порывисто встала.

– Выходит, я ошиблась? – воскликнула она восторженно. – Вы искренне любите меня и женились на мне не ради денег?

Сейшас остановил взгляд на лице Аурелии, которая с надеждой смотрела на него, ожидая ответа.

– Нет, сеньора, вы не ошиблись, – сказал он ледяным, непреклонным тоном. – Я себя продал и теперь принадлежу вам. По неосмотрительности вы приобрели не лучшего мужа. Вы могли бы выбрать благородного человека с характером, может быть немного пострадавшим от образования, человека, который дорожил бы вашим чувством, но предпочли ему белого раба. Это ваш выбор и ваше право; вы заплатили собственными деньгами, притом весьма щедро. И вот он, ваш раб, вот он, ваш муж, но не более чем муж!

Когда Аурелия услышала это слово, произнесенное Сейшасом с сарказмом, ее щеки загорелись от стыда.

– Я оценил себя в сто конто, – продолжил Фернандо. – Это не так уж много, но торг уже совершен. Двадцать конто я получил в задаток, теперь мне причитается еще восемьдесят, которые вы вручили мне только что.

Фернандо наклонился, чтобы поднять чек. Внимательно прочитав обозначенную в нем цифру, он медленно сложил листок и отправил его в карман своего синего муарового халата.

– Хотите, чтобы я дал вам расписку?.. Нет? Верите на слово? Напрасно. Мои слова ничего не стоят. Но как вам угодно. Теперь я оплачен. Раб готов приступить к своим обязанностям.

Сказав эти слова с необычайной непринужденностью, которая, казалось, свидетельствовала о полном легкомыслии, Фернандо снова сел напротив жены.

– Жду ваших приказаний.

Аурелия, до этого момента напряженно слушавшая Фернандо и внимательно смотревшая на него, чтобы распознать в его глазах и в его словах признаки негодования, закрыла руками лицо, горевшее от стыда.

– Боже!

Не давая вздоху вырваться из груди, она отстранилась от мужа, будто не желая находиться рядом с человеком, с которым навсегда связала свою жизнь, и погрузилась в бездну возмущения.

Затем, словно очнувшись от мучительного сна, она подняла глаза и увидела перед собой спокойное лицо Сейшаса, с насмешкой наблюдавшего за ней. Негодование и отвращение охватили ее сердце.

– Мое присутствие вам неприятно? – спросил Фернандо. – Но ведь вы сами хотели, чтобы я был здесь. Не так ли, сеньора? Вы разучились отдавать распоряжения? Просто прикажите, и я удалюсь.

– О да! Оставьте меня! – воскликнула Аурелия. – Вы меня пугаете.

– Вам следовало тщательнее осмотреть приобретаемый товар, чтобы затем не жалеть о совершенной покупке!

Сейшас покинул спальню супругов и скрылся за той же дверью, через которую вошел час назад, трепеща от радости и волнения. Теперь он возвращался, неся в душе смертельную тоску.

Когда Аурелия услышала шаги Фернандо, удалявшегося по коридору, ее объял ужас, и она закрыла дверь на ключ. Ей хотелось бежать прочь, она сделала несколько неуверенных шагов и без чувств упала на ковер.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Владение

I

Когда Сейшас вернулся в свои покои, он был не в силах дойти до кресла. Точно пьяный, он облокотился на комод, стоявший рядом с дверью, выходившей в коридор, и замер в полной неподвижности – так велико было потрясение, которое он перенес. Сейшас был похож на смертельно раненного человека, чья душа вот-вот покинет тело. Он тяжело дышал, подобно умирающему в предсмертной агонии, и вместе с тем дыхание это было единственным признаком жизни, которая, казалось, покидала некогда цветущего молодого человека.

Делая над собой огромное усилие, чтобы не поддаться надвигавшемуся на него безумию, Сейшас вдруг вышел из оцепенения. На его лице отразился ужас, вызванный мыслями о том, что жизнь покидает его, а свет души гаснет.

– Господи, прошу, не лишай меня рассудка! Теперь я как никогда нуждаюсь в нем!

Сейшас быстрыми шагами заходил по комнате, путаясь в полах халата и наталкиваясь на стены; он был одержим отчаянием, но в то же время не позволял безумию взять власть над собой.

Подобно тому как человек, потерпевший кораблекрушение, ищет любой обломок, чтобы ухватиться за него и не утонуть, Сейшас, окидывая комнату тревожным взглядом, искал предмет, который мог бы успокоить его душу. Дорогой туалетный стол, освещенный двумя хрустальными канделябрами с розовыми свечами, был заставлен изящными вещицами.

Когда взгляд Сейшаса остановился на них, в его поверженной душе зажглась искра света. Страсть ко всему утонченному, несомненно, была самой стойкой чертой поэтического характера, которым обладал этот молодой человек, столь привязанный к высшему обществу.

Движимый неопределенным порывом, Сейшас подошел к туалетному столу и принялся внимательно рассматривать предметы, которыми была заставлена мраморная столешница: безделушки из слоновой кости, вазочки и фигурки из матового фарфора, граненые хрустальные бокалы, изысканные украшения.

По мере того как он углублялся в созерцание, жизнь возвращалась к нему. Он чувствовал, что возрождается для утонченного и изящного материализма, против которого его аристократическая натура не могла устоять и в котором он находил наслаждение.

Вместе с тем искусно выполненные безделушки, которые Сейшас рассматривал, казались ему незнакомыми и вызывали у него новые чувства – так велика была пропасть, отделявшая его от прошлого. С ребяческим интересом он разглядывал стоявшие перед ним вещи, не зная, на какой остановить взгляд; любовался игрой бриллиантов на свету и вдыхал ароматы духов с несказанным удовольствием.

Предаваясь этим пустым занятиям, Сейшас забыл о времени. Возможно, воспоминания, вызванные предметами, похожими на те, которые он имел в своем доме, заставили его мысленно отправиться в прошлое, а затем пережить в памяти роковые события, произошедшие с ним, и вернуться к реальности.

Но вот Сейшас отпрянул от стола; изящные вещицы, которые совсем недавно пленяли его воображение, вдруг вызвали у него неприязнь. Он подошел к окну.

Ночь была спокойна и тиха. По небу, на котором появлялись первые звезды, плыли белоснежные, как крылья цапель, облака, гонимые ветром. Его теплое дуновение касалось воды мраморного бассейна, где росли кувшинки, белые лепестки которых были покрыты жемчужинами росы.

Лес, видневшийся на горизонте, освещенном закатом, напоминал своими причудливыми очертаниями готический замок; деревья слегка покачивались от легкого бриза, наполненного ароматами роз и магнолий.

Сейшас замер, любуясь умиротворенной природой. Ее спокойствие передалось ему, и его душа обрела утешение.

Прислонившись лбом к косяку окна, Сейшас дал волю горьким слезам. Плач принес ему облегчение, чувствуя которое он подошел к элегантному бюро из дерева породы мирапининга, открыл его и достал папку из алого камлота. В верхнем углу папки золотой нитью был вышит его вензель, сложенный из инициалов «F. R. S.».

В недоумении Фернандо смотрел на эти буквы, словно пытаясь разгадать загадку Сфинкса из древней легенды. Какое значение имеет все это после рокового вечера, во время которого он пережил самое большое в своей жизни унижение?

Наконец он принял решение, заставившее его сесть за стол. Он достал лист бумаги и положил его поверх папки, чтобы написать письмо.

Опущенное в чернильницу перо долго не покидало ее. Затем Сейшас резким движением достал его и принялся беспокойно рассматривать его кончик. Перо было совсем новым. Порывисто встав, Сейшас обошел комнату, а потом с решительным видом остановился около туалетного стола. Его посетила новая мысль.

Он открыл ящик стола, осторожно сложил в него все драгоценные вещицы, стоявшие на столешнице, а затем закрыл его на ключ. То же самое он проделал со всеми остальными ящиками и шкафами, где хранились сокровища, которые несколько часов назад показывал ему Лемос.

Несмотря на советы опекуна Аурелии, утром накануне свадьбы Сейшас приказал доставить в особняк свой комод, в котором хранил лучшие костюмы и сорочки. Теперь, к своей большой радости, он обнаружил его в одной из соседних комнат. Сняв дорогой халат и бархатные домашние туфли, Сейшас надел самый простой из своих костюмов.

В комоде были также сигары. Сейшас взял одну, разжег ее и встал около окна. Теперь он чувствовал в себе силы выйти из положения, в котором оказался, и перенести обрушившийся на него удар судьбы.

Горькие воспоминания о недавней сцене заставили его душу испытать не только возмущение, которое было вызвано поступком гордой девушки, унизившей его, и которое Сейшас так долго сдерживал, но и другое чувство, вскоре всецело овладевшее им.

Это было чувство крайнего восхищения перед силой и пылкостью любви Аурелии. В той страсти, которая заставила Аурелию его оскорбить, он видел теперь жестокую красоту, одновременно восторгавшую и пугавшую его.

– Я не понял этой любви… Но как мог я понять ее? Если бы кто-нибудь сказал мне, что со мной произойдет то, что я пережил теперь, я бы ответил на его слова недоверчивой улыбкой. Только в былые времена, когда женщине не дозволялось появляться в свете, ее любовь могла обрести подобную силу и овладеть всем ее существом… Тогда любили только один раз в жизни, единственная любовь была так велика, что занимала всю душу. Теперь, когда женщина окружена поклонниками, воспевающими и превозносящими ее красоту, любовь – не более чем каприз, легкая фантазия, нежная привязанность, которая может затем перерасти в супружескую дружбу. Так я думал всегда, такие чувства испытывал сам и внушал дамам. Когда Аурелия говорила мне о своей любви, я не мог представить, что она питает ко мне страсть, способную на такие порывы. Я думал, ее слова – это просто романтические преувеличения. Разве я сам не поддавался им? Разве не клялся я в вечной любви, которая на следующий день исчезала в вихре вальса? Любовь, которую я считал мечтой поэта, плодом воображения, оказалась реальной. Вот она во всем своем великолепии. Ее огненные крыла коснулись моей души и опалили ее своим жаром!

Словно в исступлении, Фернандо замер, представляя Аурелию в тот момент, когда она в благородном гневе и негодовании обрушила на него свои жестокие упреки.

– Любовь, подобная ее чувству, имеет право быть безжалостной!.. Эта девушка с самой возвышенной самоотверженностью вверила мне свое сердце, с ней судьба навеки связала меня, и я преклоняюсь перед ней, но я более не смею ее любить! Я встретил ее на своем пути, чтобы потерять навсегда! И другую я уже никогда не полюблю; теперь, когда наши жизни пересеклись, я не открою своей души для иной любви.

Заря занималась на горизонте. Дул свежий бриз, слышались голоса первых птиц, которые смешивались с неясными звуками просыпающегося города.

Сейшас спустился в сад и стал прогуливаться по извилистым дорожкам, проходившим через коротко подстриженный английский газон. Зелень этого травяного ковра расцвечивали клумбы, засаженные маргаритками, яркие цветы которых, похожие на венки, раскрылись с первыми лучами солнца. Увитые фуксией и бегонией шпалеры прятались под пышными гроздьями нежных соцветий. Напоенные соком бутоны камелий и магнолий, вобравшие в себя ночную прохладу, ждали дневного тепла, чтобы раскрыться, в то время как цветы, рожденные вчера и пережившие ночь, распускались, бледные и слабые, чтобы попрощаться с солнцем, которое подарило им жизнь, а потом отняло их свежесть.

Сейшас, будучи человеком светским, имел самые общие и весьма поверхностные представления о природе. Деревья, цветы, пейзажи были для него такими же предметами обстановки, как ковры, гардины, мебель, а также позолота и прочие изобретения роскоши, созданные для украшения жизни.

Поскольку светские люди живут в мире условностей, они теряют способность воспринимать все естественное. Они видят природу не такой, какая она есть, а такой, какой ее принято видеть; некоторым с колыбели суждено стать заложниками сложившихся представлений, согласно которым природа – не мать, а бездушная воспроизводящая сила.

Часто в своих стихах Сейшас упоминал звезды, цветы и ветры, чтобы описать женскую красоту и выразить любовные переживания. Все это было не более чем подражание другим высокоцивилизованным поэтам, подобно которым он брал все образы не из природы, а из самых разнообразных книг. Подлинно же только то искусство, которое черпает вдохновение из природы, этого неиссякаемого божественного источника. Оно было возможно в прежние времена, а теперь может родиться только вдали от светской суеты, в уединенном пристанище художника.

Однако в те минуты, когда Сейшас, гуляя по саду, встречал зарю, он почувствовал, что за яркими цветами, изящными формами и сильными ароматами было сокрыто нечто нематериальное, нечто, сближавшее природу и его собственное существо. Это была живая душа природы, которая, соприкоснувшись с душой Сейшаса, передала ей свою безмятежность, наполнявшую ее в это ясное свежее утро.

Обретя внутреннее спокойствие, Фернандо еще больше убедился в правильности принятого им решения. Его душа исполнилась холодного смирения, придавшего ей непоколебимую твердость.

Легкий шум, раздавшийся неподалеку, заставил Сейшаса отвлечься от своих мыслей. Он огляделся и понял, что стоит рядом с забором, который в том месте был скрыт за пышной зеленью кустарника. Раздвинув ветки, он через решетку посмотрел на улицу, пытаясь понять, откуда доносится шум. Возможно, он опасался, что за ним кто-то наблюдает, или же просто поддался праздному любопытству, которое может овладеть человеком, если он, пережив жестокое потрясение, не имеет возможности заняться каждодневными делами.

Бродячий торговец, снявший свой ящик, который он носил через плечо, сидел на земле, прислонившись спиной к решетке забора, и считал выручку и товар. Может быть, он так рано вышел, чтобы больше продать за день, или, что вероятнее, уже возвращался домой, проведя ночь на каком-нибудь постоялом дворе.

Привязанные к откинутой крышке ящика товары привлекли внимание Сейшаса. Он подался вперед, желая позвать торговца, но тотчас отпрянул от решетки. Подобный поступок показался ему неосмотрительным, и он не стал совершать его, вовремя прислушавшись к разуму.

Однако через некоторое время Сейшас преодолел свою брезгливость. Окинув улицу внимательным взглядом и убедившись, что она пуста, он, не решаясь окликнуть торговца, протянул руку через решетку и похлопал его по плечу.

– Chi va?[36] – воскликнул торговец, оборачиваясь.

Он не видел Сейшаса, скрытого за листвой, но заметил купюру в два мильрейса, которая покачивалась у него над головой и казалась ему куда более приятной на вид, чем лицо какого-либо покупателя.

– Гребень и зубную щетку, – протараторил Сейшас. – Скорее!

– Questo?[37] – спросил торговец, снимая с крышки ящика гребень из рога буйвола.

– Любые. Быстро!

Передав ему товар, торговец взял купюру и хотел дать сдачу, но понял, что покупатель скрылся.

– Che birbone![38]

Торговец решил, что так разбрасываться деньгами может только тот, кто их украл, поэтому, собрав вещи, поспешил уйти восвояси, опасаясь возможных неприятностей.

Тем временем Сейшас вернулся в свои покои, куда стремился попасть как можно быстрее, поскольку не желал, чтобы кто-нибудь заметил его в саду в столь ранний час. Однако опасения эти были напрасны: ничто в доме не говорило о том, что начался новый день. Вероятно, все еще спали, отдыхая после свадебных торжеств.

Подумав так, Сейшас вспомнил, в каком расположении духа была Аурелия, когда он оставил ее одну накануне вечером, и задался вопросом, как она провела эту ужасную длинную ночь. Он предположил, что она, должно быть, упивалась ликованием, которое принесла ей жестокая месть, а затем, пресытившись этим чувством, уснула, теша свое самолюбие.

Если бы, проходя по саду, он случайно заглянул в окна комнаты, где находилась Аурелия, может быть, ему удалось бы отчасти удовлетворить свое любопытство. За одной из светлых прозрачных муслиновых штор виднелся ее изящный силуэт.

Солнце стояло уже высоко, когда Сейшас услышал, как кто-то пытается повернуть ручку двери, ведущей в его комнату. Это был слуга, который пришел, чтобы подготовить все необходимое для утреннего туалета. Поняв, что дверь заперта и посчитав неделикатным стучать в столь ранний час, слуга удалился.

Кувшин из севрского фарфора, стоявший на роскошном умывальнике из светлого дерева, был наполнен водой. Проведя несколько минут в нерешительности, Сейшас подумал, что ни кувшин, ни умывальник не утратят блеска новизны, если он воспользуется ими один раз. Так он и сделал, однако умывшись, почистил зубы и причесался недавно купленными щеткой и гребнем.

Собственным полотенцем он вытер кувшин и умывальник, спрятал в комод щетку и гребень, которые могли его выдать, и, одетый со своим обыкновенным лоском, вышел из комнаты. Разместившись на кушетке, Фернандо стал ждать… сам не зная чего.

После пережитого разочарования, которое так неожиданно постигло его, низвергнув с вершин счастья в пропасть отчаяния, разве мог он предугадать, как будет разворачиваться сюжет драмы, героем которой он стал?

Вскоре появился слуга.

– Господин уже готов к выходу? Я приходил, чтобы подготовить утренний туалет, но дверь была заперта.

– Я справился сам, – ответил Сейшас.

– Господин, куда вы прикажете приносить вам свежие газеты по утрам: в ваш кабинет или в малую гостиную?

– Куда вы клали их до сегодняшнего дня?

– На журнальный стол в гостиной…

– Оставляйте их там же.

– Как прикажете, господин. Я всегда к вашим услугам.

Заглянув в комнату Сейшаса, слуга был крайне удивлен, увидев, что там царит безупречный порядок: было убрано все, включая туалетные принадлежности.

– Кучер спрашивает, не желает ли господин совершить прогулку перед завтраком в карете или верхом.

– Нет, благодарю.

– Диана уже под седлом. Но мы можем в любой момент поменять ее на Нельсона или Викторию.

– Не стоит.

– Во сколько господин изволит завтракать?

– Во столько, во сколько здесь принято. Нет необходимости менять распорядок дня.

– Значит, в десять.

Слуга вышел и вернулся час спустя.

– Завтрак подан.

– Кто приказал меня звать?

– Госпожа.

Сейшас кивнул и пошел вслед за слугой.

II

Стол располагался в центре залы; стоявший на нем хрусталь, блестя на солнце, переливался всеми цветами радуги, и его блики играли на тонком фарфоре и на серебряных вазах, заполненных фруктами.

Завтрак напоминал банкет, но не количеством лакомств, что было бы проявлением дурного вкуса, а их изысканностью и разнообразием.

Сквозь окна, выходившие в сад, веял бриз, струился свет прекрасного летнего утра, доносились ароматы цветов и пение птиц.

В столовой были Аурелия и дона Фирмина.

Девушка, сидевшая в кресле-качалке напротив окна, разместилась так, что вся она была объята солнечным светом. Тот, кто увидел бы ее, сияющую красотой и весельем, непременно подумал бы, что она нарочно расположилась так, чтобы лучи солнца, падая на ее лицо, подчеркивали ее совершенные черты и неизменное изящество.

Она была одета в ослепительно-белый пеньюар из льняной ткани; в ее волосы были вплетены голубые ленты такого же цвета, как пояс и шелковые домашние туфли без каблука, в которых ее ножки напоминали жемчужины в элегантной оправе.

Войдя в столовую, Фернандо на мгновение остановился, а затем, утвердившись в принятом решении, направился к жене, чтобы поприветствовать ее. Однако он не знал, каким образом ему следует выполнить эту обязанность.

Аурелия заметила его нерешительность. Она понимала, что утреннее приветствие не должно вызвать подозрений доны Фирмины. Сейшас подошел к Аурелии. Она встала, подала ему руку и легко накопила голову к плечу, подставляя мужу щеку для целомудренного супружеского поцелуя.

Ее рука была холодной и неподвижной, словно высеченной из мрамора, а лицо, прежде излучавшее радость и ласку, вдруг изменилось, приняв возмущенное и презрительное выражение.

Фернандо обратил внимание на произошедшую в Аурелии перемену, когда его губы коснулись ее щеки, и он почувствовал, что нежный пушок, покрывавший ее кожу, поднялся, подобно фетровому ворсу. Сейшас отпрянул от нее; приветливость женщины, чьим мужем он стал, оскорбляла его еще больше, чем ее безразличие.

– Приступим к завтраку! – сказала Аурелия, подходя к столу и жестом призывая мужа и дону Фирмину следовать за ней.

В ее лице больше не было ни единого признака недавнего возмущения; нельзя было представить, что эта светлая красота может принять дьявольский облик, который Сейшас видел перед собой немногим ранее.

Аурелия села во главе стола. Фернандо разместился справа от нее, а дона Фирмина – напротив них.

Сначала Аурелия предложила угощения мужу и доне Фирмине, а затем, попробовав нежное розовое мясо лангуста, начала живую и остроумную беседу.

Никогда прежде она не проявляла такой изощренности мысли и такой изобретательности в выборе удачных выражений, как в то утро. Никогда прежде на ее губах не играла столь ослепительная улыбка, а ее красота не была так безупречна.

Сейшас заслушался ее. Он был настолько поглощен ее словами, что на несколько мгновений забыл о постыдном положении, в котором оказался по воле рока.

Когда аппетит давал передышку разговору, дона Фирмина с удивлением думала о непринужденности вчерашней невесты, от которой она ожидала скорее целомудренной скромности.

Однако компаньонка Аурелии уже успела привыкнуть к тому, что под влиянием иностранных мод наши прежние порядки переворачиваются с ног на голову, а потому решила, что, должно быть, последние парижские веяния обязывают жениха и невесту поменяться ролями, придавая фраку женскую застенчивость, а подвенечному платью – решительность льва.

«Вот к чему приводит эмансипация женщин!» – подумала она.

– Позвольте предложить вам этот салат или пирожок с дичью? – спросила Аурелия, видя, что тарелка Сейшаса опустела.

– Не стоит, благодарю.

Сейшас съел бифштекс и ломтик хлеба, а также выпил полбокала вина, даже не взглянув на ярлык на бутылке.

– Но вы совсем не позавтракали! – воскликнула девушка.

– Счастье уменьшает аппетит, – заметил Сейшас, улыбаясь.

– Если бы это было так, я могла бы обойтись вовсе без пищи, – ответила Аурелия шутя. – Я же, напротив, очень голодна.

– Хотя скушали вы совсем немного, – заметила дона Фирмина.

– Попробуйте этого лангуста. Он очень хорош, – настаивала Аурелия, обращаясь к мужу.

– Это приказ? – спросил Фернандо с прежней улыбкой, однако тон его голоса несколько изменился.

Аурелия рассмеялась.

– Я не знала, что жены имеют право приказывать мужьям. Во всяком случае, этим правом я не стала бы пользоваться в столь незначительных обстоятельствах.

– Отчего же? Проявите любезность, вы же так великодушны.

– Внешность обманчива.

Казалось, этот диалог, напоминавший словесный турнир, соответствовал непринужденной манере общения, которая свойственна счастливым молодоженам; однако интонациями и понятными только им двоим взглядами, словно булавками, скрытыми среди шелков, Аурелия и Сейшас наносили друг другу болезненные уколы.

После завтрака Фернандо перешел из столовой в малую гостиную; вскоре Аурелия последовала за ним. Дона Фирмина, чтобы не смущать молодых, удалилась под предлогом неотложных дел.

Сейшас наугад открыл одну из утренних газет, которые лежали на лакированном столике с ножками из позолоченной бронзы, стоявшем рядом с диваном. Когда вошла Аурелия, он предложил ей газету, которую держал в руках, или любую другую на выбор.

– Благодарю, – сказала Аурелия, садясь на диван.

Вошедший в комнату слуга принес для Сейшаса превосходные гаванские сигары, лежавшие в отделанной серебром коробке из розовой арарибы, а также прибор для прикуривания, тоже серебряный, из носика которого вырывался голубой огонек горевшего спирта.

– Спасибо, но я предпочитаю свои, – сказал Фернандо, отказываясь жестом и доставая из кармана портсигар.

– А эти разве не ваши? – оживленно спросила Аурелия, указывая на сигары, принесенные слугой.

Сейшас хотел возразить, но вспомнил, что он и Аурелия не одни.

– Я имел в виду те, что привез с собой, – сказал он, подчеркивая голосом последние слова.

– Наверное, они лучше.

– Отнюдь, но я к ним привык. Вы не будете против, если я закурю?

– В наше время считается признаком дурного тона, если дама выказывает недовольство подобными вещами, кроме того, я должна уважать привычки мужа.

– В последнем вы не правы. Как ваш муж я не имею привычек, у меня есть только обязанности.

Аурелия оборвала этот диалог, с безразличием спросив:

– Что нового пишут в газетах?

– Я еще не читал. А что интересует вас больше всего? Должно быть, последние известия или статьи о литературе и искусстве…

Сказав это, Сейшас стал открывать одну газету за другой, просматривая страницы, а затем читая вслух то, что казалось ему наиболее интересным.

Аурелия делала вид, что слушает, а на самом деле, воскрешая в памяти недавние события своей жизни, думала о неопределенном будущем, которое отчасти сама себе выбрала.

Между тем присутствие слуги заставило ее заметить, что Сейшас еще не раскурил сигару.

– Вы не желаете закурить? – обратилась она к мужу.

– Если вы позволите.

– Я уже сказала вам, что я не против! – раздраженно ответила Аурелия.

– Прошу меня извинить. Не получив вашего разрешения, я опасался, что могу вас рассердить.

– Некоторые опасения больше напоминают желания! – заметила она иронично.

– Время убедит вас в моей искренности.

– Время!.. Ах! Если бы в жизни все происходило в нужное время! – ответила Аурелия с едкой насмешкой.

Сдерживая порыв сарказма, в котором могло бы выразиться недовольство ее измученной души, девушка сказала:

– Не стоит надеяться на время, надо жить настоящим. Книга, действительно достойная чтения, – это газета, где можно найти хронику вчерашних событий и сегодняшние объявления.

Сейшас продолжил выбирать статьи, словно желая угадать вкусы Аурелии. Теперь он читал заголовки и наблюдал, заинтересует ли ее какой-нибудь из них.

– До чего же увлекательны наши газеты! – наконец сказала Аурелия, искавшая повод, чтобы выплеснуть свое раздражение. – Всякий раз, когда я их открываю, а это я делаю нечасто, поскольку у меня редко доходят руки до столь серьезного занятия, мне всегда кажется, что я читаю прошлогодний выпуск.

– Виной тому не газеты, а город, о жизни которого они рассказывают, становясь, как вы сказали, книгой сегодняшнего дня или хроникой вчерашних событий.

– Простите. Я совсем забыла, что вы тоже работали журналистом.

Поскольку Аурелия больше ничего не говорила, а газеты не давали повода для обсуждения, Сейшас, чтобы занять время, принялся рассуждать о критике, которой в нашей стране подвергают прессу.

Конечно же, затрагивая эту тему, он выражался крайне аккуратно, избегая резких суждений, неуместных в беседе с дамой. Аурелия некоторое время внимательно слушала его, но затем, заметив, что он говорит монотонно, размеренно, с паузами, как человек, который по принуждению излагает чужие мысли, а не выражает свои собственные, прервала его речь, резко встав с дивана.

Несколько раз она обошла залу, окидывая ее взглядом, рассматривая обои, мебель и отделку, словно никогда прежде их не видела или хотела проверить, все ли на месте. Потом принялась разглядывать фарфоровые статуэтки и другие безделушки, стоявшие на консолях, брала их в руки и переставляла с места на место.

Затем подошла к фортепьяно, которое для женщин как для мужчин сигара: верный, надежный друг, всегда готовый выслушать. Открыв крышку инструмента, она подумала, что вчерашней невесте не пристало музицировать в час, когда все соседи и слуги считают, что она наслаждается счастьем любить и быть любимой.

Ах! Ей не было знакомо таинство зарождающейся супружеской любви, заря которой для нее обратилась в бессонную ночь, полную тоски и отчаяния. И все же она догадывалась, каким должно быть единение двух душ, и понимала, что, поглощенные заботой друг о друге, они не могут отвлекаться ни на что постороннее.

Отойдя от фортепиано, Аурелия сделала вид, что изучает нотные тетради, сложенные на предназначенную для них низкую подставку с вертикальными перегородками. Листая страницы, она напевала отрывки из любимых произведений, может быть желая вспомнить тот пассаж, который соответствовал ее скрытым мыслям или лучше всего выражал состояние ее души.

Казалось, наконец ей это удалось, и тогда ее голос зазвучал решительным аллегро. Вдруг она вспомнила о том, что была не одна; бросив взгляд в сторону дивана, она заметила оставленного ею мужа, который, вероятно, все это время с удивлением наблюдал за ее действиями.

Сейшас взял со столика альбом и от нечего делать начал рассматривать фотографии.

– Смотрите на знаменитостей? – спросила Аурелия, вновь садясь на диван.

Фернандо понял, что этот вопрос был не более чем предлогом для начала беседы, и тотчас ответил:

– Да. И вижу, что здесь одни европейцы, своих-то знаменитостей у нас нет; точнее, нет их фотографий. Удивительно, что в нашей стране, где так распространены спекуляция и шарлатанство, никто еще не догадался сделать альбомы с нашими знаменитостями. Тот, кого посетила бы эта идея, заработал бы целое состояние, которое ему принесла бы не столько продажа альбомов, сколько взносы, полученные от желающих попасть в почетный список.

– Я бы сказала «список избранных».

– И правда, так выразительнее.

– В этом смысле, – заметила Аурелия, – литература в нашей стране опережает все другие виды искусства; если я не ошибаюсь, в Бразилии уже есть конторы, в которых любой желающий может заказать описание своей родословной.

– Вы правы.

– Что ж, вы сами чуть было не женились на знаменитости, – добавила Аурелия, сопровождая последние слова лукавой улыбкой.

– Ах! Я и не знал! Даже не догадывался о том, какая мне выпала честь.

– Да-да, мне грозила опасность попасть в какой-нибудь журнал или газету в качестве бразильской знаменитости. Думаю, право на известность досталось мне вместе с наследством деда. К счастью, мне удалось отбиться от нападок всех этих назойливых журналистов, остаться в тени и укрыться от славы, которой меня хотели наградить.

Аурелия и Сейшас долгое время беседовали на эту тему, вместе рассматривая фотографии в альбоме.

Часы пробили час дня. Слуга с шумом открыл дверь в гостиную, словно предупреждая о своем появлении, и сказал, искажая английское слово «luncheon» и произнося его на новый лад:

– Ленч готов.

– Пойдемте? – спросила девушка, поднимаясь.

Сейшас закрыл альбом и последовал за женой.

Слуга, увидев молодоженов, склонившихся над альбомом, улыбнулся им с озорным видом.

Фернандо заметил это и тотчас покраснел.

III

Сезонные бразильские фрукты – ананасы, инжир и отборные апельсины, – соседствовавшие с привозными яблоками, грушами и виноградом, были главным украшением стола во время ленча, под влиянием иностранных мод пришедшего на смену старому доброму полднику времен наших бабушек и дедушек.

Кроме фруктов, на столе было изобилие закусок: корзиночки с креветками и другими начинками; сыры из разных стран, желе и цукаты. Лучшие десертные вина: херес и мускат из Сетубала, шампанское и констанция пробуждали желание их попробовать, завлекая красноречивыми названиями на ярлыках или приятным топазовым блеском, наполнявшим граненый хрусталь.

– Я вовсе не голоден! – сказал Фернандо, подчиняясь жесту Аурелии и садясь за стол.

– Что вы, право! – произнесла девушка непринужденно. – Для того чтобы перекусить фруктами и сладостями, не нужно испытывать голода. Берите пример с птичек! Что вы предпочтете? Инжир, грушу или ананас?

– Вы настаиваете? – спросил Сейшас серьезным тоном.

– Да, это крайне необходимо.

– Тогда я выберу инжир.

– Вот он. А еще возьмите грушу ему в пару.

Опустив голову, Сейшас поставил перед собой тарелку и стал есть фрукты, медленно и без аппетита, будто совершая механическое действие. В его лице не было ни малейшего намека на то, что он получает удовольствие от приятного вкуса.

Аурелия, лакомившаяся пурпурными ягодами винограда сорта мускат, взглядом следила за машинальными движениями Фернандо, и если не догадывалась, что стоит за его безразличием, то, несомненно, строила предположения на этот счет.

Встав из-за стола, она вышла на тенистую веранду, чтобы покормить канареек и сабиа[39], которые встретили ее увертюрой звонких трелей.

Аурелия предполагала, что ее присутствие стесняет мужа, и поэтому решила удалиться, чтобы на время оставить его одного и дать ему возможность отдохнуть от церемоний. Однако вскоре она поняла, что заблуждалась; заглянув в окно, она увидела, что Сейшас сидит неподвижно, смотря перед собой отрешенным взглядом.

После ленча Аурелия намеревалась пригласить мужа пройтись по саду, но, вспомнив о соседках, которые могли увидеть их из окон своих домов, не захотела становиться предметом их любопытных взглядов. Она не была ни счастлива, ни любима, однако другие ее такой считали, и этого было достаточно, чтобы стыд вынудил ее скрываться от посторонних глаз.

Новобрачные вернулись в малую гостиную.

Беседуя друг с другом, они касались то одного, то другого вопроса, но, несмотря на желание продолжить разговор или, скорее, по причине того, что над ними нависла необходимость его продолжать, не находили темы, на которой могли бы остановиться.

В конце концов они вернулись к фотографиям. На этот раз предметом обсуждения стал альбом с портретами знакомых Аурелии. На одной из первых фотографий был Лемос, глядя на которого девушка заметила:

– В этом альбоме фотографии моих близких и друзей. В отличие от других альбомов, я храню его у себя. Остальные все равно что каталоги в ателье у фотографа.

– Вот только в них нет того пестрого разнообразия типажей, которое можно увидеть в каталогах. Кажется, фотографы нарочно подбирают настолько непохожих друг на друга клиентов – это просто высшее проявление демократии.

Сейшас, давний посетитель Судейской улицы, начал вспоминать самые яркие примеры, однако не станем приводить здесь его замечаний, поскольку читатель, должно быть, найдет их слишком едкими.

Подобный язвительный тон не был свойственен молодому человеку, который в силу своего доброжелательного и любезного нрава прежде допускал в своей речи исключительно легкую иронию. Теперь же он сам начал замечать произошедшие в нем перемены: проявляя желчность, он испытывал определенное удовольствие.

Вскоре Фернандо заметил, что Аурелия то и дело бросает взгляды на часы, но сделал вид, будто не обратил на это внимания; он сам тоже посматривал на минутную и часовую стрелки, желая, чтобы они двигались быстрее.

Вдруг два взгляда, искавшие часы, встретились. На щеках Аурелии выступил легкий румянец.

– Ах! Как же быстро идет время! – сказала она.

– Да, время летит! – ответил Фернандо. – Уже почти три.

– Нет-нет, еще только четверть третьего.

– И правда.

– А может быть, часы отстают? – спросила Аурелия и снова обратилась к Сейшасу. – Сколько времени на ваших?

Часы Сейшаса показывали на полторы минуты больше, и это стало новой темой для разговора. Аурелия предложила подвести часы в гостиной, а затем стала обсуждать с мужем, стоит ли переставить их на другую консоль.

– Три часа! – наконец воскликнула она. – Время переодеваться к обеду. До скорой встречи!

Прощаясь с мужем, Аурелия сделала изящный поклон и направилась в свой будуар. Войдя туда и закрыв за собой дверь, она не расстегнула корсаж с обыкновенной для нее аккуратностью, но двумя руками крепко схватилась за застежку, так что крючки впились ей в пальцы, и дернула ее, чтобы скорее освободиться от платья, в котором ей вдруг стало тяжело дышать. Поддавшись порыву сердца, который она так долго сдерживала, Аурелия разрыдалась.

В свою очередь, Фернандо, оставшись один, сидел, тяжело дыша, подобно человеку, изнуренному утомительным трудом. Ему хотелось покинуть дом и отправиться так далеко, чтобы потерять его из вида; он желал хотя бы один час провести в уединении, наслаждаясь свободой. Однако такие прогулки, тем более в одиночестве, не принято совершать в первый день после счастливой свадьбы, соединившей влюбленные сердца.

Слуга попросил разрешения войти.

– Я к вашим услугам, господин. Что вам угодно?

– Спасибо, ничего. Во сколько здесь принято обедать?

– В пять, если не изволите распорядиться иначе.

– Благодарю.

– Господин, не желаете ли вы после обеда совершить прогулку верхом или в карете?

– Нет.

– Я знаю, что молодожены обыкновенно не выезжают в первые дни после свадьбы, но мне было велено следить за тем, чтобы вы ни в чем не нуждались.

– Кто вам это велел?

– Госпожа.

Эта забота, которая в других обстоятельствах была бы приятна Сейшасу, в его положении казалась ему унизительной. Покровительство, под которым он оказался, заставляло его чувствовать себя не более чем иждивенцем, если не хуже. Однако он был твердо намерен пройти все испытания, на которые сам себя обрек, совершив роковую ошибку. Помимо этого, Сейшас почувствовал еще одну перемену в своем характере, а точнее – в своих привычках.

Он всегда стремился выглядеть элегантно, и не потому, что желал вызывать восхищение у окружающих, но потому, что сам получал от этого искреннее удовольствие.

Прежде он любил изящно одеваться; примеряя новый костюм, он испытывал приятное чувство, подобное тому, которое охватывает человека, в зной принимающего прохладную ванну.

Однако в тот день, несмотря на то что шкафы в его комнате были заполнены одеждой, Сейшас не стал менять костюм; вместо этого он только поправил свой утренний наряд и переменил галстук. Когда он вернулся в малую гостиную, дона Фирмина уже была там. Аурелия тоже не заставила себя ждать.

Теперь она была одета в зеленое. Аурелия могла позволить себе носить однотонные платья, способные подчеркнуть настоящую женскую красоту.

Ее прекрасное лицо, изящная шея и округлые руки на фоне зеленого шелка напоминали нежные цветы кувшинок, розовеющие на поверхности воды в час утренней зари.

Когда Аурелия вошла, Фернандо заметил, что она преобразились, подобно тому как нежный бутон нимфеи превращается в прекрасный цветок. Сейшас был восхищен ее изяществом и блистательной красотой, подобной яркому свету звезды.

Дона Фирмина принесла супругам последние новости, которые узнала за день: подруги передавали Аурелии приветы, расспрашивали ее о свадьбе, поздравляли молодых. На перечисление всех этих банальностей, которые составляют большую часть жизни крупных городов, дона Фирмина потратила около получаса, проговорив до самого обеда.

– Итак, согласно общему мнению, вы – идеальная пара, – заключила она.

– Стало быть, наш брак получил единодушное одобрение! – заметила Аурелия, улыбаясь мужу. – Ничто не может помешать нашему счастью!

– На свете нет никого счастливее меня! – сказал Сейшас.

– Не могу с вами согласиться, потому что самый счастливый человек в мире – это я! И в этом я никому не отдам пальму первенства!

Дона Фирмина с удовольствием слушала этот спор, который показывал, насколько сильно новобрачные любят друг друга.

Обед прошел так же, как завтрак. Аурелия вела себя раскрепощенно, не чувствуя скованности, которая охватывала ее, как только она оставалась с мужем наедине. В присутствии доны Фирмины и слуг к ней вернулись легкость и непринужденность, но все же внимательный наблюдатель мог бы заметить в ней некоторое волнение, умело скрытое за изящными манерами и прелестной улыбкой.

Как и утром, Сейшас соблюдал умеренность, отступая от нее исключительно по настоянию жены; она же вновь прибегла к женской тирании, подобно царственной особе, требуя исполнения своих прихотей.

Поднявшись из-за стола, Фернандо подошел к двери, ведущей в сад, и стал внимательно смотреть на видневшиеся вдалеке деревья, думая о том, что еще ждет его в этот день. Аурелия направилась к нему, в то время как дона Фирмина задержалась, поправляя подол своего длинного платья нового фасона, к которому она еще не привыкла.

– Какой красивый вечер! – воскликнула девушка, приблизившись к мужу.

Понизив голос, она почти на ухо быстро и резко сказала Сейшасу:

– Возьмите меня под руку!

Затем, продолжая восхищаться закатом, Аурелия указала мужу на горизонт, окрасившийся самыми нежными оттенками вечерней зари, и обратила его внимание на плывшее по небу перистое облако, которое вдруг зажглось ярким розово-красным цветом, словно его объяло пламя.

– Посмотрите, даже небо празднует наше счастье. Кому еще солнце подарит такой чудесный праздничный салют, которым радует нас?

– Жаль только, что мы не можем насладиться этим праздником… в полной мере, поскольку у нас нет возможности полюбоваться им с более близкого расстояния.

Аурелия резко обернулась и остановила на лице Сейшаса холодный вопросительный взгляд. Однако Фернандо созерцал горизонт, озаренный лучами заходящего солнца, и посмотрел на Аурелию только тогда, когда подавал ей руку, как она того хотела.

– Раскурите сигару, – обратилась Аурелия к мужу, заметив, что он забыл это сделать, хотя слуга предложил ему огня.

Затем она повела Сейшаса к беседке, окруженной деревьями, которые через некоторое время скрыли их от глаз доны Фирмины и садовников, занятых своей повседневной работой.

Сейшас имел некоторые представления об орхидеях и растениях-паразитах, которыми заинтересовался однажды летом в Петрополисе. Тогда изучение и выращивание экзотических растений было в моде, а для некоторых превратилось в настоящую манию. Как светский лев, Сейшас вынужден был поддаться новому капризу моды, согласно которому на всяком балу непременно нужно было блеснуть знанием научных названий цветов, растущих в саду или поставленных в вазы.

В тени беседки располагалась прекрасная коллекция орхидей, которые садовник посадил там, чтобы уберечь от солнца. Заметив их, Фернандо не преминул продемонстрировать свои ботанические познания.

Аурелия внимательно слушала мужа, и только когда ему больше нечего было сказать, заметила:

– Когда-то, как и все люди на свете, я очень любила цветы, но пришло время, когда они стали мне невыносимы. Я охладела к ним после того, как меня начали учить ботанике.

– Этим вы хотите сказать, что я имел несчастье наскучить вам своими словами?

– Что вы, что вы! Я уже примирилась с ботаникой. Ничто не успокаивает меня лучше.

Уже стемнело, когда Аурелия под руку с мужем вышла из сада. Дона Фирмина ждала их в малой гостиной, освещенной лампами, мягкий свет которых рассеивался, проходя сквозь матовый хрусталь круглых плафонов.

Сидя за столом, вдова с жадностью читала фельетоны. Из скромности она повернулась спиной к дивану, на котором расположились новобрачные.

Аурелия, уставшая весь день играть комедию, откинулась на подушку, закрыла глаза и погрузилась в размышления. Фернандо не желал ее тревожить; кроме того, его душу охватило непреодолимое волнение.

Вечер внушал ему неизъяснимое беспокойство, которое все возрастало с приближением ночи. Он не понимал, чего боится, его тревога была неясной, неопределенной, лишенной четких форм, и вместе с тем он испытывал ужас.

Аурелия и Сейшас были далеки друг от друга не столько потому, что сидели в разных углах дивана, сколько потому, что каждый был поглощен своими мыслями и переживаниями. Так проходил для них первый вечер после свадьбы.

Порой, читая не самые интересные строки очередного фельетона, дона Фирмина, прислушивалась и всякий раз находила подозрительной тишину, улыбаясь при мысли о тайных объятиях и поцелуях, которыми, должно быть, обменивались новобрачные, и которые она могла бы заметить, если бы вдруг обернулась.

Поддаваясь любопытству, она, якобы желая поднять платок, оборачивалась, чтобы спугнуть влюбленных голубков. Тогда, услышав шорох, она думала, что новобрачные отдаляются друг от друга, в то время как они, напротив, делали вид, что друг другом увлечены, стремясь не выдать взаимного безразличия.

Примерно в середине вечера Аурелия вышла из гостиной. Откуда-то из другой комнаты послышались ее шаги и легкий шум; вскоре она вернулась и вновь заняла прежнее место в углу дивана.

Наконец часы пробили десять. Дона Фирмина собрала журналы и удалилась.

Аурелия медленно прошла за ней, словно желая удостовериться, что та действительно уходит; затем закрыла дверь и, дважды обойдя гостиную, направилась к мужу.

Видя, как она приближается, Сейшас заметил, что ее лицо приобрело новое, необычное выражение. В ее глазах горел дьявольский блеск едкого сарказма, и вместе с тем они пылали страстью. Ей не хватало только венка из виноградной лозы на развевающихся волосах и тирса[40] в правой руке.

Однако, когда Аурелия оказалась лицом к лицу с мужем, ее возбуждение как по волшебству исчезло; перед Фернандо вместо исступленной вакханки вновь была скромная, целомудренная дева.

В руках она держала два предмета: один – завернутый в белую бумагу, а другой – в цветную. Она отдала Сейшасу первый сверток, но затем забрала его и поменяла на второй.

– Это мой, – сказала она, оставляя себе предмет в белой бумаге.

Пока Сейшас рассматривал полученный от жены сверток, не понимая, что в нем могло быть, Аурелия, сделав поклон головой, сказала:

– Доброй ночи!

Затем она удалилась.

IV

Фернандо так спешил в свои покои, что совершенно забыл о маленьком свертке, который держал в руке, и обратил на него внимание, только когда случайно выронил его и он упал на пол.

Тогда Сейшас развернул бумагу. В ней был ключ с привязанной к нему запиской, написанной рукой Аурелии: «Ключ от Вашей спальни».

Прочитав эти слова, Сейшас побледнел. Он бросил взгляд на скрытую за портьерой дверь, ведущую в спальню супругов, в которую он вошел накануне, трепеща от любви, а теперь мог вернуться не иначе как пристыженным и заклейменным позором.

Нагнувшись, чтобы поднять ключ, Сейшас заметил, что в его комнате сделали перестановку. Один из шкафов был передвинут, так что дверь, которую он прежде заслонял, оказалась на виду.

Ключ, полученный Сейшасом от Аурелии, был как раз от этой двери. А вела она в элегантно обставленную спальню с узкой кроватью из клена. Это была самая изящная комната молодого холостяка, какую только можно себе представить.

Зайдя внутрь и почувствовав аромат духов, Сейшас догадался, что Аурелия недавно была там. Действительно, она появлялась в комнате незадолго до того, как Сейшас повернул ключ в замке.

– Боже! – воскликнул Фернандо, схватившись за голову. – Что еще нужно от меня этой женщине?! Неужели я еще недостаточно оскорблен и унижен? О, какое удовольствие доставляет ей эта месть! Как можно быть столь бесчеловечной? Она знает, что грубое оскорбление ожесточает душу, если эта душа бесчестна, и вызывает в ней возмущение, если она не утратила достоинства. Но нет для живой души большей пытки, чем это облеченное в изящную форму оскорбление; эти мнимые внимание и обходительность, за которыми кроется насмешка; эта показная щедрость, за которой стоит наивысшее презрение; это мучительное унижение, причиняемое среди улыбок и роскоши, о которой мечтает весь свет. Будь я подлецом, не имеющим чести и лишенным благородных порывов, я бы так не страдал! Нет, я не тот, кем она меня считает!

Голова Сейшаса склонилась под тяжестью этих мыслей.

– Мне остается уповать только на смирение; я верю, оно не оставит меня, каким бы тяжелым ни было мое испытание.

Следующие дни медового месяца не отличались от первого. Затем для молодых наступила новая пора, когда первые восторги утихают и новобрачные, особенно муж, могут вернуться к своим привычным обязанностям.

На пятый день после свадьбы Сейшас появился в конторе, где коллеги засыпали его поздравлениями, радуясь его удаче. Они считали появление Сейшаса не более чем коротким визитом. Если, когда он был беден, о его присутствии свидетельствовали разве что записи в табеле прихода и ухода, то теперь, разбогатев, сделавшись миллионером, он, конечно же, должен был оставить службу или, во всяком случае, перестать появляться в конторе, сохранив за собой место исключительно для почета, как это нередко делается.

Однако, к великому удивлению коллег, Сейшас начал прилежно работать. Он приходил в контору ровно в девять утра, уходил не раньше трех часов дня и все это время посвящал работе; даже когда коллеги предлагали ему сделать перерыв, он отказывался, не отвлекаясь ни на разговоры, ни на курение.

– Послушайте, Сейшас, служба нужна, чтобы на жизнь зарабатывать, а не чтобы эту самую жизнь гробить! – сказал его товарищ, в двадцатый раз повторяя эту шутку.

– Я много лет жил за счет государства, мой друг, теперь пришло время отдавать долги!

Нельзя было не заметить перемен, произошедших в характере Сейшаса. К обычным для него учтивости и утонченности манер прибавилась несвойственная ему прежде серьезность, которая придала ему благородства и солидности. Как и раньше, на его губах появлялась улыбка, но теперь вместо прежней беспечности она выражала задумчивость.

Считается, что после женитьбы мужчина вступает в настоящую жизнь; создавая семью, он берет на себя самую большую и серьезную ответственность. Однако в наши дни этому важному шагу не придают должного значения; многие вступают в брак с теми же легкомыслием и спокойствием, с какими путешественник выбирает отель, чтобы остановиться на ночлег.

По этой причине новые привычки Сейшаса, столь непохожие на те, которые он имел, когда был холост, его коллегам показались странными. Полагая, что супружество не может так резко изменить человека, они приписывали произошедшие в Сейшасе перемены богатству, а его скромность считали притворной.

Для того чтобы вовремя приходить в контору, Сейшас завтракал раньше Аурелии, тем самым избавляя и себя, и ее от занимавшей около получаса пытки, которой они подвергали друг друга, встречаясь за одним столом.

– В последнее время вы с таким усердием трудитесь в конторе! – однажды сказала Аурелия мужу. – Рассчитываете на повышение?

Сейшас сделал вид, что не заметил иронии, с которой были сказаны эти слова, и честно ответил:

– Вы правы, сейчас действительно есть одна вакантная должность, которую мне очень хотелось бы занять.

– И какое же тогда у вас будет жалование?

– Четыре конто восемьсот мильрейсов.

– Неужели вам нужны эти деньги?

– Нужны.

Аурелия залилась смехом настолько же звонким, насколько злым и язвительным.

– Не лучше ли вам поступить на службу ко мне? Обещаю вам более высокое жалование!

– Я уже ваш муж, – ответил Сейшас с непоколебимым спокойствием.

В ответ девушка вновь саркастически засмеялась, а затем повернулась к Сейшасу спиной и удалилась.

Хотя контора находилась достаточно далеко, на работу Сейшас предпочитал ходить пешком. Однажды жена, узнав об этом, спросила его:

– Почему вы не желаете ездить в экипаже?

– Я предпочитаю пешие прогулки. Они приносят больше пользы и телу, и душе.

– Как жаль, что, будучи холостым, вы не уделяли подобного внимания таким вопросам!

– Вы даже не представляете, как сильно я сам об этом жалею. Но все-таки никогда не поздно исправиться; за последние дни я многое осознал.

– А мне, напротив, кажется, что вы о многом забыли. Прежде вы понимали, что я богата, очень богата. Теперь вы принимаете меня за женщину, чей муж не может позволить себе экипажа.

Фернандо закусил губу.

– Богатство тоже накладывает определенные обязательства. Если вы женились на миллионерше, вы обязаны соответствовать своему новому положению. Бедняки думают, будто жизнь богачей состоит из одних только радостей и удовольствий, и даже не представляют, как тесна эта золотая клетка. Вам не нравится ездить в экипаже? А мне, по-вашему, приятны все эти излишества? Ни одна власяница не принесла бы мне таких страданий, как эти наряды из шелка и тюля, которые мне приходится носить и которые постоянно напоминают мне, что я, мое существо, моя душа для света значат меньше, чем эти тряпки!

Последние слова девушка произнесла со слезами на глазах. Сейшас, забыв ее прежние колкости, посмотрел на нее с состраданием, но она вновь заговорила ироничным тоном:

– Коль скоро общество не видит во мне ничего, кроме своего творения – женщины, которую превозносят и перед которой преклоняются, – что остается мне, если не играть эту роль?

Как понял Сейшас, для Аурелии светское общество неразрывно было связано с несчастьем и честолюбием. Снова вспомнив о том положении, в котором он находился, Фернандо сказал:

– Стало быть, я бросаю тень на ваше имя, если отказываюсь от экипажа?

– Я полагала, что вышла замуж за мужчину, имеющего хорошие манеры и знающего, как должен вести себя обеспеченный человек.

– Вы правы. У вас есть все основания требовать то, чего вы заслуживаете. Кроме того, было бы подло с моей стороны отказываться от счастья, так неожиданно свалившегося на меня.

Появление доны Фирмины заставило их прервать этот диалог.

Возвращаясь из конторы, Сейшас встречался с женой в малой гостиной; если она была одна, они, поприветствовав друг друга, обменивались несколькими ничего не значащими фразами, расходились каждый в свои покои и готовились к ужину. Если же Аурелии кто-то составлял компанию, при встрече Сейшас обнимал жену за талию и с напряженным видом касался губами ее щеки. После ужина супруги гуляли по саду. Тогда они скрывались от посторонних глаз за пышной листвой деревьев, где, как казалось окружающим, обменивались нежными словами. На самом же деле Аурелия обрушивала упреки и насмешки на мужа, который обыкновенно встречал ее натиск безразличным спокойствием, в конце концов заставлявшим ее умерить пыл.

Только изредка он отвечал ей тем же сарказмом, что еще больше злило и без того раздраженную Аурелию, и тогда в ее голосе звучала безжалостная язвительность.

Остаток вечера они проводили в зале, если принимали гостей, или в малой гостиной, если были одни. Сейшас открывал книгу и читал вслух, Аурелия делала вид, что слушает. Иногда они вместе с доной Фирминой играли в настольные игры, бессмысленная монотонность которых убивала вечерние часы.

Фернандо и Аурелия были женаты уже около месяца, виделись и разговаривали каждый день, но за все это время ни разу не назвали друг друга по имени. Словно соблюдая негласный договор, они использовали в обращении друг к другу «вы», холодность которого подчеркивалась их нарочитой сдержанностью.

Однажды, когда в зале собрались многочисленные гости, Аурелия обратилась к мужу, который, стоя в окружении знакомых, разговаривал с ними. Сейшас не ответил ей, она хотела подойти ближе, чтобы заговорить с ним, но друзья обступали его со всех сторон.

– Фернандо! – сказала она тогда, делая над собой огромное усилие, чтобы произнести это имя.

Сейшас в изумлении обернулся и увидел перед собой лицо жены, чья едкая усмешка противоречила нежности голоса.

– Вы меня звали?

– Да, нам следует проводить дону Маргариту. Она уезжает.

Перемены, произошедшие в Сейшасе после женитьбы, отразились также на его манере одеваться. Утонченный вкус не изменил ему, он по-прежнему носил изысканные наряды, но щеголем больше не был.

Его костюмы всегда были безупречно скроены, однако теперь он не гнался за последней модой; он выбирал лучшие ткани, но отказался от броских цветов, предпочитая им более скромные и избегая ярких сочетаний.

Аурелия заметила не только эти изменения, придававшие мужественности элегантному Сейшасу, но и другую особенность, которая ее насторожила: Фернандо никогда не носил украшений, полученных им в качестве свадебного подарка.

Между тем от слуг Аурелия узнала об одном обстоятельстве, которое она тотчас соотнесла со своими предыдущими наблюдениями.

Одной из служанок Аурелия велела раздать остальным свои старые украшения и поношенные платья, которые сама больше не желала носить.

– Госпожа, какая вы щедрая! – сказала невольница и продолжила со свойственной любимым служанкам непринужденностью: – Не то что ваш бережливый муж. У того все под замком – даже мыло!

– Ни тебя, ни других не должны занимать привычки вашего господина! – сурово пресекла ее Аурелия.

Ей очень хотелось обо всем расспросить служанку, но она не поддалась этому желанию, поскольку считала, что госпоже не подобает допускать фамильярности в обращении со слугами.

Аурелия не стала задавать служанке вопросов, но решила сама выяснить, по какой причине Сейшас заслужил репутацию скряги в глазах кухарок и кучеров.

V

На следующей день, после завтрака, Аурелия вспомнила о своем вчерашнем намерении. Ее муж уже был в конторе; слуга, убрав его покои, ушел, а значит, ей ничто не мешало осуществить задуманное.

Она повернула ключ в замке двери, которая месяц назад закрылась между ней и мужем; легким движением откинула портьеру из синего шелка; заглянула внутрь, чтобы убедиться, что комната пуста; а затем с трепетом и волнением, казавшимися ей детскими, перешла на ту часть дома, где ни разу не появлялась после замужества.

Какие волшебные часы провела она там перед свадьбой, когда обустраивала и украшала покои, предназначенные для человека, с которым ей предстояло навеки соединить свою жизнь, пусть даже между ними была пропасть, должно быть, непреодолимая!

Чувств, которые тогда охватывали ее душу и всецело владели ею, она сама не могла определить – настолько они были необычны и противоречивы.

Она лелеяла жестокий план утонченной мести за свою обманутую любовь, предвкушая едкое удовольствие, которое получит, унизив оскорбившего ее человека тем, что купит его. Однако в другие часы, забывая о мести, она предавалась прекрасным иллюзиям. Она жаждала любви и, не находя ее в действительности, большими глотками пила ее из золотой чаши, которую преподносила ей фантазия. Тогда она видела себя рядом со своим идеалом и переживала моменты сладостного счастья.

Опьяненная этим счастьем, она с особым старанием украшала залы и кабинет, мечтая, что там будет жить тот единственный мужчина, которого она любила и который ответит ей взаимным чувством. Ей хотелось, чтобы в каждом предмете элегантно обставленных комнат ее возлюбленный чувствовал ее трепетную душу, которая словно вместила бы его в себя, присутствуя во всем вокруг.

Теперь эти комнаты и предметы напомнили Аурелии о ее былых мечтах и горячих чувствах.

На мгновение она поддалась колдовской силе воспоминаний, встававших перед ее глазами, подобно жемчужиной дымке тумана, которая заслоняет яркое солнце и смягчает жар его ослепительных лучей. Однако в памяти она воскрешала не события, произошедшие в действительности, а былые мечты.

Когда же ее иллюзии рассеялись, Аурелия окинула комнату внимательным взглядом.

На столешнице туалетного стола не было ни одной вещи, которые она расставляла собственными руками. Казалось, будто стол только привезли из магазина. Шкафы, комоды, бюро были закрыты на ключ и имели такой вид, по которому можно было догадаться, что ими не пользовались.

– Так вот в чем дело! – прошептала она. – Слуги не знают истинных мотивов, которые движут Сейшасом, и поэтому считают, что он скуп.

Когда Аурелия мечтала выйти замуж за любимого человека, одна из ее самых милых причуд заключалась в том, чтобы сделать парные ключи ото всех дверей и замков в доме. Прислушиваясь к голосу своей самоотверженной любви, она считала, что две души, соединенные навеки, должны принадлежать друг другу безраздельно и не могут иметь секретов одна от другой.

Собрав на два золотых кольца две одинаковые связки ключей, она улыбнулась, представив, как в первую брачную ночь, когда ее муж станет перед ней на колени, она протянет ему свои руки, попросит его подняться и скажет:

– Я вручаю тебе ключи от своей души и от своей жизни. Я принадлежу тебе и прошу тебя лишь об одном счастье: позволь мне всегда быть твоею!

Но мы уже знаем, какой крах потерпели эти прекрасные мечты.

Никто из окружающих даже не догадывался, как страшна была бездна отчаяния, в которую погрузилась душа Аурелии, когда ее постигло это разочарование. Никому девушка не раскрывала своей тайны, и поэтому всем вокруг казалось, будто ей неведомы иные чувства, кроме безмятежных любви и радости.

Когда Аурелия открыла ящики своими ключами, ее догадки подтвердились. Все – украшения, флаконы духов, туалетные принадлежности, одежда – лежало завернутым в бумагу, в которую было упаковано в магазине.

– Что это значит? – шепнула девушка, желая найти ответ на этот вопрос. – Презрение к роскоши? Нет, не может быть! За этим что-то стоит, здесь есть какое-то намерение… Сначала экипаж, теперь это!..

Подумав еще немного, она произнесла:

– Я не понимаю.

Недоумение Аурелии было объяснимо. Если своей умеренностью Сейшас хотел выразить пренебрежение к богатству, полученному после женитьбы, он был просто смешон, поскольку свадебные подарки были лишь незначительной и символической частью приданого, ради которого он расстался со свободой.

Дверь в спальню Сейшаса была закрыта. Аурелия открыла ее своим парным ключом.

Там она увидела комод, заменявший Сейшасу туалетный стол, а на нем – дешевые щетки и гребни.

– Теперь мне все ясно. Он хочет меня унизить.

После ужина, когда супруги гуляли по саду, Аурелия сорвала розу и, держа ее в руке, проводила ее лепестками по своей бархатистой щеке, еще более нежной, чем цветок.

– Сегодня я заходила в ваши покои, – сказала она мужу, стараясь, чтобы эти слова прозвучали как можно более равнодушно.

– Ах! Неужели вы удостоили меня подобной чести?

– Как вам известно, хозяйка дома обязана знать обо всем, что в нем происходит.

– Не только обязана, но и имеет на это полное право.

– Да, как ваша супруга, я обладаю этим правом; этим и некоторыми другими.

– Не смею этого оспаривать, – ответил Фернандо.

– Вот и прекрасно!.. Уверена, что мы с вами поймем друг друга.

Если бы кто-нибудь услышал этот диалог со стороны, он не заподозрил бы в словах супругов ни враждебности, ни вызова. Исполнители главных ролей этой необычной драмы достигли такого совершенства в умении скрывать иронию за изящными фразами и любезностями, что истинный смысл их слов был недоступен для посторонних.

Дона Фирмина часто подходила к Аурелии и Сейшасу, когда их словесная дуэль была в самом разгаре, и всякий раз ей казалось, что муж и жена нежно любезничают, хотя на самом деле они обменивались едкими намеками.

Помедлив несколько мгновений, Аурелия взглянула мужу в лицо и спросила:

– Что вы сделали с вещами, которые стояли на туалетном столе?

Сдержав порыв оскорбленной гордости, Сейшас ответил с презрительной улыбкой:

– Не беспокойтесь, все они убраны в ящики в том же виде, в каком были куплены. А вы, должно быть, подумали, что они сданы в ломбард?

– Я ожидала от вас подобного ответа. Эти вещи принадлежат вам, вы можете распоряжаться ими как вам заблагорассудится и не обязаны никому давать отчета в этом. Я не стану вам препятствовать, поскольку уважаю ваши права и предпочтения.

– Премного благодарен вам за это великодушие, – сказал Сейшас, почувствовав укол иронии в словах жены.

– Не спешите меня благодарить. Я с уважением отношусь к вашему праву свободно распоряжаться всем, что вам принадлежит, и, в свою очередь, требую предоставить мне то, что я приобрела, пожертвовав собственным счастьем. Я вышла замуж за сеньора Фернандо Родригеса де Сейшаса, изящного, честного джентльмена и щедрого человека, а не за скрягу, которым вас уже считают слуги, а скоро станут считать все соседи, если не весь город.

Сейшас выслушал эти слова жены со спокойным видом, а затем непринужденно ответил:

– Несколько дней назад этот вопрос встал перед нами по поводу экипажа, теперь мы вновь возвращаемся к нему. Полагаю, будет лучше решить его раз и навсегда.

– Именно это нам и следует сделать.

– Дайте мне руку, сюда идет дона Фирмина.

Аурелия позволила Сейшасу взять ее под руку. Проходя мимо клумб, засаженных фуксиями разных сортов, и любуясь цветами, супруги вели разговор, который, должно быть, никогда прежде не происходил между мужем и женой.

– Сеньора, вы купили мужа и поэтому вправе требовать от него уважения, верности, участия, обходительности и внимания, которое супруг должен оказывать супруге. До сегодняшнего дня…

– Вы не назвали еще одну деталь, – перебила его Аурелия, играя кистью фуксии. – Я имею в виду любовь. Но, наверное, для вас это такая мелочь, что вы не считаете нужным обращать на нее внимание.

– Напротив. Как раз насчет любви я должен сделать одно замечание. Представим, что у вас не было бы таких прекрасных пышных волос, с которыми по красоте не сравнится ни один королевский венец, – тогда, как многим другим девушкам, вам пришлось бы купить шиньон, накладные косы и локоны. Конечно, вы понимали бы, что эти покупные волосы ненастоящие, и не стали бы воображать, будто они растут у вас из головы. Любовь, которую можно купить, в сущности, ничем не отличается от накладных волос – та же фальшивка, тот же обман.

– Ах! Кто лучше меня знает, что такое любовь, которая в высшем обществе покупается и продается путем заключения сделки, именуемой браком! Другую любовь, ту, о которой я когда-то мечтала, нельзя купить ни за какое золото! Ради одного часа блаженства, которое она способна подарить, я отдала бы не только все свое богатство – оно ничего не стоит, – но всю свою жизнь и даже душу!

Произнося эти пылкие слова, Аурелия высвободила руку из руки Фернандо, а потом резко отвернулась от него, чтобы он не заметил блеска, которым загорелись ее глаза, и румянца, выступившего на ее щеках.

Боль пронзила сердце Сейшаса, но вскоре он овладел собой и со спокойным видом принялся вплетать длинные ветви жимолости в ромбы перголы. Аурелия вновь подошла к нему.

– Не обращайте внимания на мои вспышки. Это последние отголоски прошлого. Я думала, что оно уже умерло, но нет – оно еще живо, хотя жить ему осталось недолго. Вскоре мы его похороним. И тогда, наверное, я стану женщиной, которая будет вам нравиться, одной из тех, перед кем в восхищении преклоняется свет.

– Сеньора, вы можете быть такой, какой пожелаете. А мне вы будете нравиться любой, пока не обеднеете.

– Действительно. Как я могла забыть, что нас не связывает ничего, кроме денег?

– Я могу продолжить?

– Я вас слушаю.

– Как ваш супруг я исполняю все возложенные на меня обязательства, следую всем условностям и в дальнейшем не перестану этого делать, как бы унизительно это для меня ни было.

Эти слова больно задели Аурелию, стыд загорелся румянцем на ее щеках.

– Кроме того, вы настаиваете на том, что купили не просто мужа, но супруга элегантного, имеющего хорошие манеры и принадлежащего к высшему обществу. Нанося удар по собственной скромности, признаю, что соответствую всем этим требованиям, которые продиктованы не чем иным, как тщеславием богатой женщины. Может быть, я немного остепенился, но в остальном остаюсь все тем же, каким был, когда принял ваше предложение, переданное мне Лемосом. Или я ошибаюсь?

Аурелия ответила ему крайним безразличием.

– Таким образом, как вы понимаете, я неукоснительно и в полной мере выполняю условия заключенного между нами договора. У вас нет оснований упрекать меня в обратном. Я продал вам себя в качестве мужа, я в вашем распоряжении, вы – моя госпожа, моя сеньора. Однако своей души, своего характера, своей личности я вам не продавал, потому что человеку не дано отделить их от своего существа и, как вам должно быть хорошо известно, за золото их не купишь.

– А за что же их можно купить?

– Ни за что – они не продаются. Если мне хочется казаться умеренным, бережливым и работящим, я имею на это полное право, и никто не может запретить мне этой прихоти, так же как не может навязывать мне иных качеств, заставляя меня быть чревоугодником, расточителем и лентяем.

– Всеми этими качествами вы обладали, когда были холосты.

– Вы абсолютно правы, и, должно быть, именно благодаря им вы сделали меня своим избранником.

– Наверное, поэтому я так хочу, чтобы вы обрели их вновь.

– Тут вы надо мной не властны. Чтобы соответствовать положению вашего мужа, я обязан жить на широкую ногу, иметь роскошные покои, пышный стол, в моем распоряжении должны быть дорогие экипажи и лошади. Я не нарушаю ни одного из перечисленных обязательств: живу в предоставленных мне покоях, не отказываюсь от изысканных блюд, а когда потребуется, рядом с вами сяду в лучший экипаж, чтобы сопроводить вас куда пожелаете. И поверьте, в каком бы салоне мы ни появились, я никому не подам повода упрекнуть меня в том, что я одет не к месту. Однако на что-либо сверх этого я согласия не давал. Например, я не обязан с удовольствием есть ваши угощения и с радостью принимать от вас подарки. Кроме того, неужели отсутствие аппетита и привычка ходить пешком – это такие непростительные пороки?

– Неужели, спрошу я в свою очередь, вы полагаете, что госпоже приятно, если над ее мужем смеются слуги, потому что он держит мыло под замком? И только подумайте, как они распустились, если их шутки о вас дошли до моих ушей.

– Понимаю, это задевает вашу гордость. Но если вы хотите покончить с этим, то позвольте кому-нибудь украсть все, что подарили мне, или под любым предлогом раздайте эти вещи, потому что я ими пользоваться не стану.

Аурелия потеряла терпение.

– Я не оспариваю вашего права обладать тем, что вы называете душой и характером. Вы нашли изощренный способ мне досаждать, и я не буду лишать вас этого удовольствия. Но если вы хотите узнать мое мнение…

– Просто жажду! Ваше мнение для меня – маяк, указывающий путь.

– И все же ваш корабль потерпел крушение. Но не станем тратить время на взаимные упреки. К чему вся эта игра слов, когда мы сами – живая сатира друг на друга? В этом мире есть грешники, которые, обзаведясь средствами к существованию, выбирают для себя пару добродетелей – не ради спасения души, а чтобы выставлять их напоказ.

По виду Сейшаса можно было догадаться, что его душу переполняет негодование, вот-вот готовое выплеснуться, но все же он сумел сдержать порыв оскорбленной чести.

– Продолжайте, вы не договорили.

– Я сказала все, что хотела, но, если вы желаете расставить все точки над «i», добавлю, что ваши умеренность и бережливость как раз из числа таких показных добродетелей.

– Сеньора, вы обладаете просто удивительной проницательностью! Сразу видно, что вы – племянница Лемоса.

Аурелия, стоявшая впереди, резко обернулась, подобно змее, которая поворачивает голову на того, кого только что ужалила в ступню. Оскорбленное самолюбие отразилось на ее лице; она смотрела на мужа, точно властная царица, и ему пришлось раскаяться в своих словах.

– Простите меня! – сказал он мягким тоном. – Ваша ирония иногда слишком жестока!

Аурелия не ответила. Быстрыми шагами она направилась к дому, войдя в который уединилась в своем будуаре.

Это был первый раз, когда она вернулась из сада не под руку с мужем.

VI

Светила волшебная яркая луна.

Сидя в одном из кресел, поставленных вдоль мраморной дорожки, рядом с которой росли пышные деревья, Сейшас разговаривал с доной Фирминой, расположившейся рядом с ним.

Справа от мужа была Аурелия, сидевшая в невысоком удобном кресле с пологой спинкой, в котором она, погрузившись в раздумья, отдыхала телом и душой.

После вечера, когда между супругами произошел разговор, начавшийся с обсуждения туалетного стола Сейшаса, отношения между двумя узниками брака изменились.

Казалось, в тот вечер они выплеснули друг на друга все раздражение и всю неприязнь, накопившиеся за первый месяц супружества, и начиная со следующего дня больше не вкладывали в свои слова и жесты прежней иронии, острой и ядовитой, как жало осы.

Они реже говорили о себе, чаще беседовали на отвлеченные темы или обменивались малозначительными фразами. Порой на некоторое время они даже забывали о том, что по воле злого рока навеки обречены быть вместе и страдать, терзая друг другу душу.

Теперь Сейшас рассказывал доне Фирмине о прекрасной поэме Байрона «Паризина»[41], речь о которой зашла после того, как ранее в тот вечер Аурелия сыграла отрывок из одноименной оперы.

От поэмы Сейшас перешел к ее автору. Фернандо тосковал по тем временам, когда возвышенная поэзия рождала в нем светлые мечты. Тогда, подобно бабочке, которая, пережив холодную ночь, раскрывает крылья с первыми лучами солнца, просыпалось его воображение, разбуженное чувственными строками.

Рассуждая о Байроне, Сейшас обращался не к доне Фирмине, которая, вероятно, его не понимала, и даже не к Аурелии, которая точно его не слушала. Он говорил для самого себя, желая излить свою душу, и нуждался в присутствии слушателей лишь для того, чтобы начать монолог.

Затем он продекламировал несколько стихов английского лорда в своем переводе; и это были настоящие шедевры поэзии, которая приобретала еще больше изящества и красоты, когда звучала на мелодичном португальском языке, из уст Сейшаса, который, точно трубадур, вкладывал в слова все свое сердце.

Аурелия поддалась очарованию бразильского вечера, который окутывал сумраком небо, подобно тому как мечтания охватывали ее душу.

Она скрывалась в густой тени, словно опасаясь, что если лунный свет упадет ей на лицо, то в ее глазах можно будет прочесть ее потаенные мысли. Оттуда, из темноты, она смотрела на деревья и постройки, которые купались в мягком сиянии луны.

Однако иногда Аурелия медленно и осторожно наклоняла голову так, чтобы поток лунного света, проходивший между двумя листьями пальмы и скользивший по стене, освещал ее лицо, и тогда оно озарялось чистым сиянием.

На мгновение она замирала, поглощая этот свет глазами и приоткрывая губы словно для того, чтобы напиться им. Затем, насытившись светом, она возвращалась в тень, и подобно тому, как бутоны дерева распускаются на солнце, ее мечты оживали от сияния ночи.

Легкий ветер колыхал благоуханные метелки резеды, аромат которых, как и лунный свет, зачаровывал Аурелию, и ей казалось, что проникновенный голос Сейшаса, который она слышит, не принадлежит ее мужу, а живет в ее мечтах.

Желая насладиться звуками этого голоса, она облокотилась на ручку кресла, и ее голова томно склонилась на плечо Сейшаса.

– Одна из самых красивых поэм Байрона – «Корсар», – сказал он.

– Прочтите, – голосом сильфиды шепнула девушка ему на ухо.

Фернандо не мог устоять перед чарами этого нежного голоса. Почувствовав тяжесть прекрасной головы Аурелии на своем плече, он позабыл о том, кто он и где находится; он был околдован, словно фея коснулась его волшебной палочкой.

Полные чувства слова, срывавшиеся с его губ, были вдохновенны, восторженны и прекрасны. Вместо того чтобы прочесть поэму английского лорда, он сочинил свою собственную на ту же тему, и всякий, кто услышал бы ее, нашел бы это подражание более ярким и возвышенным, чем оригинал. В стихах Сейшаса трепетала живая душа, в то время как поэма Байрона была отблеском таланта ушедшего гения.

– Вам стоит сделать полный перевод этой поэмы. Она так прекрасна! – сказала Сейшасу дона Фирмина.

– На это у меня нет ни времени, ни желания, – ответил Фернандо. – Теперь я просто конторский служащий, и не более того.

Аурелия стремительно подняла голову, отпрянув от мужа.

– Вы правы; не нужно переводить Байрона. Это поэт противоречий, скептик, понять которого способны лишь те, чье сердце тоже поражено этим ужасным недугом. Для нас, людей счастливых, Байрон – всего лишь мечтатель.

Произнеся эти слова с сардоническим смехом, Аурелия встала и сошла с дорожки. Когда она проходила по мелкому песку, серебрившемуся от лунного света, ее охватила дрожь. Прекрасное нежное сияние луны, в которое она несколько мгновений назад погружалась с таким наслаждением, теперь показалось ей ледяным.

Быстрыми шагами она направилась к дому и разместилась в зале, которую освещал приглушенный свет двух газовых рожков. Аурелия сама распорядилась зажечь только их, чтобы другой искусственный свет не нарушал красоты ночного сияния. Теперь она зазвонила в колокольчик и, когда слуга появился перед ней, велела сделать ровно противоположное. Свет зажженных газовых люстр потоками разлился по зале, вытесняя белоснежное сияние луны.

– Вы решили провести в саду всю ночь? – спросила Аурелия, обращаясь к Сейшасу и доне Фирмине, вошедшим в залу.

– Мы любовались луной, – ответила дона Фирмина.

– Да, есть те, кому нравятся лунные ночи! Но я их просто не выношу. Душа тонет в голубом море света, подобно несчастному, который, потерпев кораблекрушение, борется с волнами океана. Никакое небо и никакие долины не заменят мне уюта прекрасных вечеров, проведенных в зале, полной света и тепла, которые пробуждают в нас жизнь. Здесь мы не рискуем утонуть в собственных мыслях.

– Разве что задохнутся от их отсутствия! – заметил Сейшас.

– Отнюдь.

Аурелия села за стол, украшенный мозаикой, повернувшись спиной к саду, чтобы не видеть прекрасной ночи, которая вдруг стала ей неприятна. Однако, заметив, что в зеркале перед ней отражается не только мерцание хрусталя, но и часть сада, в котором и лилии, и кактусы были подсвечены серебряным сиянием луны, Аурелия, не желая видеть этого наброска великолепного ночного пейзажа, вновь позвала слугу и приказала ему закрыть окно.

На столе стояла коробка с играми, откуда Аурелия достала колоду карт.

– Давайте сыграем? – предложила она к мужу.

Тот занял место напротив Аурелии, которая передала ему колоду и взяла еще одну из коробки.

– Экарте[42]? – спросила она.

Сейшас жестом выразил согласие или повиновение. Перетасовав карты, он стал сдавать, поскольку начинать игру выпало ему.

– Ставлю десять мильрейсов в каждой партии! – сказала Аурелия, звоня в колокольчик. – Луиза, принеси-ка мне кошелек. Продолжим!

– Простите, – возразил Сейшас вполголоса, – на деньги я не играю.

– Почему же?

– Мне не нравится.

– Боитесь проиграть?

– И это тоже.

– Я одолжу вам сколько нужно.

– Дурную привычку тратить чужое я тоже оставил в прошлом, – с улыбкой ответил Сейшас, подчеркивая каждое слово. – С тех пор как я разбогател, я трачу лишь то, что принадлежит мне.

– Неужели вы откажете мне в любезности? – спросила Аурелия тоже с улыбкой. – Прошу вас, станьте игроком и расточителем всего на один вечер, исполните мой каприз.

Служанка принесла Аурелии кошелек, и та, достав из него монету достоинством в один фунт, положила ее на стол.

– Какой соблазн, не так ли?

– Это просто мелочь! – ответил Сейшас, горько смеясь.

Его смех показался Аурелии неприятным, и она убрала монету обратно в кошелек. С отстраненным видом перебирая карты, она произнесла:

– Говорят, что если смешать воду и вино, то из двух превосходных напитков получится один ужасный. То же самое происходит, если к добродетели примешивается порок. Человек становится чем-то средним: не хорошим и не плохим. Он недостоин любви, но и не вызывает отвращения. Понимаете, что чувствует женщина… Что почувствовала одна моя подруга, когда поняла, что любит такого противоречивого мужчину, воспитанного нашим обществом.

– С этой вашей подругой я, кажется, знаком. Наверное, она предпочла бы, чтобы ее муж не имел ни добродетелей, ни пороков, а был просто каторжником?

– Наверное. Если бы он был каторжником, она тотчас разорвала бы кандалы, которыми они были скованы, и освободила бы и себя, и его, пусть даже это принесло бы страдание ее душе. Но я…

– Вы? – спросил ее муж, заметив ее нерешительность.

Аурелия подняла опушенные длинными ресницами веки и направила на Сейшаса сияющий взгляд больших карих глаз. Приблизившись к мужу, она заговорила взволнованным глубоким голосом:

– Я? Мне было бы все равно, будь он самим Люцефером, если бы он мог до конца моих дней обманывать меня, а я верила бы в его любовь, наслаждаясь ею. Но как можно поклоняться идеалу, ежечасно видя перед собой его прообраз, вызывающий лишь насмешку и неприязнь? Эта пытка страшнее, чем танталовы муки, хуже, чем любая жажда и любой голод.

Сказав эти слова, Аурелия встала и ушла в свои покои.

– Где Аурелия? – спросила дона Фирмина, отойдя от окна.

– Она уже удалилась. Ночь так прохладна и тиха; должно быть, Аурелии неприятно это безмолвие. Доброй ночи!

На следующий день было воскресенье.

За обедом Аурелия сказала мужу:

– Мы женаты уже больше месяца, и я думаю, нам пора нанести несколько визитов.

– Мы можем сделать это в любое время, когда вам угодно.

– Тогда завтра в полдень, если вы ничего не имеете против.

– Не лучше ли вечером? – спросил муж.

– Вам неудобно днем?

– Я не хотел бы пропускать рабочий день.

– В таком случае визиты точно следует назначить на первую половину дня, – ответила Аурелия с улыбкой. – Я заслуживаю внимания мужа. Как вы думаете, дона Фирмина, разве можно предпочитать мне службу?

– Конечно, нет! – отозвалась вдова.

Сейшас не возражал. Сопровождать жену всегда, когда она того пожелает, входило в число возложенных на него обязательств, которые он был намерен выполнять неукоснительно.

VII

Сейшас написал начальнику письмо, в котором сообщал ему о том, что не сможет появиться на службе, и объяснял свое отсутствие существенными обстоятельствами; а вместе с этим письмом направил несколько документов, которые подготовил заранее.

Когда Фернандо вошел в залу, Аурелия смотрела в окно.

– Какое жаркое утро!.. Не лучше ли отложить наши визиты? Как вы считаете?

– Вам решать. Я еще могу успеть в контору.

– Давайте сначала позавтракаем, а затем я решу.

Когда они встали из-за стола, Аурелия так и не назвала своего решения. Сейшас понял, что она хотела ему досадить, в чем, должно быть, находила особое удовольствие, и смирился с тем, что потеряет целый день.

Около часа дня Аурелия обратилась к мужу со словами:

– Предлагаю сегодня пообедать раньше обычного и выехать в пять. Подходит ли вам это время?

– Мне подходит любое время, которое вы назначите.

– Возможно, вам не хочется выезжать вечером. Тогда визиты можно перенести на завтра, на одиннадцать.

– Завтра так завтра.

– Вы пропустите еще один рабочий день?

– Да, если это необходимо.

– Нет, мы поедем сегодня вечером.

Аурелия позвала слугу и отдала ему свои распоряжения. Как и было решено, она перенесла обед на более раннее время; в пять часов она уже спускалась по лестнице своего роскошного особняка, у главного входа в который ее ждала элегантная виктория[43], запряженная парой лошадей породы Кабо.

Девушка была одета в платье из голубого муара, прошитое серебряной нитью, цвет которого подчеркивал нежный оттенок ее светлой кожи. Изящно поставив носок туфли на подножку, она поднялась, а затем наклонилась, чтобы разместиться в обитом желтой материей экипаже; и в каждом ее движении было столько грации, что она напоминала легкокрылую порхающую бабочку, которая прячется в чашечке цветка.

Пышное платье Аурелии заполнило весь экипаж, так что ее мужу пришлось потесниться. На фоне ослепительно красивой жены он казался невзрачным. Никто не замечал его; все взгляды были обращены только на Аурелию, которую приветствовали, словно королеву, вернувшуюся после недолгого отсутствия.

Экипаж останавливался напротив домов, перечисленных в списке, который получил кучер. Сейшас подавал жене руку, чтобы помочь ей выйти, и вел ее до лестницы, по которой она поднималась одна, поскольку обе ее руки должны были быть свободны, чтобы она могла плыть по морю шелка, кружев и драгоценностей, в наши дни составляющих мир богатой женщины.

В гостиных в центре внимания по-прежнему оставалась Аурелия, которую тотчас окружали нетерпеливые дамы и восхищенные господа. Сейшаса если и замечали, то только чтобы поприветствовать, как того требуют правила хорошего тона. В одном доме, где Аурелии были особенно рады, его и вовсе приняли за слугу.

В других обстоятельствах подобное отсутствие внимания к его персоне, возможно, не вызывало бы у Сейшаса раздражения. Может быть, он, напротив, почувствовал бы удовольствие, гордясь тем, что любим столь прекрасной женщиной, которая является предметом всеобщего восхищения и обожания. Тогда он, вероятно, подумал бы, что общество, преклоняясь перед его женой, чья любовь принадлежит ему, отдает должное и ему самому.

Но находясь в своем настоящем положении, Сейшас был настроен думать иначе. Чем больше превозносили его жену, с которой его связывал расчет, а не любовь, тем более униженным он себя чувствовал. Преувеличивая свой позор, Сейшас сравнивал себя с аксессуаром или украшением, принадлежащим сеньоре.

Разве не сказала Аурелия в тот роковой вечер, первый после свадьбы, что муж – «обязательный атрибут порядочной женщины»? Что именно поэтому она его купила? Она была права. Находясь рядом с ней в экипаже или в гостиных, именно в таком качестве он представал, играя ту же роль, что веер, шаль или украшения в наряде жены.

Когда он подавал ей руку, чтобы она вышла из экипажа, или нес ее кашемировую накидку, он мало чем отличался от кучера, управлявшего экипажем, или лакея, открывавшего его дверцу для госпожи. Единственное различие состояло в том, что обязанностью Сейшаса было ухаживать за Аурелией, как обычно за дамой ухаживает господин, а в его отсутствие – пользующийся наибольшим уважением слуга.

Одним из последних супруги посетили дом Лизии Суарес, которую до замужества Аурелии считали ее самой близкой подругой.

После приветствий и поздравлений в адрес Аурелии разговор замедлился в поиске темы, и тогда острая на язык Лизия воспользовалась возможностью съязвить. Ничто не доставляло ей большего удовольствия, чем наносить уколы Аурелии, которую она часто задевала за живое.

– Помните, Аурелия, как вы определяли цену каждого из женихов? – сказала язвительная Лизия, повышая голос, чтобы ее все слышали.

– Помню! Прекрасно помню! – ответила Аурелия с улыбкой.

– В таком случае вы, конечно, не забыли и того, что однажды сказали мне об Алфредо Морейре. Вы оценили его не более чем в сто конто и добавили, что можете позволить себе более дорогого мужа.

– Разве я солгала?..

– Так, значит, господин Сейшас… – перебила ее Лизия и сама прервалась, с ехидной улыбкой обратив на Аурелию колючий взгляд.

– Вы можете спросить у него сами! – ответила та и обернулась к мужу.

Ни после того, как Сейшас оказался во власти Аурелии и взял на себя обязательство выполнять все ее капризы, ни тем более до этого смирение не требовалось ему так сильно, как теперь, в минуту столь ужасного унижения.

Он был глубоко потрясен диалогом двух подруг, однако этого никто не заметил, потому что в центре внимания была Аурелия, а не ее муж.

И все же Сейшас сумел овладеть собой; когда, следуя примеру Аурелии, все обратили свои взгляды на него, он выглядел спокойным, сдержанным и любезным, разве что бледность могла выдать его переживания, но она осталась незамеченной.

– Так что же, господин Сейшас, правда ли это?

– Будьте добры, уточните, о чем вы, сеньора Лизия, – сказал он с подчеркнутой вежливостью.

– О том, о чем говорила Аурелия.

– Это всего лишь шутка! – заметила мать Лизии.

– Наша Аурелия всегда была любительница пошутить! – сказала одна из кузин Лизии.

– В каждой шутке есть доля истины! – произнесла Аурелия безразличным тоном.

– А все-таки правда ли это, Сейшас? – вновь спросила Лизия.

– Будьте любезны ответить! – с улыбкой обратилась Аурелия к мужу.

– Мнение моей жены, сеньора Лизия, вам будет лучше узнать у нее самой. Что же касается меня, могу заверить вас в том, что я женился исключительно ради приданого в сто конто, которые получил. Полагаю, моя жена приняла решение не покупать более дорогого мужа.

Серьезность Сейшаса и особая твердость, которая чувствовалась в его голосе, подобно тому как чувствуется твердый каркас под штофной обивкой мебели, вызвали недоумение у всех присутствовавших, не знавших, должны ли они принимать услышанное всерьез.

Тишину нарушил звонкий смех Аурелии.

– Прежде всего, Лизия, вам не стоит верить словам Фернандо. Вы хотите знать, купила ли я его, и если купила, то по какой цене? Не стану скрывать: я его купила, и он обошелся мне очень-очень дорого; он стоил мне больше любых миллионов – я заплатила за него не золотом, но другой, намного более ценной монетой. Я отдала ему свое сердце, которое более не принадлежит мне!

Эти слова прозвучали так искренне, что заставили всех поверить, что прежде Аурелия шутила насчет своего брака. Ее разговор с Лизией казался теперь всего лишь предлогом для пылкого признания в любви, соединившей Аурелию и Сейшаса.

Когда гости стали расходиться, все их разговоры были о счастливых молодоженах, которые спустя месяц после свадьбы ворковали друг с другом, как влюбленные голубки. Лизия даже упомянула, что видела, как Аурелия настолько сильно опирается на руку мужа, что ему трудно идти.

Между тем экипаж Аурелии и Сейшаса ехал по Катете[44]. Аурелия, покачиваясь на мягком сиденье, казалось, совсем забыла о находившемся рядом с ней муже и не думала о нем, пока вдруг он не обратился к ней:

– Со дня нашей свадьбы я ни разу не спрашивал вас о ваших намерениях. Мой долг – уважать их и подстраиваться под них, какими бы необычными они мне ни казались. Однако, чтобы выполнять вашу волю, мне нужно по меньшей мере ее знать.

Поскольку наступили сумерки и Аурелия не боялась быть замеченной, ее лицо приняло выражение высокомерного презрения, которое оно всегда приобретало в минуты молчаливого раздражения.

– К чему этот пролог?

– До сегодняшнего вечера я полагал, что вы желаете скрыть от посторонних истинный характер наших отношений. Признаюсь, мне непонятны мотивы вашего поступка: намеренно раскрыть карты, чтобы потом все опровергнуть…

– Абсурдно? Не так ли?.. Мне тоже так кажется.

– Я не могу читать ваших мыслей. Должно быть, вами движут причины, которые мне неизвестны.

– Я сама не могу дать им объяснения.

– Как бы то ни было, мне необходимо знать, действительно ли вы изменили свое мнение, о чем свидетельствует разыгранная вами сцена, и решили в дальнейшем устраивать скандал из того, что прежде держали в тайне.

– Зачем вам это знать?

– Как я уже говорил, чтобы выполнять вашу волю, чтобы играть с вами в одном ключе. Дуэту аплодируют громче!

– Не сомневаюсь; вот только я выходила замуж не для того, чтобы устраивать музыкальные концерты. Я буду легкомысленной и непоследовательной – у меня есть такие недостатки, – но чем я наверняка не располагаю, так это расчетливостью. Такой уж у меня характер! Разве сейчас, в этот момент, я знаю, чего мне захочется сегодня вечером? Какое новое желание появится в моей душе? Так как же могу я составить план, которому мы как супруги должны следовать? Я могу держать особенность нашего брака в тайне или устраивать из этого скандал по своему настроению. А вот вы на это права не имеете.

– У вас его тоже нет!

– Ошибаетесь. Вы, сеньор Сейшас, как мой супруг, не можете себя дискредитировать, не можете выставлять себя на посмешище.

– Однако вы, как моя супруга, имеете право так поступать со мной.

– Вы сами мне его дали.

– Скажите как есть: не дал, а продал.

Аурелия не ответила. Откинувшись на спинку сиденья, она смотрела на силуэты деревьев и домов, освещенных лучами заходящего солнца. Разговор больше не продолжался.

Аурелия и Сейшас совершили еще несколько визитов. Когда экипаж остановился у ворот их особняка, был девятый час вечера. Доны Фирмины дома не было. Аурелия, сославшись на усталость, любезно попрощалась с мужем и удалилась.

Сейшас, войдя в свои покои, вспомнил слова жены, сказанные немногим ранее: «Чего мне захочется сегодня вечером? Какое новое желание появится в моей душе?» Он уже знал, что в устах его жены подобные загадочные фразы могут значить очень многое.

Начиная с той лунной ночи, когда Сейшас читал Байрона, поступки Аурелии стали еще более непредсказуемыми, чем обычно. Чего же теперь пожелает эта душа, от природы склонная к капризам и причудам?

Некоторое время Сейшас строил предположения на этот счет. Однако вскоре подобные размышления утомили его, и он оставил свое занятие, подумав, что в его положении нет ничего худшего, чем пытаться разгадать намерения жены.

Он размышлял уже о чем-то другом, когда вдруг его посетила мысль, повергшая его в трепет. Им овладело любопытство. Быстрыми шагами он подошел к двери, которая вела в спальню супругов, откуда можно было попасть в покои Аурелии. Сейшас поднял руку, чтобы постучать, и уже был готов позвать Аурелию, но не решился этого сделать. Он прислушался. За дверью царила полная тишина. Что же дальше?

Встревоженный мыслями, охватившими его, Сейшас в глубоком замешательстве несколько раз бесцельно обошел комнату.

Не сводя глаз с двери, он заметил на полу полоску света, которая, как он догадался, исходила из замочной скважины.

Тихо и осторожно Сейшас подошел к двери. Через замочную скважину он увидел на противоположной стене светлое пятно, выделявшееся в сумраке супружеской спальни. Это было зеркало, висевшее над мраморной жардиньеркой, в котором виднелось нечеткое отражение части спальни сеньоры.

Дверь в ее комнату была открыта. На обитом зеленой парчой диване лежала Аурелия, чье неподвижное тело напоминало горельеф на древнем надгробии знатной особы. Складки ее батистового пеньюара спадали на ковер, подобно пенным струям водопада.

Аурелия была неподвижна и очень бледна. Одна ее рука была откинута в сторону, другую она держала рядом с собой, сжимая пальцы, словно для того, чтобы опереться на нее и подняться.

В ее застывшей позе и выражении лица было что-то безжизненное и пугающее.

VIII

Аурелии были свойственны поступки настолько необъяснимые и противоречивые, что ее поведение привело бы в замешательство даже самого сведущего физиолога.

Будучи убежденным в том, что сердце тоже подчинено определенной логике, пусть даже ее законы отличаются от законов разума, рассказчик этой истории хотел бы выяснить, какими причинами были вызваны столь необычные порывы души Аурелии. Однако, поскольку он лишен проницательности, необходимой для изучения самых тонких психических явлений, ему остается лишь изложить известные ему факты, предоставляя каждому читателю возможность самому установить истинные мотивы, которыми руководствовалась Аурелия.

Вспомним свадебный вечер, когда Аурелия после нервного возбуждения, охватившего ее во время объяснений с Сейшасом, без сил упала на ковер супружеской спальни.

Это не был в строгом смысле обморок; если она и лишилась чувств, то всего на несколько мгновений. Не имея ни физических, ни душевных сил, необходимых для того, чтобы подняться, остаток ночи она провела в оцепенении, которое не заглушало ее чувств полностью, но притупляло их, ввергая ее в томительный полусон.

Она чувствовала душевную боль и испытывала страдание, но ее разум не был способен определить причину овладевшего ею отчаяния и оценить ситуацию, которую она сама создала.

Только к рассвету она забылась беспокойным сном. Аурелия проспала всего час, лежа на ковре и опираясь головой на приступок кровати, встав на который должна была взойти на свадебное ложе.

Лучи восходящего солнца, пробивавшиеся сквозь муслиновые шторы, разбудили Аурелию, и она резко встала, охваченная ужасной мыслью, которая, подобно солнечному лучу, пронзила туман ее неясных воспоминаний.

Аурелия поспешила к двери, за которой накануне скрылся Сейшас, и стала беспокойно слушать. Она коснулась ключа, но затем с испугом отдернула руку. Бесцельно сделав несколько шагов по комнате, она подошла к окну.

Именно тогда ее мог увидеть Сейшас, который гулял по саду, а затем вернулся в дом, полагая, что во время прогулки никем не был замечен. Во всем особняке тогда еще царила тишина, поэтому Аурелия смогла услышать шаги мужа, вошедшего в свои покои.

Едкая усмешка появилась у нее на губах.

– Какой же он трус!

После того, что произошло между ними в первый вечер их супружеской жизни, Аурелия считала, что у Сейшаса, так сильно оскорбленного ею, есть только два способа восстановить свою честь. Ему не оставалось ничего, кроме как покончить с собой или убить Аурелию.

К одному из этих исходов девушка готовилась. Однако иногда в ее сердце появлялась несбыточная надежда. Что, если человек, которого она любила, упадет перед ней на колени, моля ее о прощении? Простит ли она его или, напротив, останется непреклонной, не смея осквернить своей возвышенной любви?

В действительности делать столь непростой этот выбор Аурелии не пришлось. Услышав ее первые фразы, Сейшас погрузился в молчание, а затем дал ей ответ, которого она никак не ожидала и который вызвал у нее несказанный ужас. Связь с этим мужчиной показалась ей постыдной, если не позорной.

Вместе с тем, когда он удалился, она все еще надеялась, что его слова не были сказаны всерьез, а только выражали горькую иронию. Аурелия не могла поверить, что ее муж на самом деле настолько порочный и низкий человек. Должно быть, своим цинизмом он отвечал на ее язвительность.

Однако, увидев Сейшаса утром, она убедилась в его малодушии.

Тогда в ее сердце произошла разительная перемена, после которой его покинули все добрые и нежные чувства, а остались в нем только жестокие и злые порывы.

Когда Аурелия приняла решение вступить в брак с Сейшасом, она руководствовалась не расчетом или жаждой мести. Она желала открыть Сейшасу свою безмерную пылкую любовь, которую она питала к нему и которой он не мог понять. Ради этого она была готова пожертвовать свободой и собственным будущим, соединяя свою жизнь с человеком, которого больше не любила и не могла любить. Ее чувство, прежде составлявшее всю ее жизнь, теперь было мертво, отчего ее душа превратилась в безжизненную пустыню; а свадьба для нее стала не чем иным, как пышными похоронами погибшей любви, присутствуя на которых Сейшас должен был почувствовать себя жалким и смешным и осознать, как жестоко ошибся.

Аурелией двигала гордость, а не месть. Прежде всего она хотела воздать должное своей любви, а не унизить Сейшаса, хотя для достижения первого последнее представлялось ей неизбежным. Она не чувствовала ненависти к мужчине, обманувшему ее, но восставала против собственного разочарования, желая преодолеть которое стремилась заставить холодное сердце, не ответившее ей взаимным чувством, восхититься ею и преклониться перед ее любовью.

Однако, вспоминая слова Сейшаса, произнесенные им несколькими часами ранее, и видя, что он так спокоен, будто принимает свое постыдное положение и даже не считает его таковым, а также думая о безразличии, которым Сейшас отвечал на все унижения, она захотела ему отомстить.

Сейшас намеревался противостоять Аурелии, вооружившись холодным равнодушием. Она приняла его вызов и решила, что направит против него свой самый едкий сарказм и заставит страдать несчастного, если у него осталось хотя бы немного самолюбия и стыда. Если его душа еще жива, ее обожжет это раскаленное клеймо.

Так была настроена Аурелия, когда выходила к завтраку и когда вместе с мужем наносила визиты своим знакомым.

Однако на второй день после свадьбы, когда она, сидя в кресле-качалке, увидела вошедшего в столовую Фернандо, ее решительность пошатнулась. Благородный облик и естественная элегантность мужа заставили ее посмотреть на него иначе: она не чувствовала к нему недавнего презрения.

Аурелия не оставила мыслей о мести, но усмирила беспощадный гнев, накануне бушевавший в ее душе, и облекла его в изысканную форму, так что, выражая его, она следовала правилам хорошего тона, нарушить которые благовоспитанных людей заставляют только самые сильные потрясения.

Первый месяц брака прошел для нее в постоянной борьбе между ребяческим желанием отомстить за обиду и благородными порывами души.

Поддаваясь жажде мести, она с наслаждением бичевала гордость мужа, уязвляя ее своим беспощадным сарказмом, однако, уединяясь в своей комнате после подобных сцен, была не в силах сдержать слез и рыданий, вырывавшихся у нее из груди.

Тогда она осознала, что жертвой ее гнева становился не оскорбивший ее мужчина, но ее собственное сердце, которое прежде преклонялось перед этим человеком, не заслуживающим такой чистой любви.

Если, измученная постоянным душевным возбуждением, она отказывалась от едких насмешек и неосознанно проявляла природную мягкость характера, затем ее охватывал нестерпимый холод, и она трепетала при мысли, что может принадлежать такому мужчине, как Сейшас.

Так было лунной ночью, когда Фернандо говорил о поэзии, а она слушала, забывшись и склонив голову ему на плечо, пока слова мужа не заставили ее вернуться к горькой действительности.

Оставшись наедине с самой собой, она задумалась о произошедшем, и ее охватил ужас. Однако на миг ее посетило сожаление о том, что Сейшасу не удалось убедить ее в своих чувствах, очаровав ее своим голосом. Если бы тогда она поддалась обману, затем уже ничего нельзя было бы изменить, и она безвозвратно принадлежала бы мужу.

Приложив все силы своей души, Аурелия отогнала от себя эту мысль, которая все же не единожды вновь посещала ее в дальнейшем, всякий раз вызывая у нее панический страх.

Именно этим объясняется ее раздражительность и переменчивость намерений, достигшая апогея во время визита к Лизии.

Когда же Аурелия осталась одна в своих покоях, ее бросило в жар; пламя страсти обжигало ее. Она распахнула все окна и дверь, не снимая одежды, бросилась на диван и осталась лежать неподвижно в том положении, в котором увидел ее Сейшас…

Заметив ее оцепенение, Фернандо испугался и хотел постучать в дверь, но в тот момент в спальне супругов появилась служанка, которая прошла перед зеркалом. Вскоре дверь в комнату Аурелии закрылась, и отражение в зеркале исчезло.

На следующий день Аурелия не выходила все утро. Вернувшись из конторы, Сейшас нашел ее бледной и печальной.

За ужином больше всех говорила дона Фирмина. Предыдущий вечер она провела в гостях в соседней усадьбе, где бывала каждую неделю. Одной из тем для обсуждения стал Абреу, который, как говорили, окончательно разорился. В свете этого гости перечисляли всевозможные сумасбродные выходки и непомерные траты, совершая которые он менее чем за год промотал внушительное состояние, доставшееся ему в наследство от отца.

Повторяя услышанное, дона Фирмина сокрушалась о печальной судьбе Абреу, который, имея большие возможности, лишил себя блестящего будущего. Со всей строгостью обвиняя молодого человека в легкомыслии и расточительности, вдова принялась читать нравоучения, которые обыкновенно предназначаются не для своего, а для чужого пользования.

– А я считаю, что он ни в чем не виноват, дона Фирмина, – заметила Аурелия, выйдя из своей задумчивости.

– Но кто же виноват, если не он? – спросила вдова.

– Тот, кто наделил его богатством, но не научил распоряжаться им. Золото источает миазмы, подобные тем, которые вызывают лихорадку, головокружение и бред. Нужно обладать большой силой духа, чтобы устоять перед этой инфекцией, или же находиться под защитой высокого чувства, способного уберечь от опасного яда, – в противном случае погибель неизбежна.

– Вы хотите сказать, Аурелия, что богатство – это зло?

– Для одних богатство – зло, для других – добро, но, как бы то ни было, оно всегда таит в себе опасность. Те, кто склонен бряцать оружием, считают, что все можно решить с помощью силы. А те, у кого много денег, полагают, что все можно купить.

Ужин был закончен. Аурелия встала из-за стола и вышла, чтобы покормить канареек хлебом, который крошила в руках.

Тем временем Сейшас раскурил сигару и размеренными шагами пошел по дорожке, которая огибала засаженные маргаритками клумбы и зеленые травяные ковры, а затем скрывалась в пальмовой роще. Он вспоминал вчерашние события и, соотнося с ними недавно услышанные слова жены, пытался разгадать новую загадку.

От этого его отвлек голос подошедшей к нему Аурелии.

– Должно быть, вам наскучило совершать одну и ту же прогулку каждый вечер. Почему бы вам не проехаться верхом? Думаю, вам нужно развеяться.

– Ваша компания мне никогда не наскучит.

– Все, что повторяется без конца, надоедает.

– Вовсе нет. Тем более проводить время рядом с вами – это мой долг, – сказал Сейшас, подчеркивая последние слова.

Аурелия отстранилась от него и, подойдя к цветущей фуксии, стала рассматривать алые цветки, которые еще называют «дамскими сережками». Еще раз обдумав принятое решение и убедившись в его правильности, она приблизилась к мужу со словами:

– Наши жизни навеки связаны. Судьба отказала мне в счастье, о котором я мечтала. Тогда я решила, что оно не достанется ни одной другой женщине, пока я жива. Но я не желаю вас мучить, заставляя вас жить так, как мы живем уже больше месяца. Я вас не держу, вы свободны; распоряжайтесь своим временем так, как пожелаете, вы не обязаны передо мной отчитываться.

Она замолчала, ожидая ответа.

– Сеньора, вам угодно, чтобы я оставил вас одну? – спросил Сейшас. – Прикажите, и я удалюсь. Как и всегда, я готов выполнить ваше распоряжение.

– Вы не поняли меня. У вас есть возможность разрушить узы, которыми мы связаны по воле рока, и освободиться от необходимости постоянно терпеть капризы моей непредсказуемой души. Я предлагаю вам развод.

– Развод? – живо воскликнул Сейшас.

– Вы можете заняться этим вопросом когда пожелаете, – ответила Аурелия твердым голосом и удалилась.

IX

Удивленный и взволнованный словами Аурелии, Фернандо некоторое время провел в раздумьях. Затем он подошел к жене, которая стояла у бассейна и кормила красных рыб, кидая им кусочки плода джамбу[45].

– Сейчас вас забавляют эти рыбки, – сказал Сейшас. – Но когда они вам наскучат, вы прикажете их выпустить, и вам будет все равно, погибнут они от голода или нет.

Аурелия посмотрела на мужа глазами, полными удивления.

– Наверное, вы никогда не задумывались о следующей социальной проблеме, – продолжил Фернандо. – Господин имеет право отпустить раба, когда ему, господину, заблагорассудится, не так ли?

– Думаю, никто не станет ставить это под сомнение, – ответила Аурелия.

– Тогда скажите мне, справедливо ли отнять у человека свободу, сломить его самолюбие, превратить его в живое орудие, а затем отпустить это создание, оторванное от общества, на все четыре стороны? Я это справедливым не нахожу.

– К чему вы говорите мне все это?

– Вы сделали меня своим мужем, у меня не осталось иного предназначения на этом свете; подчинив вам свою судьбу, я пожертвовал будущим, и теперь вы не вправе отказать мне в том, за что я заплатил своей свободой.

– Свободу я вам возвращаю.

– Но способны ли вы вернуть вместе с ней все то, что я потерял, когда ее вам отдал?

– Возможно, вы боитесь, что развод вызовет скандал? Но мы не обязаны делать наше решение достоянием общественности. Мы можем жить как чужие друг другу люди в одном городе или даже под одной крышей. Кроме того, один из нас может отправиться в путешествие под разными предлогами: лечение, необходимость сменить климат, желание посетить Европу.

– Вы вправе делать все, что вам угодно. Мой долг – подчиняться вам как преданный слуга, если вы не желаете видеть меня своим мужем, которого купили.

Аурелия обратила на него надменный взгляд.

– Вы полагаете, что мое отношение к вам может измениться?

– На этот счет вам не стоит беспокоиться. Если бы я не был уверен в том, что любовь между нами невозможна, сейчас я бы здесь не находился.

Загадочная улыбка появилась на лице Аурелии, отражавшем благородную гордость.

– Почему же тогда вы не соглашаетесь на то, что я вам предлагаю?

– То, что вы мне предлагаете, стоило вам сто конто. Принять такие деньги в качестве подаяния – не что иное, как обокрасть того, кто бросает их на ветер.

– Как вам угодно! – сказала Аурелия с презрением в голосе. – Вы полагаете, что ваше присутствие мне неприятно, и поэтому рассчитываете, что будете мне им досаждать. Ошибаетесь, я заботилась о вашем благе, а не о своем, предлагая вам развод. Вы отказываетесь? Тем лучше! Только впредь не жалуйтесь.

После отказа Сейшаса от предложенного Аурелией развода отношения супругов стали еще менее близкими. Аурелия уже не настаивала на том, что большую часть времени должна проводить в компании мужа, как это было в первые недели их совместной жизни. Фернандо не навязывал ей своего общества и не появлялся ей на глаза, если она не изъявляла желания видеть его рядом с собой.

Бывали дни, когда они вовсе не виделись. Сейшас рано уходил на службу, Аурелия ужинала у одной из подруг; встречались муж и жена только на следующий день, около четырех.

В те дни, когда Аурелия и сопровождавшая ее дона Фирмина выезжали из усадьбы, Сейшас наведывался к матери, которая по-прежнему жила на Богадельной улице.

Знакомые доны Камилы были возмущены тем, что ее сын оставил ее в нужде и вдали от света, вместо того чтобы забрать ее в свой особняк или по меньшей мере обеспечить ей достойное существование.

Дона Камила ни на что не сетовала, но, несмотря на беспредельную любовь к сыну и самоотречение, не могла понять, почему Фернандо после женитьбы не сделал ни одного подарка сестрам.

Фернандо не так уж часто появлялся в доме матери, а если и заходил, то совсем ненадолго. Дона Камила не заостряла на этом внимания, пусть даже сожалела, что новое положение и новые обязанности сына не позволяют ему проводить с ней больше времени.

Марикиньяс сначала уговаривала мать поехать в гости к Фернандо и его жене. Дона Камила, не привыкшая появляться в высшем обществе, отказывалась, опасаясь ироничных замечаний Аурелии. Она бы согласилась, если бы настоял Фернандо, но он, напротив, избегал разговоров на этот счет и всякий раз, когда сестра начинала их, спешил сменить тему.

Аурелия заметила, что муж не проявляет должной заботы о матери и сестрах. Однажды днем, когда в ее присутствии Сейшасу передали письмо от Никоты, Аурелия спросила:

– Ваши родные ни разу не были у нас после нашей свадьбы, не так ли? Вы не приглашаете их из-за меня?

– Нет. В этом виноват только я.

– Почему вы не желаете, чтобы они нас навестили?

– Они считают, что я счастлив, и я не хочу разрушать их сладкую иллюзию.

– Разве те, кто наносит нам визиты, перестают верить в наше счастье?

– Им все равно. А глаза матери могут прочесть душу сына, как раскрытую книгу, и угадать все то, чего нельзя увидеть.

– Предлагаю вам пари.

– Какое?

– Я смогу ввести дону Камилу в заблуждение, как и всех остальных.

– Вполне возможно. Она не ваша мать.

В письме Никота сообщала Фернандо о том, что ее свадьба состоится на следующей неделе – как принято, в субботу.

Жене Сейшас об этом ничего не сказал. В день свадьбы, чтобы побывать на торжестве, он покинул особняк под предлогом того, что ему нужно нанести визит одному чиновнику.

Фернандо подарил Никоте украшение, стоимость которого была очень мала, если принять во внимание возможности Сейшаса.

Подарок Фернандо, а также то обстоятельство, что он пришел на свадьбу пешком, заставили гостей подумать, что так же внезапно, как Сейшас приобрел огромное состояние, он из расточителя сделался скрягой.

Вскоре состоялась еще одна свадьба! Поженились Торквато Рибейро и Аделаида Амарал. За несколько дней до этого жених получил через Лемоса письмо от Аурелии. Она просила Торквато вернуть ей расписку на 50 мильрейсов и сообщала, что настало время выплатить долг.

Направляясь в Ларанжейрас, Торквато не мог предугадать, что его ждет.

– Я возвращаю вам долг; а три лишние цифры – мой свадебный подарок вам и Аделаиде.

Рибейро развернул бумагу, которую вручила ему Аурелия, и увидел, что это был чек Банка Бразилии на сумму в 50 конто. Торквато не хотел его брать, но Аурелия настояла:

– Вы не вправе отказываться. Я обязана вам своим счастьем. Мой дядя дал слово Амаралу, что вы располагаете этой суммой, без чего отец Аделаиды не согласился бы расторгнуть ее помолвку с Сейшасом и тот не стал бы моим мужем.

– Как нам вас благодарить? – воскликнул Торквато, пораженный щедростью Аурелии.

– Просто будьте счастливы.

– Как бы я желал быть таким счастливым, как вы.

– Как я?

– Да. Разве вы не счастливы?

– Очень счастлива. Вы даже не представляете насколько.

На свадьбе Аделаиды Аурелия была подругой невесты. Сейшас тоже был вынужден присутствовать на брачной церемонии, заставившей его вспомнить о прошлом, которое он тщетно пытался забыть.

Теперь перед алтарем стояли обе женщины, которых он предал, причем тогда двигала им не страсть, а корыстный расчет.

Когда Фернандо, охваченный горькими воспоминаниями, изнемогал от тоски, Аурелия, приблизившись к нему, шепнула ему на ухо:

– Улыбнитесь. Я хочу, чтобы все, особенно невеста, поверили, что я счастлива, очень счастлива. Учитывая, как многого вы меня лишили, вы обязаны удовлетворить хотя бы это мое ничтожное желание.

Взяв мужа под руку и опираясь на нее с чувственной гордостью, свидетельствующей о безмерной любви, она направилась к выходу из храма, где ее ждал экипаж.

Тогда, как и во время празднований в доме Амарала, состоявшихся несколько позднее, не было никого, кто не завидовал бы счастью Аурелии и Сейшаса, которых Господь одарил красотой, изяществом, молодостью, любовью, здоровьем и богатством.

Да, у них действительно было все это, но как несчастны были они на самом деле!

Разве мог кто-нибудь догадаться, что во время пышного и веселого праздника их души страдали, словно обжигаясь ярким светом, и мучились, в то время как на губах Аурелии и Сейшаса играли улыбки?

На следующий день, в воскресенье, Аурелия не выходила из своих покоев, а с мужем встретилась только в среду.

Ни дона Фирмина, ни тем более слуги ни о чем не догадывались, пусть даже замечали, что отношения между супругами несколько изменились.

Муж и жена не покидали каждый своей половины дома. Однако дона Фирмина и слуги, не подозревая, что Аурелия и Сейшас не заходят в супружескую спальню, думали, что они встречаются там.

Аурелия все чаще проводила время в уединении. Сейшас считал, что она избегает его, и предполагал, что его общество ее тяготит. В этом он был прав. С тех пор как Аурелия больше не находила в себе раздражительности и сарказма, которые прежде с наслаждением направляла против мужа, его присутствие стало ее угнетать.

Сейшас не желал досаждать ей. Оставаясь в доме, он находился поблизости, так что в любой момент Аурелия могла позвать его; если же она не желала его видеть, он не встречался с ней.

Сейшас сам принял решение поступать таким образом, однако ему приходилось делать над собой огромное усилие, чтобы оставаться рядом с женщиной, для которой он стал обузой. Должно быть, у него была очень веская причина, заставлявшая его бороться с самим собой, терпя оскорбительное презрение Аурелии и ежеминутно подавляя порывы собственной гордости.

Именно тогда Сейшас начал искать способ выйти из ужасного положения, в котором оказался. Он с восторгом хватался за всякую идею, которая рождалась в его душе, но тотчас отвергал ее и впадал в уныние.

Наконец он решился. Прежде чем пойти на службу, он отправился к Лемосу, с которым после женитьбы виделся только мельком. При встрече Лемос в обычной для него шутливой манере воскликнул:

– Ваш визит для меня – большая честь, дружище! Право, я ее не заслуживаю! Что же привело вас в этот скромный дом?

– Я хотел бы с вами поговорить, – ответил Сейшас.

Старик подмигнул ему. Он догадывался, что в столь ранний час Сейшас пришел к нему не просто так.

– Мне нужен ваш совет, – нерешительно продолжил Сейшас. – Я узнал, что акции упадут в цене. Должно быть, можно хорошо заработать, если сейчас их продать, а затем, месяца через два, выкупить.

– Да, неплохо. Но есть вариант получше.

– Какой?

– Продать фунты стерлингов.

– У меня их нет.

– Это не проблема.

– Я не понимаю.

– Заключите контракт на продажу фунтов по цене 12 мильрейсов за фунт, указав в качестве срока сделки конец этого месяца. К тому времени курс фунта наверняка понизится до 10 мильрейсов, и вы, не потратив ни одного реала, за две недели выиграете несколько конто, которые ни для кого не будут лишними.

– Теперь понимаю. Десять тысяч фунтов принесут мне…

– Двадцать конто.

– А если курс фунта вырастет?

– Вы потеряете разницу.

– Это рискованно.

– Есть только один способ заработать, избегая всякого риска, – не платить.

Сейшас попрощался с Лемосом, хотя тот пытался уговорить его незамедлительно пойти на биржу.

В тот же день Сейшас встретился с Абреу, который, растратив состояние, доставшееся ему в наследство, стал заядлым игроком и, как поговаривали, жил на деньги, выигранные в казино. У Абреу Сейшас узнал улицу и номер дома, где каждый вечер собирались любители рулетки.

Вечером Сейшас незаметно ото всех вышел из дома, взял тильбюри и отправился туда. Однако, когда он вошел в логово Какуса[46], его охватил такой ужас, что он тотчас выскочил на улицу и бегом пустился домой.

X

С левой стороны особняка в Ларанжейрас была веранда в загородном стиле, которую украшали пальмы в кадках и цветы в подвесных горшках.

Там была устроена бильярдная, в которой Аурелия и ее муж проводили время, если погода не располагала к прогулкам по саду.

Зайдя на веранду, Сейшас увидел два мольберта, на которых стояли большие холсты. На них были наброски портретов Аурелии и Фернандо, сделанные известным художником, который своим талантом не уступал Витору Мейрелесу и Педро Америко[47]. Художник сделал наброски с фотографий, чтобы затем дописать портреты с натуры.

На вопросительный взгляд мужа Аурелия ответила:

– Это необходимое украшение для гостиной.

– Вы действительно считаете его необходимым? Мне, напротив, кажется неуместным воспроизводить образ человека, чье присутствие, как я полагаю, вам очень неприятно.

– Портрет души написать нельзя. И к счастью!.. – сказала Аурелия с таинственной улыбкой, придававшей этим словам скрытый смысл.

Сейшас позировал с безучастным видом. Для того чтобы не отрывать его от службы, сеансы были назначены на вторую половину дня.

Аурелия удалилась, оставив мужа наедине с художником.

На следующее утро, когда живописец вернулся, чтобы продолжить работу над портретом Аурелии, она, прежде чем начать позировать, сделала несколько замечаний насчет портрета Сейшаса, на котором у ее мужа было холодное и сухое выражение лица.

– Я написал то, что видел. Если вы желаете фантазийный портрет – это другое дело, – ответил ей художник.

– Вы правы. Моему мужу сейчас нездоровится. Полагаю, работу придется прервать на несколько дней. Я сообщу вам, когда вы сможете продолжить.

В тот день Сейшас нашел Аурелию совсем не такой, как в последнее время. Ее приветливость, но главным образом непосредственность и открытость заставили его вспомнить девушку с улицы Санта-Тереза, ту, которую он когда-то любил.

Он поддался обману, хотя знал, что эта иллюзия, как и все другие, разрушится и принесет ему боль. Но тогда его душа желала покоя, ей нужна была надежда, пусть даже мнимая, но способная ее утешить. Поэтому Сейшас не противился лживой, но сладкой фантазии, пытаясь убедить себя в том, что он вновь переживает идиллию прошлых дней.

В разговоре Аурелия затрагивала темы, наиболее близкие утонченной поэтической натуре Сейшаса. Она говорила о музыке, поэзии, цветах, живописи. В ее словах больше не было едкой иронии; срываясь с губ Аурелии, они звучали чувственно и ласково; все вокруг нее дышало нежностью.

По вечерам она играла на фортепиано и пела отрывки из любимых произведений мужа. Как бы дона Фирмина ни превозносила ее способностей, мастерством Аурелия, конечно, не отличалась и даже не стремилась к этому, не проявляя особого прилежания на занятиях музыкой. Однако мало кто другой обладал таким артистическим талантом, какой был у нее. Она играла вдохновенно, ее голос выражал живые чувства, внезапно рождавшиеся в душе, и звучал, подобно бризу, летящему над лесом.

Следующие дни муж и жена проводили наедине друг с другом. В начале вечера Аурелия и Фернандо вдвоем любовались цветами или вместе читали роман, который, впрочем, был менее интересен, чем их собственная история любви.

Сейшас читал вслух, Аурелия сидела рядом и слушала. Иногда, чтобы вернуться к моменту, который она пропустила, или чтобы скорее узнать, как будет развиваться сюжет, она склонялась над книгой и пробегала глазами по открытой странице, на которую падал локон ее темных волос.

Во время одной из подобных сцен их застал художник, вновь приглашенный в дом Аурелии. Сейшас был раздражен его появлением, однако Аурелия своей любезностью смягчила недовольство мужа.

Во время сеанса его лицо сохраняло недавнее приветливое и непринужденное выражение, подобное тому, которое оно имело, прежде чем Сейшас пережил крах, придавший его чертам меланхоличный и серьезный вид.

На следующий день Аурелия, оценивая работу художника, пришла в восторг, увидев, что с портрета ей улыбается мужчина, которого она когда-то любила. Он словно смотрел на нее с холста, на котором кисть художника изобразила его удивительно живо. Это был один из тех случаев, когда модель не ограничивает возможности живописца, но вдохновляет его, отчего портрет становится не копией, а настоящим произведением искусства.

Аурелия все еще любовалась картиной, когда появился художник, которому она выразила свое восхищение, а также искреннюю благодарность. Художник предполагал, что он просто написал хороший портрет. Разве мог он представить, какую тайну хранит эта женщина, при живом муже ставшая вдовой?

– Я прошу вас сделать копию с этого портрета для гостиной; там я помещу ее рядом со своим. Что касается оригинала, мне хотелось бы, чтобы на нем мой муж был изображен в костюме, в котором он был, когда мы встретились в первый раз. Мне хочется сделать ему сюрприз. Понимаете?

– Прекрасно понимаю.

– Только, прошу вас, лицо оставьте как есть.

– Об этом вы можете не беспокоиться.

Аурелия дала художнику указания насчет того, каким должен быть костюм ее мужа, а затем начала позировать, чтобы мастер закончил ее собственный портрет.

Вернувшись из конторы, Сейшас заметил, что расположение духа Аурелии изменилось. Она не была раздражена, но держалась с ним холодно; со временем она все более отдалялась от него и в конце концов вовсе стала его избегать.

Целые дни Аурелия не покидала своей комнаты, а если выходила, то всегда была рассеянна и имела такой вид, какой бывает у людей, привыкших жить в мире фантазий и чувствующих себя неловко, когда им приходится возвращаться к действительности, которой они обычно предпочитают свои мечты.

Дом в Ларанжейрас стал напоминать монастырь, где живут два отшельника, видящие друг друга только за трапезой.

Встав из-за стола, Аурелия шла в скрытую за пышными деревьями беседку, откуда наблюдала за мужем, гулявшим по саду.

Вечером каждый брал свою книгу; Сейшас читал, Аурелия вновь погружалась в грезы, в сладкие мечты, которым предавалась в уединении своих покоев.

Сначала перемены, произошедшие в Аурелии, удивляли дону Фирмину. Однако она была женщина умная и уже давно жила на свете, поэтому вскоре, как ей казалось, угадала причину этих перемен и решила при первой возможности проверить свою догадку.

– Сеньор Сейшас, не находите ли вы, что наша Аурелия сильно изменилась?

Фернандо, не ожидавший такого вопроса, посмотрел на жену, чье лицо, освещенное лучами заходящего солнца, было бледно, как воск.

– Наверное, Аурелия испытывает небольшое недомогание. Поездка за город – в Тижуку или Петрополис – помогла бы ей восстановить силы.

– Я полностью здорова, – равнодушно ответила девушка.

– Конечно же, вы не больны, Аурелия, – сказала дона Фирмина. – Но все же вам стоит поехать за город, чтобы развеять грусть и устранить головокружение, которое вас беспокоит.

– Ничто меня не беспокоит.

– Аурелия, скажите правду. Несложно догадаться о вашем положении…

– О чем вы? – спросила Аурелия, не понимая, к чему дона Фирмина клонит.

– Вы ждете ребенка!

Аурелия рассмеялась, но так неестественно и громко, что дона Фирмина еще больше убедилась в правильности своей догадки. Фернандо вышел под предлогом того, что ему захотелось полить пармские фиалки, растущие вокруг постаментов, на которых стояли бронзовые статуи.

Прошло несколько месяцев. Вдруг без каких-либо явных причин Аурелия со свойственными ей одной непредсказуемостью и переменчивостью решила коренным образом изменить жизнь дома в Ларанжейрас и его обитателей. Выйдя из затворничества, в котором она по собственной воле провела столь долгое время, она перешла в другую крайность. Отныне Аурелия проявляла особую тягу к развлечениям, которая никогда прежде не была ей свойственна. Она вновь вышла в свет, где стала появляться очень часто, буквально не давая себе передохнуть.

Театров и балов ей было недостаточно; когда Аурелия не выезжала, она принимала гостей в своем доме, устраивая вечера, не менее веселые и изящные, чем самые роскошные придворные праздники. Ей удавалось собрать в своем особняке самых красивых девушек Рио-де-Жанейро; она любила окружать себя этой свитой красавиц.

Днем она ездила в гости на Судейскую улицу или на пикник в Ботанический сад и Тижуку. Берег Ботафого она решила превратить в место для прогулок наподобие парижского Булонского леса, венского Пратера или лондонского Гайд-парка. Несколько дней подряд она и ее подруги около четырех часов дня проезжали в открытых экипажах по изогнутой набережной вдоль живописной бухты, любуясь чарующими видами и наслаждаясь дыханием легкого морского бриза.

Прохожие смотрели на них удивленно, на лицах некоторых читалась неприязнь. Аурелия не обращала внимания на недовольных завистников, однако ее подруги начали беспокоиться, и ей пришлось отказаться от прогулок по набережной, над которой теперь проносились только перелетные птицы.

Ее жажда развлечений, пришедшая на смену беспричинной апатии и затворничеству, наводила на мысль о том, что Аурелия погружается в светскую жизнь не ради удовольствия, а чтобы забыться. Может быть, она хотела заглушить чувства, которые тревожили ее душу и уносили ее в мир фантазий и грез, в котором она пребывала столько дней?

– Наверное, вам кажется необычной моя страсть к развлечениям? – спросила она у мужа. – Действительно, она охватила меня, как лихорадка. Но не переживайте, это не опасно. Я хочу, чтобы в свете меня считали счастливой. Возможно, гордость, которую я испытываю, зная, что многие хотят оказаться на моем месте, уменьшит боль, терзающую меня оттого, что я никогда не буду любима. По меньшей мере я могу насладиться видимостью счастья. В конце концов, что есть этот мир, если не иллюзия или просто обман? Так простите, если я причиняю вам неудобства, заставляя вас изменить вашим привычкам, чтобы сопровождать меня. Вам следует признать, что я заслуживаю этой компенсации.

– Сопровождать вас – мой долг, и я готов выполнять его в любое время. Вы молоды, красивы и богаты – вам следует наслаждаться жизнью, пока фортуна к вам благосклонна. У света есть такое свойство: он отторгает то, что ему чуждо. Скоро вы посмотрите на жизнь иначе, и прошлые переживания покажутся вам пустыми, подобно детским страхам.

– Этого я и желаю! Я бы все отдала, только чтобы перестать верить убеждениям, или, скорее, возвышенным иллюзиям, которые еще в юности укоренились в моей душе, и наконец примириться с действительностью. О, если бы это было возможно… – Она прервалась, и на ее губах появилась едкая усмешка. – Тогда мы с вами поняли бы друг друга!

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. Выкуп

I

На улице Сан-Клементе давали бал.

Как и всегда, Аурелия блистала красотой, грацией и тонкостью вкуса. Ее наряд был верхом изящества, а украшения стоили целое состояние, но всеобщее внимание привлекали не они. Все вокруг любовались самой Аурелией, чья безупречная красота была подобна свету, наполнявшему залу.

Шумный бал не только не умалял сияния этой красоты, но усиливал его. Подобно тропическим цветам, детям солнца, которые раскрываются во всей красе в самые жаркие часы, Аурелия становилась наиболее прекрасной, погружаясь в море блеска и страстей.

Сейшас смотрел на нее со стороны.

Ближе к концу вечера красота прочих девушек стала меркнуть. Одни бледнели от усталости, щеки других, наоборот, разгорались румянцем от волнения. Многие были настолько утомлены, что их движения делались медлительными или теряли утонченность.

Аурелия, напротив, становилась все более обворожительной, словно стремясь к апогею красоты. Безукоризненная элегантность ее образа раскрывалась в вихре бала. Подобно тому как прекрасная статуя выходит из-под резца вдохновенного мастера, восхитительная красота Аурелии становилась все совершеннее.

Среди царившего вокруг оживления Аурелия сохраняла спокойствие. Ее грудь, исполненная нежных чувств, дышала ровно, на приоткрытых губах играла улыбка. Ее глаза, как и вся она, казалось, излучали небесный свет. Когда бал подошел к концу, ее красота достигла совершенства.

Тогда Аурелия сделала знак мужу и, закутавшись в шаль, которую он подал ей, оперлась на его руку. Под восхищенные взгляды она вышла с гордым видом, склоняясь к груди мужчины, о котором можно было только мечтать и который достался ей, подобно трофею.

Экипаж ждал их у ворот. Аурелия села в него и подобрала подол пышного платья, освобождая место мужу.

– Какая прекрасная ночь! – воскликнула она, откидываясь на подушки и смотря на небо, усеянное звездами.

Делая это движение, плечом Аурелия дотронулась до плеча Сейшаса, и ее темные локоны, колыхавшиеся от движения экипажа и источавшие опьяняющий аромат, коснулись его щеки. Свет зажженных газовых фонарей то и дело падал на нежное лицо Аурелии и на ее плечи, которые открыла соскользнувшая шаль.

Смотря на Аурелию, Сейшас видел, как ее грудь, подчеркнутая декольте, высоко поднимается с каждым ее вздохом.

– Как ярко светит эта звезда! – сказала Аурелия.

– Где? – спросил Сейшас, наклоняясь, чтобы посмотреть.

– Вот над той стеной, видите?

Сейшас отрицательно покачал головой.

Аурелия взяла мужа за руку и, держа ее в своей руке, указала на звезду.

– Действительно, – согласился Сейшас, пусть даже той звезды не увидел.

Аурелия опустила руку себе на колено, забыв, что в ней все еще держит ладонь мужа.

– В сиянии звезд есть что-то необыкновенное! – прошептала она. – Я заметила это, еще когда была совсем юной. Разве их свет не пьянит? Насладившись их сиянием, я чувствую себя так, будто выпила бокал шампанского, сделанного из золотых ягод.

Произнося эти слова, она смотрела на мужа и улыбалась ему волшебной улыбкой.

– Должно быть, это амброзия, напиток богов, – ответил Фернандо в той же изысканной манере.

– И все же, если оставить эти фантазии… Как хочется спать! Отчего же я так устала?

– Вы столько танцевали!

– Так вы это заметили?

– Как я мог не заметить?

Ничего не ответив мужу, Аурелия устроилась поудобнее, точно птичка, готовящаяся ко сну.

– Не могу больше! Как кружится голова!

Покачиваясь в экипаже и погружаясь в дремоту, она все больше склонялась к мужу, пока не прислонилась к нему и не опустила голову ему на плечо так, что он почувствовал на своей щеке ее легкое дыхание. Любуясь ею, он словно упивался ее красотой.

Фернандо не знал, что делать. В некоторые мгновения он хотел забыть обо всем, помня только, что он муж этой женщины, и заключить ее в свои объятия. Однако, как только он хотел решиться, зловещий холод пронзал его сердце и страх перед собственными желаниями сковывал его.

Но все же никто не знает, что бы могло произойти, если бы экипаж вскоре не остановился перед особняком Аурелии. Тогда в испуге она резко отпрянула от мужа. Выйдя из экипажа, Сейшас помог ей спуститься.

– Никогда прежде я не чувствовала себя настолько усталой! Должно быть, я больна, – сказала Аурелия.

– Вам не стоило оставаться до самого конца бала! – заботливо заметил Сейшас.

– Возьмите меня под руку, – шепнула девушка слабым голосом.

Беспокойство Сейшаса усилилось, когда он почувствовал, что Аурелия, опиравшаяся на его руку, с трудом делает шаги, поднимаясь по ступеням лестницы.

– Вам действительно нехорошо?

– Я очень, очень больна, – ответила она упавшим голосом.

Однако лукавый блеск, сверкавший в ее глазах, и появившиеся на щеках ямочки выдавали ее неискренность.

Сейшас ответил ей шутливо:

– Тяжелый недуг, не так ли? Каждый вечер он заставляет вас испытывать слабость, а потом на несколько часов и вовсе лишает сил? Полагаю, он называется сном.

– Не знаю, мне никогда не было так нехорошо, как сейчас, – ответила девушка, опуская глаза.

Когда они вошли в малую гостиную, где обычно прощались перед сном, Аурелия направилась в свои покои. У двери Фернандо остановился.

– Помогите мне дойти, я так слаба, – сказала Аурелия, нежно увлекая мужа за собой.

Вместе с ней Сейшас прошел к дивану, на который она упала без сил. Аурелия не отпускала руку мужа, вынуждая его склониться над ней. Поправив платье, она освободила место на краю дивана и сделала мужу знак рукой, чтобы он сел. Опирая голову на бархатный подлокотник, она лежала так, что вырез ее синего платья приоткрывал ее грудь, словно высеченную из редчайшего паросского мрамора.

Сейшас отвел глаза, будто перед ним была пропасть. Он был околдован и чувствовал, что ему не хватает сил, чтобы противиться чарам Аурелии.

– До завтра? – сказал он неуверенно.

– Проверьте, нет ли у меня жара!

Аурелия, взяв своей рукой руку мужа, приложила его ладонь к своему лбу. Склонившись над ней, Сейшас нечаянно коснулся кружев ее платья, окаймлявших ее грудь, отчего Аурелия вздрогнула, охваченная душевным волнением, и нервно сжала руку мужа.

– Аурелия, – прошептал Сейшас, опустившись перед ней на колени и глазами ища ее взгляда.

Она немного приподняла голову, обращая на мужа сияние своих глаз, и улыбнулась. О, какая это была улыбка! Бездна, в которой тонут разум, гордость и честь – все эти достоинства благородного мужчины.

Сейшас хотел уйти, взгляд Аурелии обжигал его; пламя, горевшее у нее в глазах, проникало ему в душу, подобно кипящей лаве. Фернандо посмотрел на дверь, будто опасаясь, что она открыта.

Аурелия закрыла глаза и вновь опустила голову на подушку, погружаясь в сладкую истому, которая наступает после сильной усталости. Не вставая с колен, Сейшас любовался прекрасной девушкой, видя, как мерно поднимаются и опускаются кружева у нее на груди.

Но все же ему не хватало смелости. В те времена, когда он получал любовь контрабандой, ни перед одной женщиной, как бы она ни противились его желанию, ему ни разу не приходилось испытывать подобного трепета, или, скорее, страха, который сковывал его теперь перед собственной женой.

Девушка подняла руку и утомленным жестом откинула ее в сторону так, что она, спадая с дивана, опустилась Сейшасу на плечо. Чувствуя ее прикосновение, он приблизился к Аурелии и стал целовать ее разметавшиеся локоны.

Однако она повернула голову, спрятав лицо в шелковое покрывало и быстрым движением руки закрыв его. Возможно, в этом жесте выражалось только несмелое сопротивление целомудрия, но одного его было достаточно, чтобы подавить порыв Сейшаса.

Проведя несколько мгновений неподвижно, Сейшас намеревался встать, но Аурелия, внезапно очнувшись ото сна, прежде лишившего ее сил, не позволила мужу подняться с колен. Сидя перед ним на диване, она рукой коснулась его лба и остановила на его лице долгий пристальный взгляд, словно желая проникнуть в его мысли и раскрыть его тайны.

– Так я не ошибаюсь? Вы все же меня любите? – спросила она нежным голосом.

– Вы еще не убедились в этом?

– Разве вы не говорили, что это невозможно?

– Невозможно перестать любить вас.

– Жаль, что я лишена подобного счастья! – воскликнула Аурелия, встав с дивана.

Опустив голову, нетвердыми шагами она пошла к противоположной стене комнаты. Сейшас следил за ней удивленным взглядом, видя, как она приближается к картине, стоявшей на мольберте.

Аурелия откинула синюю ткань, которой была занавешена картина. Яркий газовый свет упал на полотно, в глубине которого был виден благородный мужчина.

Это был портрет Сейшаса, которого кисть художника изобразила таким, каким он был два года назад. Столь же элегантный, что и теперь, с портрета Сейшас улыбался той очаровательной улыбкой, которую в действительности утратил, став мужем Аурелии и приобретя серьезный и печальный вид.

– Вот мужчина, которого я любила и люблю, – сказала Аурелия, указывая на картину. – У него ваша внешность, ваше изящество, ваши манеры. Но у вас нет его души. Она живет здесь, в моем сердце, я храню ее и чувствую, как она трепещет во мне, когда я смотрю на этого мужчину.

Аурелия посмотрела на портрет влюбленными глазами. Поддаваясь порыву страсти, теснившей ее грудь, она запечатлела на холодных неживых губах изображенного на портрете мужчины долгий, пылкий и сладостный поцелуй; один из тех томительных поцелуев, в которых находит выражение пламенная страсть, когда наконец, кипя, высвобождается из сердца.

Сейшас был поражен. Чувствуя, что Аурелия смеется над ним, он наблюдал за ее действиями, но не мог ее понять. Обращаясь к разуму и не находя объяснения, он пребывал в замешательстве.

Наконец Аурелия обернулась к нему; исполненная гордости и страсти, она пылала чувством, ее глаза блестели огнем, губы были чувственно приоткрыты, а грудь высоко поднималась, объятая жаром.

– Почему мое сердце так трепещет перед этим портретом, но остается холодным рядом с вами? Почему в мою душу, подобно яркому лучу, проникает этот неподвижный взгляд, а не ваш? Почему прикосновение вашей руки не пробуждает во мне пламя страсти, опьяняющее, точно нектар?

Аурелия вдруг остановилась. Ее лицо зарделось от стыда, пришедшего на смену пылкому порыву чувств, которые теперь затихли, подобно тому как закрывается ночной цветок на рассвете. Накинув на плечи соскользнувшую кашемировую шаль, Аурелия, охваченная дрожью, закуталась в нее и села на край дивана.

Сейшас подошел к ней, чтобы, как обычно, попрощаться перед сном, и сказал спокойным, непринужденным тоном:

– Доброй ночи.

Раскрыв шаль настолько, насколько было нужно, чтобы достать из-под нее руку, Аурелия подала мужу кончики пальцев.

– Вы уже уходите? – спросила она, глядя на него глазами, в которых читались одновременно мольба и жестокая непреклонность.

Сейшас вздрогнул, почувствовав на своей ладони легкое прикосновение тонких пальцев жены.

– Вы приказываете мне остаться? – спросил он нетвердым голосом.

– Нет. К чему это?

Эту фразу Аурелия произнесла с особенной улыбкой, вероятно, вкладывая в слова некоторый скрытый смысл, которого никто не мог предугадать.

Сейшас удалился, чувствуя сильнейшее унижение, которое нанесла ему Аурелия своим презрением.

II

Однажды вечером речь зашла о бразильской литературе.

Редкий случай; поскольку в наших салонах принято обсуждать что угодно, только не отечественную словесность, разговоры о которой допустимы разве что в курительной зале, и то если там случайно встретятся два или три неисправимых книголюба.

Тот раз, можно сказать, был исключительным. Одному из гостей не терпелось высказать свое мнение о книге, которую он только что прочел, хотя вышла она уже достаточно давно. Книга ему не понравилась, и он был готов обрушиться на нее с безжалостной критикой.

– Вы читали «Диву»? – спросил он.

Ему ответили удивленной тишиной. Прежде о книге никто не слышал и даже не считал нужным интересоваться подобными вещами.

– Роман неправдоподобный и фантастический! – вынес свой приговор критик.

Затем он сделал еще несколько замечаний насчет стилистических изъянов, обнаруженных в романе, упомянул о засилье галлицизмов на его страницах и грамматических ошибках, допущенных автором. Наибольшее возмущение, однако, вызвала у него развязка.

И все же, какой бы едкой ни была критика, она всегда на пользу писателю, поскольку подогревает интерес к его книгам. Самый суровый критик, сам того не желая, оказывает писателю услугу, привлекая к нему внимание.

На следующее утро Аурелия распорядилась купить роман, который затем прочитала за один день, сидя в плетеном кресле-качалке напротив окна, затененного кронами хлебных деревьев, цветы которых источали аромат тонкий, как у магнолии.

Вечером критик вновь появился в особняке Аурелии.

– Я прочла «Диву», – сказала ему хозяйка дома после того, как ответила на его приветствие.

– Не правда ли, таких женщин, как главная героиня книги, в действительности не бывает?

– Я никогда не встречала таких, как она. Однако узнать ее душу, вероятно, мог только Аугусто Са, человек, которого она любила, единственный, кому она открыла свое сердце.

– Как бы то ни было, персонаж очень неправдоподобный.

– Что менее правдоподобно, чем сама правда? – ответила Аурелия, повторяя известный парадокс. – Я знаю одну девушку… Если бы о ней написали роман, многие, как и вы, сказали бы: «Так не бывает! Таких девушек не существует». Но тем не менее я с ней знакома.

Тогда Аурелия, конечно, не предполагала, что через некоторое время ее собственная история, на которую она намекнула, станет известна автору «Дивы» и ему выпадет честь изложить ее в новом романе.

В тот вечер среди обсуждаемых тем была одна, которая весьма огорчила Аурелию. Ходили слухи, что Эдуардо Абреу одержим мыслью о самоубийстве. Один из его знакомых, возвращаясь с ним из Нитероя, помешал ему броситься в море с борта корабля; другой застал его с револьвером в руке.

На следующий день в оперном театре был спектакль. Аурелия написала Аделаиде Рибейро записку, приглашая ее в свою ложу и предлагая провести вечер вместе. Давними подругами они не были, а визиты, которыми они обменялись после свадьбы Аделаиды, не выходили за рамки формальности.

Приглашая Аделаиду в оперу, Аурелия не стремилась сделать установившиеся между ними отношения более близкими и теплыми, но искала возможности поговорить с Торквато Рибейро.

В восемь часов, когда Аурелия под руку с Сейшасом вошла в ложу, Аделаида и ее муж уже были там.

Зная, что им предстоит провести вечер в компании друг друга, и стремясь быть неотразимыми, Аурелия и Аделаида, сами того не желая, вступили в спор, который должен был определить, кто из них прекраснее. Любопытно, что не столь богатая Аделаида появилась во всем блеске, одетая по последней моде, в то время как Аурелия, обладавшая миллионами, выбрала самый простой наряд. Так, жемчуга и кружево одной противостояли естественному очарованию другой.

Когда поднялся занавес, хозяйка ложи встала ближе к сцене, уступая лучшее место гостье. Рибейро расположился рядом с Аурелией, а Сейшас – с Аделаидой.

После того как рассеялся первый восторг, вызванный красотой декораций и появлением актеров на сцене, Аурелия обернулась к Аделаиде, позвавшей ее, и обратила внимание на Сейшаса.

Он стоял, облокотившись на боковую перегородку ложи, и смотрел на сцену поверх плеча Аделаиды. Однако Аурелии показалось, что взгляд мужа до сцены не доходит, останавливаясь на стройной фигуре жены Рибейро, подобно солнечному лучу, путь которому преграждает помещенное перед ним препятствие.

Если Аделаида наклонялась вперед, чтобы лучше увидеть сцену, Сейшас мог видеть изгиб ее плеч, освещенных газовым светом. Когда же она томно прислонялась к колонне, его взгляду открывалась ее прекрасная грудь, подчеркнутая глубоким декольте.

Аурелия быстро и нервно обмахивалась веером, перламутровые пластинки которого постукивали друг о друга, а затем так сильно сжала его в руке, что две или три пластинки сломались между ее пальцами.

Бросая властный взгляд на мужа, она предупреждала его о своем недовольстве, а потом смотрела в лицо Торквато, пытаясь понять, какие чувства у него вызывает кокетство жены с другим мужчиной. Однако Сейшас был полностью поглощен спектаклем, или по меньшей мере не отводил глаз от сцены; Рибейро в бинокль оглядывал ложи.

Что до Аделаиды, она в упоении от собственного блеска не замечала беспокойства Аурелии и не чувствовала, что затянутый слишком туго корсаж, плотно облегающий ее стан, оголяет ее плечи и грудь так, что они видны стоящему у нее за спиной мужчине. Разве чувствует статуя обращенные на нее взгляды? Модница, выходящая в свет в лучшем наряде, от статуи в этом смысле мало чем отличается.

Аурелия больше не могла сдерживаться.

– Поменяемся местами, Фернандо? Газовый свет мешает мне смотреть.

– Прошу вас! – сказала Аделаида, намереваясь уступить ей место.

– Нет, мне будет лучше там, в тени.

В антракте обе пары спустились в зал; так хотела Аурелия, которой нужно было переговорить с Торквато наедине. Однако, прежде чем покинуть ложу, она настойчиво предложила Аделаиде набросить накидку.

– Не простудитесь. Сейчас прохладно.

– Что вы? Так душно!

– Вовсе нет.

Тогда Аурелия накрыла ее плечи своей теплой шалью.

Следуя правилам хорошего тона, Сейшас взял под руку Аделаиду; в то время как Аурелия, не спускавшая с них глаз, подала руку Рибейро и заговорила с ним.

– Вчера мне сообщили одну печальную новость: Эдуардо Абреу неоднократно пытался покончить с собой.

– Да, и я об этом слышал.

– Кажется, безумная мысль его не покидает. Я хочу спасти его; это мой долг, который я должна выполнить ради светлой памяти матери. Могу ли я рассчитывать на вашу помощь?

– Позвольте мне не давать ответа на этот вопрос. Просто скажите, что от меня требуется.

– Спасибо. Я прошу, чтобы вы ввели его в мой дом и убедили его бывать там. Он был богат, но потерял состояние, а вместе с ним друзей и положение при дворе – все, что скрашивало его жизнь. Неудивительно, что теперь он смотрит на мир как на врага, от которого надо спасаться бегством. Если бы в его опустевшей душе появилась новая идея, новое устремление, новое чувство, он бы вновь обрел интерес к жизни.

– Но нет ли у вас опасений? – осторожно спросил Рибейро.

– Вы думаете, что его любовь ко мне еще не угасла? На это я и рассчитываю.

– А как же ваш муж?

– Мой муж – это мой муж, – ответила Аурелия, вскидывая голову гордо и спокойно.

Рибейро понял, что она хотела сказать своими словами и жестом. Действительно, разве были основания для ревности у мужчины, которому посчастливилось взять в жены эту женщину и быть любимым ею?

– Вы, как человек, знающий мою историю, можете представить себя на месте моего мужа. После того как я все отдала ему, имеет ли он право выступать против спасения жизни несчастного?

– Конечно, нет.

Вдруг Аурелия отвлеклась от разговора, заметив, как Аделаида, снявшая шаль, опирается на руку Сейшаса, а точнее, виснет на ней, чего сама Аурелия, хотя она была женой Фернандо, не позволила бы себе на людях.

Поддавшись порыву, которого она не в силах была сдержать, пусть даже отлично умела владеть собой, Аурелия опустила руку Торквато Рибейро и направилась к Сейшасу и Аделаиде, чтобы разбить их пару, встав между ними. Сделав это, она заметила изумление на лицах окружающих и поспешила скрыть истинные мотивы своего необычного поступка; с улыбкой она взяла под руку жену Рибейро.

– Послушайте, дона Аделаида, я хочу раскрыть вам один секрет!

Аурелия отвела Аделаиду в сторону. Ее секретом была колкость в адрес одной кокетки, а также намек на опрометчивость девушек, которые, желая покрасоваться, ведут себя легкомысленно, подобно женщинам, презираемым в обществе.

– Дайте мне мою шаль! – резким тоном сказала Аурелия мужу.

Не дожидаясь, пока он выполнит ее просьбу, она сама взяла у него шаль, которой прежде укрывалась Аделаида, закуталась в кашемир и подала мужу руку.

– Пойдемте?

Озадаченный Сейшас последовал за ней, полагая, что они вернутся в ложу. Когда же они подошли к лестнице, Аурелия остановилась, чтобы попрощаться с Аделаидой.

– Вы уже уходите? – спросила та, удивляясь.

– Я обещала крестной доне Маргарите Феррейре, что навещу ее сегодня вечером. Здесь я появилась, только чтобы насладиться вашей компанией.

Такой предлог, чтобы удалиться, Аурелия измыслила, когда шла по залу, изначально намереваясь подняться в ложу. Прибегая к нему, она давала объяснение сцене, во время которой отстранила Аделаиду от Сейшаса, а также получала возможность раз и навсегда положить конец неприятным недоразумениям, происходившим в ложе.

Сейшас сопровождал жену, не говоря ей ни слова. Они разместились в экипаже, и кучер, не получив никакого особого распоряжения, повез их в Ларанжейрас. Дона Маргарита Феррейра жила в Андараи[48].

– Вы не поедете к крестной?

Ответ был коротким и сухим:

– Нет, уже поздно.

Аурелия восставала против самой себя, потому что позволила себе слабость. Как могла она допустить подобное после того, как отняла у соперницы мужчину, которого любила, а затем презрела собственный триумф, поскольку ее благородная душа была выше этого? И как могла она дать этой самой сопернице повод для радости, показывая ей, что все еще опасается ее?

Недовольная собой и раздосадованная, Аурелия думала над тем, как отомстить за оскорбленную гордость.

– Что есть ревность? – вдруг спросила она едким тоном, не обращая взгляда на мужа.

Сейшас понял, что его ждет новый словесный поединок, и приготовился к нему, призывая себе на помощь все свое хладнокровие и выдержку, которыми обычно встречал нападки жены.

– Вы хотите узнать физиологическое объяснение этого чувства или задаете тему для разговора?

– Вы верите в физиологию сердца? Не кажется ли вам вздором эта претенциозная наука, которая задается целью дать определение и найти объяснение непостижимому? Как это возможно, если мы сами иногда не в силах понять и тем более обосновать то, что чувствуем? Есть только один физиолог, которому под силу эта задача, однако он не выявляет закономерности, он их создает. Это Бог, который, как учит нас Святое Писание, сотворил человека из праха, но, должно быть, оставил первозданный хаос в его сердце. Что касается ревности, смысл этого слова в той или иной мере известен всем. Я же хотела узнать ваше мнение о следующем: возникает ли ревность от любви?

– Так принято считать.

– А как думаете вы?

– Поскольку я никогда не испытывал ревности, я не могу о ней судить.

– Что ж, тогда я выскажу свое мнение, основанное на личном опыте. Ревность происходит не от любви, а от гордости. Я думаю, что боль, которую человек испытывает ревнуя, возникает вовсе не от того, что он лишен желанного удовольствия, которое вместо него получает кто-то другой. Она появляется лишь по той причине, что сопернику достается то, на что мы имеем исключительное право; то, чем мы не намерены делиться. Кто относится к чему-либо более ревностно, чем скупец к своему золоту, министр – к своему портфелю, знаменитость – к своей славе? Человек ни с кем не хочет делить внимание друга, подобно тому как не отдает в чужие руки дорогих сердцу предметов или любимого питомца. В детстве я ни с кем не делилась своими куклами…

Аурелия замолчала в ожидании ответа. После долгой паузы она продолжила:

– Вот вам еще один пример. Недавно в театре, когда я видела, как Аделаида Рибейро шла с вами под руку, я вас ревновала. И вместе с тем, как вам хорошо известно, я вас не люблю и не могу любить!

– Это неопровержимое доказательство. А вы говорили, что не верите в физиологию! Хотите, я назову вам более точное определение? Ревность – это переживание хозяина о том, что ему принадлежит.

– Или кто! – добавила Аурелия зло.

– О любом предмете, который находится в его собственности, – настаивал Сейшас, – будь то предмет одушевленный или нет.

– Моему предположению есть и другое доказательство. Вы так много любили, но ревности никогда не испытывали, – вы сами только что признались мне в этом.

– А поскольку ревность – это признак гордости, или, иными словами, чести, логично предположить, что…

– Логично, но я не нуждаюсь в логике. Лучше прочтите мне какое-нибудь свое стихотворение. Например, «Каприз».

III

Вечера, или, как Алфредо Морейра называл их на французский манер, суаре, в особняке Аурелии были приятнее, чем придворные балы.

Танцуя вальсы и кадрили, гости Аурелии не исполняли неистового галопа или замысловатых танцевальных па, выделывая которые танцоры вертятся, как волчки, или скачут, будто их покусали тарантулы. Обходясь без излишнего шума и неловких моментов, когда танцующие пары сталкиваются друг с другом, вечера Аурелии всегда были полны приятного оживления и веселья.

Такого результата хозяйка дома добилась весьма изобретательным способом. Когда молодые люди, которые должны были задавать тон вечеру, разойдясь под различными предлогами, не спешили приглашать дам и выходить с ними в центр залы, Аурелия объявляла «кадриль супругов».

Как следует из названия, в этом танце участвовали только супружеские пары. Отказаться не мог никто; Аурелия возражений не принимала, даже если гости ссылались на возраст или плохое самочувствие. Девушка была непреклонна, и невозможно было устоять перед ее любезной настойчивостью. Вынуждая всех повиноваться одной из своих прихотей и выполнять свой каприз, Аурелия делала это настолько тактично, изящно и обходительно, что ни у кого не возникало желания ей перечить.

Когда танцевать выходили преклонного возраста дамы и господа, а также благоверные, давно отвыкшие ухаживать друг за другом, на всех лицах, в том числе у самих ревматических стариков, появлялись улыбки. Почтенным матронам в глубине души нравилась выдумка Аурелии, позволявшая им вновь почувствовать себя молодыми, хотя, придерживаясь строгих нравов, они не сразу соглашались танцевать.

Холостяки, напротив, получали щелчок по носу, поскольку пропускали танец, теряли прекрасных партнерш, которых выбирали из числа замужних дам, и, кроме того, были вынуждены выслушивать сетования незамужних девушек, оставшихся в стороне, поменявшись местами со своими матерями.

Именно поэтому, опасаясь стариковской кадрили, молодые люди начинали танцевать, как только смычок в первый раз касался струн скрипки, и весь вечер поддерживали общее оживление, избавляя Аурелию от необходимости упрашивать их пригласить дам на танец.

Лизия Суарес говорила, что Аурелия затеяла все это, только чтобы танцевать с мужем, в которого была безумно влюблена.

На вечерах Аурелии стал появляться Эдуардо Абреу, которого уже давно не видели в свете. Аурелия принимала его особенно радушно и всегда оставляла для него одну кадриль, отказывая многим другим поклонникам.

Однажды, закончив танец, она прохаживалась по зале под руку с Эдуардо. Увидев их, Алфредо Морейра в свойственной ему манере говорить намеками заметил:

– Какая сентиментальная ретроспектива!

– Простите, я не понимаю ваших слов, – ответил его собеседник.

– Разве вы не знаете, что Абреу был пылко влюблен в Аурелию и наделал немало сумасбродств, пытаясь убедить ее стать его женой?

– Теперь понимаю.

– Тогда она отказала Абреу, потому что любила Сейшаса, но сейчас, выйдя замуж за последнего, она, вероятно, решила одарить любовью этот одинокий, оставленный всеми цветок.

– Весьма возможно!

Этот диалог произошел на искусственной аллее, которую накануне каждого званого вечера создавали, выставляя в гостиной пальмы, акации и магнолии в керамических кадках и в деревянных ящиках.

Находившийся неподалеку Сейшас, сидевший на скамье в тени чинары и куривший сигару, услышал разговор двух светских львов. Взглядом он нашел Аурелию, ставшую предметом их насмешек. Она разговаривала с Абреу ласково и нежно, как прежде говорила с Фернандо, когда зарождалась их любовь.

– Она влюблена в него! – прошептал Сейшас.

Больше он ничего не видел: Аурелия и Эдуардо покинули залу, а сам Сейшас погрузился в глубокие раздумья. Он очнулся, только когда неожиданно услышал голос жены.

– Я всюду искала вас! – сказала Аурелия, садясь рядом с ним и обеспокоенно смотря на него. – Вам нехорошо?

– Вовсе нет, сеньора. Недавно я имел удовольствие видеть, как вы танцуете с Эдуардо Абреу.

Аурелия бросила на него быстрый и пристальный взгляд.

– Да, я танцевала с ним, как и всегда, – сказала она непринужденно. – А почему не танцевали вы?

– Я не получал от вас соответствующего распоряжения.

– Причина только в этом? Что же, я составлю вам пару… Не могли бы вы подать мне руку? – сказала Аурелия с улыбкой.

– Сеньора, излишне спрашивать разрешения. Вы приказываете – я исполняю.

Аурелия взяла мужа под руку и медленно пошла с ним по дорожке.

– Почему вы называете меня «сеньóра»? – спросила она, подчеркивая голосом ударный звук «о», как делал это Сейшас, обращаясь к ней.

– Извините, должно быть, я неправильно произношу!

– Но когда вы обращаетесь к другим дамам, вы говорите «сеньора» иначе, – сказала Аурелия, уже не выделяя звук «о» голосом. – Я заметила это даже сегодня.

– Думаю, в Португалии всегда произносят это слово так, как только что его произнесли вы; но здесь, в Бразилии, возможны два варианта произношения, от чего зависит смысл. «Сеньора» как вежливое обращение к даме звучит без особого нажима на «о», в то время как «сеньора» в значении «владычица или хозяйка» произносится с более сильным ударением, – подданные или рабы обращаются так к своей госпоже. Не подумав об этом, я допустил ошибку.

– Выходит, этим вы хотите сказать, что считаете себя моим рабом? – спросила Аурелия, пристально глядя Сейшасу в лицо.

– Полагаю, я дал вам положительный ответ на этот вопрос в тот день, а точнее, вечер, когда началось наше совместное существование; после унижения, которое я перенес тогда, мое пребывание в этом доме в ином качестве было бы для меня еще большим позором.

Аурелия ответила печальным голосом, полным чувства:

– Не настало ли время оставить реприманды? К чему эта пустая игра слов? В силу обстоятельств я и вы стали навеки чужими, поэтому у нас нет необходимости уязвлять друг друга подобными колкостями. Следуйте моему примеру: я раскаиваюсь перед вами. Вы мой муж, и только мой муж.

– То, что я сказал вам, – вовсе не пустые слова, это мое глубокое убеждение, оно серьезно, за всю свою жизнь я ни к чему иному не относился серьезнее; вскоре вы это поймете. Конечно же, под словом «раб» я не подразумеваю «домашний слуга» – это было бы нелепо. Однако, сеньора, вам должно быть известно, что в былые времена женихи выкупали невест, а даже в нашем веке в Англии после развода бывших жен продавали с молотка. Кроме того, как вы знаете, на Востоке есть наложницы, живущие в роскошных дворцах, подобно королевам…

– Одалиски?

– Да. И если раньше право покупать принадлежало мужчинам, почему в наше время и в нашем обществе его должна быть лишена женщина, если в ее руках золото, если на ее стороне этот великий законодатель и верховный судья?

Жестокие слова Сейшаса обжигали, срываясь с его губ.

– Конечно, я ваш муж! Как Шехерезада – жена шаха!

– Только вы не носите паранджи! – едко сказала Аурелия.

Однако за иронией ей не удалось скрыть охватившего ее стыда, от которого она опустила глаза, чувствуя, как пылают румянцем ее щеки и шея.

– Не станем обрушивать сарказм на святую супружескую любовь. Господь не дал нам этого счастья, которое питает чистые и благородные сердца. Мы остались… по меньше мере я осталась сиротой, лишенной такой любви, но тем не менее нам следует относиться к ней с должным почтением.

Произнеся эти искренние слова, родившиеся в ее сердце, Аурелия тотчас пожалела о том, что уступила чувствам; она звонко рассмеялась и продолжила уже привычным непринужденным тоном:

– Хотите узнать мое мнение? То, что вы считаете рабством, есть власть более сильного над более слабым; в некотором смысле мы все рабы – закона, мнения, условностей, предрассудков; одни лишены свободы в силу бедности, другие – в силу богатства. Быть поистине преданными друг другу может заставить только одна владычица – любовь, но нас она не связывает!

В тот момент они проходили мимо кресла, в котором сидела Аделаида Рибейро.

– Дона Аделаида, прошу, сделайте мне одолжение. Возьмите этого беглеца и плените его, хотя бы на время следующего танца.

– Вы даете мне залог? – язвительно спросила Аделаида. – Я принимаю, но снимаю с себя всякую ответственность.

– Вы ничем не рискуете.

Пока жена Рибейро поправляла буфы на подоле своего элегантного платья, готовясь к танцу с Сейшасом, которого хозяйка дома так любезно предложила ей в качестве пары, Аурелия подошла к мужу и многозначительно шепнула:

– Я возвращаю вам свободу. Я уже говорила вам об этом своем намерении, а теперь исполняю его.

– Я не согласился тогда и не соглашаюсь теперь, – ответил Сейшас тем же тоном.

– Почему? – спросила девушка не только голосом, но и взглядом.

– Будьте спокойны. Отказываясь от своей свободы, я не намерен ограничивать вашей.

– Разумеется! – ответила Аурелия, презрительно посмотрев на мужа.

– Причина кроется в ином.

– В чем же? Я хочу знать.

– Вы узнаете в свое время.

Они отошли на несколько шагов, чтобы их разговора никто не слышал. Не понимая, что означает тон, с которым муж произнес последнюю реплику, Аурелия остановила взгляд на его лице и, должно быть, хотела потребовать от него объяснений, когда рядом послышался шорох платья подходившей к ним Аделаиды.

Аурелия отпустила руку Сейшаса и удалилась.

Музыка заиграла кадриль. Алфредо Морейра метался по зале, подобно мотыльку, порхающему в поиске цветка. Фернандо догадался, что цветком, который Алфредо ищет, была партнерша для танца, и предложил ему Аделаиду Рибейро, пусть даже тем самым рисковал нарушить этикет, поступаясь правилами хорошего тона.

– У вас нет пары, сеньор Морейра? Дона Аделаида, несомненно, согласится вам ее составить. Полагаю, ей будет намного приятнее танцевать с одним из самых элегантных мужчин Рио-де-Жанейро, нежели с отставным франтом вроде меня.

Не дожидаясь ответа Аделаиды, Сейшас уступил даму светскому льву, который прямо-таки расцвел, подкручивая кончики вощеных усов. Сейшас рассчитывал, что его старания, позволившие ему избежать кадрили, будут восприняты как забота хозяина дома о том, чтобы все гости танцевали.

Почему же Фернандо не исполнил каприз жены? Он сам не мог разобраться в чувствах, которые в тот момент испытывал. Желание показать жене свое безразличие к Аделаиде; раздражение, вызванное прихотью Аурелии; опасение, что ситуация, и без того напряженная, может еще более обостриться, – все это тогда теснилось в его душе.

Вечер проходил оживленно. Прибывали новые гости, и, как это часто происходило, суаре Аурелии превратилось в настоящий бал.

Флейта заиграла блестящую прелюдию одного из вальсов Штрауса. Лучшие танцоры не вступали, заставляя остальных томиться в ожидании. Новички не решались выходить вперед; один удалец и вовсе остался с носом – ему не досталось пары.

Вдруг по зале пронесся ропот – вальс супругов, – и тотчас раздались переливы хрустального чистого смеха Аурелии, затрепетавшего на ее рубиновых губах, открывавших жемчуг белых зубов.

Прекрасная женщина проходила по зале под руку с Бароном ду Т., который тогда, чтобы сохранить честь мундира, проявлял героизм не меньший, чем во время Парагвайской войны[49], в которой показал себя истинным Баярдом, sans peur et sans reproche[50].

Этот храбрый боец не страшился никаких пушек, даже крупповских, и во время боя мог склонить голову, только чтобы пуля не задела перо на его шляпе или чтобы картечь не опалила ему бороду, блестящую, как облако, освещенное солнцем. Однако, когда, расправив плечи, он тяжелым шагом шел по зале, ведя прекраснейшую в мире женщину, он испытывал необычайное и несвойственное ему волнение.

Лизия Суарес уколола Аурелию, вспомнившую о танце супругов. Та парировала:

– Эту мысль подсказал мне генерал – он мечтает танцевать с баронессой! Хочет вспомнить юность!

Прославленный боец не отступил, однако, даже отражая кавалерийскую атаку против каре или находясь в окопе под перекрестным огнем пушек, он не испытывал такого напряжения, как во время вальса, который решился танцевать, не боясь умереть смертью храбрых.

IV

Аурелия приглашала супружеские пары пройти в центр залы для танца; чиновники всех мастей и рангов, дряхлые советники, замшелые виконты и престарелые маркизы – все подчинялись настойчивости хозяйки дома, чья любезность заставляла их пойти на подобное испытание.

В тот момент к Аурелии под руку с Фернандо подошла Лизия Суарес, чьи губы кривились в усмешке, а глаза были колючими, как острые булавки.

– Вы так внимательны к другим, что забываете о себе.

– Что вы хотите этим сказать? – спросила Аурелия.

– Не делайте вид, что не понимаете. Вот ваш муж; пусть он пригласит вас на танец! Покажите нам пример.

Аурелия поняла, что так Лизия хочет отомстить ей за то, что лишилась возможности танцевать вальс с Алфредо Морейрой.

С того дня, когда, сняв траур по матери, Аурелия впервые появилась в свете, она, хотя и позволяла себе смелые и даже резкие суждения, в силу природной скромности и своего целомудрия никогда не решалась танцевать вальс, опасаясь, что ей достанется один из тех партнеров, которые считают, что танцующая пара, если говорить поэтическим языком, должна быть подобна лиане и стволу дерева, который та обвивает.

По этой причине Аурелия заявляла, что не умеет танцевать вальс и что даже не пыталась научиться, поскольку быстрые обороты танца вызывают у нее головокружение. В последнем утверждении была доля истины. Когда в училище она танцевала вальс с подругами, ей так нравился этот танец, что она, плененная им, опережая такт музыки, двигалась необычайно быстро, пока у нее не начинала кружиться голова и ей не приходилось сесть.

Лизия, убежденная в том, что Аурелия действительно не умеет вальсировать, решила отыграться, подстроив все так, чтобы хозяйка дома показала себя не в лучшем свете, выйдя танцевать, или признала свое слабое место, отказавшись от танца. К этой маленькой мести Лизию подтолкнуло подозрение в том, что Аурелия объявила вальс супругов, только чтобы доставить ей неприятность, помешав ей танцевать с Морейрой.

В этом Лизия ошибалась. Не могу сказать, какими именно мотивами руководствовалась Аурелия, но не сомневаюсь в том, что ни до Лизии, ни до Морейры тогда ей не было никакого дела.

– Не будьте так жестоки, Лизия! – сказала Аурелия печальным тоном, однако ее взгляд выражал насмешку.

– Что вы, моя дорогая? Это вы беспощадны, потому что ни для кого не делаете исключения… Всего один танец!

– Я не умею танцевать вальс!

– Какое совпадение! Мой отец тоже не умел.

– Аурелия умеет вальсировать, я танцевала с ней в училище, – заметила одна дама.

– Вы должны танцевать.

– Око за око, – довольно сказал один старый адвокат, который после вальса был изнурен сильнее, чем после самого тяжелого судебного заседания.

– В данном случае репрессалии справедливы! – заметил престарелый дипломат, который всю карьеру только и делал, что ждал, когда получит хоть какое-нибудь поручение.

– Корона проигрывает общественному мнению! – добавил министр, считавший, что корона и мнение общества – это две стороны монеты, которой ему платят жалование.

Дамы настаивали, желая взять реванш за то, что Аурелия вынуждала их танцевать; девушки хотели посмеяться над ней, кавалеры – увидеть, как развеется ее очарование, когда она станет вальсировать.

– Не нужно революций! Я согласна танцевать, – сказала Аурелия, нежно склонив голову.

Направляясь к стоявшему рядом Сейшасу, которому Лизия помешала удалиться, она решительно взяла мужа под руку и позволила ему вывести ее в центр залы.

– Зачем вы себя принуждаете? Если вы не желаете танцевать, не делайте этого; я скажу, что от танца отказываюсь я, – обратился к Аурелии Сейшас, понизив голос.

– Поступить так мне не позволяет гордость. Теперь вы понимаете, как важны для женщины вопросы чести? – ответила Аурелия тоже вполголоса.

– В это момент – нет, не понимаю.

– Посмотрите, как Лизия радуется моему неумению танцевать вальс, как она ждет моего фиаско! Думаете, я боюсь? – Ее голос зазвучал более резко. – Нет! Мне не бывает страшно!

Аурелия положила ладонь на плечо Сейшаса и, сделав грациозное движение, легкое, как трепет крыльев бабочки, встала перед мужем, позволяя ему опустить руку на ее нежную талию.

Хотя Сейшас и Аурелия были женаты уже полгода, это был первый раз, когда рука мужа коснулась талии жены. Поэтому неудивительно, что и он, и она почувствовали трепет в тот миг, когда соприкоснулись друг с другом, подобно звеньям одной цепи.

Изящная пара легко кружилась в такт пленительной музыке, и все вокруг любовались ею; все, кроме Лизии, кипевшей от злости при виде того, как Аурелия, которую она хотела опозорить, торжествует, вальсируя грациозно и легко, точно сильфида.

В тот вечер Аурелия была одета в платье из золотого тюля, словно сотканное из солнечного света. В кружении танца воздушные волны подола и рукавов ее платья, один из которых обнажал ее руку, лежавшую на плече Сейшаса, с легким шелестом плыли, словно облака, освещенные солнцем, отчего казалось, что танцующая пара объята сиянием, подобным утренней заре. Танцуя, Аурелия и Фернандо словно парили в небесах.

Голова Аурелии была гордо поднята, ее лицо, обращенное к мужу, приобрело торжествующее выражение, которое показалось бы неуместным на лице другой женщины, но ее чертам придавало неотразимое очарование, подчеркивая ее ослепительную роковую красоту.

Никогда прежде, ни на холсте, ни в мраморе, не был запечатлен столь обольстительный и возвышенный образ, который нашел воплощение в облике этой прекраснейшей женщины.

С первыми звуками вальса Аурелия начала быстрый прерывистый диалог:

– Я не могу вальсировать медленно!

– Тогда ускорим шаг!

– У вас не кружится голова?

– Нет, с ней все в порядке.

– А с сердцем?

– Оно давно умолкло.

– Со мной все иначе.

– Что ваше сердце?

– Не дрогнет никогда.

Девушка продолжила говорить короткими фразами:

– Но вот что странно… во всем я отличаюсь от других!.. Когда танцую медленно… кружится голова… и все плывет вокруг… Когда же быстро – нет… все словно исчезает… не вижу ничего… и вот тогда… Я танцевать люблю! Не устаю нисколько!

Они приблизились к оркестру, и тогда Сейшас сказал дирижеру:

– Ускорьте темп!

Дирижер взмахнул палочкой, давая знак музыкантам.

– Быстрее! – воскликнула Аурелия.

Смычки еще чаще стали ударять по струнам.

– Еще быстрее! – приказала Аурелия.

Смычки взметнулись в воздух. Инструменты затрепетали, теперь производя не гаммы, а стремительные каскады звуков. Это был уже не вальс Штрауса, а музыкальный вихрь, напоминавший вдохновенные сочинения Листа.

Блистательная пара танцевала в такт музыке, в то время как все остальные, конечно же, не успевали за неудержимым потоком звуков и продолжали танцевать в привычном для себя ритме. Аурелия и Сейшас кружились в вихре танца так быстро, что ни одному взгляду не под силу было уследить за их движениями.

Аурелия прикрывала глаза, опуская длинные пушистые ресницы, которые касались ее шелковой кожи и затеняли ее лучезарный взгляд, блестевший, подобно мерцанию звезд.

Вальс – дитя туманов Германии, танец белокурых северных валькирий. Наверное, в небесах над теми холодными краями, которые покрыты снегом, ласково сверкающим на солнце, разлиты умиротворение и целомудрие, которые смягчают сердца. Наверное, отправляясь на бал, жители плодородной Германии приобретают расположение духа, противоположное тому, с которым они маршем идут на войну, и отличное от того, которое свойственно им, когда во время пиров пиво бежит по их венам вместо крови.

В северных странах вальс удостоен чести быть салонным танцем. Однако на других широтах его стоило бы танцевать только во время народных гуляний, в которых люди наименее уточненные ищут сильных впечатлений, опьяняющих, как алкоголь.

Есть в этом страстном танце нечто напоминающее древнегреческие празднества в честь богини Венеры или исступленные пляски вакханок, потрясающих тирсами.

Как утверждал великий Виктор Гюго[51], вальс, нескромный и сладострастный, губителен для женщин и цветов. Никто не выразил бы эту мысль более красноречиво, чем этот непревзойденный мастер слова, который чувствует язык безукоризненно, подчиняя его себе, как всадник – ретивого скакуна.

Действительно, вальс губит женщину, когда, выводя ее на середину ярко освещенной залы, заставляет ее предстать перед любопытными, жаждущими взглядами, раскрывает ее красоту и лишает ее тайны.

Единственная причина, по которой дамы любят вальс, – радость, которую они испытывают, когда их увлекает стремительный вихрь танца. Есть некоторое удовольствие в этом чистом и безгрешном наслаждении, в этой опьяняющей скорости. Делая быстрые обороты, женщина чувствует, будто у нее за спиной появляются крылья, ей кажется, словно она летит; она подобна бабочке, которая, покинув кокон, порхает в небе.

Но именно в этом и кроется опасность. Вальс вверяет трепетную, очарованную невинным восторгом женщину разгоряченному мужчине, который, несмотря на все свое изящество, не перестает быть таковым, и поэтому та, с кем он танцует, безотчетно для себя обольщает его, когда он видит, как она плавно движется, и чувствует рядом с собой тепло ее тела.

Что есть вальс, всем показывала кружившаяся в танце прекрасная пара, которую, впрочем, защищал от недобрых взглядов окружавший ее ореол супружества, благословенного Господом.

Фернандо, некогда известный при дворе как один из лучших танцоров, жалел о том, что поддался желанию Аурелии, потому что опасался, что у него закружится голова. Остерегаясь чар Аурелии, он отвел глаза от ее лица и взглядом окинул залу. Однако некая непреодолимая сила заставила его вновь посмотреть на жену, и тогда он испытал восторг, любуясь ею.

Сейшас чувствовал мягкое тепло ее нежной руки, лежавшей на его плече, и ему казалось, будто все его существо сосредоточилось в той точке, в которой магнетический флюид передавался ему от Аурелии.

Затем это необычное чувство усилилось. Фернандо уже не ощущал легкого прикосновения ее пальцев к своему плечу; теперь ему казалось, будто он становится единым целым с Аурелией, которую он видел перед собой, но чувствовал внутри своего сердца.

В отличие от других, Аурелия не позволяла партнеру по танцу прижимать ее к груди. Между ней и мужем сохранялась дистанция, которая не давала им соприкасаться друг с другом, и когда они делали обороты вальса, между ними проходил поток газового света.

Однако Фернандо испытывал такое сильное чувство, словно Аурелия прильнула к нему, оказавшись в его объятиях; его сердце вбирало в себя ее прекрасный образ, подобно форме, которую заполняют мягким воском, чтобы сделать статую.

Разгоряченная вальсом, Аурелия дышала порывисто, и хотя кружева, украшавшие ее декольте, ни на мгновение не касались жилета мужа, он, закрывая глаза, представлял, словно ее пылкая грудь прислоняется к его груди.

Если Аурелия с кошачьей грацией плавно выгибала спину и весь ее стройный стан трепетал от волнения, будто электрический заряд, оно сообщалось Сейшасу.

Аурелия и Сейшас передавали друг другу каждое свое чувство не только потому, что ее рука касалась его плеча, а его рука – ее талии, но главным образом потому, что они обменивались взглядами и чувствовали дыхание друг друга.

Ни один цветок не источает аромата более прекрасного, чем свежее и чистое дыхание юной девушки.

Мне знакомы многие другие запахи, сильные и возбуждающие, но ни один из них, должно быть, не сравнится с ароматом нежной розы, который слышался в дыхании Аурелии Сейшасу, когда он чувствовал его на своих губах.

Сейшас предался этому наслаждению, но, осознав его опасность, воспротивился ему и захотел положить конец испытанию, которому жена подвергала его, несомненно желая подчинить его своей власти так же, как в ту ночь, когда, вернувшись после бала, она опустилась на диван, а он целовал ее волосы. О сцене, произошедшей затем, Сейшасу было неприятно вспоминать.

Готовясь завершить танец, Сейшас замедлил шаг. Аурелия если не предугадывала намерений мужа, во всяком случае, поняла их, судя по его движениям. Умоляюще она шепнула:

– Нет!

Она посмотрела на Сейшаса глазами, полными света и любви, и тотчас снова опустила ресницы, однако ее недолгий взгляд лишил Фернандо всякой воли и решимости, забирая их с собой, словно волна, которая, нахлынув на берег, затем отступает, увлекая все, что встретилось ей на пути.

Отказавшись от своих намерений, Сейшас снова бросился в вихрь вальса.

Все это произошло за очень короткий промежуток времени, за который прекрасная пара описала два или три овала, двигаясь по просторной зале.

В каждом из четырех углов залы располагались высокие бронзовые жардиньерки искусной работы, которые Аурелия выписала из Европы.

Вместо срезанных цветов вазоны были украшены живыми растениями, поэтому жардиньерки превращались в зеленые уголки, придававшие зале свежесть, словно впуская в нее природу, что сейчас очень ценится. И правда, что может быть чудеснее, чем присутствие природы в городе, чем соединение утонченной роскоши и неповторимого живого цветения?

Прекрасная танцующая пара, которой не хватало простора в замкнутой зале, двигаясь по наибольшему возможному овалу, переместилась за одну из жардиньерок, где Аурелия и Сейшас остались наедине.

Танец достиг кульминации, стремительной, как полет мысли, когда пара была скрыта ото всех под вытянутыми листьями пальмы, образовывавшими купол. Казалось, и он, и она были ослеплены молнией.

Подчиняясь дуновению вечернего бриза, две розы склоняют друг к другу свои головки, отчего лепестки одной нежно касаются лепестков другой. Так же сблизились Фернандо и Аурелия, чьи губы на мгновение соприкоснулись.

Это произошло стремительно. Элегантная пара исчезла под куполом листьев, а через миг уже вышла из тени навстречу ослепительному свету, чтобы продолжить быстрый танец.

Вдруг Фернандо почувствовал, что дыхание Аурелии изменилось. Он посмотрел на нее и увидел, что она вот-вот лишится чувств. Нежная голова Аурелии не склонилась к ее груди, но опустилась ему на плечо так, что ее лицо оказалось повернуто к нему.

Побледневшие губы Аурелии едва заметно двигались, словно ее душа говорила с другой душой.

Сейшас поднял жену на руки и унес ее из залы.

V

Происшествие вызвало большой переполох: к Аурелии поспешили врачи, державшие в руках флакончики с нюхательными солями, подруги засуетились, одни – от волнения, другие – от любопытства, комментарии посыпались дождем.

– Какое безрассудство!

– Какая прыть! Я так и знала, что этим кончится!

– Тем более если обычно она не вальсирует.

– Должно быть, она хотела показать, что ей нет равных.

– Что вы, сеньора? Это все из-за платья. Разве вы не заметили, как она затянула талию?

– Нет, нет! Романтизм!.. – прищелкнув языком, сказала Лизия и добавила, обратившись к Аделаиде: – Вы верите, что это настоящий обморок?

– А вы считаете, что Аурелия все разыграла?

– Конечно! Так она кокетничает с мужем. Ей хочется, чтобы он носил ее на руках у всех на виду. Ей нравится показывать, что он ее обожает, что он от нее без ума. Еще бы! Вот так кукла!..

Лизия не унималась; как и многие другие в наше время, она была большая любительница переливать из пустого в порожнее, причем ей казалось, что так она демонстрирует всем свое неиссякаемое остроумие, в то время как на самом деле оно терялось в бесконечном потоке слов.

Между тем Сейшас перенес лишившуюся чувств жену в будуар и положил ее на диван. Он был обеспокоен, но осознавал, что опасность невелика. Держа Аурелию на руках, он чувствовал тепло ее тела и биение ее сердца. Это был всего лишь легкий обморок.

Действительно, прежде чем ей успели поднести эфир и соль или распустить шнуровку платья, Аурелия открыла глаза и жестом попросила всех, кто собрался около нее, отойти.

– Все в порядке; у меня просто закружилась голова; мне уже лучше.

Пощупав у нее пульс, врач подтвердил ее слова и посоветовал ей отдохнуть, а также ослабить корсет, чтобы легче было дышать.

– Нет, этого не нужно, – возразила Аурелия. – Будет достаточно, если вы освободите комнату.

Дамы тотчас удалились и вернулись в залу. Дона Фирмина, не желая оставлять девушку одну, задержалась, но Аурелия попросила ее на время взять на себя обязанности хозяйки дома.

– Обо мне позаботится Фернандо. А вы ступайте в залу и просите гостей продолжить танец. Я хорошо себя чувствую, я совсем здорова. Но вот если они откажутся танцевать, я очень огорчусь, потому что буду думать, что я больна!

Дона Фирмина рассмеялась, поцеловала девушку в лоб и вышла из комнаты. Заметив несколько любопытных гостей, стоявших у дверей и заглядывавших внутрь, она закрыла створки и навесила на них дверной молоток.

Аурелия лежала на спине, оставаясь в том же положении, в котором Сейшас опустил ее на подушки. Когда дона Фирмина вышла, девушка снова закрыла глаза и прогрузилась в сладкую дрему. Легко проведя рукой по краю дивана, она дотронулась до руки Сейшаса, который расположился рядом с ней и любовался ею, видя, что в нежной истоме она была еще прекраснее, чем в ослепительном сиянии.

– Я упала там, в зале?.. – прошептала Аурелия, не открывая глаз, и на ее щеках выступил легкий румянец.

– Нет, – ответил Сейшас.

– Кто удержал меня от падения?

– Я. Разве я мог доверить это кому-то еще?

В ответ Аурелия крепко сжала руку мужа.

– Когда вы лишились чувств, я поддержал вас и на руках вынес из залы.

– Куда вы перенесли меня?

– Сюда, в ваш будуар.

– Я этого совсем не помню.

Сейшас ничего не ответил. Аурелия по-прежнему лежала неподвижно, лишь ее рука сжимала руку мужа то сильнее, то слабее.

Вдруг кто-то застенчиво постучал в дверь. Сейшас поднялся и хотел подойти, чтобы посмотреть, кто это, но Аурелия, как только его рука выскользнула из ее руки, одним движением поднялась и бросилась на шею мужа, привлекая его к себе.

Вместе они сели на диван. Не выпуская мужа из объятий, Аурелия гневно смотрела на дверь и высоко дышала, замерев в напряжении, подобно змее, которая готовится к броску.

Что происходило тогда в душе девушки, взволнованной событиями того вечера?

Аурелии казалось, что она наконец нашла воплощение своего идеала, что рядом с ней мужчина, чей обожаемый образ мучительно преследовал ее, пока он сам не оказался у нее перед глазами.

Теперь, когда она была рядом с ним, когда он принадлежал ей; Аурелии в ее исступленном восторге мнилось, будто его хотят отобрать у нее, вырвать его из ее объятий и вновь обречь ее на муки, заставляя снова чувствовать себя вдовой при живом муже.

– Нет! Не отдам! – воскликнула она пылко.

В дверь опять постучали.

– Сюда могут войти, и тогда нас увидят!

Эти слова мужа, а точнее стоявшее за ними опасение, вызвали у Аурелии еще более сильный порыв чувств.

– Какое мне дело до мнения остальных? К чему мне свет, который разлучил нас? Я презираю его и не позволю ему украсть моего мужа! Ты мой Фернандо, мой и только мой. Я купила тебя, о да! Купила и заплатила очень дорого…

Фернандо поднялся, подобно распрямившейся пружине; он был так поражен, что не расслышал окончания фразы жены.

– Ты стоил мне всех моих слез и всех иллюзий, – договорила Аурелия, поднимаясь вместе с мужем, которого по-прежнему держала в объятиях.

Сейшас сдержал охвативший его порыв негодования, подавив его насмешкой, которая, действуя как защитный механизм, заглушает душеное волнение. Он снова сел и шепнул жене, смотревшей на него глазами, полными слез:

– Купили, как этот платок?

– Платок?.. – в недоумении повторила Аурелия.

Взяв кружевной платок, лежавший на диване, она посмотрела на него, словно желая найти в нем объяснение необычному вопросу мужа.

Внезапно она стремительно встала, охваченная трепетом гордого гнева.

Ни один локон ее волос, закрепленных на затылке и каскадами спадавших на плечи, не выбился из прически, ни одна складка воздушного платья не помялась, но всякий, кто увидел бы Аурелию теперь, не узнал бы ее – так сильно возмущение исказило ее черты.

Светлая заря красоты, недавно блиставшая, подобно золоту в мягком свете, рассеивавшемся сквозь матовый хрусталь, вдруг обратилась в зловещее зарево надвигающейся бури. Звезда сделалась молнией, ангел утратил крылья, и его взгляд зажегся дьявольским блеском. Аурелия разразилась смехом:

– Вы правы! Какая любовь возможна между нами?

С презрением произнося эти слова, девушка судорожно мяла платок в руке. Она хотела бросить его мужу, но, не сделав этого, резко отдернула руку.

– Есть человек, перед которым я не унижусь никогда, даже если бы могла переступить через свои гордость и честь! И никогда я не отдам на поругание высокую любовь, единственную в моей жизни!

Ее звенящий голос смешивался со звуком рвущейся ткани кружевного платка. Подойдя к газовому рожку, горевшему рядом с зеркалом туалетного столика, она поднесла к нему изорванный в клочья платок, подожгла его, а затем дала ему догореть на мраморной столешнице.

Возможно, некоторые обвинят Сейшаса в том, что на признание Аурелии, раскрывшей ему свою душу, он ответил вопросом, за которым скрывалось оскорбление.

Он сам, прежде нашедший столь изощренный способ выразить свое возмущение, теперь раскаивался в этом. С сочувствием он смотрел на жену, которая открыла окно и встала напротив него, чтобы ощутить дыхание бриза и окунуться в сумрак ночи.

В первый раз в жизни Сейшас усомнился в том, что называл своей честью.

В тот вечер, когда Аурелия нанесла ему сильнейшее оскорбление, прибегая к сарказму, чтобы унизить его, он решил, что между ним и этой женщиной встала непреодолимая преграда. Он не имел права ее любить и тем более принимать ее любовь.

Прежде чем Аурелия объяснилась с Сейшасом в день свадьбы, его действия заслуживали порицания с точки зрения строгой морали, однако то, на что он дал согласие, было не более чем обыкновенным, банальным браком по расчету, который общество обычно не только принимает, но и приветствует.

Однако после того, как брак по расчету превратился в настоящий торг, Фернандо посчитал, что будет бесчестным вовлекать свою душу в эту позорную сделку.

Он продал свое тело; оно более не принадлежало ему, поскольку он не отказался от предложенных ему денег. Тело, но не душу! Хотя жена считала его беспринципным спекулянтом, он чувствовал, что сохранил честь; и полагал, что после рокового вечера не только не упал в собственных глазах, но и восстановил свое достоинство.

Именно эти соображения Сейшас, охваченный подозрениями относительно Абреу, в несколько неопределенной форме высказал Аурелии, когда разговаривал с ней в начале бала.

Затем, во время вальса, околдованный красотой Аурелии, он, забыв о своей возмущенной гордости, боготворил девушку, не в силах противостоять ее необыкновенным чарам.

Обморок Аурелии умерил его любовный восторг. Расположившись на диване рядом с женой, которая лежала неподвижно с закрытыми глазами и держала в своей руке его руку, он не мог отогнать от себя мысли, не дававшей ему покоя.

Учитывая обстоятельства, при которых Аурелия лишилась чувств, а также то, как быстро она пришла в себя, он подозревал: не притворство ли это? Может быть, она просто разыграла еще одну сцену супружеской комедии, чтобы позабавиться?

Несмотря на перемены, произошедшие в Сейшасе за последние полгода, он все еще оставался человеком светским, для которого жизнь – это череда церемоний и обязательных для выполнения правил, установленных обществом и закрепленных временем и привычкой.

Рутина светской жизни не допускает проявления пылких и непредсказуемых чувств. Свет требует, чтобы во всем соблюдалась умеренность, чтобы все соответствовало существующим нормам. Кокетка, с семи лет привыкшая к тому, что гости целуют ее во время приветствия, принимает первый поцелуй любви, выказывая очаровательную стыдливость, но не чувствуя волнения.

Способен ли мужчина, целовавший столь многих ветрениц, припадая к их губам, словно к бокалам из розового хрусталя, наполненным мускатом; мужчина, заключавший в объятия столь многих улыбчивых и равнодушных красавиц, понять, что одно нежное прикосновение может вызвать обморок?

Аурелия в своих отношениях с мужем, особенно в моменты душевного трепета, выражала чувства в очень драматической манере. Жесты и тон, в которых проявлялись ее искренние порывы и переживания, рождавшиеся у нее в душе, Сейшасу казались наигранными.

Хотя как поэт он восхищался ими, в них ему виделась некоторая театральность; именно поэтому он подозревал, что Аурелия приготовила для него новое унижение, вероятно, еще более жестокое, чем то, которому она подвергла его той ночью, когда, усталая, вернулась после бала и осталась с ним наедине в этой же комнате.

Об этом Сейшас думал, когда услышал слова «купила и заплатила очень дорого», произнесенные Аурелией с особым чувством, не распознав которого Фернандо был ранен ими, точно стилетом. Продолжения этой фразы он не услышал, поскольку его сознание словно обратилось в пустыню, над которой царило воспоминание о бесчестной сделке.

Восторг, охвативший Фернандо, когда он танцевал с Аурелией, рассеялся, и на смену ему пришли те мысли, которые уже посещали Сейшаса перед балом.

Он решил прибегнуть к сарказму, который с первых дней супружеской жизни помогал ему подавлять гнев. Не желая наносить Аурелии большой обиды и лишь выражая колкую иронию, он бросил ей слова, которые так сильно ее оскорбили. Об этом Фернандо искренне сожалел.

Между тем Аурелия, стоявшая у окна, направила взгляд туда, где виднелись очертания гор, проступавшие из-за голубого тумана. В его плотной дымке зажглась яркая вспышка. Аурелия увидела ее, и ей показалось, словно это ее душа поднимается на небо.

– Холодный ночной воздух может быть вам опасен, особенно сейчас, когда вы так взволнованны, – нерешительно произнес Фернандо.

Считая, что Аурелия его не расслышала, он подошел к ней ближе и повторил свои слова.

– Ошибаетесь! Я спокойна, абсолютно спокойна! – сказала она. Желая доказать это, она обернулась, отошла от окна и остановилась, озаренная светом газовых ламп. На ее лице застыло выражение непоколебимого спокойствия, которое оно приобретало, когда Аурелия делала над собой усилие, чтобы сдержать и скрыть чувства, бушевавшие у нее в сердце.

Фернандо еще на один шаг приблизился к ней, должно быть, намереваясь попросить у нее прощения, но в тот момент открылась дверь. Поскольку человеку, не перестававшему стучать, никто не открывал, он, а точнее, она решилась войти сама. Это была дона Фирмина, которая хотела справиться о здоровье Аурелии.

– Браво! Вы уже на ногах?

– Да, и готова танцевать, – ответила Аурелия, смеясь.

Она подошла к туалетному столику и, глядя в зеркало, устранила незначительные несовершенства в своем наряде и в своей прическе: подкрутила локон, поправила буфы на подоле, а затем, взяв мужа под руку, направилась в залу.

– Не будьте безрассудны, Аурелия! – сказала дона Фирмина.

– Не беспокойтесь! Мне уже ничто не угрожает.

Вдова не поняла ее слов. Отдалившись от нее, Аурелия резким голосом обратилась к мужу, на чьем лице отражалось крайнее волнение:

– Мы можем быть несчастны, но только не смешны. Я никогда не позволю свету потешаться надо мной!

Все эти события сменяли друг друга с такой быстротой, что уже через четверть часа после обморока Аурелия вновь появилась в зале под руку с мужем и была так же свежа и весела, как в начале вечера, и еще более прекрасна, чем прежде.

Гости поспешили к ней навстречу, но не успели выразить ей своего восхищения, потому что оркестр снова грянул вальс Штрауса, и Аурелия вместе с мужем закружилась в танце.

– Это безумие! – восклицали гости со всех сторон.

Сейшас попытался отговорить жену, но она заставила его замолчать, сказав:

– Это сатисфакция, которой я требую.

Они танцевали так же долго, как и в первый раз, но ни малейшее волнение не тронуло их сердец, которые совсем недавно трепетно бились в унисон, а теперь стучали спокойно и ровно, подобно стрелкам часов. Аурелия и Фернандо были так далеки, словно их разделял ледяной океан.

Закончив танец, Аурелия с улыбкой слушала слова гостей, восхищавшихся ею; Сейшас, в свою очередь, выслушивал упреки и порицания за то, что согласился вновь танцевать с женой.

– Второй танец мог ее погубить!

– Напротив. Меня нужно было вылечить от головокружения, – ответила Аурелия, смеясь. – Фернандо должен был это сделать.

– Теперь вы излечились? – спросил генерал.

– Ах! Навсегда!

Бал проходил все более и более оживленно.

VI

Последний гость покинул залу. Проводив дону Маргариту Феррейру до экипажа, Фернандо вернулся в дом. Дождавшись его, Аурелия пожелала ему доброй ночи и хотела уйти. Фернандо остановил ее:

– Позвольте мне объясниться!

– Это излишне.

– Я не хотел вас обидеть.

– Конечно, не хотели. Такой утонченный джентльмен, как вы, никогда не нанесет оскорбление даме.

– Одна фраза, которую я услышал от вас, больно задела меня, и это заставило меня изменить себе; я не сумел сохранить спокойствие. Как бы то ни было, я не желал причинить вам боль, я говорил только о своем положении, не делая никаких аллюзий.

– Все это уже вчерашняя история! – сказала Аурелия, указывая Фернандо на стрелку часов, подошедшую к цифре два. – Подумаем лучше о завтрашнем дне. Добрых снов.

С улыбкой сделав мужу поклон, девушка оставила его одного в зале, а сама удалилась в свои покои, где ее ждала служанка, чтобы помочь ей раздеться.

– Ступай, я справлюсь сама.

Аурелия со времен своей бедности сохранила привычку сама ухаживать за собой; ей было неприятно, если чужие руки касались ее тела, а глаза видели ее наготу, поэтому всегда, когда это было возможно, она освобождала служанку от обязанности одевать или раздевать ее, и та уже к этому привыкла.

Закрыв дверь изнутри, Аурелия начала свое преображение. Бальное платье, которое она сняла, осталось лежать на ковре напротив зеркала, подобно крыльям бабочки, навсегда уснувшей на лепестках цветка; а из груды шелков вышла целомудренная девушка, облаченная в белую батистовую рубашку.

Аурелия опустилась на диван, на котором несколько часов назад рядом с ней сидел Сейшас, и погрузилась в мысли. Затем она встала, подошла к портрету, откинула закрывавшую его ткань и зажгла располагавшийся рядом с ним светильник.

Смотря на портрет, она говорила с ним так, будто перед ней был живой человек, чье изображение она видела на картине.

– Ты меня любишь!.. – воскликнула она, полная ликования. – Ты отрицаешь это, но я это знаю, вижу в тебе и чувствую в себе! Мужчина, воспитанный в большом свете, может оскорбить женщину, только если любит ее, и любит страстно! Ты оскорбил меня, потому что моя любовь оказалась сильнее тебя, она заставила тебя изменить своему характеру, превратив тебя, утонченного джентльмена, в жестокого деспота! Нет, не нужно просить прощения! Это был не ты, вместо тебя действовала ревность, а она сильна и безжалостна. Мне хорошо это известно!.. Ты меня любишь!.. Мы еще можем быть счастливы! Ах! Тогда мы должны жить вдвойне счастливее, чтобы возместить напрасно растраченные дни.

Нежная девушка прислонилась к раме портрета и вновь задумалась.

– Почему же мы не можем быть счастливы начиная с этого мгновения? Мой муж совсем рядом, он думает обо мне и, наверное, ждет меня! Мне достаточно просто открыть дверь. Он станет умолять меня о прощении, я заключу его в объятия, а затем мы станем навек неразлучны!

Божественная улыбка озарила лицо прекрасной Аурелии. Отойдя от портрета, она пересекла комнату нетвердыми, но решительными шагами; ее щеки пылали румянцем.

Она приблизилась к двери, откинула синюю гардину и прислушалась; улыбнувшись, она тихонько прошептала имя мужа, вспомнив, как чувственно восклицала Штольц, исполняя арию Фаворитки[52]: «Oh! mio Fernando!»

Наконец она стала искать ключ. В замке его не было. Прежде она сама достала его и убрала в ящик письменного стола из розового дерева арариба. В нетерпении Аурелия открыла этот ящик; однако, когда ее рука дотронулась до ключа и она почувствовала холод металла, ее охватил трепет. Оставив ключ там, где он лежал, она задвинула ящик.

– Нет! Еще рано! Должно пройти больше времени, чтобы он покорил меня, а не я покорилась ему. Я больше не сомневаюсь, что в любой момент, когда пожелаю, могу заставить его прийти сюда; опьяненный любовью, он падет к моим ногам и станет внимать каждому моему слову. Ради меня он пожертвует всем: честью, гордостью, последними искрами совести. Но только на следующий день мы очнемся от страшного сна, и тогда я стану его презирать, а он меня – ненавидеть. Я не смогу простить ему своей оскорбленной любви, он мне – своего сломленного характера. Мы навеки станем далеки.

После недолгого молчания она вновь заговорила, обращаясь к человеку, изображенному на портрете:

– Когда ты окончательно убедишь меня в своей любви и у меня в сердце не останется ни тени сомнения, которое жестоко терзает меня; когда он станет тобой, о мой идеал, когда вы превратитесь в единое целое, так что я не смогу отличить одного от другого даже в своих воспоминаниях, – тогда я буду принадлежать ему… Нет, я уже навечно принадлежу ему с того дня, как полюбила его!.. Но тогда я вручу ему свою душу!

Отойдя от портрета, девушка по-прежнему думала о своей любви, мысль о которой вознеслась на небеса, отразившись в первых словах ночной молитвы.

– Дай Боже, чтобы это произошло скорее! – прошептала Аурелия, со сложенными руками стоя на коленях и направляя взгляд на распятие из серебра и эбенового дерева.

Завершив молитву, Аурелия погасила газовые лампы, оставив зажженным только светильник, слабое мерцание которого освещало лицо на портрете.

Точно горлица в гнездышке, Аурелия устроилась в своей кровати, накрывшись покрывалом из тонкой ирландской ткани, и, лежа на подушке, смотрела через открытую дверь на обожаемый образ, запечатленный на портрете; глядя на него, она заснула, и, как это всегда бывало, ей стали снится сменявшие друг друга сны, точнее, каждый из них был продолжением единого сна, в котором отражалась мечта всей ее жизни.

Столкновения двух душ, которые волей рока были связаны и вместе с тем обречены бороться друг с другом, на некоторое время вызывали взаимное отдаление и холодность между ними. После бала ремиссия была более заметной и длительной, поскольку ей предшествовал особенно болезненный кризис.

Когда в отношениях между супругами наступало относительное спокойствие, Аурелия наблюдала за переменами, происходившими в муже, и с восторгом замечала, что его характер, некогда обмельчавший, легкомысленный и непостоянный, вновь обретал утраченное природное благородство.

Она понимала, или, скорее, чувствовала, что мысли о ней не покидают мужа, занимая всю его жизнь. Каждое мгновение некоторые мелочи, на первый взгляд незначительные, говорили о том, что его душа всецело принадлежит Аурелии. В муже она видела отражение себя.

Она знала, что Фернандо никогда не перестает думать о ней, даже если его внимание занимают самые важные вопросы или другие люди, к которым он относится с высоким уважением. И в свете, и в домашней обстановке Аурелия замечала, что муж украдкой ищет ее взглядом, чтобы увидеть ее сквозь приоткрытые шторы или найти ее отражение в зеркале; что он прислушивается к каждому звуку ее голоса.

Сейшас никогда не забывал полить гортензии – любимые цветы Аурелии. Выходя на веранду, с особой заботой он кормил птичек, которые нравились ей больше всего. И в саду, и в доме его излюбленными местами были те, что предпочитала Аурелия.

Аурелия не любила Байрона, пусть даже признавала достоинства его поэзии. Однако восхищалась Шекспиром, в котором видела не только поэта, но гения, способного запечатлеть живые чувства.

Нередко она представляла себя героиней одной из его бессмертных трагедий. Так, в ночь после свадьбы ее распаленное воображение заставило ее подумать, что она погибнет смертью Дездемоны.

Сейшас отрекся от Байрона, чьей поэзией прежде вдохновлялся, и примирился с трагическим Шекспиром, которого раньше считал нелепым и смешным. Фернандо читал те же книги, что Аурелия; вместе они останавливались на страницах, которые когда-то уже привлекали ее или его внимание, и их мысли совпадали. Они сходились во мнениях и были единодушны в похвале или порицании.

Не у многих женщин есть мужья, столь небезразличные к их жизни и столь привязанные к ним, как Фернандо к своей супруге. Сейшас разлучался с Аурелией, только когда был на службе; все остальное время он проводил в ее компании как дома, так и во время визитов или выездов в свет.

Начиная с первых дней после свадьбы муж, выражая хладнокровное подчинение, считал необходимым давать жене подробный отчет о том, чем он был занят в часы, проведенные вне дома, что произошло с ним по дороге на службу, а также о том, какую работу он выполнял в конторе. Изначально Сейшас так иронизировал, но затем это вошло в привычку; Аурелия, которой сначала было неприятно нарочитое раболепие мужа, затем уже не могла обойтись без его рассказов, позволявших ей узнать о событиях его жизни, происходивших, когда ее не было рядом.

Сейшас не только самозабвенно любил Аурелию, но и стремился стать достойным ее.

Как все, кто встает на путь исправления, он подчинил свою душу строгой дисциплине. Теперь его отличала непреклонность, которую прежде он посчитал бы неуместной. Даже безобидные отговорки и незначительные вымышленные предлоги представлялись ему преступной ложью. Общепринятая неизменная любезность в обращении казалась ему лицемерием; те, кто был к нему безразличен, отныне заслуживали его вежливости, но не имели права называться его друзьями.

Иногда Аурелия слышала, как Сейшас, говоря о других, порицает пустое и легкомысленное существование, на которое сам потратил годы юности. Теперь он проявлял строгость и серьезность как в отношении к свету, так и в практических вопросах.

Подобно тому как мягкий воск обретает форму в руках мастера, характер Сейшаса под влиянием Аурелии изменялся, делая Фернандо человеком с честным и благородным сердцем. Если скульптор приходит в восторг, когда его замысел находит воплощение в мраморной статуе, выходящей из-под его резца, представьте, как счастлива была Аурелия, видя, как ее обожаемый идеал воплощается в живом человеке.

Таким образом, несмотря на размолвку, произошедшую после вальса, события этой любовной драмы двигались в направлении к счастливому финалу, но одно обстоятельство изменило их ход и ускорило развязку.

К тому времени воспоминания о неприятной сцене уже рассеялись, и отношения между мужем и женой стали более близкими и нежными.

Однажды Сейшас, как обычно, отправился на службу и, проезжая по городу, встретил одного коммерсанта, своего давнего знакомого.

– Как я рад вас видеть! У меня для вас хорошая новость. Наше дело все-таки выгорело.

– Какое дело? – удивленно спросил Сейшас.

– Ну и ну! Вы уже забыли? Подобные мелочи вам больше не интересны? Я имею в виду нашу концессию на разработку медных рудников…

– Ах! Вы об этом! – оборвал его Сейшас несколько взволнованно.

– Фройс все-таки сумел продать ее в Лондоне. Получил за нее сущий пустяк: пятьдесят конто. Но ведь это лучше, чем ничего! Я-то уже и не надеялся, что наши медные рудники принесут нам хотя бы один медяк. Новость пришла с последним пакетботом. С тех пор я всюду искал вас и никак не мог с вами встретиться. Наконец я вас нашел. Извините, что не сообщил вам раньше.

– Не извиняйтесь, сеньор Барбоза.

– Если вычесть все издержки, каждому из нас причитается по пятнадцать конто с небольшим. Когда пожелаете получить свою долю, предъявите мне ваш экземпляр договора, который мы заключили.

– Договор?

– Готов поспорить, он у вас не сохранился.

– Напротив. Должно быть, он у меня дома.

– Что ж, в таком случае до встречи. Всего вам доброго.

Попрощавшись с Барбозой, Сейшас продолжил путь к своей конторе, только теперь он был взволнован и озадачен. Известие, которое сообщил ему знакомый, вызвало у него противоречивые чувства, напомнив ему о прошлой жизни, которая для него завершилась после свадьбы.

В то время появлялось много новых предприятий, и проныра Фройс решил подзаработать на продаже концессии на добычу меди в Сан-Паулу; чтобы сначала получить необходимую концессию, он втянул в авантюру одного коммерсанта, располагавшего необходимыми денежными средствами, а также государственного служащего, способного решить административные вопросы. Этим служащим стал не кто иной, как Сейшас, знакомый с Фройсом. Благодаря усилиям Сейшаса прошение быстро дошло до министра, поднявшись в его кабинет, словно воздушный шар, вместо воздуха наполненный красноречивыми заверениями. Положительный ответ не заставил себя ждать. Сейшас убедил министра, когда, вместе с ним покуривая сигару, дал ему самые подробные пояснения, касавшиеся, однако, не разработки медных рудников, а встречи с одной красивой женщиной, в которую его превосходительство был влюблен.

Получив концессию, Фройс занялся вопросом ее продажи, надеясь заработать по меньшей мере триста конто. Однако эти надежды не оправдались, и трое партнеров в итоге пришли к выводу, что их медные рудники стоят не больше, чем старый медный таз, который можно купить у бродячего торговца за полпатаки[53].

Сейшас перестал думать о рудниках и ничего не знал о дальнейших намерениях и действиях Фройса, пока не получил известие о продаже концессии, которая неожиданно принесла ему около пятнадцати конто.

Первым и самым сильным чувством, которое Сейшас испытал, узнав об этом, была радость, вызванная тем, что он заработал сумму, в которой очень нуждался. Однако затем, задумавшись о происхождении этих денег, он почувствовал недовольство. Если раньше он не видел ничего предосудительного в своем участии в подобной авантюре, теперь он уже не был к себе так снисходителен.

Однако, несмотря на угрызения совести, Сейшас понимал, что без этих денег ему не обойтись; он посчитал, что может направить их на дело, имевшее для него огромное значение, и пообещал самому себе, что он найдет способ возместить эту сумму, чтобы его душа была спокойна.

Приняв такое решение, Сейшас начал волноваться, думая, что у него мог не сохраниться экземпляр договора, о котором говорил Барбоза. Бумага давно не попадалась ему на глаза; вероятно, он не видел ее уже три года. Где же она могла быть? Перед свадьбой Сейшас сжег много старых бумаг. Уцелел ли договор, тогда казавшийся совсем ненужным?

О том, насколько Сейшасу было важно найти его, говорит то обстоятельство, что уже после начала рабочего дня он, отступая от недавней привычки прилежно трудиться, покинул контору и, взяв тильбюри, поспешил домой, намереваясь вернуться на службу приблизительно через час.

VII

Было около одиннадцати часов, когда тильбюри остановилось в Ларанжейрас.

Хотя Сейшас не имел намерения скрываться, он не желал, чтобы его возвращение стало предметом любопытства, поэтому предпочел остаться незамеченным. Он вышел из экипажа достаточно далеко от дома, проделал оставшийся путь пешком и бесшумно поднялся по лестнице, которая вела прямо в его покои.

Однако дверь в его кабинет была закрыта изнутри, а ключа у него при себе не оказалось, так как утром он забыл его взять. Поэтому Сейшасу пришлось вернуться и пройти через малую гостиную. Поскольку в тот час дона Фирмина и Аурелия обыкновенно были в других, более дальних комнатах, Сейшас полагал, что его никто не заметит.

Он удивился, увидев, что дверь в малую гостиную закрыта, но не на замок, и подумал, что, наверное, она захлопнулась от ветра, поскольку не была закреплена снизу.

Осторожно толкнув ее, Фернандо хотел войти, но вдруг остановился на пороге; увиденное поразило его и заставило побледнеть.

На диване, придвинутом к стене, слева, если смотреть со стороны Сейшаса, сидела Аурелия, непринужденно беседовавшая с Эдуардо Абреу, который расположился рядом с ней и слушал ее, опустив голову. Она в чем-то его убеждала.

Подняв глаза, но не решаясь взглянуть на Аурелию, Эдуардо заметил фигуру стоявшего в дверях Сейшаса, пристально смотревшего на него, и тотчас поднялся со стула.

Именно тогда Аурелия обратила внимание на мужа, чье неожиданное появление, а также взволнованный вид вызвали у нее замешательство, которое, впрочем, охватило ее лишь на мгновение и было почти незаметно для окружающих. Не теряя самообладания, Аурелия вновь обрела спокойствие.

– Входите, Фернандо! – сказала она, улыбаясь.

– Не желаю вам мешать, – ответил Сейшас, с трудом произнося слова, потому что в горле у него пересохло.

– Дело, которое мы обсуждаем, весьма срочное, но несколько минут оно может подождать. Садитесь, сеньор Абреу!

Зайдя в комнату, Сейшас машинально сделал несколько шагов.

– Сегодня вы не поехали на службу? – спросила его Аурелия, чтобы разрядить напряженную обстановку, сложившуюся, когда Сейшас и Абреу оказались в одной комнате.

– Я вернулся за одним важным документом. Позвольте пройти!

Сейшас хотел скорее покинуть малую гостиную, опасаясь, что в противном случае может произойти нечто нелепое или ужасное. Не глядя на Аурелию и Абреу, он поклонился им и удалился в свои покои.

Теперь деньги были нужны ему еще больше, чем прежде. Он тотчас направился к письменному столу; открыл ящик, в котором хранил старые бумаги; выбросил его содержимое на ковер, наконец нашел среди прочих вещей нужный договор, а затем поспешно вышел, спустившись по своей лестнице. У ворот он остановился, заметив шедшего по улице Абреу; дождавшись, пока тот отойдет подальше, Сейшас взял тильбюри и вернулся в город.

Как только Сейшас покинул малую гостиную, его жена подала руку Абреу, говоря:

– Я надеюсь, вы не откажете мне в этой любезности. Вы не вправе отказывать. Прощайте и будьте счастливы.

Растрогавшись, молодой человек пожал нежную руку Аурелии, которую та подала ему с необыкновенным изяществом, и, выразив девушке свою признательность, удалился.

Как только он спустился по лестнице, Аурелия направилась в кабинет мужа. Она постучала в дверь, позвала Фернандо, а потом, не получив ответа, вошла. Первым, на что она обратила внимание, был выдвинутый ящик письменного стола, а также груда бумаг на полу напротив него.

Аурелия догадалась, что Сейшаса уже не было дома и что он вышел, спустившись по своей лестнице.

Бросив взгляд на груду бумаг, лежавшую на полу, и устояв перед желанием изучить эти свидетельства прошлого ее мужа, которое ей не принадлежало, она направилась к двери, но вдруг на глаза ей попалась вышивка, лежавшая среди писем.

Из чистого любопытства Аурелия взяла ее, чтобы лучше рассмотреть работу. Это была закладка для книг, расшитая золотой нитью: с одной стороны – слово «любовь», с другой – имя Родригес де Сейшас в полукруге, а также монограмма, сложенная из переплетенных инициалов «F» и «A».

Этот подарок сделала Сейшасу Аделаида Амарал, с которой он был помолвлен, что не было для Аурелии открытием. Должно быть, ей были известны факты более оскорбительные для ее любви; однако время уже стерло их из ее памяти. Теперь обнаруженный ею подарок заставил ее их вспомнить, словно вскрыв старые раны ее сердца.

Мучительные воспоминания о прошлом, от которых она только начала освобождаться, вновь предстали перед ней, подобно неумолимому призраку. За один час, который она провела точно в оцепенении, Аурелия вновь прочувствовала всю тоску и все горе, пережитые ею за два года. Алая лента закладки, казалось, обжигала ей пальцы, подобно раскаленному металлу, но она была не в силах выпустить ее из рук или отвести взгляд от вышитых на ней золотых букв, сплетавших имя ее мужа с именем другой женщины.

Наконец ее негодование выплеснулось. Шелк затрещал в ее руках, напрасно пытавшихся разорвать его. Не сумев добиться желаемого, Аурелия поднесла закладку к губам и в порыве благородного гнева зубами разорвала нити, которыми были вышиты изящные инициалы.

Потом с отвращением она стряхнула с себя обрывки нитей и ткани так, чтобы они упали туда, где муж заметил бы их, и удалилась в свой будуар.

Сейшас вернулся в обычное время. Как правило, он проходил через малую гостиную, где его ждала супруга, одетая к ужину. Они обменивались несколькими фразами, а затем он шел в свои покои и готовился к вечеру.

Однако в тот день Сейшас поднялся по своей лестнице; конечно, он уже восстановил самообладание, но все же ему нужно было провести некоторое время наедине с самим собой, и поэтому он предпочел избежать встречи с Аурелией.

Как только он вошел в кабинет, не поднимая бумаг с пола и не обращая внимания на обрывки шелковой закладки, лежавшие на письменном столе, он открыл потайной ящик, достал записную книжку и выписал из нее несколько цифр. Сделав это, Сейшас приступил к расчетам, чем и был занят до того момента, когда слуга позвал его к ужину.

Аурелия не могла скрыть своего раздражения. Она обрушила на мужа всевозможные колкости и насмешки. Даже безобидная дона Фирмина не избежала этого потока сарказма, однако основной целью едкой иронии стала Аделаида, на которую градом посыпались аллюзии Аурелии.

Сейшас вооружился хладнокровием и безразличием. Он не отвечал на упреки; но его лицо приобрело гордое и презрительное выражение, которым он оказывал холодное и немое противостояние нападкам Аурелии, что злило ее еще больше.

Оскорбленная гордость Аурелии заостряла лезвие ее оружия, к которому она прибегала, чтобы сломить сопротивление мужа, но у нее ничего не выходило. Непрерывная борьба закалила характер Сейшаса, сделав его несгибаемым.

Поднявшись из-за стола, Аурелия бросила на мужа взгляд, в котором читался вызов, а затем вышла в сад и стала ждать Сейшаса в том месте, где вдали от посторонних глаз они обычно говорили наедине.

Когда Фернандо увидел ее сидящей на скамье, она была подобна величавой и властной царице, привыкшей слушать мольбы подданных, припадающих к ее ногам. Ее правая рука утопала в пышной зелени гардении, цветов которой она касалась пальцами.

Сейшас сел напротив нее.

– Я никогда не претендовал и не претендую на вашу любовь, сеньора. Обратное представляется мне абсолютным безумием; я же в состоянии руководствоваться разумом, а потому понимаю, что преграда, разделяющая нас, непреодолима. Я не вправе требовать от вас отчета в ваших чувствах и даже в ваших действиях, при условии что они не бросают тени на то, что для любого мужчины представляет наивысшую ценность, – на его честь. В ваше владение я передал свою свободу, а вместе с ней – самого себя, однако моя честь вам не принадлежит и не может принадлежать.

– Позвольте узнать, к чему мне такая безделица, как ваша честь? – спросила Аурелия, окидывая мужа язвительным взглядом.

– Не стоит забывать, сеньора, что вы сделали меня своим мужем и что я все еще им являюсь. Пусть даже я вам себя продал, сейчас я занимаю положение вашего супруга – не важно, как именно я его приобрел, – а значит, как любой супруг, имею право, которым наделило меня общество или, точнее, вы сами – право требовать от своей супруги если не верности, то хотя бы уважения к браку и семье и соблюдения приличий.

– Ах! Беспокоитесь о соблюдении приличий? Но разве у вас есть основания для беспокойства?

– Не было до недавнего времени.

Аурелия остановила взгляд на лице мужа, по его выражению пытаясь угадать мысли Фернандо.

– Будьте любезны пояснить, что именно стало причиной вашего недовольства.

– Вы уже забыли? Или вы не находите ничего предосудительного в том, что себе позволяет Эдуардо Абреу? Около месяца тому назад на балу вы говорили с ним в такой манере, что это стало темой для шуток Морейры. Тогда я оставил безнаказанной дерзость этого фата, чтобы не устраивать сцены.

– Это было в тот вечер, когда я и Абреу танцевали вальс?

– Да, но на этом вы не остановились. Вы зашли еще дальше: пригласили этого молодого человека сюда и в отсутствие своего мужа уединились с ним для частной беседы, за которой я вас застал!

– Это все?

– Полагаю, этого вполне достаточно.

– В таком случае теперь настала моя очередь вам ответить. Как я уже вам говорила, я не обязана давать вам отчета в своих действиях, этого от меня мог бы потребовать только тот мужчина, которого бы я любила. Однако представим на мгновение, что этот мужчина – вы; соображение абсурдное, и я делаю его исключительно для примера…

– О! Должно быть, вам кажется, что я Отелло! – сказал Фернандо насмешливо.

– Вовсе нет; и ревность, и жестокость Отелло объяснимы: он любил, и притом страстно. Вас же не волнует ничего, кроме соблюдения приличий.

Оскорбленный сарказмом Аурелии, на который он не мог ответить, Фернандо, видя, какое ликование она испытывает, торжествуя над ним и унижая его, хотел признаться ей в своей пылкой любви, чтобы заставить ее упасть к его ногам.

VIII

Рассматривая белые бархатистые лепестки гардении, Аурелия продолжила:

– Женщине всегда нужна опора. Счастлива та, кто живет под сенью материнской заботы, а затем – под покровительством святой любви. Любви, чистой и нежной, как эти цветы. Мне такое счастье неведомо. Я осталась на свете одна, без защиты и поддержки; мне не у кого просить совета, никто не поможет мне выбрать нужный путь, я вынуждена идти по жизни сама, один на один с неизведанным миром. С юных лет я своими глазами видела, что такое клевета, подлость и низменные страсти; я привыкла противостоять обществу, которое внушает мне ужас; от его пороков меня спасает гордость, поскольку ни мать, ни муж неспособны меня защитить.

Эти слова, произнесенные с неподдельной печалью, тронули Сейшаса, заставив его забыть обо всех огорчениях.

– Когда я была совсем юной и жила вместе с матерью, единственным мужчиной, с которым я оставалась наедине, был тот, кого я любила; но он бросил меня ради другой женщины, или по иной причине; и решил связать свою жизнь с чужой невестой. Затем, когда я осталась одна на свете, пожилая родственница стала моей компаньонкой, любезной и внимательной, рядом с которой я все же чувствовала себя еще более одинокой; тогда этот находчивый мужчина быстро поменял одну невесту на другую и женился на мне без зазрений совести. – Аурелия посмотрела мужу в лицо. – Признайте, что совесть этого сеньора, а также страх перед осуждением со стороны общества проснулись в нем слишком поздно!

– Мои претензии связаны с моим нынешним положением.

– Вы вновь ошибаетесь. Ваше положение накладывает ряд обязательств, но не дает вам никаких прав. Вы говорили мне о своей чести. Полагаю, что честь хранима в сердце. Что же стало с вашей, когда вы свое сердце продали? Если у вас и была честь, во что мне хочется верить, теперь она принадлежит мне, и я могу распоряжаться ею по своему усмотрению.

– Таким образом, вы считаете, что не обязаны соблюдать принятых в свете правил?

– Я ничем не обязана и ничего не должна ни вам, ни свету; все, что я получаю от вас и от общества – это почести, воздаваемые моему богатству, почести, которые я оплачиваю роскошью и расточительством. Я принадлежу самой себе и намереваюсь наслаждаться независимостью, в своих поступках руководствуясь исключительно собственными предпочтениями. Это единственное удовольствие, которое осталось мне в моей разрушенной жизни; я имею на него право и не позволю свету у меня его отобрать.

– Благодарю вас за то, что рассеяли мои иллюзии. Я полагал, что, пожертвовав свободой, сохранил свое честное имя, и не рассчитывал на то, что на меня будут показывать пальцем как на недостойного человека; вы на этот счет иного мнения; думаю, это противоречие только к лучшему, оно дает нам еще один повод выйти из положения, в котором мы находимся уже слишком долго и которое никому из нас не делает чести.

– Особенно тому, кто, заключив брак по расчету и связав свою жизнь с одной женщиной, хранит подарки от другой!

Сейшас вопросительно посмотрел на супругу.

– Я никогда не допускала мысли о том, что купила вашу любовь, и не рассчитывала на верность, в которой вы мне клялись; но ждала от вас хотя бы деловой порядочности, которая не позволяет после продажи подменять один товар другим.

Сейшас не понял аллюзии, смысл которой стал ясен ему позднее, когда он вошел в свой кабинет и обратил внимание на обрывки, оставшиеся от подарка Аделаиды.

Когда же он услышал слова Аурелии, он хотел попросить у нее объяснений, но не сделал этого, поскольку заметил направлявшегося к ним слугу.

– Госпожа, вас ожидает сеньор Эдуардо Абреу. Он желает поговорить с вами.

– Хорошо! – сказала Аурелия, жестом показывая слуге, что он может идти.

– Вы не вправе принимать этого мужчину! – воскликнул Сейшас, как только он и Аурелия остались наедине.

– Я не намеревалась этого делать; однако ваше недоверие ко мне вынудило меня изменить свое решение, – холодно ответила Аурелия.

– В таком случае да будет вам известно, что сегодня я встретил его на улице и, отказав ему в приветствии, повернулся к нему спиной.

– Для меня это еще один повод принять его. Я должна убедить его, что во время вашей встречи произошло всего-навсего недоразумение, чтобы он не думал, что у вас есть подозрения, оскорбительные для меня.

Аурелия взяла мужа под руку и вместе с ним направилась в малую гостиную, где ее ждал Эдуардо Абреу.

Двое мужчин поприветствовали друг друга сухо и подчеркнуто вежливо, после чего Сейшас подошел к окну и встал рядом с доной Фирминой, оставляя Аурелию наедине с ее гостем.

– Прошу простить меня за этот неожиданный визит, но я должен был прийти, чтобы восстановить справедливость. Сегодня я опроверг гнусный намек, сделанный одним легкомысленным человеком, а немногим позже, при встрече с сеньором Сейшасом, заметил разительную перемену в его обращении ко мне.

– Должно быть, произошло какое-то недоразумение.

– Меня огорчает мысль, что, сам того не желая, я стал поводом для подозрений, поэтому, несмотря на ваше обещание о том, что поддержка, которую вы мне оказали, навсегда останется в тайне, я вынужден сам рассказать вашему мужу, сколь многим вам обязан, чтобы он мог убедиться, как благородна ваша душа.

– Вы не должны делать этого признания – им вы нанесете серьезное оскорбление моей чести. Кроме того, ваше свидетельство излишне, поскольку мой муж и так относится ко мне с должным уважением, на которое неспособны повлиять нападки клеветников. Если бы мне нужно было оправдываться перед ним, я уже не состояла бы в браке. Доверие – вот основа любви и семейного счастья, не так ли? Поэтому будьте спокойны, ваша тайна никоим образом не отразилась на нашем счастье.

Эти слова прозвучали так искренне, что Абреу поверил Аурелии и убедился в том, что его опасения напрасны.

Тем временем Сейшас погрузился в раздумья. Он готовился принять решение, которое коренным образом должно было изменить его жизнь, поэтому мучавшие его подозрения теперь показались ему нелепыми. Они были сродни ревности, которой, как он сам считал, он никогда не испытывал. Сделав над собой усилие, Сейшас подошел к Абреу и в обычной для него любезной манере подтвердил объяснение, которое Аурелия дала Эдуардо относительно случая, произошедшего утром.

В тот день Аурелия и Фернандо появились в свете.

Несмотря на небольшое число гостей, вечер проходил весьма оживленно. Фернандо был особенно весел; никогда прежде он не был настолько внимателен к жене, от которой не отходил ни на мгновение, даря ей самые красивые цветы и делая самые утонченные комплименты. Аурелия, напротив, была взволнованна.

После сцены в саду обходительность мужа только усиливала ее беспокойство. Как бы она ни старалась, она не могла отогнать от себя мысли о возможном разрыве, который, как можно понять из слов Сейшаса, должен был положить конец противоречиям между ними.

Каким именно было его намерение? Этим вопросом Аурелия томилась весь вечер.

На следующее утро Сейшас, как обычно, позавтракал в восемь и отправился на службу. Тем временем Аурелия еще была в спальне, которая располагалась на втором этаже так, что ее окна выходили в сад; из одного из них можно было увидеть и столовую.

У Аурелии была привычка, следуя которой каждое утро, как только она слышала шаги Сейшаса, спускавшегося по лестнице, она вставала с кровати и, не надевая халата, но кутаясь в дамастовое покрывало, спешила к окну. Прячась за шторами, скрывавшими ее силуэт, она смотрела на мужа, точно приветствуя его взглядом и желая ему доброго утра. Если накануне вечером она сильно уставала, ей приходилось бороться с дремотой, которая через некоторое время все же брала верх, заставляла ее вернуться в теплое гнездышко постели и вновь погрузиться в сон.

Однако в то утро, пусть даже накануне она уснула поздно и нуждалась в отдыхе, Аурелия долгое время провела у окна, с непреодолимым волнением глядя на лицо мужа. Смутное предчувствие подсказывало ей, что она не должна позволить ему покинуть дом под впечатлением от безжалостного сарказма, который днем ранее она на него обрушила.

Однако гордость Аурелии, оскорбленная воспоминаниями, которые пробудились в ее душе, когда она увидела подарок Аделаиды, оказалась сильнее.

Сейшас вышел. Сразу после завтрака Аурелия, скрывая свое беспокойство, вместе с доной Фирминой отправилась в экипаже на Судейскую улицу, чтобы потратить время в доме мод и в гостях у знакомых дам. Новые французские фасоны и соблазнительный блеск роскоши должны были занять ее мысли и отвлечь ее от тревог.

Она действительно забылась и не думала ни о чем, что ее волновало, пока не вернулась домой. Было около четырех часов дня.

Сейшас еще не возвратился, что показалось Аурелии странным. Никогда прежде он не задерживался так надолго. Аурелия старалась казаться спокойной, чтобы ни дона Фирмина, ни слуги не могли заметить ее переживаний. Она удалилась в свои покои, чтобы переодеться, но, придя туда, остановилась у окна и замерла, не сводя глаз с дороги.

В пять часов служанка позвала ее к обеду:

– Изволите обедать, госпожа? Стол уже накрыт.

– Кто распорядился подать обед?

– Уже пять.

– Но господин еще не вернулся.

– Господин велел Жозе передать вам, что вернется только завтра или сегодня, но очень поздно.

– Когда он говорил с Жозе?

– Сегодня утром в городе.

– Назвал ли он причину своей задержки?

– Не знаю. Я позову Жозе.

Разговор с Жозе не помог Аурелии узнать ничего нового и поэтому не уменьшил ее тревог. Однако, не желая вызвать подозрений у доны Фирмины, Аурелия сказала ей, что Фернандо задерживается, потому что был вызван на встречу с министром.

Когда Аурелия и дона Фирмина сели за стол, дверь открылась и вошел Сейшас. Аурелия была настолько удивлена, что не успела сдержать первого порыва радости, которая, впрочем, мгновенно рассеялась, как только она посмотрела мужу в лицо. Холодный и серьезный вид Сейшаса подсказывал ей, что он принял важное решение, от которого не был намерен отступать.

Вместе с тем Сейшас не изменял присущей ему обходительности. Он вежливо извинился перед женой за задержку:

– Мне необходимо было завершить одно неотложное дело, о котором я вам говорил.

– Удалось ли вам это сделать?

– К счастью, да.

– Я спросила, чтобы узнать, нужно ли мне ждать вас завтра.

– Полагаю, вам больше не придется меня ждать, – ответил Сейшас, на чьем лице мелькнула улыбка. Аурелия заметила ее, а также обратила внимание на особенный тон голоса, с которым были сказаны эти слова.

После обеда, когда они вдвоем прогуливались по дорожкам, выложенным на газоне, Сейшас сказал жене:

– Я хочу поговорить с вами наедине.

– Мы можем расположиться там, где всегда, – предложила Аурелия, указывая на то место, где они обычно уединялись.

– Нет, сад не подходит, здесь нашему разговору могут помешать.

– Мой будуар?

– Хорошо.

– Или ваш кабинет?

– Нет, будуар. Так лучше.

– Мы пойдем туда прямо сейчас? – спросила Аурелия, изображая безразличие.

– Нет, вечером, если вас не затруднит, после чая, перед тем как ложиться спать.

– Как вам угодно! – сказала Аурелия, раздвигая листья фиалок, чтобы найти цветок.

Сейшас взял лейку, стоявшую вместе с другими садовыми принадлежностями в нише, сделанной в стене, и стал поливать клумбы, засаженные маргаритками, а потом – гортензии, растущие в горшках.

Когда он, в очередной раз наполнив лейку, проходил мимо Аурелии, она спросила, словно их диалог не прерывался:

– Вы хотите обсудить со мной дело, о котором говорили прежде?

– Именно так.

Сейшас остановился напротив Аурелии, ожидая от нее нового вопроса, но она, пусть даже хотела получить от него объяснения, предпочла не спрашивать прямо.

Сейшас по-прежнему молчал, Аурелия снова склонилась к фиалкам, а он вернулся к своему занятию.

IX

Было около десяти часов вечера.

Обменявшись многозначительными взглядами с мужем, Аурелия покинула малую гостиную, направилась в будуар и села за письменный стол из розового дерева арариба, украшенный позолоченной бронзой.

Аурелия была одета в зеленую шелковую тунику, скрепленную на талии поясом, расшитым золотой нитью. Именно эту тунику она надевала вечером после свадьбы и с тех пор больше не носила. С некоторой долей суеверия она вновь выбрала этот наряд, предчувствуя, что совсем скоро настанет час, когда наконец решится ее судьба.

Опирая голову на правую руку, которую обнажали спустившиеся к локтю кружева батистовой сорочки, выглядывавшей из-под туники, Аурелия погрузилась в глубокие раздумья. Ее заставил очнуться бой часов, раздавшийся ровно в десять.

Тогда она поднялась, достала из ящика стола ключ; прошла через спальню супругов, сквозь полумрак которой пробивался свет, горевший в ее будуаре, а затем открыла дверь, ту самую, что одиннадцать месяцев назад затворила, объятая гневом и ужасом.

Толкнув дверь так, чтобы она открылась с шумом, который было бы слышно в комнате, куда она вела, и подняв гардину, чтобы она не затрудняла прохода, Аурелия произнесла: «Когда вам угодно!» – и вернулась в свой будуар.

Зайдя в спальню супругов, где царили полумрак и тишина, Сейшас на мгновение забыл обо всем, что произошло в этой комнате, словно его воспоминания растворились в темноте. Он чувствовал только прекрасный аромат, подобный благоуханию райского сада, и сожалел об утраченном счастье, как падший ангел, изгнанный из рая.

Аурелия, вернувшись за письменный стол, ждала мужа. Она повернула рожок светильника так, чтобы его свет, попадая на отражатель, на котором была изображена колесница Авроры, позволял девушке оставаться в тени, отчего черты ее лица приобретали особую мягкость и нежность.

Сейшас расположился напротив Аурелии, опустившись на стул, на который она ему указала. Некоторое время он провел в замешательстве, не зная, с чего начать разговор, но затем нашел выход из положения.

– Сегодня я во второй раз вижу на вас эту тунику. До этого вы надевали ее около одиннадцати месяцев тому назад; тогда мы говорили не в этой комнате, но совсем рядом.

– Вы хотите, чтобы мы вернулись на прежнее место? – искренне спросила девушка.

– Нет, сеньора. Эта комната больше подходит для обсуждения нашего вопроса. Совпадение, которое я заметил, было упомянуто мной лишь потому, что оно заставляет меня думать, что наш прежний разговор не был завершен, но был прерван, чтобы продолжиться теперь. Вы помните, о чем мы тогда говорили?

– Все до последнего слова.

– Я полагал, что заключил с вами союз, который в обществе именуют браком по расчету и считают обычным делом. Вы дали мне понять, что это не так; предельно ясно вы обозначили мое положение и указали мне на то, что мы совершили сделку, доказательством чего является моя расписка, которая, конечно, находится у вас.

– Это мое главное богатство, – сказала Аурелия, по голосу которой невозможно было определить, скрыта ли за этими словами ирония, или они сказаны от чистого сердца.

Сейшас выразил ей благодарность легким наклоном головы и продолжил:

– Если бы тогда у меня было двадцать конто, которые я получил от вашего бывшего опекуна в качестве задатка, вопрос был бы решен незамедлительно. Мы бы уладили недоразумение, я вернул бы вам деньги, взял бы назад свое слово, и мы расстались бы, как два добропорядочных дельца, которые, признавая ошибку, расторгают договор и снимают друг с друга взаимные обязательства.

Сейшас прервался, будто ожидая, что Аурелия сделает возражение, которого, однако, не последовало. Откинувшись на спинку кресла и прикрыв глаза, Аурелия слушала, играя перламутровым ножом для разрезания бумаг.

– Однако двадцати конто у меня тогда не было, и я был лишен какой-либо возможности их получить. В таких обстоятельствах у меня было только два выхода: отказаться от выполнения обязательств, не возвращая долга, или следовать условиям договора, не нарушая данного слова. Каким бы ни было ваше мнение обо мне, справедливости ради скажу, что первое я никогда не считал для себя приемлемым. Человек, выставляющий себя на продажу, может занизить свою цену, но он еще принадлежит самому себе. Однако после того, как торг состоялся, он уже не владеет собой, поэтому, покидая своего господина, совершает кражу. На такое преступление я не мог пойти. Считая сделку свершившимся фактом, которого я не сумел предотвратить, я покорился вашей воле и стал выполнять ее неукоснительно, руководствуясь ею и признавая ее своим законом. Подумайте сами: как бы строго вы меня ни судили, вы не вправе упрекнуть меня в том, что я нарушил данное вам слово.

– Нет, сеньор, вы сдержали его, как подобает честному человеку.

– Именно это я хотел услышать от вас прежде, чем мы перейдем к основному вопросу нашего разговора. Наконец я располагаю средствами, которых не имел одиннадцать месяцев назад, в день нашей свадьбы. Теперь они у меня при себе, в этом портфеле, и я намерен себя выкупить.

Сорвавшись с губ Сейшаса, эти слова выдали его волнение, которого он не в силах был скрыть. Словно освободившись от тяжелого бремени, он вздохнул полной грудью.

Если бы Сейшас не был настолько поглощен собственными чувствами, то, несомненно, заметил бы, какое потрясение его слова произвели в сердце Аурелии, заставив всю ее сжаться, подобно пружине.

Объятая трепетом, она поднесла к губам перламутровый нож и стиснула зубами его лезвие.

Открыв портфель, Сейшас посмотрел на Аурелию, и она отложила нож.

– Перед тем как мы расторгнем сделку, я хочу раскрыть вам происхождение этих денег, чтобы рассеять малейшие подозрения о том, что они были взяты мной в долг или получены на правах вашего супруга. Нет, сеньора, эти деньги достались мне благодаря моим и только моим усилиям; и, что успокаивает мою совесть, большую часть необходимой суммы принесло мне предприятие, в котором я участвовал еще до нашей свадьбы. Остальное, около шести конто, складывается из моего ежемесячного жалования, а также средств, вырученных от продажи личных вещей и украшений, принадлежавших мне до брака и выставленных на торги сразу после него, когда я осознал необходимость выкупить себя. Как вы понимаете, мне понадобилось бы очень много времени, чтобы подобным образом заработать необходимую сумму; и, вероятно, мне не удалось бы этого сделать, поскольку мне не хватило бы терпения, но Господь не оставил меня и сократил срок моих мучений, сотворив чудо. Четыре года назад я получил долю в концессии, о которой с тех пор не вспоминал. Позавчера, в тот самый день, когда вы подвергли меня самому тяжелому испытанию, небеса ниспослали мне нежданную помощь, благодаря которой я могу освободиться от постыдных пут, связывающих нас. Я получил известие о продаже концессии, которая принесла мне немногим более пятнадцати конто. Предъявляю вам доказательства всего этого.

Аурелия приняла из рук Сейшаса несколько бумаг, по которым пробежала глазами. Это был договор об участии Сейшаса в концессии, а также чеки, подтверждавшие продажу украшений и других личных вещей.

– Приступим теперь к нашим расчетам, – продолжил Сейшас, доставая чистый лист бумаги. – Вы, сеньора, выплатили мне сто конто, из них восемьдесят – чеком Банка Бразилии, который я не обналичивал и теперь возвращаю вам, и двадцать – наличными, которые я получил 330 дней назад. При процентной ставке 6% за это время указанная сумма принесла вам 1 конто 84 710 реалов дохода. Таким образом, я должен передать вам 21 конто 84 710 реалов наличными, а также чек. Верно?

Аурелия посмотрела записи, сделанные мужем, взяла перо и с легкостью проверила проценты.

– Все верно.

Тогда Сейшас достал из портфеля чек, а затем двадцать пачек банкнот, по одному конто в каждой, и отдельно остаток.

– Будьте любезны пересчитать.

С видом хладнокровного дельца Аурелия одну за одной распечатала пачки и медленно пересчитала банкноты. Закончив это дело, она обернулась к Сейшасу и спросила его таким тоном, в котором разговаривала с поверенным, в чьи обязанности входило получать проценты по ее ценным бумагам:

– Все правильно. Желаете расписку?

– В этом нет необходимости. Достаточно, если вы вернете мне мою.

– Действительно. Я о ней едва не забыла.

Аурелия провела несколько мгновений в нерешительности. Казалось, она вспоминала, где хранит нужную бумагу, однако на самом деле причина ее замешательства была в ином. Она не хотела вставать с места, опасаясь, что в противном случае не сумеет скрыть своего трепета.

– Будьте любезны, откройте вон тот ящичек, второй. В нем должна быть стопка бумаг, перевязанная синей лентой… Точно!.. Помните эту ленту? Ею был украшен букетик фиалок – первый подарок, который я получила от вас. Ах! Простите, вернемся к нашему делу. Вот ваша расписка.

Девушка достала из стопки бумаг нужный документ и отдала его Сейшасу, который тотчас убрал его в бумажник.

– Наконец нас более ничто не связывает. Я вновь свободен и принадлежу самому себе. Теперь я не ваш муж. Понимаете ли вы всю значимость этого часа?

– Да, это час нашего расставания, – ответила Аурелия.

– Может быть, мы еще увидимся на этом свете, но тогда уже не узнаем друг друга.

– Нет, я уверена, мы никогда не встретимся вновь, – убежденно сказала Аурелия.

– Как бы то ни было, теперь, обращаясь к вам в последний раз, я хочу дать вам объяснение, которого не мог себе позволить одиннадцать месяцев назад. Если бы я сделал это тогда, я выглядел бы как несчастный, которому не остается ничего, кроме как призывать себе на помощь чужое сострадание, а вы, втаптывая в грязь мою честь, не поверили бы ни единому моему слову.

– Теперь ваше объяснение излишне.

– Выслушайте меня; я желаю только, чтобы когда-нибудь, обдумав все произошедшее, вы отнеслись ко мне хотя бы с долей прежнего уважения. Общество, в котором я был воспитан, вылепило меня по своему подобию; золотой блеск, за которым скрывались пороки, ослепил меня, и я не заметил, как впал в материализм. Я привык считать богатство основной составляющей жизни. Примеры, которые давал мне свет, убедили меня в том, что брак – это такой же законный способ разбогатеть, как получение наследства или совершение честной сделки. Однако, даже учитывая все это, я сумел бы устоять перед искушением, если бы спустя некоторое время после визита вашего бывшего опекуна не попал в положение, не оставлявшее мне никакой надежды. Мне грозила бедность, и, что еще больше удручало меня, я влез в долги; но хуже всего было другое: сам того не желая, я мог стать виновником несчастья сестры, чьи сбережения растратил, лишив ее приданого, без которого не состоялся бы ее брак. К тому же у моей матери больше не было средств, которые оставил ей после смерти мой отец и которыми я непредусмотрительно распорядился, надеясь, что позднее мне удастся их возместить! Все это сломило меня. Если бы я попал в такое затруднительное положение сейчас, как настоящий мужчина, я нашел бы в себе силы исправить его, но тогда я был всего лишь салонным франтом – я сдался. И все же вам удалось меня перевоспитать, что было бы невозможно без этих денег. Благодарю вас.

Аурелия слушала его молча.

– Это все, что я хотел сказать, прежде чем мы расстанемся навсегда.

– Мне тоже есть что сказать; я хочу, чтобы у вас не оставалось необоснованных подозрений на мой счет. Будучи вашей супругой, я бы не стала оправдываться, но теперь, когда мы друг для друга чужие, ничто не препятствует мне защитить свою честь и доказать, что как дама я достойна уважения.

Аурелия кратко рассказала о том, как Эдуардо Абреу помог ей после смерти доны Эмилии, а также о своем решении спасти его от самоубийства.

– Именно по этой причине я принимала его в своем доме. Он не раскрывал мне своей тайны, и между нами не было отношений, в которых две души становятся одной.

Аурелия положила чек рядом с пачками банкнот, лежавшими на столе.

– Эти деньги приносят добро. Как вы сказали, они помогли вам стать лучше; теперь, когда вы вернули их мне, я, осуществляя свое давнее желание, направлю их на благотворительность, чтобы они и впредь служили для добрых дел.

Девушка открыла ящик письменного стола, куда убрала деньги и чек, после чего зазвонила в колокольчик, чтобы позвать служанку.

– Позвольте, – сказала Аурелия Сейшасу, а затем, понизив голос, дала распоряжение вошедшей девушке.

Служанка зажгла светильники в спальне супругов и удалилась. Аурелия, указывая на освещенную комнату, сказала Сейшасу:

– Я желаю, чтобы вы никогда не сходили с верного пути.

– Теперь мне это уже не грозит.

– Теперь? – повторила девушка, обратив на Фернандо пронзительный взгляд.

Возникла пауза.

– Наверное, сеньора, вы желаете избежать излишнего любопытства со стороны общества? Я могу предложить вам один выход.

– Но зачем?..

– Лучше всего для вас будет совершить путешествие в Европу. Следующий пакетбот уходит через две недели. Неожиданный отъезд можно объяснить предписаниями врача. Затем, когда станет известна правда, она уже не привлечет особого внимания.

На миг на лице Аурелии отразилось потрясение, но все же она ответила твердым голосом:

– Если чего-то нельзя избежать, это надо сделать сразу, никого не вводя в заблуждение.

Фернандо решительно встал.

– В таком случае настало время прощаться.

Аурелия тоже поднялась, чтобы в последний раз раскланяться с Сейшасом.

– Прощайте, сеньора, верьте…

– Не нужно слов! – оборвала его Аурелия. – Разве можем мы сказать друг другу что-то такое, о чем нам не приходилось думать за это время?

– Вы правы.

Сейшас сделал несколько шагов, проходя к середине комнаты, и почтительно поклонился Аурелии, которая тоже поклонилась ему в ответ. Затем он прошел через спальню супругов, теперь освещенную мягким светом. Поднимая синюю гардину, он услышал голос Аурелии:

– Постойте!

– Вы позвали меня?

– Наше прошлое осталось позади. Те одиннадцать месяцев были прожиты не нами, но двумя другими людьми, которые теперь расстались навек. Я более не ваша супруга, вы – не мой супруг. Мы – незнакомец и незнакомка. Не так ли?

Сейшас утвердительно кивнул в ответ.

– Что же, сейчас я склоняюсь к твоим ногам, Фернандо, и молю тебя принять мою любовь, которая никогда не переставала принадлежать тебе, даже когда я была с тобой жестока.

Аурелия взяла Фернандо за руку, и через мгновение он оказался там же, где одиннадцать месяцев назад стоял перед ней на коленях.

– Я склоняюсь к твоим ногам на том самом месте, где оскорбила тебя, предавшись гневу. Здесь же я молю тебя о прощении, и я рада этому, потому что бесконечно люблю тебя и вверяю тебе свою душу.

Сейшас протянул руки к прекрасной девушке и помог ей встать; их губы слились в страстном поцелуе, но вдруг леденящая мысль охватила Сейшаса. Он отстранил от себя Аурелию и остановил полный тоски взгляд на ее лице, озаренном любовью.

– Нет, Аурелия! Твое богатство навек встало между нами.

Высвободившись из объятий Фернандо, Аурелия побежала в будуар, откуда вернулась, держа в руке запечатанную сургучом бумагу.

– Что это, Аурелия?

– Мое завещание.

Она сломала сургучную печать и передала бумагу Сейшасу, чтобы он прочел ее. Это действительно было завещание Аурелии, в котором она признавалась в безграничной любви к мужу и назначала его своим единственным наследником.

– Я написала его сразу после свадьбы, думая, что моя жизнь оборвется в ту же ночь, – сказала Аурелия, чье лицо приобрело возвышенное выражение.

Сейшас смотрел на нее глазами, полными слез.

– Тебя страшит это богатство? Тогда сделай так, чтобы я была жива, и тебе не придется владеть им. Если же этого недостаточно, я его растрачу.

Гардины были задернуты, и ночные бризы, лаская цветущие розы, пели таинственный гимн святой супружеской любви.

Примечания

1

Революция в северо-восточной бразильской провинции Пернамбуку началась в марте 1817 года. Целью движения было создание в провинции независимого правительства. В результате революции была образована Пернамбуканская республика, просуществовавшая до мая того же года.

2

События своей жизни Жозе де Аленкар описывает в эссе «Как и почему я стал писателем» (1873). Все цитаты, приведенные нами, взяты из этого текста.

3

Жакаранда – южное дерево, похожее на акацию, с яркими сиреневыми цветками; дает материал для тонких столярных изделий.

4

Роман, обозначенный Жозе де Аленкаром как «Аманда и Оскар», по именам главных героев, в оригинале называется «Дети Аббатства» («The Children of the Abbey», 1796 год). Автор романа – ирландская писательница Реджина Мария Рош (1764—1845).

5

«Сент-Клер, островитянин» («St. Clair of the Isles», 1803) – роман английской писательницы Элизабет Хелм.

6

Отец писателя участвовал в деятельности «Общества правоспособности». Для понимания задач общества обратимся к историческому контексту. В 1831 году первый император Бразилии Педро Первый отрекся от престола в пользу малолетнего сына Педро. Поскольку Педро Второй не мог самостоятельно управлять страной, в Бразилии было установлено регентство. Передача власти Педро Второму должна была произойти по достижении им 15 лет. В период регентства политическая ситуация в Бразильской империи была нестабильной, по стране прокатилось несколько восстаний. В связи с этим в 1840 году сформировалось «Общество правоспособности», членами которого были депутаты парламента и представители сената, выступавшие за отмену регентства и досрочную коронацию наследника бразильского престола. Это представлялось им необходимым для стабилизации положения в стране. Поддержав идеи Общества, Либеральная партия подготовила декларацию о признании правоспособности Педро Второго. Новый император был коронован в 1841 году в возрасте 10 лет. Для поддержки императора и более эффективного осуществления власти был создан особый совещательный орган.

7

«Студенческими республиками» в португалоязычных странах называют общежития студентов.

8

Гуарани – группа индейских народов в Южной Америке.

9

Гаушо – жители провинции (сейчас – штата) Рио-Гранде-ду-Сул, основным занятием которых является разведение скота и лошадей. По духу близки ковбоям.

10

Ипе – вид дерева, распространенный в тропиках.

11

Речь идет о романах «Лусиола» (1862) и «Дива» (1864).

12

Денежной единицей Бразилии XIX века был реал. Тысяча реалов носила название «мильрейс», а миллион реалов назывался «конто».

13

Ларанжейрас – район Рио-де-Жанейро, где исторически жили знатные и богатые горожане.

14

Арагонский звон – так в Рио-де-Жанейро называли звон колоколов церквей Святого Франциска и Святого Бенедикта. Согласно закону от 3 января 1825 года после Арагонского звона жители города не должны были покидать своих домов до рассвета, что было необходимо, чтобы снизить количество преступлений. Звон начинался в 22 часа летом и в 21 час зимой и продолжался в течение получаса.

15

Арно – вероятно, Жан Этьен Гийом Арно (1807—1863) – французский композитор, автор многочисленных романсов.

16

Фидалго (порт. fidalgo) – человек благородного происхождения.

17

Ария Нормы – ария из оперы Винченцо Беллини «Норма» (1831), одна из самых известных и сложных в репертуаре сопрано.

18

Анна Каролина Лагранж (1825—1905) – знаменитая в свое время французская оперная певица. С 1858 по 1860 год выступала в Южной Америке.

19

Арарибá – порода дерева, которая используется в Южной Америке для изготовления мебели.

20

Ботафого – район Рио-де-Жанейро.

21

Винтен – бразильская мелкая монета достоинством в 20 реалов.

22

Доктор – в Португалии и Бразилии обращение к человеку, имеющему высшее образование.

23

Богадельная улица (порт. Rua do Hospício) – улица в Рио-де-Жанейро, на месте которой сейчас находится улица Буэнос-Айрес.

24

Виньятику – дерево, произрастающее в Южной Америке, а также получаемая из него древесина.

25

Марикиньяс – уменьшительно-ласкательное от Мария.

26

Опера (порт. Teatro Lírico) – оперный театр, действовавший в Рио-де-Жанейро с 1852 по 1875 год; именно там ставились большие премьеры.

27

Тильбюри (от англ. tilburу – по фамилии изобретателя) – легкий двухколесный одноконный экипаж.

28

«Алказар» – французский театр-варьете, существовавший в Рио-де-Жанейро в XIX веке.

29

Жозе Клементе Перейра (1787—1854) – португальско-бразильский военный и политический деятель, меценат, на чьи средства в Рио-де-Жанейро была открыта лечебница для душевнобольных, располагавшаяся на Красном Берегу.

30

Ресифе – главный город бразильского штата Пернамбуку.

31

Капибарибе – река, на которой стоит город Ресифе.

32

Coin du feu (фр.) – камин, дословно «уголок для огня».

33

Здесь цветы апельсинового дерева являются символом брака, поскольку в XIX веке они часто использовались для украшения причесок и нарядов невест.

34

Октав Фейе (1821—1890) – французский писатель, автор многочисленных социальных романов, среди которых наибольшей популярностью пользовались «Роман бедного юноши» (1858) и «Господин де Камор» (1867). В своих произведениях Фейе критикует нравы светского общества. Действующие лица его романов идеализированы или, напротив, преувеличенно порочны.

35

Ланскене – азартная карточная игра.

36

Chi va? (итал.) – «Кто это?»

37

Questo? (итал.) – «Этот?»

38

Che birbone! (итал.) – «Какой прохвост!»

39

Сабиá – певчая птица, распространенная в Бразилии.

40

Тирс – в античной мифологии жезл Вакха и его спутников, обвитый плющом и виноградными листьями.

41

«Паризина» (1816) – последнее произведение из цикла «Восточные поэмы» Джорджа Байрона. На основе поэмы итальянский композитор Гаэтано Доницетти создал оперу «Паризина д’Эсте», премьера которой состоялась в 1833 году.

42

Экарте – старинная азартная карточная игра для двух лиц.

43

Виктория – вид экипажа.

44

Катете – район Рио-де-Жанейро.

45

Джамбу – вечнозеленое дерево с грушевидными плодами, покрытыми беловатой, розовой или красной тонкой кожицей.

46

Какус – в римской мифологии великан, занимавшийся разбоем и прятавший награбленное в своей пещере.

47

Виктор Мейрелес (1832—1903), Педро Америко (1843—1905) – крупнейшие бразильские художники XIX века.

48

Андараи (порт. Andaraí) – район Рио-де-Жанейро.

49

Парагвайская война (1864—1870) – война Бразилии, Аргентины и Уругвая против Парагвая. В результате этой войны Парагвай потерял половину территории.

50

[Chevalier] sans peur et sans reproche (фр.) – «рыцарь без страха и упрека»; прозвание французского рыцаря Пьера дю Террайля Баярда.

51

«…вальс, нескромный и сладострастный, губителен для женщин и цветов» – отсылка к строкам «Порочный вальс со своими сладострастными замкнутыми турами / В кружении губит женщин и цветы» (La valse impure, au vol lascif et circulaire, / Effeuiller en courant les femmes et les fleurs) из стихотворения «О! Кем бы вы ни были, молодыми или старыми, богатыми или мудрыми…» (Oh! qui que vous soyez, jeune ou vieux, riche ou sage…) Виктора Гюго, которое входит в сборник «Осенние листья» (Les Feuilles d’automne, 1831).

52

«Фаворитка» – опера итальянского композитора Гаэтано Доницетти (1797—1848). Премьера оперы состоялась 2 декабря 1840 года в Париже. Главную женскую партию исполняла Розина Штольц (1813—1903), чей голос отличался силой и красотой.

53

Патака – старинная серебряная бразильская монета, равная 320 реалам.

Content

Сеньора
Жозе де Аленкар

Несколько слов об авторе

Сеньора и ее белый раб

К читателю

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. Цена

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. Сделка

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Владение

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. Выкуп

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Примечания